Тибо, или потерянный крест

Иерусалим, XII век. На долю Тибо де Куртене, щитоносца и верного друга прокаженного короля Бодуэна IV, выпало немало испытаний: бесконечные сражения с войсками Саладина, заточение, плен. Он всю жизнь беззаветно служил своему королю, Святой земле и женщине, покорившей его сердце. Волей случая став тамплиером, он один знал, где хранится главная реликвия Иерусалимского королевства — Святой Крест, и эту тайну он передал тому, кому суждено было стать его наследником...

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИЕРУСАЛИМСКИХ КОРОЛЕЙ

Все началось со знаменитого Готфрида Бульонского, взявшего Святой город в 1099 году, во время Первого крестового похода. Именно тогда ему предложили стать иерусалимским королем, но он отказался принять золотой венец там, где Христа увенчали терновым, и довольствовался расплывчатым титулом Защитника Гроба Господня. Зато его родной брат, Бодуэн Бульонский, после смерти Готфрида был коронован и стал королем Бодуэном I.

Первый король Иерусалимский был женат трижды, но ни одна из жен не подарила ему наследника, и после смерти Бодуэна I в 1118 году бароны Святой земли передали трон его родственнику, Бодуэну де Бург, сыну графа Гуго де Ретеля, в то время — графу Эдесскому. И Бодуэн де Бург стал королем Бодуэном II.

От брака с армянской принцессой Морфией у него родились четыре дочери. Старшая, Мелисенда, должна была унаследовать от отца корону, но она не могла сама править такой беспокойной страной, и ее рука вместе с престолом была предложена весьма знатному крестоносцу — Фульку Анжуйскому Плантагенету, который и правил с 1131 года по 1144-й.

У Фулька с Мелисендой было двое сыновей. Старший короновался в 1144 году под именем Бодуэна III,царствование его продолжалось до 1162 года. После безвременной кончины Бодуэна иерусалимский престол занял его брат Амори, ставший королем Амальриком I, однако перед тем, как получить корону, ему пришлось развестись с женой, Аньес де Куртене, о которой шла дурная слава. Тем не менее прав двух их общих с Амори детей — сына Бодуэна (будущий Бодуэн IV) и дочери Сибиллы — на корону никто не оспаривал. Расставшись с Аньес, Амори женился на византийской принцессе Марии Комнин, и та родила ему дочь Изабеллу.

Маленький Бодуэн, заболевший проказой в девять лет, был все-таки коронован в 1173 году и стал тем самым героическим королем, чьи деяния кажутся чудом, о котором и написан этот роман. О нем... и о его преемниках.

Верь учению Церкви и соблюдай заповеди Господни.

Будь милосерден к слабым, стань их защитником.

Люби страну, в которой родился.

Не отступай перед врагом.

Веди с неверными беспощадную и неустанную войну.

Пролог

Забытая башня

Стук подков о мерзлую землю отдалился, затих, затерялся вдали... Затаившийся беглец медленно, словно боясь выдать себя хрустом позвонков, приподнял голову. Сердце его билось с такой силой, что ему казалось, будто это бьется не его сердце во вжавшемся в почву теле, а сердце подземного мира — там, в его таинственных глубинах. Колотится с оглушительным грохотом, гулом отдаваясь в ушах, перекрывая вой зимнего ветра.

Когда в лунном свете на мгновение блеснули солдатские шлемы, он бросился в колючие заросли, и теперь по его лицу текли струйки крови от шипов, но он ничего не чувствовал, все перестало существовать, кроме этого нечеловеческого шума, этого беспрестанного биения, которое душило его, не давало вздохнуть...

Он поочередно разжал окоченевшие руки, вцепившиеся в торчащие из земли корни, и, упираясь в землю, поднялся, распрямился. Нет, он не боялся, что его увидят, — здесь, на опушке огромного леса, начинавшегося от самого края диких ланд, где не было ничего, кроме скал и зарослей вереска. Длинные быстрые ноги не оставили ни единого следа на промерзшей земле, попробуй, найди его теперь. А в лесу, среди деревьев и кустов, так легко затеряться. Конечно, здесь водятся волки, они хозяева в здешних лесах, только ведь за спиной у него остались владения людей, и опасность там была не меньшей, так что выбор было сделать легко...

Стараясь унять бешено колотящееся сердце, он сделал глубокий вдох. Ему стало легче от морозного воздуха, хоть его и дрожь пробрала, когда он внезапно сообразил, что на нем ничего нет, кроме рубахи и шоссов

1

. Несясь со всех ног, он об этом не думал, не чувствовал холода. Разве кто-то задумывается, во что он одет или о том, какая на дворе стоит погода, когда смерть наступает ему на пятки? Конечно, положение у него сейчас незавидное, но все-таки он жив... Он жив! Все еще жив, хотя к этому часу давно должен был стать бездыханным телом, лишиться зрения и голоса, не чувствовать боли и не испытывать никаких потребностей. Стать куском мертвой плоти, болтающейся на конце пеньковой веревки и ожидающей погребения. Но нет, вместо этого по его жилам бежит живая кровь, и черная земля не засыпала, не придавила своей тяжестью его закрытые глаза... Конечно, это может быть всего лишь отсрочкой, и все же — сейчас он жив, и как это прекрасно! Теперь бы еще суметь живым и остаться.

Часть первая

Такая огромная любовь!..

1176

Глава 1

Вернувшиеся из небытия

Все колокола Иерусалима оглушительно звонили, возвещая целому свету о том, что молодой король вернулся с победой. От церкви Святой Анны до базилики Гроба Господня, от собора Святого Иакова до Храма Господня, от церквей Святой Марии и Спасителя на горе Сион до церквей Святой Марии и Спасителя в Гефсимании, — колокола всех часовен и всех монастырей, колокола, укрывшиеся за крепостными стенами или разбросанные по деревушкам, перекликались звучными или слабыми, гулкими или легкими голосами, звон плыл по синему ночному воздуху, сквозь тучи пыли, поднятые всадниками.

Армия возвращалась заметно поредевшей. Войска, созванные в начале августа 1176 года для того, чтобы выманить из Дамаска Турхан-шаха, правившего городом от имени своего брата Саладина, разоряя его житницы, сказочно плодородные земли в долине Бека, на обратном пути к столице таяли, оставляя часть армии в каждом владении. Потерпев поражение при Айн-Анджаре, Турхан-шах убрался восвояси, вернулся в свой белый город зализывать раны. А Бодуэн IV отправился в Тир, откуда его двоюродный брат, граф Раймунд III Триполитанский, отправился в свой приморский замок вместе с войсками и своей долей трофеев — добычу захватили огромную. До недавнего времени граф Раймунд был регентом королевства, но теперь Бодуэну исполнилось пятнадцать — возраст королевского совершеннолетия, — и отныне он мог править самостоятельно. Раймунд благородно покорился этому обстоятельству. В Акре, Кесарии, Яффе оставались еще войска, там пало много воинов, но следом за королевской армией двигалось немало груженных зерном повозок, стада и пленные.

Зная, что король войдет в город через ворота Святого Стефана, чтобы перед тем, как отправиться во дворец, преклонить колени у Гроба Господня, вознести Господу благодарность за дарованную победу и сложить оружие, народ теснился на пути, которым должен был проследовать Бодуэн, и толпа, собравшаяся на плоских крышах домов, была такой плотной, что казалось, будто выплеснулась волна, катившаяся по сумеречным улицам, уже покинутым заходящим солнцем. Когда на крепостных стенах затрубили трубы, возвещая о появлении государя, к небу взмыли громовые рукоплескания, оглушительный ликующий крик. И, наконец, показался он: Бодуэн держался в седле прямо и величественно, под ним был прекрасный белый арабский скакун с огненными глазами, которым он правил одной рукой, а другая покоилась на мече в ножнах, мерно ударявшихся о левый бок коня. Под сюрко

И еще один человек не уставал призывать чудо и жаждал в него уверовать. Рядом с Бодуэном IV, также закованный в латы и с королевским щитом в руке, задумчиво ехал верхом бастард де Куртене, который никогда, ни днем ни ночью с ним не расставался. Но ему было известно, что по всему телу Бодуэна распространились темные пятна — отметины болезни, и, если она и развивалась медленно, — благодаря маслу еврейского врача? — но все же окончательно не уходила. Тем не менее вера Тибо, как и вера его короля, была истинной и пылкой. Он был полон надежды, а кроме того, существовало и еще одно обстоятельство, укреплявшее в нем великую надежду на чудесное исцеление по воле Божией: ни ему и никому другому из тех, кто приближался к Бодуэну или служил ему, болезнь не передалась. Разве это не знак? Больше того, никогда еще он не ощущал себя настолько сильным, как сейчас.

Тибо был крепким шестнадцатилетним юношей со смуглой кожей, темными волосами и проницательными серыми глазами, высокий для своих лет, как и сам Бодуэн, раздавшийся в плечах от упражнений с оружием и уже внушающий страх. Он легко мог бы со своим узким, с тонкими чертами лицом сойти за сарацина

Глава 2

Чего хочет женщина...

В доме ее отца, ювелира Тороса, с Арианой обращались как с прокаженной.

Вернувшись в расположенный поблизости от цитадели армянский квартал, — он занимал юго-западную часть города и прилегал к могучим крепостным стенам, — Торос стряхнул с себя оцепенение, охватившее его после того, как дочь поцеловала короля. Внезапно впав в ярость, он набросился на нее с силой и скоростью, удивительными для такого толстого и спокойного человека. Схватив Ариану за толстую черную косу, он буквально проволок ее до дома, не слушая ни ее плача, ни разнообразных замечаний прохожих, которые тем не менее не пытались вмешаться, поскольку Торос был человеком богатым и уважаемым. Его жилище было, возможно, не более просторным, чем дома его соседей, зато защищено оно было куда лучше. За крепкой железной решеткой ворот открывался темный проход, упиравшийся в кедровую с чеканными металлическими накладками дверь, которая вела во внутренний двор, окруженный невысокими арками. Посреди него, в темно-синей фаянсовой чаше, лепетала серебристая струя фонтана. Ее журчанию внимали усыпанные цветами олеандры, а две стороны двора замыкал дом, выстроенный в виде латинской буквы «L»: одна часть была занята мастерской, а вторая предназначалась для повседневной жизни. Прелестный двор был прохладен и радовал глаз, но преступнице не дали там задержаться. Грубо отпихнув некрасивую служанку в плоской шапочке, — старуха от неожиданности выронила тарелку с жареным луком, — Торос протащил дочь через кухню и кладовую ко входу в подвал и втолкнул ее туда.

— Тебе принесут подстилку и еду, — вне себя от ярости проревел он, — но ты не выйдешь отсюда до тех пор, пока я не пойму, заразилась ли ты проклятой болезнью. Если ты заболела, я позову братьев из Сен-Ладра, чтобы они отвели тебя в лепрозорий, где ты просидишь взаперти до тех пор, пока не умрешь!

— А если... я не заразилась? — с трудом выговорила разбитая и наполовину оглушенная девушка.

— Тогда... не знаю! Мне надо подумать... Может быть, я все равно к ним схожу... из предосторожности! Какой мужчина захочет тебя взять после такого безобразия? Уж точно не сын Саркиса, которому я тебя пообещал! Разве что его сейчас нет в городе? По-моему, он должен был поехать в Акру...

Глава 3

Дамы из Наблуса

На следующий день, проводив молодых супругов, которые отправились в свои аскалонские владения, где намеревались провести медовый месяц, король, воспользовавшись тем, что все его бароны находились в Иерусалиме, созвал расширенный совет. Поводом для собрания, проходившего в зале, где стоял высокий отделанный золотом и слоновой костью и украшенный гербом Арденн-Анжуйской династии бронзовый трон под синим с золотом балдахином, стали пришедшие ночью известия. Знамена и гербы самых знатных людей королевства образовали вдоль всех стен подобие яркой шелестящей шпалеры; у каждого из баронов — и среди них было немало женщин! — было свое кресло с высокой спинкой, над которым был укреплен украшенный гербом щит. Здесь ничто не напоминало изнеженную восточную обстановку, смягченную коврами и дорогими тканями: просторный зал с каменными стенами выглядел строго, но внушительно и очень благородно. Ожидали появления византийских послов, прибывших на трех военных галерах, которые стояли теперь на якоре в порту Акры. Именно это известие и принес ночной гонец, а пока что король в синем с золотом облачении и с короной на голове обсуждал различные вопросы со стоявшим рядом с ним Гийомом Тирским.

— Ваше Величество, возлюбленный король наш!

Та, что выступила сейчас вперед и чей звонкий и ясный голос раздался под сводами зала, была, должно быть, в то время самой могущественной женщиной во всем королевстве франков, поскольку она одна правила огромными владениями, лежавшими по ту сторону Иордана, простиравшимися от Иерихона до Красного моря и включавшими в себя щедрые земли Моава, где росли виноград, оливы, злаки и сахарный тростник и пролегали большие караванные пути, которые вели в Аравию или к богатым берегам Персидского залива

38

. Неприступные крепости — Монреаль и Моавский Крак

39

— служили им неусыпной и надежной охраной и были так прославлены, что эту женщину прозвали «Госпожой Крака».

На самом деле ее звали Стефания де Милли, и она была дочерью Филиппа де Милли, сеньора Трансиордании, в 1167 году, после смерти жены, вступившего в ряды тамплиеров. Стефании едва исполнилось тридцать лет, но она успела уже дважды овдоветь. Первым ее мужем был Онфруа III де Торон, сын старого коннетабля; от него у нее был сын лет двенадцати, которого звали Онфруа, как его отца и деда, и дочь Изабелла, годом раньше ставшая армянской царицей. Во второй раз она вышла замуж, — такую огромную страну все-таки должен был возглавлять закаленный воин, — за сенешаля Милона де Планси, родом из Шампани. Это был упрямый, злобный, желчный и тщеславный человек, который обременял ее всего лишь два года: за то, что попытался захватить регентство, когда Бодуэн был еще несовершеннолетним, он был зарезан на улице в Акре декабрьской ночью 1174 года. С тех пор Стефания умно и уверенно правила своими владениями: брак ее дочери с Рупеном IIIАрмянским служил тому доказательством.

Накануне она стала одним из лучших украшений — ибо красота ее была по-прежнему ослепительна — свадьбы Сибиллы. Она была не очень высокого роста, но казалась выше из-за своей горделивой и надменной осанки. Безупречная лепка ее лица с изящным орлиным носом позволяла ей с годами оставаться все такой же прекрасной. Большие темные глаза смотрели прямо, ее чувственно очерченные губы показывали, что эта холодная и высокомерная женщина способна воспламениться. Другая ее особенность: она была, кажется, единственной подругой Аньес, с которой у нее неизменно сохранялись превосходные отношения.

Часть вторая

Агония в седле

Глава 4

Белое кисейное покрывало

Надежды короля и Гийома Тирского не сбылись, — возвратившись из Наблуса, протосеваст объявил, что желает продлить свое пребывание в Святой земле. Как он с любезной улыбкой объяснил им обоим, погода в Средиземноморье начала портиться, — что было чистейшей правдой! — а кроме того, он не видел никакого смысла в том, чтобы отправлять свои галеры назад в Византию, а потом заставлять их совершать обратный переход ранней весной, когда так просто — раз уж они пришли к соглашению насчет египетского похода — спокойно дождаться здесь прибытия военного флота.» Таким образом у него будет время для того, чтобы привести суда в порядок и улучшить их вооружение. К тому же он, желая упрочить связи вдовствующей королевы с ее родной страной, собирался еще несколько раз ее навестить. Для начала — на Рождество, которое она предложила протосевасту провести у нее.

— В чем они неподражаемы, эти византийцы, — у них никогда ничего не бывает просто, наверняка! — вздохнул Гийом Тирский как-то вечером, играя с королем в шахматы. — Сегодня они говорят «белое», завтра — «черное», и еще умудряются при этом доказывать вам, что повинуются строжайшей логике.

Вас так заботят эти три судна, стоящие в порту Акры? — спросил Бодуэн, делая ход пешкой и ставя тем самым ферзя противника под удар своего слона.

— Не слишком, хотя редко бывает, чтобы греческие моряки, без дела шатающиеся в порту, не нарушали спокойствия. Но меня куда больше беспокоит усердие, с которым протосеваст обхаживает вдовствующую королеву. Он три четверти своего времени проводит в Наблусе.

— А чего вы опасаетесь? Что он похитит ее, как «кузен» Андроник — тетю Феодору, вдову короля Бодуэна III, и запятнает ее репутацию?

Глава 5

Король-рыцарь и слава

Конь одного из всадников его свиты потерял подкову, и Тибо остановился в городке под названием Белин, чтобы подковать коня. Пока его люди искали кузнеца, бастард подошел к фонтану, укрывшемуся в тени двух сикомор посреди красивой площади... Там какой-то человек, сидя на камне, жевал краюху хлеба с красным луком, ломтики которого он отрезал от крупной луковицы, придерживая ее большим пальцем и ножом почти таким же длинным, как римский меч. Управлялся он с ним на удивление ловко, а, отрезав очередной ломтик, потом медленно жевал хлеб с луком, как человек, понимающий ценность еды. Тибо приблизился к нему, зачарованный и обликом незнакомца, и его манерой есть. Надо сказать, он и впрямь выглядел живописно. Буйная грива рыжих волос и такая же рыжая борода, над которой торчал облупившийся на солнце нос; широкие ладони и толстые пальцы делали его похожим на крестьянина; у него и лицо было по-крестьянски спокойное, даже чуть туповатое — словом, у Тибо и сомнений бы никаких не возникло в социальной принадлежности мужчины, если бы на незнакомце не было кольчуги с наголовником и если бы к дереву, в тени которого стоял могучий конь, не был подвешен удлиненный миндалевидный щит с тремя огромными зелеными трилистниками на лазурном фоне. Оставалось лишь выяснить, откуда прибыл этот одинокий рыцарь и куда он направляется, потому что юноша не помнил, чтобы когда-нибудь видел его прежде.

Учтиво поздоровавшись с ним и извинившись за то, что, хотя и желая оказать ему какую-нибудь услугу, помешал его трапезе, Тибо, заметив, что голубые глаза неизвестного вопросительно на него смотрят, представился:

— Мое имя Тибо де Куртене, и мне выпала великая честь быть щитоносцем Его Величества Бодуэна, четвертого из носивших это имя, милостью Божией короля Иерусалима.

— Прокаженного?

— Да, прокаженного, но душа у него куда более благородная и отважная, чем у многих здоровых! — парировал Тибо, чувствуя, что начинает закипать.

Глава 6

В Дамаск...

Жоад бен Эзра бессильно развел руками: — У меня совсем ничего не осталось! Запасы иссякли, и поскольку никто из тех, кого мы посылали за целебными семечками, которые мне необходимы, так и не вернулся, я ничего не могу поделать.

Нахмурившись и запустив руку в черную бороду, он расхаживал взад-вперед по прохладному залу, в котором принимал гостя. Снаружи стояла июльская жара, тяжкий зной навалился на иерусалимские террасы всем весом слепящих лучей, и на улицах еврейского квартала, защищенных от палящего солнца тростниковыми решетками, едва ли не в каждом тенистом уголке лежал и спал, свернувшись клубочком, какой-нибудь человек. В этот полуденный час город затих: прекратилась всякая работа, а мастерские и лавки закрылись для посетителей. Но в доме бен Эзры, выходившем на улицу глухой стеной, с надежно хранившими прохладу лавровыми деревьями и старой смоковницей во внутреннем дворике, было приятно находиться. А еще лучше — в зале с толстыми стенами, как и во многих домах старого города, сложенными во времена Ирода. Тибо, прибывший в королевский город накануне, выбрал для визита к врачу-еврею именно этот час, когда улицы были почти пустынными. Покинув дворец, — впрочем, сейчас опустевший, поскольку Аньес решила провести лето вместе с дочерью и внуком в Яффе, подышать морским воздухом, — он перебрался на старый «постоялый двор царя Давида», самый древний и самый лучший в городе. Вечером, когда станет немного прохладнее, он уедет.

Врач остановился рядом с юношей и налил ему еще один кубок холодного ливанского вина, зная, что тот большой любитель этого напитка.

— Как далеко зашла болезнь?

— Она развивается с ужасающей быстротой. Лицо стало неузнаваемым, оно потемнело и вздулось вокруг носа, от которого ничего не осталось. Борода перестала расти, брови выпали. Только волосы растут на удивление быстро, я не успеваю их подстригать. Разумеется, глаза остались прежними, похожими на ясное небо, и в них по-прежнему отражаются непреклонная воля и ум.

Глава 7

Огонь на башне

За последним поворотом дороги взгляду Тибо открылся Иерусалим, и, увидев этот город снова, он понял, что будет любить его до последнего вздоха, до тех пор, пока в его жилах останется хоть капля крови. Город, воздвигнутый на высокогорном плато между небом и глубокими ложбинами Гиннома, в которые прочно вросли его обновленные крепостные стены, выложенные циклопической кладкой

56

, напоминал в чистом и прозрачном свете, какого не встретишь больше нигде, исполинский золотой шар. После тяжелого пути по суровым горам Иудеи перед путником словно раскрывался ларец с ослепительно прекрасными драгоценностями, сокровищница, полная колоколен, башен, террас и куполов. Слева сиял синий купол Храма, который во времена турецкого завоевания назывался мечетью Омара, справа — сверкал золотой купол Анастасиса, а за базиликой Гроба Господня высилась мощная башня Давида, грандиозный донжон, над которым вольно реяло королевское знамя, и при виде его Тибо улыбнулся: благодарение Богу он все еще здесь, он все еще жив! Под лучами жаркого солнца все это блестело, сверкало, мерцало наподобие гигантской короны, сотворенной во славу Царя Христа, и Тибо, чья душа преисполнилась восторга, спешился и преклонил колени на камнях дороги, благодаря Того, кем было создано все вокруг. Стояли теплые светлые дни, погода была живительной и утешительной, как надежда, а этот город был городом Воскрешения. Почему бы ему не стать и городом исцеления безнадежного больного?

Тибо так счастлив оттого, что привез редкое лекарство, что готов был поверить в любое чудо, ему казалось, что возможно все. Тем временем его конь прокладывал себе путь по людным улицам города, и Тибо снова видел Иерусалим, точно таким же, каким знал его всегда, с его пестрой толпой, говорливой или монотонно бормочущей в соответствии с ежедневными уставными часами молитв или праздниками более или менее значительных святых, которые отмечались в тот или иной день. Одних почитали только в каком-нибудь из кварталов, других — во всем городе. Но и сам Тибо, вернувшийся после долгой отлучки, не остался незамеченным: слишком давно в городе знали королевского щитоносца и друга детства Бодуэна, и его имя неслось впереди него по улицам и площадям:

— Бастард де Куртене! Он вернулся! Его не убили!

Тибо окликали, угощали фруктами и сладостями, какая-то хорошенькая женщина бросила ему цветок, — и он благодарил ее улыбкой, но продолжал свой путь, не останавливаясь. Тем временем слухи о его возвращении достигли цитадели, и опускная решетка ворот поднялась перед ним прежде, чем он назвался. Когда Тибо оказался во дворе, его тотчас окружили, тесня со всех сторон: каждому хотелось разузнать хоть что-нибудь, чтобы было о чем рассказать в тавернах нижнего города, — и никому не приходило в голову принести ему воды или спросить, как он себя чувствует, — но Тибо никому не отвечал: прежде всего он должен был отчитаться перед королем.

— Король, — сказал кто-то, — выходит из своей спальни только чтобы заседать в Совете или помолиться в часовне.

Часть третья

Тамплиер!

Глава 8

Главный дом Ордена

В пристроенной к храму Гроба Господня погребальной часовне иерусалимских королей разрушенное тело Бодуэна IV только что накрыли мраморной плитой под строгое пение священников и рыдания молящихся женщин, среди дыма от ладана, густыми клубами поднимавшегося от стоявших прямо на полу четырех бронзовых курильниц. Затем все смолкло, и присутствующие начали расходиться: первым покинул усыпальницу патриарх со Святым Крестом, за ним — мать и старшая сестра усопшего в белых траурных покрывалах; первая из них опиралась на трость, согнутая из-за болей в животе, вторая шла прямо и гордо, она вела за руку пятилетнего сына, которому предстояло стать королем Бодуэном V: коронация была назначена на следующий день. За ними, во главе знатных сеньоров и магистров военных Орденов, тамплиеров и госпитальеров, шел регент, Раймунд III Триполитанский, следом — все остальные. В часовне остался только один человек...

Желтые восковые свечи горели вокруг надгробной плиты, словно стояли вокруг нее в безмолвном и все-таки живом карауле, — живом, потому что пламя играло на мозаиках и золоте купола и заставляло плясать непомерно огромные тени. Тибо, стоя на коленях у новенькой плиты, опустил на нее руку, как столько раз опускал ее на край постели короля-мученика в просторной и прохладной комнате, выходившей на двор со смоковницей. Тибо казалось, что это привычное движение поможет ему хоть еще немного побыть рядом с его королем. Мир теперь казался опустевшим.

Еще вчера он был здесь, в большом дворцовом зале, куда велел себя перенести, чтобы умереть в присутствии всех своих баронов, которых потребовал собрать вокруг него в его последний час. Лежа на жестких носилках, покрытых черным покрывалом, с терновым венцом на голове, как он сам захотел, этот слепой умирающий человек с искалеченным телом, но одержимый сверхчеловеческой силой, диктовал свою последнюю волю толпе мужчин и женщин, которые только и ждали его смерти, чтобы кровожадными волками наброситься на королевство. И все же они выслушали Бодуэна молча, пораженные неким священным ужасом, который объял их при звуках этого все еще красивого голоса, раздающегося как будто уже из гроба: мальчик будет коронован завтра, и до его совершеннолетия все должны повиноваться и хранить верность графу Раймунду, которого Бодуэн позвал, когда очевидны стали бездарность, ничтожность и тщеславное самодовольство Ги де Лузиньяна. Он заставил баронов дать клятву феодальной верности. И они повиновались — злобно скривив губы и затаив в глазах ненависть, но все же повиновались. А потом пришла смерть, так тихо, что приход ее заметили лишь тогда, когда перестал звучать голос...

Тибо он тоже высказал свою волю, но сделал это, оставшись с ним наедине в своих покоях.

— Женись на Ариане, — сказал он, — потому что, когда меня не станет, она окажется в опасности. Я знаю, кого ты любишь, но там тебе больше надеяться не на что, а ты знаешь, насколько дорога мне Ариана. Став твоей женой, она будет защищена.

Глава 9

Темные тучи

Изабелла вернулась в Наблус. Она не слишком была этому рада. Здесь было так мирно, так спокойно, что событием казался даже полет ласточки! Полная противоположность Моавскому Краку, где суета и жестокость стали обыденностью. Там, в сумрачной крепости, втиснутой между тучными землями, орошаемыми Иорданом, и пустыней, Рено Шатильонский сумел устроить своим домочадцам такую жизнь, от которой они иногда смертельно уставали, но скучно им не бывало никогда. Старый разбойник без устали подстерегал караваны, которые продвигались от побережья Красного моря и, нисколько не интересуясь тем, откуда и куда они направлялись, набрасывался на них с радостной жадностью голодного волка, который чует приближение славного обеда. Стражу, сопровождавшую караван, убивали, отрезали несколько голов, и на замок изливался новый поток богатств, что позволяло пировать и праздновать несколько дней подряд. Пили допьяна, иные допивались до того, что падали под стол и совокуплялись там, не разбирая с кем. Вот так и вышло, что однажды ночью Изабелла оказалась в постели свекра, пока ее супруг спал беспробудным сном, упившись тяжелым греческим вином.

Странный это был опыт, но он оказался далеко не таким ужасным, как могла бы предположить молодая женщина. Во-первых, потому что и она была немного пьяна, а во-вторых, грубый Рено, демонический Рено, распутник Рено не давал ей опомниться, чередуя умелые ласки с жестоким насилием и доводя ее до нестерпимого наслаждения, так что она едва не лишилась чувств. Протрезвев, он даже и не пытался оправдываться, а только сказал ей, что любит ее и хотел ее до безумия с того самого дня, как она вошла в его дом. Что она могла на это ответить? Что любит своего молодого мужа? Это пока еще было правдой, но после того, что она испытала в объятиях этого дикого зверя, которому было уже под шестьдесят, любовные утехи с Онфруа показались ей робкими и пресными.

И тогда жить в замке ей стало трудно. Госпожа Стефания, неусыпно приглядывавшая за супругом, давно уже заметила, какие чувства он испытывает к очаровательной Изабелле, едва достигшей семнадцати лет. И если Рено смог в ту самую ночь утолить свою страсть, то лишь потому, что просто-напросто до утра запер жену в чулане. Эту «оплошность» свалили на одного из слуг. Беднягу выпороли, но дело было сделано. Стефания поняла: муж, в полном согласии с поговоркой, утверждающей, что «горбатого могила исправит», готов на все ради того, чтобы снова насладиться восхитительным телом, доводившим его до безумия. Он был способен убить Онфруа, а может быть, даже и ее саму зарезать, чтобы потом жениться на Изабелле.

Дни шли за днями, и Стефания не знала, что ей теперь делать. Она уже мечтала о том, чтобы Рено снова отправился в один из тех далеких походов, которые разжигали ярость Саладина и два раза навлекали серьезную опасность на крепость и город. Вот только если он соберется в поход, то прихватит с собой и Онфруа, слишком нерешительного для того, чтобы ему сопротивляться, и одному Богу ведомо, что может произойти в песках пустыни.

И потому она восприняла как благословение, как ответ небес на ее лихорадочные молитвы пришедшую из Иерусалима весть: маленький Бодуэн, шестилетний король, только что скончался в яффском дворце от неизвестной болезни. Стефания тотчас вспыхнула:

Глава 10

Пропасть все ближе

— «Requiem aeternam dona eis Domine».

«Et lux perpetuat luceat eis...» 73

В церкви тамплиеров служили заупокойную мессу, хор подхватывал песнопения, и в суровых голосах рыцарей чувствовалось подлинное горе, которое разделяли все. Сегодня отпевали тех, кто пал смертью храбрых у реки Крессон, славных товарищей, с которыми прощались навсегда, и в первую очередь того, кого особенно любили, самого чистого и самого мужественного из всех, брата Жака де Майи. Все стоявшие в поредевших рядах избегали останавливать взгляд на магистре, о котором ходили слухи, будто он бежал с поля боя, как только осознал, что втянул и своих рыцарей, и госпитальеров, и многих, многих других в это безрассудное дело. Тамплиеры привыкли сражаться в одиночку с двумя, а то и с тремя противниками, таков был закон, ибо им во всем полагалось быть лучшими. Но один против ста — нет, надо быть безумцем, чтобы вступить в такую неравную схватку, и магистру следовало быть благоразумным и не проливать напрасно кровь своих рыцарей. Однако он этого не сделал, и теперь многие сожалели о том, что избрали на высший пост этого опрометчивого и грубого вояку, а не мудрого и благородного Жильбера Эрайля, которого тотчас отослали на Запад. Но самые беспокойные среди них, те, кто был наиболее близок к вспыльчивому Одону де Сент-Аману, томились под властью старого Арно де Торрожа, и они сделали во время выборов все, чтобы победу одержал Ридфор, сенешаль и искусный оратор. Теперь сожаления были, можно сказать, единодушными, и это сказывалось на атмосфере главного дома Ордена: некоторым приходилось себя неволить, высказывая должное уважение недостойному магистру. И лишь одному человеку странным образом удавалось противостоять общей подавленности: брат Адам Пелликорн, не сводя голубых глаз с большого распятия над алтарем, пел

Deprofundis 74

так мощно и с таким воодушевлением, словно это было

TeDeum 75 .

Впрочем, это никого не смущало: брата Адама все одинаково любили за неизменно хорошее настроение и неистощимую доброжелательность. Когда служба закончилась и тамплиеры начали расходиться по своим разнообразным делам — большая часть направилась в конюшни, поскольку кони требовали ежедневного ухода, — Тибо подошел к другу, с которым после возвращения у него еще не было случая поговорить наедине.

— Можно подумать, вы пришли на свадьбу, а не на похороны. Чему вы так радуетесь? Разве вы не любили брата Жака?

Глава 11

Плачь, о Иерусалим...

Как и предполагал Тибо, на следующий же день Саладин завладел Тивериадским замком, где застал принцессу Эшиву. Любезно ее поприветствовав, как и подобало при встрече со столь высокородной дамой, он сообщил ей, что она может отправиться к супругу в Триполи. Он даже предоставил ей большую охрану, чтобы она могла путешествовать со своими служанками в полной безопасности. Затем он разрушил часть города, разместил в замке гарнизон, после чего, приказав построить часовню в память о своей победе у Рогов Хаттина, двинулся дальше к Акре, большому приморскому городу, торговому порту франкского королевства, и был приятно удивлен тем, что не встретил ни малейшего сопротивления. Прево, иначе говоря — правителем города, был Жослен де Куртене. До него долетели страшные слухи о кровавой бойне в Тивериаде, и Саладину достаточно было лишь показаться у городских ворот, чтобы он вышел ему навстречу с ключами от города и в сопровождении большой делегации купцов. Им султан предоставил выбор: купцы могли остаться в городе или же покинуть его, в том и в другом случае он обещал им полную безопасность. Многие, и в первую очередь сам Куртене, предпочли уйти, прекрасно зная: что бы там пи обещал победитель — пока он в городе, порядок будет обеспечен, но стоит Саладину хоть ненадолго покинуть город, и его эмиры оберут их дочиста. Базары были роскошными, и турецкие солдаты набивали карманы золотом, расхватывали товары, привезенные со всей Азии, тащили великолепные узорные шелка и венецианский бархат, которые доставляли сюда в изобилии. Здесь можно было найти и разнообразные продукты, сахар; горы оружия и много чего еще. Оставив и Акре своего сына Афдаля, Саладин продолжил свой победоносный путь.

Тысячи пленных уже тянулись к Дамаску, где их ждал вовсе не божественный свет, а самое тяжелое рабство, потому что вскоре рабов на рынке стало так много, что цены на них упали, и крепкий, сильный раб стоил не больше пары туфель без задника. Но двух самых ценных пленников, Ги де Лузиньяна и Жерара де Ридфора, Саладин оставил при себе, низведя их до уровня фактотумов

В руках наместников султана уже оказались Нем, Арсуф, Геним, Самария, Наблус, Иерихон, Фулех, Маалша, Сканделион и Тибнин. И это еще не полный перечень сдавшихся на милость врага городов. Но все же, несмотря на все старания Лузиньяна и Ридфора, большие крепости тамплиеров и госпитальеров — Шатонеф, Сафед и Бельвуар — продолжали сопротивляться и продержались больше года, до тех пор, пока их не взяли измором.

В Газе и Аскалоне тоже все сложилось не так, как хотелось добровольным помощникам Саладина. Ги де Лузиньян по-прежнему считался сеньором города, в котором некогда заперся с Сибиллой, чтобы подразнить прокаженного короля, который, уже умирая, все же нашел в себе силы сразиться с врагом. Местные жители не простили этого Лузиньяну и, когда он осмелился потребовать, чтобы они открыли мусульманам ворота, его осыпали градом камней и оскорблениями: он был ничтожеством, недостойным носить корону, добытую и постели развращенной и безрассудной женщины, и никогда больше они не признают его королем.

Началась осада, и Саладину понадобился целый месяц, чтобы, приложив огромные усилия, все же взять город. Теперь оставался только Иерусалим!