Узник в маске

На этих страницах вы вновь встретите героев, знакомых вам по романам «Спальня королевы» и «Король нищих»…

После смерти мужа, убитого на дуэли Франсуа де Бофором, Сильви, герцогиня де Фонсом, удаляется вместе с детьми в родовое имение, но вскоре молодой Людовик XIV назначает ее в свиту своей жены, испанской инфанты. Перед смертью Анна Австрийская открывает Людовику XIV, что он — незаконнорожденный. Людовик решает устранить всех, кому это известно. Его отцу, имя которого знает Сильви, предстоит остаток дней гнить в тюрьме, скрывая лицо под маской. Груз государственной тайны тяжел, но в ней — залог счастья Сильви.

Часть I. ИНФАНТА

1. ВДОВЫ

«Воля наша и предпочтение состоят в том, чтобы любезная нам госпожа герцогиня де Фонсом была приставлена к нашей будущей супруге инфанте Марии-Терезии в качестве придворной дамы взамен теперешней главной комнатной фрейлины герцогини де Бетюн. Госпожа герцогиня де Фонсом прибудет к нашему двору в Сен-Жан-де-Люз в последние дни мая, дабы участвовать в празднествах по случаю нашего бракосочетания.

Людовик, милостью божьей…»

Сильви де Фонсом отложила грамоту с королевским гербом и отпустила доставившего послание мушкетера, которому требовался отдых после дальней дороги, ведь молодой король Людовик XIV, королева-мать Анна Австрийская и весь двор вот уже несколько месяцев не покидали далекий Эксан-Прованс.

Письмо чрезвычайно удивило и взволновало Сильви. То, что доставил его не простой курьер, а мушкетер, дворянин, придавало дополнительный вес словам «любезная нам», собственноручно выведенным королем. Внимание молодого монарха, которым он не слишком ее баловал в последние годы, помогало примириться с приказом. Письмо представляло собой, конечно же, вовсе не приглашение, а именно приказ и не предполагало иного ответа, кроме повиновения.

Занятая своими мыслями, Сильви не сразу вспомнила про гостей, заждавшихся ее в одной из гостиных родового замка, что был заново отстроен полтора года назад. Зная, как много значил этот замок для ее мужа, герцогиня сама следила за стройкой. Сперва волшебный карандаш братьев Ле Во изобразил будущее чудо на бумаге; затем на берегу пруда выросло сооружение из розового кирпича. Теперь герцогине казалось, что замок от веку высился здесь, среди густой зелени, под изменчивыми небесами. Неподалеку темнели трепетно сберегаемые развалины древней крепости, вблизи которых, в часовне, покоились останки Фонсомов прошлых поколений и самого Жана де Фонсома, мужа Сильви.

2. ШОКОЛАД МАРШАЛА ГРАМОНА

Найти себе угол в Сен-Жан-де-Люз в момент, когда в этот маленький приморский городок одновременно нагрянули король со свитой и семейством, семейства его матушки и кардинала Мазарини, а также добрая часть двора, было равносильно подвигу. Тем не менее, Сильви и Персеваль не столкнулись с трудностями, за что были бесконечно благодарны все тому же Никола Фуке. Узнав, что его друзьям предстоит присутствовать на королевском бракосочетании, всесильный суперинтендант финансов отправил курьера к своему другу Эшевери, владельцу нескольких китобойных судов.

Познакомились они прошлой осенью, когда Фуке узнал про намерение Кольбера очернить его в глазах Мазарини. Кольбер составил полное ложных утверждений донесение, а Фуке выяснил содержание фальшивки и немедленно отправился в путь, чтобы перехватить Мазарини на другом конце Франции, опередив Кольбера с его донесением. Маэарини находился с начала лета в Сен-Жан-де-Люз, где обсуждал с испанским посланником доном Луисом де Харо условия Пиренейского договора и готовил брак короля, которому предстояло поставить в договоре последнюю точку.

Фуке только-только оправился после болезни, и Мазарини, здоровье которого все стремительнее ухудшалось, оценил отвагу суперинтенданта, так как понимал, что значит совершить насилие над своим немощным телом. Донесение Кольбера не было принято во внимание.

Эта поездка, в которой Фуке рисковал жизнью, оказалась ценна для него еще и тем, что он по достоинству оценил гостеприимство соплеменников Эшевери, а также их гордый и в то же время жизнерадостный нрав.

Уезжая из Парижа, Сильви и Персеваль твердо знали, что им приготовлено удобное жилье, которого их не посмеет лишить никакой принц крови или придворный, как бы богат он ни был.

3. ПОДАРОК КОРОЛЕВЕ

Встреча Сильви и Франсуа произошла в Фонтенбло, в момент, когда она меньше всего этого ожидала.

Прежде чем показать королеву Парижу и въехать туда со всей пышностью, Людовик XIV решил провести несколько дней во дворце, который особенно любил. Минуло больше года с тех пор, как королевский двор покинул столицу и путешествовал по Провансу и Стране Басков, что делало возвращение еще приятнее.

Сильви тоже любила Фонтенбло, где неоднократно бывала при прежнем властителе, и отдавала должное огромному лесу и дворцовым зданиям — не таким высоким, как в Сен-Жермене, и не таким суровым, как Лувр. В этом дворце снова поселился двор после волнений Фронды. Там же обосновался и кардинал, занимавший много покоев. Сильви свято хранила воспоминания о своей первой встрече с Ришелье, начавшие ее со временем забавлять. Перебирая мысленно картины прошлого, она спустилась ранним утром в сад, чтобы насладиться свежестью розария и еще раз проделать путь, который когда-то, в возрасте 15 лет, так повлиял на ее дальнейшую жизнь. Ведь именно тогда она повстречала не только грозного кардинала, но и того, кому суждено было стать ее мужем и кто в тот день сопровождал безумно красивого и чрезмерно беспечного маркиза де Сен-Мара. Сейчас душа Сильви совершала в некотором роде паломничество к святым местам.

Было еще совсем рано, заря только-только опалила небо. Сильви выбрала для прогулки этот ранний час, чтобы успеть пройтись до подъема королевской четы. Но, дойдя до павильона Салли, она обнаружила, что нескончаемая анфилада садов между прудом с карпами и Большим каналом заполнена людьми. Все эти слуги, мастеровые, садовники определенно были заняты подготовкой к какому-то празднеству, о котором еще никто не проговорился, накануне вечером парк был совершенно пуст и безлюден. Разочарованная и немного раздосадованная, Сильви уже готова была вернуться во дворец, когда у нее за спиной раздался мужской голос:

— Умоляю, госпожа, сохраните тайну еще два-три часа!

4. УГРОЗА

Мазарини давал свой последний бал. В тот вечер в ярко освещенных залах Лувра комедианты Месье, возглавляемые Мольером — автором, режиссером и первым актером, давали две пьесы, «Шалый и Смешные жеманницы». Спектакли игрались прямо дому у знатного больного не только ради его удобства еще и потому, что театр Малого Бурбонского дворца, примыкавшего к Лувру, уже перестраивался, а Пале-Роял, который Месье задумал возвести с размахом в ожидании роскошных балов, каковые должны были сопровождать грядущую супружескую жизнь, еще не был достроен. Естественно, никто не высказывал по этому поводу огорчения ибо галерея, где была представлена часть коллекций кардинала, не могла не восхищать ценителей. Мари де Фонсом впервые попавшая на бал и ждавшая представления королю, обеим королевам и Месье, таращила от восторга глаза и не скрывала радости. Наконец-то она перенеслась в сверкающий мир, о котором мечтала, томясь в монастыре.

Эта молоденькая девушка в синем атласном платье с пышными кружевами, похожими на облака на утреннем небе, с ленточками, вплетенными в ее белокурые, изящно причесанные волосы, с ниткой жемчуга, подчеркивающими стройность ее шейки, составляла со своей матушкой, чей черный бархат и черные же кружева выглядели не трауром, а наилучшим фоном для бриллиантового ожерелья, некогда приобретенного герцогом-маршалом у одного купца из Брюгге, совершенно неотразимую пару, на которую все оглядывались с самыми разными выражениями на лицах. Мадемуазель, первой удостоившая их вниманием, не скрывала восхищения:

— Трудно сказать, которая из вас красивее. Боюсь, дорогая герцогиня, вы не сумеете долго продержать при себе это очаровательное дитя.

— Я совсем не тороплюсь замуж! — возмутилась Мари. — Я хочу быть фрейлиной новой Мадам. Говорят, когда она появится здесь. Месье будет что ни день давать балы.

— Что ж, верно, — согласилась принцесса со вздохом. — В вашем возрасте балы — это действительно самое главное в жизни.

5. СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРАЗДНИК

Венчание Филиппа Орлеанского и Генриетты Английской состоялось 30 марта в часовне Пале-Рояль, бывшего в то время резиденцией вдовы Карла I, матери новобрачной. Преподобный Коснак отслужил службу перед алтарем, украшенным белыми и серебряными розами, посаженными на рыбий клей, прославленными изделиями братьев-кудесников из Шайо. Со времени смерти Мазарини прошло всего три недели, однако свадьба получилась веселой. Мадам была восхитительна, Месье сиял, как солнце в небе, окруженный самыми видными придворными, которых затмевал, впрочем, ослепительный герцог Бекингем-младший. Обе королевы-матери улыбались счастливыми улыбками. Только Мария-Терезия безуспешно прятала заплаканные глаза, удрученная тем, что ее супруг не сводит взгляд с новобрачной. Молоденькие фрейлины тем временем в нетерпении ожидали, когда их представят новой госпоже.

Больше других волновалась Мари. В часовне было недостаточно места, поэтому наблюдать церемонию венчания им не довелось, но это ее не беспокоило. Ей достаточно было находиться рядом и ждать, когда раздвинется занавес и начнется жизнь, о которой она грезила.

При этом она с любопытством наблюдала за людьми, которым предстояло вместе с ней служить день за днем принцессе, и задавалась вопросом, с кем из них лучше было бы сдружиться, по примеру ее матери и госпожи де Отфор. Пока что ответить на этот вопрос было затруднительно, поскольку им еще не разрешили открыть рот. Суровая госпожа де Лафайет, близкая подруга королевы Генриетты-Марии, собрав их, довольствовалась перечислением имен. Из всего десятка Мари запомнила только четыре; остальные пока что не вызывали у нее интереса, ибо принадлежали к той категории общества, которую она непочтительно звала «баранами» перемещались исключительно отарой и были на одно лицо. Все в отаре были, разумеется, хорошенькими, зато выделенная Мари четверка как будто отличалась умом. Особенный интерес вызывала носительница наиболее звонкого имени — Атенаис де Рошшуар-Мортемар, или мадемуазель де Тоней-Шарант, высокая, ослепительная блондинка, со сверкающими, как голубые бриллианты, глазами, она поражала величественностью жестов, прекрасными манерами и живым умом, доказательством которого становилось каждое ее словечко.

Луиза де Ла Бом Леблан де Лавальер тоже была блондинкой, но в остальном выглядела противоположностью Атенаис. Она была нежна и бела, как луна, тонка и гибка, с глазами небесной голубизны и совсем светлыми, с серебряным оттенком, волосами. Бросалась в глаза ее робость.

Две другие девушки были брюнетками. У Авроры де Монтале была кожа оттенка слоновой кости и живые черные глазки; самая веселая из всех, Элизабет де Фьен, была скорее темной шатенкой с розовыми щечками и томными карими глазами. Поразмыслив, Мари решила, что ее больше устраивают Тоней-Шарант и Монтале, первая потому, что напоминала ее крестную, горделивую Отфор, вторая потому, что с ней вряд ли можно было заскучать. Лавальер слишком походила на агнца, готового к закланию, а Фьен, судя по всему, ничего вокруг не интересовало. Правильность выбора быстро подтвердилась, одна из двух улыбнулась Мари, другая подмигнула.

Часть II. НЕНАВИСТЬ КОРОЛЯ. 1664 год

7. СТРАННОЕ РОЖДЕНИЕ

Когда в конце октября королевский двор покинул Фонтенбло, чтобы перезимовать в Лувре, Сильви де Фонсом вздохнула с облегчением. С весны прошлого года двор только и делал, что перебирался из Лувр в Венсенн, из Венсенна в Сен-Жермен, из Сен-Жермена в Компьен, наконец в Фонтенбло. Более-менее длительна остановка была сделана в мае в Версале, где Людовик ХIV затеял возведение самого величественного дворца на свете. В парке небольшого замка, построенного его отцом, начал устраивать празднества. Самое пышное из них именовалось «Забавы волшебного острова», шесть дней кряду молодой монарх доказывал свое пристрастие к пышности. Там же, увы, ярко вспыхнула его страсть к Луизе де Лавальер, родившей от него ребенка.

Разумеется, робкая девушка, влюбленная в короля по уши, рожала тайно, в домике неподалеку от Лувра, и ее сын, названный чужим именем, не жил при дворе. Разумеется, героическая Лавальер вернулась в свиту Мадам, чьей фрейлиной не переставала быть, хотя та ее ненавидела, уже спустя несколько часов после родов; однако король не скрывал свою радость. Радость эта была едва ли меньше, чем та, что охватила его осенью «1661 года, когда на свет появился наследник, великий дофин. Кстати, через пять месяцев после разрешения от бремени королевы и через девять после завершения знаменитого лета в Фонтенбло, где король и его невестка не скрывали взаимной симпатии и почти не расставались, Мадам произвела на свет девочку, не испытав по этому поводу никакой радости, в отчаянии она кричала, что плод надо утопить в реке… После этого самые завзятые скептики расстались с последними сомнениями, что участие Людовика XIV было здесь гораздо большим, нежели вклад Месье, и что король — не только сильный государственный деятель, но и могучий производитель потомства.

После этого Мария-Терезия успела родить дочь, умершую во младенчестве, и снова ждала ребенка, который должен был народиться к Рождеству. Лавальер предстояло разрешиться от бремени немногим позже, в начале следующего года, так что придворные знатоки, сбитые с толку этой лавиной деторождения. Уже путались в отцах, хоть и забавлялись от души всей ситуацией.

Зато Марии-Терезии было не до забав. Бедняжка недолго пребывала в неведении насчет супружеских измен короля и сильно горевала. Горе ее было до того заметным, что королева-мать не знала уже, как ее утешить. У госпожи де Фонсом тоже опускались руки, королева охотно делилась с ней своими бедами и как-то раз, завидев Лавальер, торопившуюся у нее на глазах на вечернюю трапезу к графине де Суассон, прошептала ей на ухо:

— Вот эту, с бриллиантовыми серьгами в ушах, любит король…

8. МАРИ

После встречи Нового года Сильви, решила отпереть свой особняк на улице Кенкампуа. Это было естественное решение, ибо она ждала возвращения сына — законного владельца этого дома. Она знала, что сын предпочел бы Фонсом или Конфлан. Но герцогский замок на равнние Пикардии был трудно досягаем из-за зимних снегов. Пребывание тоже было малоприятным из-за того, что Сену, разлившуюся в конце года, теперь сковал лед. Единственной возможностью оставалось проживание в Париже, чему радовался управляющий Беркен и его жена Жавотт, плохо понимавшие простые вкусы своей госпожи и удивлявшиеся, почему такой роскошный дом находится в запустении.

Приведение в порядок огромного особняка, который стерегли с конца осени, когда прибыли сюда из Фонсома, приобрело воистину фараоновский размах. В ожидании завершения этих титанических трудов Сильви смогла прожить несколько лишних дней в домике Персеваля на улице Турнель под предлогом боязни сквозняков, гуляющих все еще по ее дому. Однако, переехав в начале февраля на улицу Кенкампуа вместе с Жаннетой, она почувствовала себя там на удивление хорошо. Могучее пламя, бушующее в каминах, приятно согревало просторные комнаты, сияющие чистотой. К тому же Беркен раздобыл невесть где молодого повара по имени Лами, оказавшегося сыном небезызвестного хозяина «Трех ложек» на Медвежьей улице и служившего в детстве, во времена наивысшего взлета Фуке, поваренком у господина Вато, перебравшегося после падения Фуке в Англию. В Сен-Манде, в Во и у своего папаши молодой человек приобрел завидное мастерство, по достоинству оцененное Персевалем, неизменным гостем дома на улице Кенкампуа к вящему огорчению его верной экономки Николь.

Но тем вечером, о котором пойдет речь, Персеваль ужинал у своего приятеля, издателя Серей, а посему не мог оценить вкус паштета из щуки, куропатки по-испански, грибного мусса и прочих деликатесов, дополняемых шампанским и вином из Бона, которыми Сильви потчевала своего друга д'Артаньяна, вернувшегося из Пинероля к нормальному существованию капитан-лейтенанта мушкетеров. Ее тронула поспешность, с какой д'Артаньян, едва возвратившись, кинулся к ней, чтобы передать привет от узника, с которым сблизился за три года, проведенные бок о бок.

Пробуя одно за другим блюда, подаваемые лично Беркеном, он повествовал сначала о

трехнедельном пути сперва до Лина, а потом до крепости в Пьемонте, над долиной Шизона, на полпути между Бриансоном и Турином. Из этой крепости на краю света, превращенной в тюрьму, было невозможно сбежать, поскольку в роли охраны там выступали не только неприступные стены и суровые башни, но и еще более суровая, хоть и великолепная природа. Рассказчик отдавал должное смирению пленника, и без того не хваставшегося здоровьем, а теперь подавленного выпавшими на его долю мучениями, и признался, что, не выдержав его кашля, перед въездом в горы укутал его мехом.

9. БЕСЧЕСТЬЕ

Первое письмо Персеваля, которого Сильви ждала с огромным нетерпением, пришло не скоро. Сильви уже беспокоилась, не стряслось ли с крестным какое-то несчастье. Однако содержание письма успокоило ее и объяснило причину задержки, Персеваль не хотел писать до тех пор, пока не выведает, где находится беглянка.

Сначала он надеялся, что, желая получше замести следы, Мари все же переоделась в простую одежду и села в лионский дилижанс, чтобы сменить его после на дилижанс до Марселя, Экса и так далее, но эта надежда испарилась, когда Персеваль догнал дилижанс на второй по счету станции. На всем пути он справлялся о молодой даме, путешествующей в карете, даже по реке, так как полагал, что Мари, зная о неминуемой встрече с Бофором в Тулоне, не будет слишком торопиться. Где ему было догадаться, что впереди него скачет с десятичасовой форой молодая смелая всадница…

— До чего же глупы эти мужчины! — всплеснула руками госпожа де Шомбер, которая приехала к подруге на улицу Кенкампуа, когда та получила первое письмо. — Им ни за что не придет в голову, что девушка, мечтающая о славе и подвигах, как моя крестница, начитавшаяся рыцарских романов, станет вести себя по примеру любимых героинь! К тому же крестница отличается недюжинным умом. О чем еще он пишет? Наверняка в этом длинном письме можно найти много занимательного!

Она не ошиблась. Взять хотя бы изложение невзгод путешественника, у его почтовой кареты — нового и еще несовершенного средства передвижения — сломалась ось в глубокой рытвине в окрестностях Макона, вследствие чего бедняге пришлось пересесть в более тихоходный, зато надежный транспорт. О том, чтобы продолжить путь верхом, не могло быть речи из-за почечной колики, начавшейся из-за поломки экипажа. Мари уже два-три дня находилась в Тулоне, а мучающийся болями Персеваль только приближался к городу. Девушка не теряла времени, о чем Персеваль, поспешивший в Арсенал, откуда Бофор не выходил, узнал незамедлительно. Бофора уже сутки трясло от негодования, и он оказал Персевалю де Рагнелю соответствующий прием.

— Теперь еще и вы? Вы что, назначили здесь семейную сходку? — загрохотал он. — Полагаю, за вами следует сама госпожа де Фонсом?

10. БОЛЬШАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Сильви чувствовала себя узницей! Спальня стала ее камерой, болезнь приковала к постели. Нервы, слишком долго находившиеся в напряжении, должны были рано или поздно сдать, а тут еще сильная простуда. Как ни хлопотал над ней Персеваль де Рагнель, отлично разбиравшийся в лекарственных растениях и к тому приобретший усилиями своего покойного друга Теофра Ренодо немалые познания в медицине, ее состояние ухудшалось, и близкие уже не исключали летального исхода болезни. Бред Сильви не прекращался ни днем, ни ночью, ее самозваных лекарей уже опускались руки. Она была так плоха, что Персеваль не смел оставить ее одну и был вынужден отложить поиски Мари, которую считал главной виновницей болезни матери. Ему было трудно смириться с мыслью, что она остается в неведении о том, что натворила. Неужели Сильви суждено угаснуть, не повидавшись перед смертью с детьми?

Кое-какие меры Персеваль все же принял. Так, придя к выводу, что Сильви грозит нешуточная опасность, он немедленно отправил письмо Бофору, в котором требовал приезда Филиппа, и теперь ждал его появления со дня на день. Предупредил он и Марию де Отфор, но та, как на грех, упала с лошади и тоже не могла двигаться. Оставалась нечестивая дочь. Но где ее искать? Вернулась ли она на службу к Мадам или где-то скрывается?

— Самый верный способ — отправиться к маркизе де Монтеспан, ее подруге, — посоветовала Жаннета. — Она живет на улице Таранн в предместье Сен-Жермен. Уж она-то наверняка что-то знает.

Совет выглядел разумным. Персеваль тут же отправил в дорогу Корантена, снабдив его двумя письмами, одно было адресовано молодой маркизе, другое — самой Мари. Теперь оставалось только ждать.

Близился конец второго дня ожидания, когда на аллее из старых вязов, протянувшейся к имению Фонсомов, появилась невиданная процессия. Шевалье был готов увидеть двух всадников или почтовую карету, сопровождаемую Корантеном, но никак не огромную дорожную карету с королевским гербом и целым взводом вооруженной охраны, приставленной к Орлеанскому дому. У дверцы монументального экипажа скакал с обреченным видом Корантен. Описав по двору грациозную дугу, карета остановилась у лестницы, и из нее вышла дама, так тщательно закутанная мехами, что ее можно было принять за медведицу, напялившую шляпу с белыми и синими перьями. Следом за дамой из недр кареты появился малорослый субъект, лысый и коренастый.