Вспомни о Флебе

Йен М. Бэнкс — один из признанных мастеров «интеллектуальной космической оперы», писатель, создавший свою собственную Вселенную. Вселенную, в которой идёт ВОЙНА…

Война двух крупнейших галактических цивилизаций — республиканской Культуры и Идиранской империи.

Война, в которую Культура втянулась, только чтобы спасти свой душевный покой… самое ценное, что имела.

Война, которую идиране начали, потому что понимали: джихад должен расширяться, чтобы не стать бессмысленным.

Война, которая растянулась на сорок восемь лет и один месяц. Общее число павших — 851,4 миллиарда. Потери кораблей — 91 215 660. Количество уничтоженных планет — 53.

Учёные считали эту войну самым значительным конфликтом за последние пятьдесят тысяч лет Галактической истории.

Перед вами — один из эпизодов этой войны. Эпизод, который начался, как говорят, на планете под названием Мир Шара…

ПРОЛОГ

У космического корабля не было даже имени. На нём не было экипажа, потому что корабль-фабрика, сконструировавший его, был давно эвакуирован. По той же причине у него не было систем жизнеобеспечения и жилых помещений. Не было ни классификационного номера, ни опознавательного знака флота, потому что он, как лоскутное одеяло, был см|тан из кусков и частей различных военных кораблей, а имени не было потому, что у корабля-фабрики уже не оставалось времени на такие глупости.

Верфь стачала корабль, как смогла, собрав вместе все свои запасы. Во всяком случае, большая часть оружия, энергетических и следящих систем была или бракованной, или устаревшей, или требующей капитального ремонта. Корабль-фабрика знал, что его собственное разрушение неизбежно, но всегда оставался шанс, что его последнему детищу хватит для бегства скорости и удачи.

Самым совершенным и бесценным компонентом, которым действительно владел корабль-фабрика, был необычайно мощный — пусть пока неопытный и неумелый — электронный мозг, вокруг которого он и построил лоскутный корабль. Если он доставит мозг в безопасное место, корабль-фабрика будет считать свою задачу выполненной. Была и ещё одна причина — и именно она была истинной причиной, — почему мать-верфь не дала боевому кораблю-сыну никакого имени. Она считала, что куда больше ему не хватает другого: надежды.

Когда космический корабль покинул бухту корабля-фабрики, большую часть его снаряжения ещё нужно было приводить в порядок. Резко ускоряясь, он следовал своим курсом — четырёхмерной спиралью сквозь круговерть звёзд, где, как он знал, повсюду подстерегали опасности. С изношенными машинами, снятыми с ремонтировавшегося корабля одного класса, он бросился в гиперпространство, видя повреждёнными в боях сенсорами с корабля другого класса исчезающее за кормой место своего рождения, и проверял устаревшее и разбитое до последней степени вооружение, выпотрошенное из корабля третьего класса. Внутри его боевой оболочки, в тесных, неосвещённых, необогреваемых и безвоздушных помещениях роботы-конструкторы устанавливали или комплектовали сенсоры, дубликаторы, генераторы полей, пробиватели экранов, лазерные поля, плазменные камеры, магазины боеголовок, устройства для манёвра, ремонтные системы и тысячи других больших и малых компонентов, которые делали боевой корабль по-настоящему функционирующим. Пока он мчался через безбрежные межзвёздные пространства, внутренняя его структура постоянно менялась, и чем дальше продвигались в своей работе роботы-конструкторы, тем менее хаотичным и более упорядоченным он становился.

Через многие десятки часов своего первого путешествия, проверяя следящие сканеры, корабль зарегистрировал далеко позади себя мощную одиночную вспышку аннигиляции — там, где был корабль-фабрика. Некоторое время он разглядывал расцветавшую сферу излучения, потом переключил сканер на передний обзор и добавил ещё энергии в свои и так уже перегруженные двигатели.

ЧАСТЬ I

СОРПЕН

Дерьмо поднялось уже до верхней губы. Даже если он крепко прижимал голову к каменной стене камеры, его нос едва-едва поднимался над поверхностью. Ему не успеть вовремя освободить руки; он захлебнётся.

В тёмной камере, в жаре и вони, с залитым потом лицом и крепко зажмуренными глазами, он постоянно погружал себя в транс, а частью сознания пытался свыкнуться с мыслью о собственной смерти. Но было что-то ещё, как невидимое насекомое, жужжащее в тихой комнате, что-то, что не хотело уходить, что не было ему нужно и только мешало. Это была фраза, неуместная и бессмысленная, и такая древняя, что он даже не знал, где мог услышать или вычитать её; она непрерывно кружила внутри черепа, как бормотание в кувшине:

Джинмоти с Бозлена Два убивают тех, кто, будучи предназначен для этого порядком наследования, совершает ритуальные убийства тесной семьи короля года, топя их в слезах континентального сочувствия во время сезона печали.

Какое-то время, лишь только начались его мучения и он был в трансе лишь частично, он спрашивал себя, что случится, если сдаться. Ещё до того, как дворцовая кухня — если он не ошибался, примерно в пятнадцати или шестнадцати этажах над ним — спустила свои отходы по извилистой сети трубопроводов в эту камеру-клоаку. Бурлящая жидкая масса вынесла сгнившие объедки, оставшиеся с последнего раза, когда в грязи и отходах захлебнулся какой-то другой бедняга, и он испугался, что его вырвет. Но потом почти утешился, рассчитав, что на момент его смерти это не окажет никакого влияния.

Потом — в том состоянии нервного легкомыслия, с которым часто сталкиваются те, кто в опасной для жизни ситуации не мог ничего делать, кроме как только ждать — он подумал, ускорит ли плач его смерть. Теоретически — да, хотя практически это не играло никакой роли. А потом в его голове начала перекатываться эта фраза.