Пушкинский круг. Легенды и мифы

Синдаловский Наум Александрович

Глава VII

РАБОТА

 

 

Корни

Писать стихи Пушкин начал рано. Едва ли не в четырехлетнем возрасте. Среди московских легенд о Пушкине есть одна, связанная с сельцом Захарьино, в сорока километрах от Москвы, принадлежавшем родственникам Надежды Осиповны. Здесь Пушкин почти ежегодно, вплоть до переезда в Петербург для учебы в Лицее, проводил лето. Так вот, если верить фольклору, на некоторых стволах берез в том сельце долгое время сохранялись «вырезанные надписи», сделанные будто бы рукой самого Пушкина. По легендам, это — его самые ранние стихи. Забегая вперед, скажем, что суеверие, к которому был необыкновенно склонен Пушкин, распространялось не только на его жизнь, но и на творчество. Долгое время Пушкин носил сердоликовый перстень, подаренный ему Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой. Пушкин считал этот перстень талисманом и «соединял с ним свое поэтическое дарование». Только «с утратой его могла утратиться в нем и сила поэзии». И действительно, впервые свой талисман Пушкин снял с пальца за несколько часов до кончины. Он отдал перстень Владимиру Далю.

Пушкин, как явление культуры, возник не на пустом месте. Русская литература к началу XIX века имела за своими плечами солидную историю от Ломоносова до Державина и богатый опыт барокко, романтизма и классицизма. Известно, что Пушкин искренне восхищался Державиным. В его первых поэтических опытах легко заметить откровенное подражание этому крупнейшему представителю русского классицизма в поэзии. Можно с уверенностью сказать, что поэзия Державина вдохновляла Пушкина. Правда, подражание длилось очень недолго, но не сказать об этом нельзя, тем более так случилось, что именно Державин благословил Пушкина на творчество. Пушкин благословение принял с благодарностью. Его знаменитые, ставшие хрестоматийными, строчки: «Старик Державин нас заметил, и в гроб сходя, благословил», были искренней данью уважения к престарелому патриарху русской поэзии.

Чтобы до конца понять, какое значение для русской и мировой культуры начала XIX века являло собой имя Державина, приведем цитату из депеши вюртембергского посла в Санкт-Петербурге князя Христиана Гогенлоэ-Кирхберга своему правительству. Речь в отчете посла идет как раз о том переводном экзамене в Лицее, на котором присутствовал Державин: «По этому случаю его [Пушкина] приветствовал в качестве поэта старик Державин, бывший министр, лирические произведения которого ценятся русскими гораздо выше таких же произведений Ж. Ж. Руссо. Особенно славится его ода „Бог“, величественное произведение, которое китайский император повелел перевести на китайский язык и вывесить на стене своего дворца, чтобы постоянно иметь его перед глазами».

Кстати, восторг Державина пушкинскими стихами случайным не был. Несмотря на престарелый возраст, Державин хорошо понял, с чем столкнулся на переводных экзаменах в Лицее. Несколькими часами позже, на обеде у министра просвещения графа А. К. Разумовского, на котором присутствовал отец Пушкина, хозяин, обращаясь к нему, заметил: «Я бы желал образовать сына вашего в прозе», на что неожиданно оживившийся Державин, «вдохновленный духом пророчества», обращаясь ко всем, воскликнул: «Оставьте его поэтом!»

Г. Р. Державин

Державин происходил из древнего татарского рода. Его предок мурза Багрим покинул Орду еще в XV веке, во времена великого московского князя Василия Темного. Фамилия Державин происходит от прозвища внука этого мурзы — Державы. Державин гордился своим происхождением. Известно, что в 1783 году свою оду «К Фелице», напечатанную в «Собеседнике», он подписал: «Татарский мурза, издавна поселившийся в Москве, а живущий по делам в Санкт-Петербурге».

Гаврила Романович родился в татарском селении, недалеко от Казани. В 1762 году начал службу солдатом, а затем стал офицером лейб-гвардии Преображенского полка. Участвовал в так называемой «революции 1762 года», в результате которой на русский престол взошла Екатерина II. В течение двух лет служил статс-секретарем императрицы. Затем занимал ряд других важных государственных постов.

Державин по праву считается лидером русской поэзии XVIII века. Однако с появлением в литературе Пушкина, Баратынского и их круга значение Державина резко снизилось. Его риторические оды на дни восшествия монархов и по поводу других важных государственных событий, традиция которых восходит к середине XVIII века, в начале XIX столетия вызывали снисходительные улыбки и откровенное раздражение представителей новейшей школы в поэзии. Хрестоматийный эпизод с величественно «сходящим в гроб» патриархом на переводных экзаменах в царскосельском Лицее в фольклоре окрашен откровенной иронией. Если верить легендам, выпускники Лицея, услышав шаги приближающегося кумира, высыпали на лестницу, благоговейно затаив дыхание и пытаясь запечатлеть в памяти каждое движение великого поэта. И каково было их разочарование, когда они услышали из уст мэтра нетерпеливый вопрос, где здесь отхожее место.

Да, эпоха Державина и вправду уходила в прошлое. Это хорошо чувствовали представители как старого, так и нового поколения. Понимал это и сам Державин. На том же переводном экзамене, если верить фольклору, после того как из уст Пушкина прозвучали двусмысленные строчки:

Навис покров угрюмой нощи На своде дремлющих небес.

Гавриил Романович будто бы обиженно воскликнул: «Я не умер!»

В конце XVIII столетия вокруг Державина сложился дружеский круг литераторов, членом которого был А. Н. Оленин. А в начале следующего века тот же Оленин уже позволял себе критику в адрес стареющего мэтра. Рассказывают, что однажды, услышав об очередном выпаде против него, Державин так разгорячился, что лично пришел к Оленину для выяснения обстоятельств. Он, как мальчишка, бросился в бой, защищая свои стихи. У Оленина это вызвало даже некоторое замешательство, на что Державин будто бы примирительно ответил: «Помилуй, Алексей Николаевич, если я от них отступлюсь, то кто же их защитит?»

Между тем подлинный вклад Державина в культуру настолько бесспорен, что петербургское общество сочло безусловно справедливым включение Державина в круг наиболее ярких представителей екатерининского века. Его бронзовая скульптура вполне заслуженно включена в композицию памятника Екатерине II в центре Петербурга.

Ко всему следует добавить, что Державин был первым, кто назвал Петербург «Северной Пальмирой», сравнив его с одним из прекраснейших городов первых веков нашей эры, поражавших воображение как древних путешественников, так и современных археологов величественной красотой общественных зданий и четкой регулярной планировкой улиц и площадей. На протяжении трехсот лет Петербург сравнивали с многими древними прославленными городами. Его называли «Новым Римом», «Северной Венецией», «Русскими Афинами», «Снежным Вавилоном», «Вторым Парижем», но сравнение с древней Пальмирой оказалось наиболее созвучным его величественному царскому облику. И в этом несомненная заслуга Гаврилы Романовича Державина.

Державин умер в 1816 году, за год до окончания Пушкиным Лицея. Дату можно считать символичной: заканчивался один век русской литературы и начинался другой. Переход отечественной литературы из одного состояния в другое сопровождался острой литературной борьбой, одним из активнейших участников которой стал юный Пушкин. Еще в 1811 году по инициативе поэта, министра народного просвещения и президента Академии наук адмирала А. С. Шишкова было основано общество «Беседа любителей русского слова». Его работа сводилась к охране русского языка и литературы от всяких новшеств, в том числе от «засорения» языка иностранными словами. Члены этого общества всерьез считали, что русские «гляделки» и «мокроступы» лучше иноземных «очков» и «галош».

Аничков мост. Петербург. М.-Ф. Дамам-Демартре. 1813 г.

В 1815 году для борьбы с «шишковистами» передовые писатели того времени создали общество «Арзамас», в него равноправным членом вошел лицеист Пушкин. Его вклад в борьбу с охранителями широко известен по написанной им эпиграмме на трех, наиболее активных членов «Беседы»:

Угрюмых тройка есть певцов: Шихматов, Шаховской, Шишков. Уму есть тройка супостатов: Шишков наш, Шаховской, Шихматов. Но кто глупей из тройки злой? Шишков, Шихматов, Шаховской!

История возникновения литературного общества «Арзамас» восходит к премьере комедии Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды», в пьесе под фамилией Фиалкина осмеивался Жуковский и его поэзия. Друзья поэта ответили на этот выпад градом убийственных эпиграмм. Тогда же один из будущих основателей «Арзамаса» граф Д. Н. Блудов, находясь в Нижегородской губернии и проезжая уездный городок Арзамас, вздумал изобразить в стиле «Беседы» и Шаховского, и всех его почитателей. Пьеса называлась «Видение в некоей ограде». Она-то и объединила всех сторонников карамзинского направления в литературе против Шишкова и его «Беседы». Так, в 1815 году возникло «Арзамасское общество безвестных литераторов». Этот провинциальный город славился на всю Россию своими жирными гусями. Эмблемой общества стал знаменитый арзамасский гусь. Поеданием жареного гуся заканчивалось каждое заседание общества.

Все участники «Арзамаса» имели прозвища, взятые из поэм Жуковского. Пушкина называли «Сверчком». «Арзамас» просуществовал недолго. Он прекратил свою жизнь в 1819 году. Но оставил свой след как в истории русской литературы, так и в жизни самого Пушкина.

Весной 1819 года в Петербурге появилось другое литературное общество — «Зеленая лампа». Название общества произошло от лампы зеленого цвета, висевшей в доме Н. В. Всеволожского, где проходили заседания. Эта лампа стала эмблемой общества. Эмблема имела глубокий общественно-политический смысл: лампа ассоциировалась со светом, а зеленый цвет, как известно, является цветом надежды. Изображение лампы было и на кольце, которое носил каждый участник общества.

На протяжении всей послепушкинской истории общественной жизни Петербурга роль и значение «Зеленой лампы» оценивались по-разному. Многие считали собрания у Всеволожского «оргиями и забавами веселящейся молодежи». Например, Кюхельбекер на следствии по делу декабристов признался, что его приглашали вступить в «Зеленую лампу», но он отказался по причине «господствующей будто бы там неумеренности в употреблении напитков». Другие считали заседания «Зеленой лампы» «полностью соответствующими духу декабристского общества „Союз благоденствия“». Самые решительные и непримиримые требовали отличать вечера Всеволожского от заседаний «Зеленой лампы». Тем самым признавались и «неумеренность в употреблении напитков», и молодежные «оргии и забавы», тем не менее перемежавшиеся серьезными заседаниями. Советским историкам очень хотелось видеть активного члена этого общества Пушкина более непримиримым политическим деятелем, нежели обыкновенным 20-летним юношей, только что вырвавшимся на свободу после шестилетнего заточения в стенах Лицея. Послушайте, что говорит об этом он сам:

Во цвете лет свободы верный воин, Перед собой кто смерти не видал, Тот полного веселья не вкушал И милых жен лобзаний не достоин.

Участие Пушкина в заседаниях «Зеленой лампы» по времени совпало еще с одним важным литературным явлением. Пушкин начинает работать над поэмой «Руслан и Людмила», а следовательно, обращается к фольклору. В нашем контексте этот факт творческой биографии поэта особенно важен. Фольклор наряду с античной литературой и библией становится еще одним источником, питающим его поэзию. Этот источник Пушкин находил в детских впечатлениях от общения со своей няней Ариной Родионовной Яковлевой, более известной в истории как просто Арина Родионовна. Кстати, правильное имя няни Пушкина — Ирина, или Иринья. Так она значится в ранних документах. Да и с ее фамилией не все так просто. Яковлевым, или точнее Родионом, сыном Якова звался отец Арины. Дочь же во всех известных документах называется не иначе как Арина Родионовна, то есть Арина дочь Родиона. Скорее всего, только в 1820-х годах, когда, благодаря поэту, имя-отчество пушкинской няни стало широко известно в литературных и читательских кругах, появилось первое общее упоминание фамилии, имени и отчества — Арина Родионовна Яковлева.

Арина Родионовна — крепостная графа Ф. А. Апраксина, а после приобретения Суйды Ганнибалом — крепостная бабушки поэта М. А. Ганнибал. В 1799 году, в год рождения Пушкина, она получила «вольную», но добровольно осталась няней в семье поэта. Она была одним из самых ярких представителей низовой культуры, хранителем, или, как говорят в науке, носителем фольклора. Арина Родионовна всю свою жизнь, рассказывая Пушкину легенды и предания, служила неиссякаемым источником его вдохновения. Как в том анекдоте, который не то пересказала, не то придумала неистощимая Фаина Георгиевна Раневская: Мальчик сказал: «Я сержусь на Пушкина, няня ему рассказывала сказки, а он их записал и выдал за свои», хотя школьный фольклор, извлеченный из сочинений и устных ответов на уроках, утверждает обратное: «Арина Родионовна очень любила маленького Сашу и перед сном читала ему „Сказки Пушкина“».

Между тем, прижизненных легенд о самой Арине Родионовне нет. Это и понятно. Она вела тихую, скромную, домашнюю жизнь, определенную ей судьбой. И хотя Пушкин не однажды напрямую обращался к ней в своей поэзии и не раз отразил ее в художественных образах, петербургским фольклором она замечена не была.

Последние годы Арина Родионовна жила в Петербурге, в доме сестры Пушкина Ольги Сергеевны, которая вызвала ее из села Михайловского. Скончалась она в 1828 году, в возрасте 70 лет, от старости. В метрической книге Владимирской церкви, в графе «Какою болезнию» так и сказано: «Старостию». Долгое время место захоронения Арины Родионовны было неизвестно. Некоторые считали, что прах ее покоится в Святогорском монастыре, недалеко от могилы Пушкина, другие были уверены, что ее погребли в Суйде, рядом с могилами родичей, третьи утверждали, что няня Пушкина нашла последнее упокоение в Петербурге, на Большеохтинском кладбище. Но во всех случаях, как утверждают и те, и другие, и третьи, могила Арины Родионовны, к сожалению, утрачена.

В 1937 году Ленинград широко отмечал столетнюю годовщину со дня гибели поэта. В рамках подготовки к юбилею устанавливались памятники поэту и переименовывались улицы и площади городов. Среди прочего переименовали и Евдокимовскую улицу в Ленинграде. Она проходила вблизи Большеохтинского кладбища. Ее назвали Ариновской, в память о няне Пушкина. Оказывается, в то время жила легенда о том, что Арина Родионовна была похоронена на этом кладбище. Среди петербуржцев ходили смутные «воспоминания о кресте, могильной плите и камне» с надписью: «Няня Пушкина». Причем это, кажется, единственный случай, когда фольклор получил официальный статус. На мемориальной доске, установленной на Большеохтинском кладбище еще в столетнюю годовщину смерти Арины Родионовны, в 1928 году, было высечено: «На этом кладбище, по преданию, (выделено нами — Н. С.) похоронена няня поэта А. С. Пушкина Арина Родионовна, скончавшаяся в 1828 году. Могила утрачена». Это странным образом согласовывалось со скорбными строчками современника Пушкина поэта Языкова; узнав о кончине Арины Родионовны, он написал чуть ли не пророческие строки:

Я отыщу твой крест смиренный Под коим меж чужих гробов, Твой прах улегся, изнуренный Трудом и бременем годов.

Отыскал или нет поэт Языков могилу Арины Родионовны, не известно, но сама мемориальная доска, провисев некоторое время на Большеохтинском кладбище, перекочевала на Смоленское. Ее укрепили на внутренней стене въездной арки на кладбище. Теперь текст, высеченный на доске, и без того звучавший не очень внятно, стал относиться к Смоленскому кладбищу. Правда, одновременно с этим родилась новая легенда. Согласно ей, в 1950-х годах Смоленское кладбище будто бы собирались закрыть и на его месте создать парк. Тогда-то и повесили доску. Якобы специально, чтобы кладбище не трогали. Люди верили в силу священной неприкосновенности всего, что так или иначе связано с именем Пушкина. Ныне легендарная мемориальная доска хранится в Литературном музее Пушкинского дома. А могила Арины Родионовны Яковлевой так до сих пор и не найдена.

 

«Руслан н Людмила»

Внедренное в наше сознание общеобразовательной школой, да и вообще всей советской системой всеобуча понимание фольклора как явления исключительно низовой, устной, или крестьянской, деревенской культуры основательно обеднило наше представление о фольклорных источниках литературного творчества. До сих пор народными считаются в основном сказочные, фантастические или волшебные сюжеты, причем их носителями, по определению, должны быть допотопные полуграмотные старики или ветхозаветные старушки, этакие безымянные сказители и сказительницы былинных эпосов и заветных сказок. Имена только очень немногих из них становились достоянием истории. Так, известное нам с детства имя Арины Родионовны Яковлевой, няни Пушкина, многие рассказы и сказки которой, по признанию самого поэта, стали сюжетной основой его литературных произведений, является редчайшим исключением. В основном же все фабулы художественных произведений считаются плодами творческой фантазии их авторов.

Между тем лучшие образцы петербургских литературных текстов первой половины XIX века доказывают совершенно обратное. Они расширяют рамки существования фольклора как такового, выводят его из тесных границ провинциального бытия и вписывают в городские условия петербургской жизни. Причем происходит это одновременно с включением самого Петербурга в ткань художественного повествования. Особенно ярко это проявилось в творчестве Пушкина. Его интерес к городскому фольклору, похоже, совпал с общим повышенным, обостренным вниманием к традиционному былинному, сказочному эпосу. Так или иначе, существует несколько легенд о том, как возник образ волшебного дуба из ранней поэмы Пушкина «Руслан и Людмила».

По одной из них, это был результат неизгладимых впечатлений от поездки Пушкина на Острова. Особенно поразил впечатлительного юного поэта старинный развесистый дуб на Каменном острове, посаженный будто бы еще самим Петром I. По другой легенде, образ дуба навеян посещением Суйды — родового имения прадеда Пушкина Абрама Петровича Ганнибала. Об этом мы уже говорили выше.

Есть и другая легенда о рождении сюжета «Руслана и Людмилы». Легенда связана с посещением поэтом Старого Петергофа. Сегодня понятие Старый Петергоф представляет собой не более чем топонимическую реликвию, зафиксированную в названии железнодорожной станции и в обиходном имени одного из жилых районов современного Петродворца. Наряду с его другими районами, известными в фольклоре как «Заячий ремиз», или «Седьмой военный городок». Но в свое время именно отсюда начинался всемирно известный город фонтанов. Здесь, на территории современного Старого Петергофа, в 1705 году построили так называемые «попутные хоромы» для кратковременного отдыха Петра I во время его частых поездок на строительство Кронштадта.

Сегодня Старый Петергоф растворяется в застройке «большого Петродворца». Между тем среди жителей этого района бытует удивительная легенда о необыкновенном валуне, с незапамятных времен намертво вросшем в землю Старого Петергофа. В свое время какой-то неизвестный умелец превратил памятник ледникового периода в человеческую голову — некий символ вечной мудрости и невозмутимого покоя. В народе голова получила несколько прозвищ, в том числе «Голова», «Старик», «Адам». Как утверждают обыватели, голова постепенно уходит в землю, становится все меньше и меньше, но происходит это так неуловимо медленно, а голова столь велика, что жители полны несокрушимой уверенности, что их городу ничто не угрожает, пока чудесная скульптура видна над поверхностью земли.

Говорят, около легендарной головы и родился замысел пушкинской поэмы. Впрочем, посещение Петергофа могло произойти не раньше, чем Пушкин покинул Лицей, а между тем, если верить лицейским преданиям, «Руслана и Людмилу» Пушкин задумал еще в Лицее. Есть легенда о том, что на стене лицейского карцера долгое время сохранялись несколько строф из этой поэмы.

 

«Станционный смотритель»

Одним из наиболее ранних преданий о возникновении Петербурга принято считать финскую легенду, которую из уст в уста передавали матросы на Троицкой пристани и торговцы Обжорного рынка. На таком топком гибельном болоте, говорили они, невозможно построить большой город. Видать, строил его Антихрист и не иначе как целиком, на небе, и уж затем опустил на болото. Иначе болото поглотило бы город дом за домом. Столпянский рассказывает эту легенду так. «Петербург строил богатырь на пучине. Построил на пучине первый дом своего города — пучина его проглотила. Богатырь строит второй дом — та же судьба. Богатырь не унывает, он строит третий дом — и третий дом съедает злая пучина. Тогда богатырь задумался, нахмурил свои черные брови, наморщил свой широкий лоб, а в черных больших глазах загорелись злые огоньки. Долго думал богатырь и придумал. Растопырил он свою богатырскую ладонь, построил на ней сразу свой город и опустил на пучину. Съесть целый город пучина не могла, она должна была покориться, и город Петра остался цел».

В середине XIX века эту романтическую легенду вложил в уста героя своей повести «Саламандра» писатель князь Владимир Одоевский. Вот как она трансформировалась в художественной литературе. «Вокруг него (Петра) только песок морской, да голые камни, да топь, да болота. Царь собрал своих вейнелейсов (так финны в старину называли русских) и говорит им: „Постройте мне город, где бы мне жить было можно, пока я корабль построю“. И стали строить город, но что положат камень, то всосет болото; много уже камней навалили, скалу на скалу, бревно на бревно, но болото все в себя принимает и наверху земли одна топь остается. Между тем царь состроил корабль, оглянулся: смотрит, нет еще города. „Ничего вы не умеете делать“, — сказал он своим людям и с сим словом начал поднимать скалу за скалою и ковать на воздухе. Так выстроил он целый город и опустил его на землю».

Заметим, что ни у Пушкина в «Руслане и Людмиле» (если, конечно, говорящая Голова в поэме и каменная Голова в Старом Петергофе одно и то же), ни у Одоевского в «Саламандре» Петербург вообще не упомянут. Фольклор еще только нащупывает его место в литературном тексте.

Но вот в 1831 году А. С. Пушкин публикует новую повесть, включенную им в цикл знаменитых «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина». Название повести «Станционный смотритель». Если верить петербургскому фольклору, сюжет повести был хорошо известен в столице задолго до ее опубликования. Он передавался из уст в уста в виде не то гусарского анекдота, не то романтической легенды о старом смотрителе Семене, служившем на какой-то почтовой станции. Жил он в одиноком казенном домике там же, на станционном дворе, вместе с юной красавицей дочерью. Однажды проезжий гусар, ненадолго остановившийся на станции, влюбился в неопытную девушку. Сказавшись больным, он задержался на несколько дней в доме простодушного хозяина, а затем обманом увез его дочь в столицу. Скучая от одиночества, раздавленный горем, старик вскоре умер. Похоронен он на местном кладбище, «да вот беда, — продолжает легенда, — могила его затерялась».

Почтовый тракт. Неизвестный художник (М. И. Воробьев?). Начало XIX в.

Историй, связанных с авантюрными приключениями столичной гвардейской молодежи, Петербург знал немало. Чего стоили рассказы о пьяных ночных загулах в знаменитом «Красном кабачке» вблизи Красненького кладбища, о которых потом, преувеличивая и привирая, взахлеб хвастались друг перед другом их участники. Холостые застолья чаще всего заканчивались «романтическими» походами к девочкам. В лучшем случае такие походы завершались безутешными слезами и безответными мольбами случайных подруг. Но было и другое.

Если верить городскому фольклору, на Васильевском острове в XIX веке всеобщей популярностью у столичных гвардейцев пользовался безымянный трактир. Но в армейской среде его называли «Уланская яблоня». Такое странное название заведения объяснялось просто. Однажды невесть как появившиеся на Васильевском острове перепившиеся уланы ворвались в трактир, устроили всеобщую попойку и в конце концов надругались над юной дочерью хозяина. Девочка в ужасе выбежала во двор и повесилась на яблоневом суку едва ли не под окнами трактира. Это вполне вписывается в репутацию улан среди петербургского населения. О них говорили: «Все красавцы и буяны лейб-гвардейские уланы»; «Вечно весел, вечно пьян ее величества улан»; «Кто два раза в день не пьян, тот, простите, не улан».

Но грустная легенда о станционном смотрителе, случайно услышанная Пушкиным во время одного из дружеских застолий, всколыхнула еще и воспоминания самого поэта. Путешествуя по России, Пушкин не раз останавливался на почтовых станциях, смертельно скучал в ожидании смены лошадей, разговаривал со смотрителями. Ближайшая к Петербургу такая станция находилась на Белорусском тракте, в деревне Выра. По местному преданию, поэт однажды задержался на ней, пережидая непогоду по дороге в Михайловское. Согласно тому же преданию, имя герою своей повести Самсону Вырину, несколько изменив его, он будто бы дал по названию этой придорожной станции.

В «Станционном смотрителе» Петербург впервые назван своим подлинным именем. Но в контексте нашего повествования гораздо важнее другое. Впервые в русской художественной литературе сюжетом повести стало городское предание. Не с этих ли пор живой интерес, с которым Пушкин вслушивался в многоголосую петербургскую молву, стал вполне сопоставим с его ненасытной жадностью к сказочным небылицам Арины Родионовны?

 

«Медный всадник»

В ноябре 1824 года в Петербурге произошло самое разрушительное за всю его историю наводнение. Вода поднялась на 410 сантиметров над уровнем ординара и затопила практически весь город. Только по официальным данным было полностью разрушено и повреждено более четырех тысяч домов. Наводнение оставило тяжелый след в памяти петербуржцев. О нем долгое время ходили самые невероятные слухи, многие из которых трансформировались в народные предания, легенды и просто мифы.

Это было далеко не первое наводнение в Петербурге. Еще первые жители Петербурга хорошо знали, какую опасность представляют повторявшиеся из года в год и пугающие своей регулярностью наводнения, старинные предания о которых с суеверным страхом передавались из поколения в поколение. Рассказывали, что древние обитатели этих мест никогда не строили прочных домов. Жили в небольших избушках, которые при угрожающих подъемах воды тотчас разбирали, превращая в удобные плоты, складывали на них нехитрый скарб, привязывали к верхушкам деревьев, а сами «спасались на Дудорову гору». Едва Нева входила в свои берега, жители благополучно возвращались к своим плотам, превращали их в жилища, и жизнь продолжалась до следующего разгула стихии. По одному из дошедших до нас любопытных финских преданий, наводнения одинаковой разрушительной силы повторялись через каждые пять лет.

Механизм петербургских наводнений на самом деле удивительно прост. Как только атмосферное давление над Финским заливом значительно превышает давление над Невой, оно начинает выдавливать воду из залива в Неву. Понятно, что наводнения связывали с опасной близостью моря. Поговорки: «Жди горя с моря, беды от воды; где вода, там и беда; и царь воды не уймет» явно петербургского происхождения. Если верить легендам, в былые времена во время наводнений Нева затопляла устье реки Охты, а в отдельные годы доходила даже до Пулковских высот. Известно предание о том, что Петр I после одного из наводнений посетил крестьян на склоне Пулковской горы. «Пулкову вода не угрожает», — шутя сказал он. Услышав это, живший неподалеку чухонец ответил царю, что его дед хорошо помнит наводнение, когда вода доходила до ветвей дуба у подошвы горы. И хотя Петр, как об этом рассказывает предание, подошел к тому дубу и топором отсек его нижние ветви, спокойствия от этого не прибавилось. Царю было хорошо известно первое документальное свидетельство о наводнении 1691 года, когда вода в Неве поднялась на 3 метра 29 сантиметров. Нам, сегодняшним петербуржцам, при всяком подобном экскурсе в историю наводнений надо учитывать, что в XX веке для того, чтобы Нева вышла из берегов, ее уровень должен был повыситься более чем на полтора метра. В XIX веке этот уровень составлял около метра, а в начале XVIII столетия достаточно было сорока сантиметров подъема воды, чтобы вся территория исторического Петербурга превратилась в одно сплошное болото.

Природа Петербурга постоянно напоминала о себе разрушительными наводнениями, каждое из которых становилось опаснее предыдущего. В 1752 году уровень воды достиг 269 сантиметров, в 1777-м — 310 сантиметров, в 1824-м, как мы знаем, Нева поднялась на 410 сантиметров. Такие наводнения в фольклоре называются «Петербургскими потопами». Еще в XVIII веке в Петербурге сложилась зловещая поговорка-предсказание: «И будет великий потоп».

Наиболее опасным при наводнениях была их непредсказуемость и стремительность распространения воды по всему городу. Спасались от разбушевавшейся стихии, как от живого противника, бегством, перепрыгивая через заборы и другие препятствия. Сохранился анекдот о неком купце, тот, опасаясь воровства, бил несчастных людей палкой по рукам, когда они бросились спасаться от воды через ограду его дома. Узнав об этом, Петр I «приказал повесить купцу на всю жизнь на шею медаль из чугуна весом в два пуда, с надписью: „За спасение погибавших“». Впрочем, для некоторых такие наводнения считались «счастливыми». Известны случаи, когда иностранные купцы приписывали количество погибших от наводнения товаров, чтобы извлечь из этого выгоду у государства. Один из иностранных наблюдателей писал на родину, что «в Петербурге говорят, что если в какой год не случится большого пожара или очень высокой воды, то наверняка некоторые из тамошних иностранных факторов обанкротятся».

Не обошлось без курьезов и во время наводнения 1824 года, о котором в мемуарной литературе осталось особенно много свидетельств очевидцев. Известен анекдот о графе Варфоломее Васильевиче Толстом, жившем в то время на Большой Морской улице. Проснувшись утром 7 ноября, он подошел к окну и к ужасу своему увидел, что перед окнами его дома на 12-весельном баркасе разъезжает граф Милорадович. Толстой отпрянул от окна и закричал камердинеру, чтоб тот тоже взглянул в окно. А уж когда слуга подтвердил увиденное графом ранее, тот едва вымолвил: «Как на баркасе?» — «Так-с, ваше сиятельство: в городе страшное наводнение». — И только тогда Толстой облегченно перекрестился: «Ну, слава Богу, что так, а я думал, что на меня дурь нашла».

Забегая вперед, напомним, что не менее страшным стало и наводнение 1924 года, когда многие улицы Ленинграда вдруг остались без дорожного покрытия. В то время оно было торцовым, то есть выложенным из специальных шестигранных деревянных шашек, уложенных торцами. Видимо, изобретатели этого остроумного способа одевать городские дороги не рассчитывали на подобные стихийные бедствия. С тех пор торцовые мостовые исчезли с улиц города навсегда. Память о них сохранилась разве что в фольклоре. Известна детская загадка с ответом: «Наводнение»:

Как звали ту, которая с Дворцовой Украла кладку с мостовой торцовой?

Надо сказать, наводнения сегодня уже не вызывают такого страха. В фольклоре даже отмечена некоторая путаница с причинно-следственными связями, появившаяся в детских головках. На вопрос: «Придумайте сложно-подчиненное предложение из двух простых: „Наступила угроза наводнения“ и „Нева вышла из берегов“, следует ответ: „Нева вышла из берегов, потому что наступила угроза наводнения“».

Памятные доски с отметкой уровня воды во время того или иного наводнения укреплены на многих петербургских фасадах. Петербуржцы относятся к ним достаточно ревностно, не без оснований считая их памятниками истории. В городе живет легенда об одной из таких досок, которая вдруг оказалась на уровне второго этажа, что никак не соответствовало значению подъема воды в сантиметрах, указанной на самой доске. На вопросы любопытных дворник с удовольствием объяснял: «Так ведь доска историческая, памятная, а ее мальчишки царапают постоянно».

Есть в Петербурге и общая для всех наводнений памятная доска. Она находится у Невских ворот Петропавловской крепости, ведущих к причалам Комендантской пристани. Ее в Петербурге называют: «Летопись наводнений». Еще один указатель уровня наводнений — так называемая «Шкала Нептуна» установлена у Синего моста.

Однако вернемся к хронологической логике нашего рассказа. Пушкина во время наводнения в Петербурге не было. Напомним, что он находился в ссылке и вернулся в столицу только в 1826 году. Со свойственной ему темпераментной любознательностью жадно вслушивался в воспоминания очевидцев. Рассказывали о каком-то незадачливом чиновнике Яковлеве, перед самым наводнением беспечно гулявшем по Сенатской площади. Когда вода начала прибывать, Яковлев поспешил домой, но, дойдя до дома Лобанова-Ростовского, с ужасом увидел, что идти дальше нет никакой возможности. Яковлев будто бы забрался на одного из львов, которые «с подъятой лапой, как живые» взирали на разыгравшуюся стихию. Там он и «просидел все время наводнения».

Известен был Пушкину и другой рассказ о недавнем наводнении. Героем его был моряк Луковкин, дом которого на Гутуевском острове вместе со всеми родными смыло водой. А Владимир Соллогуб со смехом поведал Пушкину всем известную байку о том, как под окнами Зимнего дворца по затопленной площади проплыла сорванная со своего места сторожевая будка вместе с находившимся в ней караульным. Увидев стоявшего у окна императора, часовой будто бы сделал на караул. Говорили о гробе, который всплыл на каком-то затопленном кладбище и гонимый сильной волной доплыл до Дворцовой площади, пробил оконную раму в нижнем этаже Зимнего дворца и остановился только в комнате самого императора.

Весь этот замечательный городской фольклор, конечно же, был прекрасным материалом для творчества. Легко предположить, что рассказ о затопленной Дворцовой площади мог родить первую строчку вступления к будущей поэме: «На берегу пустынных волн…».

Сделаем маленькое отступление. Сама по себе знаменитая строка для петербуржцев не могла стать неким откровением. Легенда о безбрежной заболоченной пустыне на месте будущего Петербурга и до Пушкина была одной из самых устойчивых петербургских легенд. Пушкин просто довел ее до афористичной законченности. На самом же деле только на территории исторического центра Петербурга к моменту основания города находилось около сорока деревень и деревушек, хуторов и рыбачьих поселений, мелких усадеб и ферм. Их названия хорошо известны: Калинкино, Спасское, Одинцово, Кухарево, Волково, Купчино, Максимово и многие другие. Однако весь XVIII век петербуржцам льстило, что их город основан на пустом, гибельном, непригодном для жизни месте единственно волею своего великого основателя — Петра I. А уж после появления пушкинской поэмы поверили в это окончательно и бесповоротно. До сих пор многие так и пребывают в этой уверенности. Легенда родила легенду.

М. Ю. Виельгорский

Да, фольклор был хорошим материалом для поэмы. Но это еще не поэма. Недоставало самого главного — конфликта. Дикая, необузданная стихия хоть и противостояла человеку, была слепа и глуха. Что может противопоставить ей человек? Она его не услышит.

Найти конфликт помогла встреча Пушкина со своим давним, хотя и старшим по возрасту, приятелем — весельчаком и острословом, Михаилом Виельгорским. Один из самых заметных представителей пушкинского Петербурга, «гениальнейший дилетант», как характеризовали его практически все современники, был сыном польского посланника при екатерининском дворе в Петербурге.

При Павле I Михаил Виельгорский отмечается знаком высшего расположения императора — вместе со своим братом он был пожалован в кавалеры Мальтийского ордена. Виельгорский был широко известным в масонских кругах Петербурга «Рыцарем Белого Лебедя» и состоял «Великим Суб-Префектом, Командором, а в отсутствие Великого Префекта, правящим капитулом Феникса». В его доме проходили встречи братьев-масонов ордена.

Кроме масонских собраний Виельгорские устраивали регулярные литературные вечера. В их салоне бывали Гоголь, Жуковский, Вяземский, Пушкин, Глинка, Карл Брюллов и многие другие представители русской культуры того времени. Дом его на углу Михайловской площади (ныне площадь Искусств) и Итальянской улицы в Петербурге называли: «Ноев ковчег». Многие произведения литературы, если верить преданиям, увидели свет исключительно благодаря уму, интуиции и интеллекту Михаила Юрьевича. Рассказывают, что однажды он обнаружил на фортепьяно в своем доме случайно оставленную Грибоедовым рукопись «Горя от ума». Автор комедии к тому времени еще будто бы не решился предать ее гласности, тем более отдать в печать. И только благодаря Виельгорскому, который «распространил молву о знаменитой комедии» по Петербургу, Грибоедов решился наконец ее опубликовать.

Известно также предание о том, что склонный к мистике, старый масон Михаил Виельгорский поведал Пушкину историю об ожившей статуе Петра, легенда так поразила поэта, что не давала ему покоя вплоть до известной осени 1833 года, когда в болдинском уединении была, наконец, создана поэма «Медный всадник».

Пушкин хорошо знал историю памятника основателю Петербурга. Его открыли 7 августа 1782 года в центре Сенатской площади, при огромном стечении народа, в присутствии императорской фамилии, дипломатического корпуса, приглашенных гостей и всей гвардии. Это — первый монументальный памятник в России. До этого памятников в современном понимании этого слова в России вообще не создавалось. Важнейшие события в истории государства отмечались строительством церквей. Так же сохранялась память о государственных деятелях. В их честь тоже воздвигались храмы.

Монумент Петру I создал французский скульптор Этьен Фальконе. Место установки было определено еще в 1769 году «каменным мастером» Ю. М. Фельтеном, его именно тогда за «Проект укрепления и украшения берегов Невы по обеим сторонам памятника Петру Великому» перевели из разряда мастеров в должность архитектора.

Между тем в народе живут многочисленные легенды, по-своему объясняющие выбор места установки памятника. Вот одна из них: «Когда была война со шведами, — рассказывает северная легенда, — то Петр ездил на коне. Раз шведы поймали нашего генерала и стали с него с живого кожу драть. Донесли об этом царю, а он горячий был, сейчас же поскакал на коне, а и забыл, что кожу-то с генерала дерут на другой стороне реки, нужно Неву перескочить. Вот, чтобы ловчее скок сделать, он и направил коня на этот камень, который теперь под конем, и с камня думал махнуть через Неву. И махнул бы, да Бог его спас. Как только хотел конь с камня махнуть, вдруг появилась на камне большая змея, как будто ждала, обвилась в одну секунду кругом задних ног, сжала ноги, как клещами, коня ужалила — и конь ни с места, так и остался на дыбах. Конь этот от укушения и сдох в тот же день. Петр Великий на память приказал сделать из коня чучело, а после, когда отливали памятник, то весь размер и взяли из чучела».

И еще одна легенда на ту же тему: «Петр заболел, смерть подходит. В горячке встал, Нева шумит, а ему почудилось: шведы и финны идут Питер брать. Из дворца вышел в одной рубахе, часовые не видели. Сел на коня, хотел в воду прыгать. А тут змей коню ноги обмотал, как удавка. Он там в пещере на берегу жил. Не дал прыгнуть, спас. Я на Кубани такого змея видел. Ему голову отрубят, а хвост варят — на сало, на мазь, кожу — на кушаки. Он любого зверя к дереву привяжет и даже всадника с лошадью может обмотать. Вот памятник и поставлен, как змей Петра спас».

Со слов некоего старообрядца современный петербургский писатель Владимир Бахтин записал легенду о том, как Петр I два раза на коне через Неву перескочил. И каждый раз перед прыжком восклицал: «Все Божье и мое!» А на третий раз хотел прыгнуть и сказал: «Все мое и Божье!» То ли оговорился, поставив себя впереди Бога, то ли гордыня победила, да так и окаменел с поднятой рукой.

В одном из северных вариантов этой легенды противопоставления «моего» и «богова» нет. Есть просто самоуверенность и похвальба, за которые будто бы и поплатился Петр. Похвастался, что перескочит через «какую-то широкую речку», да и был наказан за похвальбу — окаменел в то самое время, как передние ноги коня отделились уже для скачка от земли.

В варианте той же самой легенды есть одна примечательная деталь: Петр Великий «не умер, как умирают все люди: он окаменел на коне», то есть был наказан «за гордыню, что себя поставил выше Бога».

Но вот легенда, имеющая чуть ли не официальное происхождение. Как-то вечером наследник престола в сопровождении князя Куракина и двух слуг шел по улицам Петербурга. Вдруг впереди показался незнакомец, завернутый в широкий плащ. Казалось, он поджидал Павла и его спутников и, когда те приблизились, пошел рядом. Павел вздрогнул и обратился к Куракину: «С нами кто-то идет рядом». Однако тот никого не видел и пытался в этом убедить цесаревича. Вдруг призрак заговорил: «Павел! Бедный Павел! Бедный князь! Я тот, кто принимает в тебе участие». И пошел впереди путников, как бы ведя их. Затем незнакомец привел их на площадь у Сената и указал место будущему памятнику. «Павел, прощай, ты снова увидишь меня здесь». Прощаясь, он приподнял шляпу, и Павел с ужасом разглядел лицо Петра. Павел будто бы рассказал об этой мистической встрече своей матери императрице Екатерине II, и та приняла решение о месте установки памятника.

Особым вниманием фольклора пользовался конь, на котором изображен Петр Великий. В северных легендах этот великолепный конь — не персидской породы, но местный, заонежский. С некоторыми сокращениями приводим две легенды.

«В Заонежье у крестьянина вызрел жеребец: копытища с плетену тарелку-чарушу, сам, что стог! Весной, перед пахотой отпустил коня в луга, а он и затерялся. Погоревал, а что станешь делать? Однажды пошел мужик в Питер плотничать. Стоит он, знаешь, на бережке Невы-реки, видит: человек на коне, как гора на горе. Кто таков? Великий Петр, кому и быть. Коня, главно дело, узнал. „Карюшка, Карий“, — зовет. И конь подошел, кижанину голову на плечо положил. „Осударь! — он коня за уздечку берет. — Ведь я при Боге и царе белым днем под ясным солнышком вора поймал“. — „Ну! Что у тебя украли?“ — Петр сердится, гремит, как вешний гром. Не любит воров да пьяниц. — „Коня, на котором твоя милость вершником сидит“. — „Чем докажешь?“ — „На копытах приметная насечка есть“. — „Не я увел. Слуги по усердию. За обиду прости“. — „Мне, конешно, пахать, семью кормить, тебе подати платить. Да ведь и у тебя забота немалая. Россию поднимать. Владей конем!“ Не восемьдесят ли золотых дал Петр за коня? Или сто. Да „спасибо“ впридачу. Побежал мужик в Заонежье с придатком. Мы в Ленинград придем — наперво на площадь идем. Туда, где медный Петр на Карюшке, мужицком коне, сидит. Наш ведь конь-то. Заонежский! — Насечки на копыте ищем. Должны быть».

И вторая северная легенда о коне Петра I: «Петр Великий и весом был великий, нас троих бы он на весах перетянул. Кони его возить не могли: проедет верхом версты две, три на коне — и хоть пешком иди, лошадь устанет, спотыкается, а бежать совсем не может. Вот царь и приказал достать такого коня, на котором бы ездить ему можно было. Понятно, все стали искать, да скоро ли приберешь? А в нашей губернии, в Заонежье, был у одного крестьянина такой конь, что, пожалуй, другого такого и не бывало и не будет больше: красивый, рослый, копыта с тарелку были, здоровенный конище, а сам — смиренство. Вот и приходят каких-то два человека, увидели коня и стали покупать и цену хорошую давали, да не отдал. Дело было зимой, а весной мужик спустил коня на ухожье, конь и потерялся. Подумал мужик: зверь съел или в болоте завяз. Пожалел, да что будешь делать, век конь не проживет. Прошло после того два года. Проезжал через эту деревню какой-то барин в Архангельск и рассказывал про коня, на котором царь ездит. Узнал про коня и мужик, у которого конь был, подумал, что это его конь, и собрался в Питер, не то, чтобы отобрать коня, а хоть посмотреть на него. Приехал в Питер, а Питер-то тогда меньше теперешнего Питера в сто семьдесят раз был. Ходит по Питеру и выжидает: когда царь на коне поедет. Вот едет царь, и на его коне. Он перед самым конем встал на колени и наклонился лицом до самой земли. Царь остановился. „Встань! — крикнул государь громким голосом. — Что тебе нужно?“ Мужик встал и подал прошение. Взял прошение царь, тут же прочитал его и говорит: „Что же я у тебя украл?“ — „Этого коня, царь-государь, на котором ты сидишь“. — „А чем ты можешь доказать, что конь твой?“ — спросил царь. — „Есть царь-государь приметы, он у меня двенадцатикрестный, насечки на копытах есть“. Приказал царь посмотреть, и действительно в каждом копыте в углублениях вырезаны по три больших креста. Видит царь, что коня украли и ему продали. Отпустил мужика домой, дал ему за коня восемьдесят золотых и еще подарил немецкое платье. Так вот, что в Питере памятник-то есть, где Петр Великий на коне сидит, а конь на дыбах, так такой точно конь и у мужика есть».

Памятник Петру I на Сенатской (Петровской) тощади Б. Патерсен. 1799 г.

Появление на берегах Невы бронзового всадника вновь всколыхнуло извечную борьбу старого с новым, века минувшего с веком наступившим. Вероятно в среде старообрядцев, родилась апокалипсическая легенда о том, что бронзовый всадник, вздыбивший коня на краю дикой скалы и указующий в бездонную пропасть, — есть всадник Апокалипсиса, а конь его — конь бледный, появившийся после снятия четвертой печати, всадник, «которому имя смерть; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертой частью земли — умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными». Все как в Библии, в фантастических видениях Иоанна Богослова — в Апокалипсисе, в видениях, получивших удивительное подтверждение. Все совпадало. И конь, сеющий ужас и панику, с занесенными над головами народов железными копытами, и всадник с реальными чертами конкретного Антихриста, и бездна — вод ли? Земли? — но бездна ада — там, куда указует его десница. Вплоть до четвертой части земли, население которой, если верить слухам, вчетверо уменьшилось за время его царствования. Интереснейшей композиционной находкой Фальконе стал, включенный им в композицию памятника, образ змеи, или «Какиморы», как называли ее в народе, придавленной копытом задней ноги коня. С одной стороны, змея, изваянная в бронзе скульптором Ф. Г. Гордеевым, стала дополнительной точкой опоры для всего монумента, с другой — это символ преодоленных внутренних и внешних препятствий, стоявших на пути к преобразованию России.

Впрочем, в фольклоре такое авторское понимание художественного замысла значительно расширилось. В Петербурге многие считали памятник Петру I неким мистическим символом. Городские ясновидящие утверждали, что «это благое место на Сенатской площади соединено невидимой обычному глазу „пуповиной“ или „столбом“, с Небесным ангелом — хранителем города». А многие детали самого монумента сами по себе не только символичны, но и выполняют вполне конкретные охранительные функции. Так, например, под Сенатской площадью, согласно старинным верованиям, живет гигантский змей, до поры до времени не проявляя никаких признаков жизни. Но старые люди верили, что как только змей зашевелится, городу наступит конец. Знал будто бы об этом и Фальконе. Вот почему, утверждает фольклор, он включил в композицию памятника изображение змея, на все грядущие века словно заявляя нечистой силе: «Чур, меня!»

У Петра Великого Близких нету никого, Только лошадь да змея, Вот и вся его семья.

К памятнику относились по-разному. Не все и не сразу признали его великим. То, что в XX веке возводилось в достоинство, в XVIII, да и в XIX веках многим представлялось недостатком. И пьедестал — «диким», и рука непропорционально длинной, и змея якобы олицетворяла попранный и несчастный русский народ, и так далее, и так далее. Вокруг памятника бушевали страсти и кипели споры. О нем создавали стихи и поэмы, романы и балеты, художественные полотна и народные легенды.

Судя по воспоминаниям современников, памятник Петру внушал неподдельный ужас. По свидетельству одного из них, во время открытия монумента впечатление было такое, будто «император прямо на глазах собравшихся въехал на поверхность огромного камня». Заезжая иностранка вспоминала, как в 1805 году вдруг увидела «скачущего по крутой скале великана на громадном коне». — «Остановите его!» — в ужасе воскликнула пораженная женщина. По одной из легенд, во время литургии в Петропавловском соборе по случаю открытия «Медного всадника», когда митрополит, ударив посохом по гробнице Петра I, воскликнул: «Восстань же теперь, великий монарх, и воззри на любезное изобретение твое», будущий император Павел I всерьез испугался, что прадед и в самом деле может ожить.

До сих пор, утверждает городской фольклор, каждый раз накануне крупных наводнений бронзовый Петр вновь оживает, съезжает со своей дикой скалы и скачет по городу, предупреждая о надвигающейся опасности. Это перекликается с другой легендой о том, что иногда Медный всадник поворачивается на своем гранитном пьедестале как флюгер, указывая направление ветра истории.

Все это Пушкин знал или мог знать. Но то, что рассказывал Виельгорский, стало для него откровением. Случилось это в 1812 году, в то драматическое лето, когда Петербургу всерьез угрожала опасность наполеоновского вторжения. Мы уже рассказывали о том, что первоначально французская армия намеревалась войти в Петербург. В Петербурге всерьез озаботились спасением художественных и исторических ценностей. Среди прочего император Александр I распорядился вывезти статую Петра Великого в Вологодскую губернию. Были приготовлены специальные плоскодонные баржи и выработан подробный план эвакуации монумента. Статс-секретарю Молчанову для этого выделили деньги и специалистов.

В это самое время, рассказывал Виельгорский, некоего не то капитана, не то майора Батурина стал преследовать один и тот же таинственный сон. Во сне он видел себя на Сенатской площади, рядом с памятником Петру Великому. Вдруг голова Петра поворачивается, затем всадник съезжает со скалы и по петербургским улицам направляется к Каменному острову, где жил в то время император Александр I. Бронзовый всадник въезжает во двор Каменноостровского дворца, из которого навстречу ему выходит озабоченный государь. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию! — говорит ему Петр Великий, — Но пока я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад, и снова раздается звонкое цоканье бронзовых копыт его коня о мостовую.

Майор добивается свидания с личным другом императора, князем Голицыным, и передает ему виденное во сне. Пораженный его рассказом, князь пересказывает сновидение царю, после чего, утверждает легенда, Александр I отменяет свое решение о перевозке монумента. Статуя Петра остается на месте, и, как это и было обещано во сне майора Батурина, сапог наполеоновского солдата не коснулся петербургской земли.

О таком развитии сюжета можно только мечтать. Все остальное оставалось «делом техники» и литературного мастерства. Даже конфликт, который и без того все более отчетливо и остро просматривался в сюжете, при желании можно было бы и далее обострить.

И действительно, Пушкин на это будто бы пошел. Существует одно малоизвестное литературное предание о том, что Пушкин не ограничился ныне хорошо известными двумя, как считают многие исследователи, маловразумительными вне контекста всей поэмы, полустроками, вложенными в уста несчастного Евгения и адресованными «державцу полумира»: «Добро, строитель чудотворный / Ужо тебе!» Согласно легенде, бедный полупомешанный чиновник произнес целый обвинительный монолог, обращенный к медному истукану, лишившему его не только обыкновенного существования, но и человеческого облика. Называли даже количество стихов этого страстного монолога, которые цензура якобы безжалостно вычеркнула. Говорили, что их было тридцать и что при чтении поэмы самим Пушкиным они производили «потрясающее впечатление». Правда, еще Валерий Брюсов, внимательно вслушиваясь в эту легенду, заметил, что «в рукописях Пушкина нигде не сохранилось ничего, кроме тех слов, которые читаются теперь в тексте повести». Но кто знает. Как известно, фольклор на пустом месте не появляется.

 

«Пиковая дама»

«Медный всадник», в основу которого, как мы видим, положены петербургские предания и легенды, был написан в 1833 году. В следующем, 1834 году в аристократических и литературных салонах говорили о «Пиковой даме», повести глубоко петербургской не только по духу, но и по городскому фольклору — он не только предшествовал ее рождению, но и сопровождал после шумного появления в печати.

Литературная новость взбудоражила и без того склонное к большим интригам и маленьким «семейным» скандалам петербургское общество. Образ безобразной древней старухи, счастливой обладательницы мистической тайны трех карт, вызывал совершенно конкретные, недвусмысленные ассоциации, а загадочный эпиграф, предпосланный Пушкиным к повести: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность», да еще со ссылкой на «Новейшую гадательную книгу», подогревал разгоряченное любопытство.

Кто же скрывался за образом пушкинской графини, или, как подозрительно часто якобы оговаривается сам Пушкин, княгини? Двух мнений на этот счет в тогдашнем обществе не было. Это подтверждает и сам автор нашумевшей повести. 7 апреля 1834 года он заносит в дневник короткую запись: «При дворе нашли сходство между старой графиней и княгиней Натальей Петровной».

С тех пор в Петербурге княгиню Наталью Петровну Голицыну иначе как «Пиковая Дама» не называли.

Княгиня Голицына происходила из рода так называемых новых людей, в избытке появившихся в начале XVIII века в окружении Петра Великого. По официальным документам, она была дочерью старшего сына денщика Петра I, Петра Чернышева, который на самом деле, если, конечно, верить одной малоизвестной легенде, слыл сыном самого самодержца. Таким образом, согласно городскому фольклору, Наталья Петровна была внучкой первого российского императора и основателя Петербурга. Во всяком случае, в ее манере держаться перед сильными мира сего, в стиле ее деспотического и одновременно независимого поведения в повседневном быту многое говорило в пользу этого утверждения, а сама она не раз старалась тонко намекнуть на свое легендарное происхождение. Так, когда ее навещал император или какие-либо другие члены монаршей фамилии, обед сервировался на серебре, якобы подаренном Петром I одному из ее предков.

Н. П. Голицына

Посещать ее обеды многие почитали за честь, а ее сын — знаменитый московский генерал-губернатор В. Д. Голицын — не смел даже сидеть в присутствии матери без ее разрешения. Гордый и независимый характер княгини проявлялся во всем. Однажды ей решили представить военного министра, графа Чернышева, возглавлявшего следственную комиссию по делу декабристов. Он был любимцем Николая I, и перед ним все заискивали. «Я знаю только того Чернышева, который сослан в Сибирь», — неожиданно грубо оборвала представление княгиня. Речь шла об однофамильце графа — декабристе Захаре Григорьевиче Чернышеве, осужденном на пожизненную ссылку.

Отец Голицыной служил дипломатом, и в молодости Наталья Петровна жила за границей. Ее с удовольствием принимали во многих монарших домах. Но знали ее еще и потому, что она была страстной поклонницей игры в карты. Во Франции она была постоянным партнером по картам королевы Марии Антуанетты. Страсть к картам она сохранила до глубокой старости и играла даже тогда, когда ничего не видела. По рекомендации Воспитательного дома карточная фабрика специально для нее даже выпустила карты большого формата.

В молодости Наталья Петровна слыла красавицей, хотя, по мнению многих, особой красотой не отличалась, а с возрастом вообще обросла усами и бородой, за что в Петербурге ее за глаза называли «Княгиня Усатая», или более деликатно, по-французски, «Княгиня Мусташ» (от французского moustache — усы). Именно этот образ ветхой старухи, обладавшей отталкивающей, непривлекательной внешностью в сочетании с острым умом и царственной надменностью, и возникал в воображении первых читателей «Пиковой дамы».

Сюжетная канва пушкинской повести на самом деле не представляла ничего необычного для высшего петербургского общества. Азартные карточные игры были в то время едва ли не самой модной и распространенной забавой столичной «золотой молодежи». Как мы уже знаем, страстным и необузданным картежником был и сам Пушкин, и многие его близкие друзья. Если верить легендам, эпиграф к первой главе повести: «А в ненастные дни собирались они часто» Пушкин сочинил во время игры в карты и записал его прямо на рукаве своего знакомца, известного картежника, внука Натальи Петровны, Сергея Григорьевича, по прозвищу «Фирс». На глазах поэта происходили самые невероятные истории, каждая из них могла стать сюжетом литературного произведения. Из-за неожиданных проигрышей люди лишались огромных состояний, стрелялись и сходили с ума.

И тут в наше повествование буквально врывается небезызвестный граф Сен-Жермен, одна из самых загадочных личностей Франции XVIII века. Напомним коротко его биографию. Великосветский авантюрист, мистик, изобретатель жизненного элексира и философского камня, граф Сен-Жермен по некоторым предположениям был португальцем и носил подлинное, как он сам утверждал, имя Йозеф Ракоци, принц Трансильванский. В то же время в разные годы охотно выдавал себя то за графа Цароша, то за маркиза Монфера, то за графа Белламор, графа Салтыкоф и многих других.

Существует множество биографий Сен-Жермена, каждая по невероятности превосходит другую. Согласно некоторым из них, он жил в XVI веке, во времена французского короля Франциска I. Согласно другим, более поздним, работал с известной русской писательницей Еленой Блаватской, она, кстати, родилась только за три года до описываемых нами событий, в 1831 году. Сам Сен-Жермен утверждал, что ему две тысячи лет, и рассказывал подробности свадьбы в Кане Галилейской, где он чуть ли не давал советы самому Иисусу Христу.

Умер граф Сен-Жермен будто бы в Лондоне, куда сбежал после французской революции 1783 года. По одним источникам, он прожил 75 лет, по другим — 88, по третьим — 93. Но даже через 30 лет после его смерти «находились люди, которые клялись, что только что видели Сен-Жермена и разговаривали с ним».

Граф Сен-Жермен оставил более или менее заметный след в петербургском фольклоре. По одной из легенд, накануне так называемой «революции 1762 года» под именем графа Салтыкоф он тайно приезжал в Россию, сошелся с заговорщиками и «оказал им какую-то помощь» в деле свержения императора Петра III и восшествия на престол Екатерины II.

По одной из легенд, граф Сен-Жермен имел непосредственное отношение к сюжету повести Пушкина «Пиковая дама». Согласно легенде, внук Натальи Петровны Голицыной, начисто проигравшийся в карты, в отчаянье бросился к бабке с мольбой о помощи. Голицына в то время находилась в Париже. Она обратилась за советом к своему французскому другу графу Сен-Жермену. Граф живо откликнулся на просьбу о помощи и сообщил Наталье Петровне тайну трех карт — тройки, семерки и туза. Если верить фольклору, ее внук тут же отыгрался.

Вскоре вся эта авантюрная история дошла до Петербурга и, конечно, стала известна Пушкину, тот ею своевременно и удачно воспользовался. Он сам об этом намекает в первой главе «Пиковой дамы». Помните, как Томский рассказывает о своей бабушке, «Московской Венере», которая «лет шестьдесят тому назад ездила в Париж и была там в большой моде»? Правда, по Пушкину, старуха сама отыгралась в карты, никому не выдав сообщенной ей Сен-Жерменом тайны трех карт. Но ведь это художественное произведение, и автор волен изменить сюжет услышанной им истории. Напомним читателям, что во второй главе повести Пушкин уже от собственного, то есть авторского лица сообщает о том, что это был всего лишь «анекдот (выделено нами — Н. С.) о трех картах», который «сильно подействовал на его (Германна — Н. С.) воображение».

Впрочем, по другой версии, Пушкину при работе над «Пиковой дамой» не требовалось нужды так далеко обращать свой авторский взор. У него была своя, собственная, личная биографическая легенда о появлении замысла повести. И если даже предположить, что эта легенда никакого фактического подтверждения не имела, то есть возникла на пустом месте, то исключить ее из жизни поэта все равно невозможно, потому что об этом с утра до вечера злословили в кругах многочисленных московских и петербургских Голицыных. Легенда дожила до наших дней и бережно хранится в семейных рассказах современных потомков старинного рода.

Согласно этой легенде, Пушкина однажды пригласили погостить в доме Натальи Петровны. В течение нескольких дней он жил у княгини и, обладая горячим африканским темпераментом, не мог отказать себе в удовольствии поволочиться за всеми юными обитательницами гостеприимного дома. Некоторое время княгиня пыталась закрывать глаза на бестактные выходки молодого повесы, но наконец не вытерпела и, возмущенная бесцеремонным и вызывающим поведением гостя, с позором выгнала его из дома. Затаив обиду, Пушкин будто бы поклялся когда-нибудь отомстить злобной старухе и якобы только ради этого придумал всю повесть.

Трудно сказать, удалась ли «страшная месть». Княгине в ее более чем преклонном возрасте было, видимо, все это глубоко безразлично. Однако навеки прославить Наталью Петровну Пушкин сумел. В год написания повести Голицыной исполнилось 94 года. Скончалась она в возрасте 97 лет в декабре 1837 года, ненадолго пережив обессмертившего ее поэта. А дом № 10 по Малой Морской улице, где она проживала, в истории города навсегда остался «Домом Пиковой Дамы».

Справедливости ради надо сказать, что в Петербурге широко известны два дома, которые городской фольклор традиционно связывает с героиней известной повести А. С. Пушкина. Второй, претендующий на звание «Дома Пиковой Дамы», находится на Литейном проспекте, № 42. Это известный особняк Зинаиды Юсуповой. Согласно некоторым легендам, именно княгиня Юсупова, прозванная в молодости за необыкновенную красоту «Московской Венерой», в старости стала прообразом героини пушкинской повести. Неисправимые фантазеры даже уверяют, что если долго и внимательно всматриваться в окна второго, господского этажа особняка на Литейном, то можно разглядеть на фоне старинных оконных переплетов стройную старуху, она непременно встретится с вами взглядом, а тем, кто не поверит в ее существование, погрозит костлявым пальцем. И верили. Во всяком случае, петербургскому поэту Николаю Агнивцеву, автору «Блистательного Санкт-Петербурга», в эмиграции грезилось:

На Литейном, прямо, прямо, Возле третьего угла, Там, где Пиковая дама По преданию жила!

В то же время известно, что особняк княгини Зинаиды Ивановны Юсуповой, урожденной Сумароковой-Эльстон на Литейном проспекте построен архитектором Л. Л. Бонштедтом только в 1858 году, более чем через 20 лет после смерти Пушкина. Княгиня бульшую часть жизни провела за границей, и особняк чаще всего пустовал. В 1908 году его помещения арендовал известный театр сатиры и пародии «Кривое зеркало». В годы Первой мировой войны в здании разместился военный госпиталь, затем, в 1930-х годах, здесь находился Дом политпросвещения, на базе которого в 1949 году открыли Центральный лекторий общества «Знание», его лекции и концерты пользовались в Ленинграде успехом.

 

«Русалка»

Любопытно, что фольклор, коим Пушкин широко пользовался как богатым источником, щедро питавшим его творческую фантазию, вполне мог оказаться и бумерангом. Впрочем, это общий закон литературы и ее взаимоотношений с читателями. Закоренелая читательская привычка ставить знак равенства между автором произведения и его героем, отождествлять их, в многовековой истории культуры оказала дурную услугу не одному писателю. Исключением не был и Пушкин. В 1832 году поэт написал народную драму «Русалка». Мысль о сюжете «Русалки» подал Пушкину услышанный им рассказ о трагической судьбе дочери мельника из родового поместья Вульфов. По преданию, она влюбилась в одного барского камердинера. Он соблазнил ее и не то уехал вместе со своим барином, не то за какую-то провинность отдан в солдаты. Девушка осталась беременной и с отчаянья утопилась в омуте мельничной плотины. Местные жители любили показывать этот, поросший лесом, водоем. Любителям живописи он хорошо известен. Его изобразил художник Левитан на своей знаменитой картине «У омута».

По Пушкину, трагический сюжет «Русалки» разворачивается на берегу Днепра, где, кстати, поэт был только проездом, по дороге в Бессарабию, в свою первую южную ссылку. Правда, во время двухдневного пребывания в Киеве успел искупаться в Днепре, но простудился и покинул берега Днепра больным. В совокупной же памяти обитателей родовых имений Пушкиных и Вульфов, что находились вблизи друг от друга, драма несчастной дочери старого мельника легко ассоциировалась с воспоминаниями о горячем африканском темпераменте поэта и его амурных приключениях на берегах Сороти. Да и сам Пушкин, что называется, проговаривается. Вспомните начало заключительного монолога драмы, вложенного в уста Князя:

Невольно к этим грустным берегам Меня влечет неведомая сила. Все здесь напоминает мне былое И вольной красной юности моей Любимую, хоть горестную повесть. Здесь некогда любовь меня встречала, Свободная, кипящая любовь; Я счастлив был, безумец!..

Со временем все эти воспоминания личной жизни могли трансформироваться в легенды, легко переплетающиеся с сюжетом его же «Русалки». Тем более что сам сюжет о бедном отце и его дочери, жестоко обманутой проезжим барином, носит как в жизни, так и в литературе всеобщий характер. Сам Пушкин обращался к нему не раз. На подобном материале основана повесть «Станционный смотритель».

Между тем, вымышленная история старика-смотрителя на почтовой станции осталась для Пушкина без последствий, в то время как трагическая судьба мельниковой дочери сыграла с автором злую шутку, обернувшись нелицеприятной легендой. Приводим ее в записи Г. Е. Потаповой, сделанной в 1983 году в Михайловском. «А что в ем хорошего, в вашем Пушкине? Я вам вот что, девки, скажу: повесить его мало! Привязать за ноги, за руки к осинам, да отпустить — вот как с им надо! Вот вы, девки, не знаете, а стояла тут раньше мельница, и жил мельник, и была у него дочка-красавица. А Пушкин-то ваш, как приехал сюда — ну за ей бегать. Бегал, бегал… Обрюхатил да и бросил. А она со сраму-то взяла да утопилась — там в озере. Вот как оно было…»

 

Другие произведения

В 1828 году Петербург зачитывался списками «Гаврилиады». Авторство Пушкина ни у кого не вызывало сомнений. Да и сам поэт вроде бы этого не отрицал. Однако в известном смысле побаивался. В письме к Вяземскому он даже предлагал «при случае распространить версию о том, что подлинным автором „Гаврилиады“ был Д. П. Горчаков». Князь Дмитрий Горчаков, стихотворец «средней руки» и, главное, известный всему Петербургу «атеист», умер за четыре года до того, и ему авторство злосчастной «Гаврилиады» ничем не грозило.

Надо сказать, что Пушкин к своей репутации относился достаточно серьезно. Довольно и того, что еще с лицейских времен в обществе его считали автором фривольной поэмы «Тень Баркова». Кстати, споры об авторе этой поэмы не прекращаются и сегодня. Многие современные пушкинисты не уверены в том, что им был Пушкин. Традиция приписывать Пушкину все крамольные и богохульные произведения, распространявшиеся в списках, оказалась живучей. Позже, когда поэт женился, почти сразу после его свадьбы, безжалостная молва припишет ему авторство «отвратительной», как характеризует ее Жуковский, поэмы о первой брачной ночи поэта. Поэма имела довольно широкое распространение, в определенных кругах «золотой молодежи» ею буквально зачитывались.

Великосветская молва приписывала Пушкину и некоторые куплеты знаменитого кадетского «Журавля» — рукописного собрания стихотворного фольклора военных учебных заведений дореволюционной России. Многие стихотворные строчки этой бесконечной поэмы о всех гвардейских полках, расквартированных как в столице, так и в провинции, вошли пословицами и поговорками в золотой фонд петербургского фольклора. Традиция приписывать авторство этих стихов наиболее известным и прославленным поэтам была повсеместной. Наряду с Пушкиным авторами «Журавля» в разное время и в разных кадетских корпусах считались и Державин, и Полежаев, и Лермонтов. Правда, у двух последних было некоторое преимущество по сравнению с Пушкиным. Они учились в военных училищах. Лермонтову, например, как бывшему кадету Школы гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров в Петербурге, согласно легендам, отдается безусловное право на авторство песни «Звериада», в ней высмеивались все должностные лица школы, начиная с самого директора. Песню кадеты Школы распевали, окончательно покидая ее после выпуска. На Лермонтова это похоже. И в Школе, и во время службы в лейб-гвардии Гусарском полку он вел себя вызывающе и непредсказуемо. Пушкин не служил. В высшем аристократическом кругу, в котором вращался поэт, это знали. Но требовать такой осведомленности от всех обывателей, конечно, нелепо. А репутация Пушкина, как поэта дерзкого и вызывающе непочтительного по отношению к сильным мира сего, была всеобщей.

Летом 1831 года Пушкин жил в Царском Селе, в домике вдовы придворного камердинера Китаевой. Неизменный распорядок дня предполагал утреннюю ледяную ванну, чай и затем работу. Сочинял Пушкин лежа на диване среди беспорядочно разбросанных рукописей, книг и обгрызенных перьев. Из одежды на нем практически ничего не было, и одному удивленному этим обстоятельством посетителю он, согласно легенде, будто бы заметил: «Жара стоит, как в Африке, а у нас там ходят в таких костюмах».

Говорят, однажды некий немец-ремесленник, наслышанный об искрометном таланте поэта, обратился к Пушкину с просьбой подарить ему четыре слова для рекламы своей продукции. И Пушкин немедленно продекламировал: «Яснее дня, темнее ночи». Что появилось на свет раньше — пресловутая реклама ваксы из анекдота или характеристика прекрасной грузинки из поэмы «Бахчисарайский фонтан»: «Твои пленительные очи / Яснее дня, темнее ночи», остается загадкой.

Верхний этаж дома № 20 по набережной Фонтанки занимали известные в петербургском обществе братья Александр и Николай Тургеневы. Александр Иванович был почетным членом Академии наук, авторитетным историком и видным писателем. Николай состоял членом литературного кружка «Арзамас», и на его квартире постоянно происходили заседания этого общества. Однажды, по литературному преданию, арзамасцы, поддразнивая Пушкина, предложили ему тут же, не выходя из кабинета, написать стихотворение. Пушкин мгновенно вскочил на стол, посмотрел в окно на противоположный берег Фонтанки, где высилось мрачное пустующее в то время здание Михайловского замка, затем оглядел окруживших его арзамасцев, лег посреди стола и через несколько секунд прочитал восторженной публике:

Глядит задумчивый певец На грозно спящий средь тумана Пустынный памятник тирана, Забвенью брошенный дворец.

Если верить петербургскому городскому фольклору, то и неоконченная повесть о жизни светского человека «Гости съезжались на дачу» была навеяна посещением дачного салона Лавалей на Аптекарском острове.

Даже поэма «Евгений Онегин», казалось бы, насквозь пронизанная реальным сходством ее героев с подлинными современниками поэта, поэма, описание быта и событий в которой настолько конкретны, что по определению лишены всякой мифологизации, вписывается в заданную нами тему.

Вот только несколько легенд, известных нам. Одна из них относится к фамилии главного героя, которую, с одной стороны, будто извлек Пушкин из легенды, с другой — впоследствии сама породила легенду. Ю. М. Лотман в своих знаменитых комментариях к «Евгению Онегину» приводит легенду, о которой вполне мог знать Пушкин. Будто бы в Торжке в начале XIX века проживал некий торговый человек Евгений Онегин. Якобы на одном из домов он мог увидеть вывеску: «Евгений Онегин — булочных и портняжных дел мастер». Если даже это и так, то в связи с пушкинской поэмой это, скорее всего, совпадение. Такие фамилии на Руси — редкость, и в большинстве своем имели литературное происхождение. Их придумывали поэты и писатели по известному принципу: от красивых имен рек. Онегин находился в том же ряду.

Впрочем, по поводу знаменитой литературной фамилии пушкинского героя у пушкинистов есть свои соображения. Будто бы Пушкин позаимствовал ее из комедии А. А. Шаховского «Не любо — не слушай, а лгать не мешай». Комедия была написана и поставлена на петербургской сцене в 1818 году, за пять лет до появления пушкинского романа в стихах. Так вот, там неоднократно звучит фамилия Онегин, причем каждый раз речь идет об отсутствующем герое. На него ссылаются, о нем говорят, его вспоминают и так далее. Остается предположить, что Пушкин сознательно представил его читающей публике. Вот, мол, о нем столько говорили, а вы с ним не смогли познакомиться. Так я вам предоставляю эту возможность. Знакомьтесь: Евгений Онегин.

Другая легенда восходит к Марии Николаевне Раевской, «утаенной» любви поэта, в замужестве княгине Волконской, последовавшей за своим мужем декабристом Сергеем Волконским в Сибирь. Многие черты Марии Николаевны заметны в образе пушкинской Татьяны Лариной. Легенда же сводится к тому, что образцом для письма Татьяны к Онегину стало письмо, якобы на самом деле полученное Пушкиным от юной Марии. И действительно, в легенду верится, потому что придумать такое в первой четверти XIX века было просто невозможно. Сам факт переписки, затеянной молодой барышней, противоречил тогдашней дворянской этике взаимоотношения полов.

Есть своя легенда и у трагедии «Борис Годунов». Пушкинистам хорошо известно, что канонический вариант трагедии, заканчивающийся знаменитой пушкинской ремаркой «Народ безмолвствует», отличается от первоначального текста, где послушный народ кричит: «Да здравствует царь Димитрий Иоаннович!» Согласно легенде, на таком принципиальном изменении текста настоял Василий Андреевич Жуковский, объясняя это тем, что Пушкин писал трагедию при Александре I, а к изданию готовил уже при Николае I, и подобная жесткая концовка могла сыграть роковую роль в судьбе как «Бориса Годунова», так и самого автора. Ее в тех условиях просто необходимо было смягчить. И Пушкин будто бы согласился.

С Николаем I шутить не стоило. Согласно одному литературному преданию, узнав, что Пушкин интересуется «какими-то бумагами „августейшей бабки“», Николай I ответил решительным отказом. «На что ему эти бумаги? Даже я их не читал. Не пожелает ли он извлечь отсюда скандальный материал в параллель песне Дон Жуана, в которой Байрон обесчестил память моей бабки?» Правда, Пушкин, согласно тому же преданию, когда ему передали слова императора, ответил своеобразно: «Я не думал, что он прочел „Дон Жуана“». Пушкин хорошо помнил о событиях 1827 года. Тогда в Москве проходила торжественная коронация Николая I, император вызвал Пушкина из ссылки. Он якобы собирался объявить поэту прощение и чуть ли не предложить личную дружбу. Если верить легенде, Пушкин готовился передать царю стихотворение, точное содержание которого неизвестно, и его условно можно назвать «Убийце гнусному». Во всяком случае, один из известных вариантов этого стихотворения содержит такие строки:

Восстань, восстань, пророк России, Позорной ризой облекись И с вервьем вкруг выи К у. г. явись!

где загадочные буквы «у. г.» можно трактовать и как «убийце гнусному». Так свежи были воспоминания о пяти казненных друзьях поэта, о десятках сосланных в Сибирь и сотнях наказанных шпицрутенами и высланных на Кавказ в действующую армию.

 

Фольклор от Пушкина

Рассматривая петербургский фольклор как живительный родник, питавший творчество Пушкина, нельзя забывать, что и сам поэт, являясь мощным генератором творческой энергии, становился для читающей и слушающей публики источником этого фольклора. Искрометные образы, рожденные его поэтической мыслью, мгновенно превращались в идеоматические конструкции со всеми признаками фольклорного бытования. Особенно после появления в печати его самой петербургской поэмы «Медный всадник». Именно благодаря Пушкину бронзовый памятник Петру I на Сенатской площади вот уже более полутора столетий, вопреки всем законам металлургии и литейного дела, называется «Медным всадником». Без всякой тени снисходительности к изобретателю этого «неправильного» образа.

Та же счастливая судьба постигла и острый шпиль Адмиралтейства. Мы уже давно зовем его «Адмиралтейской иглой», совершенно забывая о том, что этому научил нас Пушкин. Мощь блестящей метафоры состоит еще и в том, что после Пушкина адмиралтейский шпиль в нашем сознании в значительной степени утратил свою родовую архитектурную связь с самим зданием Адмиралтейства и стал восприниматься как самостоятельное сооружение.

Первое упоминание об Адмиралтействе появилось в походном журнале Петра I 5 ноября 1704 года: «Заложили Адмиралтейский дом и веселились в Аустерии». Место для строительства Адмиралтейства выбрали не случайно. Во-первых, здесь находилось известное еще в XVI веке поселение Гавгуево, а значит, территория была более или менее сухой; во-вторых, Нева в этом месте достаточно широкая, что удобно для спуска кораблей со стапелей; в-третьих, в случае необходимости Адмиралтейство могло служить крепостью, поскольку Северная война еще только началась, и никто не знал, как долго она может продлиться.

Строилось Адмиралтейство по личным карандашным наброскам самого Петра I и представляло собой длинные мазанковые сооружения в виде буквы «П». Глухая сторона «покоя» служила крепостной стеной, перед ней устроили наполненные водой рвы, насыпали земляные валы, расчистили открытый луг — эспланаду и возвели другие фортификационные сооружения в полном соответствии с правилами строительного искусства того времени.

Вид Санкт-Петербургского Главного Адмиралтейства. И. А. Иванов, 1814 г.

В 1719 году предпринимается первая перестройка Адмиралтейства под руководством «шпицного и плотницкого мастера» Германа ван Болеса. Именно тогда над въездными воротами и установили высокий «шпиц с яблоком» и корабликом на самом острие «шпица». В городском фольклоре сохранились следы восхищения этим сооружением. «Посмотри-ка, — сказал один веселый балагур своему приятелю, — на шпице Адмиралтейства сидит большая муха». — «Да, я вижу, она зевает и во рту у нее нет одного переднего зуба», — ответил тот.

С тех пор ни одна перестройка — а их было две: в 1727–1738 годах по проекту И. Коробова и через сто лет, в 1806–1823 годах, по чертежам А. Захарова — не посягнула на удивительную идею ван Болеса. Более чем за два с половиной столетия Адмиралтейский шпиль с корабликом, или, как его с легкой руки Александра Сергеевича Пушкина стали называть петербуржцы, «Адмиралтейская игла», превратился в наиболее известную эмблему Петербурга.

Мифотворчество вокруг кораблика началось уже в XVIII веке. Ко всеобщему удивлению оказалось, что ни один корабль, спущенный на воду Петром I до 1719 года, ничего общего с корабликом на «шпице» не имел. Родилась легенда о том, что прообразом его послужил первый русский военный корабль, построенный еще царем Алексеем Михайловичем, отцом Петра Великого. Действительно, «тишайший» царь Алексей Михайлович построил в 1668 году боевой корабль «Орел». Размером он был невелик — чуть более двадцати метров в длину и шесть с половиной в ширину. На нем впервые подняли русский морской флаг. «Орел» строился на Оке и первое свое плавание совершил по Волге, от села Деденево до Астрахани. Однако там его захватил отряд Степана Разина и сжег. Сохранилось изображение «прадедушки русского флота», сделанное неким голландцем, находящееся в одной из музейных коллекций Голландии. И, пожалуй, действительно есть некоторое сходство кораблика на Адмиралтействе с этим рисунком.

В 1886 году кораблик сняли со шпиля и передали в экспозицию Военно-морского музея, а на Адмиралтействе установили его точную копию. К этому времени относится легенда о некоем умельце, тот без помощи строительных лесов каким-то непостижимым образом сумел обогнуть «яблоко», повиснуть над ним и проделать ряд сложных ремонтных операций. Целых два года ему якобы не выплачивали никакого денежного вознаграждения, ссылаясь на то, что нет ни малейшей возможности удостовериться в качестве произведенной работы. «Ну сходите и посмотрите, — будто бы говорил герой этой легендарной истории, — там же все видно».

Вокруг «Адмиралтейской иглы» витает множество мифов. Одни говорят, что внутри позолоченного яблока находится круглая кубышка из чистого золота, а в кубышке будто бы сложены образцы всех золотых монет, отчеканенных с момента основания Петербурга. Но открыть ее невозможно, потому что тайна секретного поворота, открывавшего кубышку, безвозвратно утрачена. Другие утверждают, что никаких монет в кубышке нет, зато все три флага на мачтах кораблика сделаны из чистого золота, а в носовой его части хранится личная буссоль Петра I. Строятся догадки и самые фантастические предположения о названии кораблика. Одним удалось будто бы прочесть: «Не тронь меня», другим — «Бурям навстречу». На парусах кораблика действительно есть текст. На них выгравировано: «Возобновлен в 1864 году октября 1 дня архитектором Риглером, смотритель — капитан 1 ранга Тегелев, помощник — штабс-капитан Степан Кирсанов». Шар же, или, как его называют, «яблоко», и в самом деле полый. Внутри находится шкатулка, хотя и не золотая. В шкатулке хранятся сообщения о всех ремонтах иглы и кораблика, имена мастеров, участвовавших в работах, несколько петербургских газет XIX века, ленинградские газеты и документы о капитальных ремонтах 1929, 1977 и 1999 годов. Среди прочих документальных свидетельств нашего времени в нее было положено «Послание к потомкам».

К 1705 году построены основные производственные сооружения Адмиралтейской верфи: эллинги, мастерские, склады, кузницы. 29 апреля 1706 года со стапелей Адмиралтейства сходит первое судно — 18-пушечный корабль, автор его проекта, по преданию, сам Петр I. Известно, какое значение придавал Петр строительству Военно-морского флота. Он не оставлял его без внимания даже во время частых отлучек из Петербурга. В фольклорной энциклопедии петербургской жизни первой четверти XVIII века сохранился характерный обмен «посланиями» между царем и первым генерал-губернатором Петербурга А. Д. Меншиковым:

Петр I — Меншикову:

Высылаем сто рублев На постройку кораблев. Напишите нам ответ, Получили или нет.

Меншиков — Петру:

Получили сто рублев На постройку кораблев. Девяносто три рубли Пропили и прое… Остается семь рублев На постройку кораблев. Напишите нам ответ, Строить дальше али нет.

Петербургское Адмиралтейство в начале XVIII века было единственным в Европе судостроительным предприятием, которое могло похвастаться величественным зрелищем — спуском корабля на воду перед самыми окнами царского дворца. Спуском руководил адмирал Ф. А. Головин, отчего в Петербурге все новые корабли называли: «Новорожденные детки Головина». Сам царь лично вручал старшему мастеру спущенного корабля на серебряном блюде по три серебряных рубля за каждую пушку. Говорят, что еще несколько лет после смерти Петра мастер в день спуска нового корабля в память о великом императоре одевался в черную траурную одежду. Только при жизни Петра I, то есть с апреля 1706 по январь 1725 года, на стапелях Адмиралтейской верфи построили более 40 кораблей, а до середины 1840-х годов, когда Адмиралтейство как судостроительное предприятие полностью утратило свое значение, на воду спустили около трехсот кораблей.

Роль Адмиралтейства в формировании центральной, исторической части Петербурга общеизвестна. В XIX веке Адмиралтейство называли «Полярной звездой», от которой расходятся улицы-лучи: Гороховая — в центре, Невский и Вознесенский проспекты — по сторонам. Любители «высокого штиля» окрестили Адмиралтейство основанием «Морского трезубца», или «Невского трезубца», держащего на своих пиках всю топографическую сеть города. Городская молва утверждает, что «Адмиралтейская игла» издавна окружена необъяснимым «ассоциативным полем». Вот уже многие годы, с появлением первого весеннего солнца, ласточки, возвращаясь из дальних стран, сначала «направляются к Адмиралтейству — посмотреть, цела ли игла».

Еще один поэтический троп, использованный Пушкиным в знаменитом Вступлении к «Медному всаднику», в конце концов стал одной из самых расхожих петербургских легенд. Давайте вспомним первые строки этого Вступления, уж очень похожие на былинный зачин старинных народных песен:

На берегу пустынных волн Стоял Он, дум великих полн, И вдаль глядел.

Осенью 1833 года, когда Пушкин писал поэму, Петербургу едва исполнилось 130 лет. Срок еще не такой великий, чтобы в совокупной памяти трех-четырех поколений петербуржцев изгладились воспоминания о первых днях северной столицы. Еще не так давно ушли в иной мир задержавшиеся на этом свете первые петербуржцы, рассказы которых удерживали в памяти их потомки, современники Пушкина. И Пушкин, конечно, знал, что невские берега были далеко не так пустынны. Мы уже упоминали, что только на территории исторического центра Петербурга в допетербургскую историю существовало около сорока поселений — шведские, финские, русские. Охотничий домик графа Делагарди на Васильевском острове; безымянное поселение на месте будущего Адмиралтейства; деревня Каллила в устье Фонтанки; мыза майора Конау с обширным ухоженным садом на территории современного Летнего сада; село Спасское вблизи нынешнего Смольного собора; деревни Сабирино, Одинцово, Кухарево, Максимово, Волково, Купсино и так далее, и так далее.

Так почему же невские берега у Пушкина безлюдные, необитаемые, или, по-пушкински, пустынные? Вглядимся повнимательнее в историю создания поэмы. В первоначальном варианте эти строки были иными. Петр стоял «На берегу варяжских волн». Но «варяжские волны» для чуткого к языку поэта означали «чужие», «не свои», а Пушкин хорошо понимал, что в тот момент, когда Петр «стоял на берегу», этот берег уже не был чужим, варяжским, он был своим. И тогда Пушкин отказывается от первоначального варианта и придает художественному образу дополнительный смысл. Невские берега становятся пустынными, то есть еще не обжитыми и незастроенными Петром. Это правда. Но правда поэтическая. А в повседневном быту всех без исключения петербуржцев утвердилась устойчивая легенда о болотистой, покрытой лесами, безжизненной пустыне, на которой волей одного-единственного человека — Петра Великого — возник Петербург.

Кроме этой легенды, широко бытует фразеологизм, также принадлежащий Пушкину. Он давно уже вошел в сокровищницу петербургского фольклора и хорошо известен далеко за пределами Санкт-Петербурга. Речь идет о крылатом выражении «Окно в Европу». Оно тоже из «Медного всадника», хотя, строго говоря, дословной пушкинской цитатой признано быть не может. Скорее всего, эта, доведенная до античного совершенства, грамматическая формула является всего лишь перефразировкой двух пушкинских строк, ставших известными широкой публике уже после смерти поэта, когда поэма впервые появилась в печати:

Природой здесь нам суждено В Европу прорубить окно.

Пушкин сопровождает эти стихи собственным комментарием: «Альгаротти где-то сказал: Петербург — это окно, через которое Россия смотрит в Европу». Франческо Альгаротти (итальянский публицист и писатель) в 1739 году посетил Петербург, после чего опубликовал книгу «Письма из России». Там-то и были те строки, на которые ссылается Пушкин. В буквальном переводе с итальянского они звучат несколько иначе, не столь поэтично: «Город (Петербург — Н. С.) — большое окнище, из которого Россия смотрит в Европу». Сути это, конечно, не меняет, тем более что такой взгляд на Петербург, в принципе, уже существовал. В одном из писем Вольтер ссылался на лорда Балтимора, который будто бы говорил, что «Петербург — это глаз России, которым она смотрит на цивилизованные страны, и, если этот глаз закрыть, она опять впадет в полное варварство».

Известна эта мысль и фольклору. Правда, в фольклоре она приписывается самому Петру I. Один из современных ирландских потомков М. И. Кутузова, М. П. Голенищев-Кутузов-Толстой вспоминает, что в их семье существовала легенда о том, что Петр I, закладывая первый камень в основание Петербурга, будто бы произнес: «Именую сей град Санкт-Петербургом и чрез него желаю открыть для России первое окно в Европу».

Чтобы понять подлинную цену этого события для всей русской культуры, достаточно сослаться на мнение одного из крупнейших современных исследователей феномена петербургской культуры М. С. Кагана, в свой монографии «Град Петров в истории русской культуры» он доказывает, что в истории России было две «культурные революции сверху»: принятие христианства и основание Петербурга. «В обоих случаях, — утверждает далее Каган, — обширное государство разворачивалось волей его правителей лицом к Европе: первый раз — к господствующей там христианской религии, второй раз — к светской культуре Просвещения». С одной стороны, из этого следует, что Петр I ошибся, говоря о Петербурге, как о первом окне в Европу. С другой стороны, мы хорошо знаем, что Петр I умел там, где это надо, совершать политически правильные ошибки. Он и место Невской битвы сознательно указал ближе к Петербургу, чтобы еще теснее связать новую столицу с именем ее небесного покровителя Александра Невского.

Интересно, что легенда о Петре I всплыла в памяти современного ирландского подданного в связи с другим событием русской истории — переименованием Санкт-Петербурга в Петроград. На следующий день после опубликования указа о переименовании Николай II будто бы спросил князя Волконского: «Скажите, князь, что вы думаете о моем недавнем решении?» — «Вашему величеству виднее, — ответил Волконский, — но боюсь, что вы, возможно, затворили то самое окно в Европу, что Ваш предок некогда открыл».

Та же мысль прослеживается и в петербургской фразеологии: «Окно в Европу прорубили и при Полтаве победили»; и в анекдотах: На экскурсии в Домике Петра I. Один из экскурсантов, глядя в окошко: «Это и есть окно, которое Петр прорубил в Европу?»; и в современных частушках:

Сумел на севере Петруша Окно в Европу прорубить. Но вот беда, что сильно дует: Забыл, как видно, утеплить. Прорубив окно в Европу, По велению Петра, Дуют в уши, дуют в ж… Европейские ветра.

Выражение «Прорубить окно в Европу» постепенно приобрело расширительное значение. Это стало означать получение неожиданно широких возможностей для расширения кругозора, или, как образно сказал в одной из своих статей Илья Эренбург, «окно в Европу стало окном в жизнь». А в более широком смысле, для России — приобщением к цивилизации. Хорошо чувствуют это дети. Вот цитата из школьного сочинения: «Петр I прорубил окно в Европу, и с тех пор начали строить избы с окнами».

Процесс этот, как нам хорошо известно, оказался далеко не простым. Вот уже три столетия каждое поколение пытается понять значение 1703 года для русской культуры. «Как вы думаете, отчего окно в Европу прорубили давно, а культура из Европы так и не пришла?» — «Потому, что культурные люди в окна лазать не привыкли». Правда, фольклор тут же старается успокоить. «Я вам прорубил окно в Европу», — сказал Петр. — «Зачем? В него же нельзя выйти?!» — «Зато можно смотреть».

Попытки закрыть окно в Европу начали предпринимать большевики едва ли не сразу после октябрьского переворота. Окончательно завершился этот процесс при Сталине. В сталинских лагерях были известны стихи, написанные будто бы от его имени:

Что Петр сварганил начерно, Я починил и переправил. В Европу он пробил окно, А я в него решетку вставил.

И даже после смерти великого кормчего его верные последователи не теряли надежды на полную изоляцию России от мира. По утверждению фольклора, для этого надо было не так много: «Петр Романов пробил окно в Европу, а Григорий Романов закрыл его… дамбой».

Но наступили другие времена, и значение пробитого Петром единственного окна в Европу еще более возросло и расширилось. В начале 1990-х годов на многотысячных митингах на Дворцовой площади звучали лозунги в поддержку требования Литвы о самоопределении: «Петербуржцы, не дадим захлопнуться литовской форточке в Европу». Тут же рождались новые анекдоты: «Какой самый популярный вид самоубийства?» — «Выброситься в окно… в Европу».

Метафора становилась все более универсальной. «А все-таки хорошо, что Петр I прорубил окно в Европу». — «Главное, чтобы никто не начал рубить окно в Африку — сквозняком может Курилы выдуть». Думается, что этот процесс будет продолжаться. Но главное уже произошло. Мы стали понимать свое место в истории, преодолев груз непомерных претензий и амбиций, полученных в наследство от советской власти: «Здесь нам природой суждено в Европу прорубить окно!» — сказал Петр I. — «Майн херц, — осторожно проговорил Меншиков, — на два окна занавесочек не хватит».

В заключение надо сказать, что значение Петербурга в истории современной России уже давно переросло смысл, некогда заложенный в знаменитую метафору. Сегодня это далеко не только окно, через которое Россия 300 лет заглядывала в Европу. В 2004 году на встрече с группой депутатов законодательного собрания Петербурга Папа Римский Иоанн Павел II заявил, что «Петербург — это ворота, ведущие в великую страну — Российскую Федерацию». Вполне возможно, что найденное Папой удачное сравнение «ворота в Россию» очень скоро превратится в новую метафору, ничуть не менее сильную и значительную, чем «окно в Европу».

Это обстоятельство для Петербурга имеет особое значение, потому что Петербург, по общему признанию, до сих пор является самым европейским городом в России, а значит, и важнейшей точкой соприкосновения страны со всей остальной Европой. Что так остро чувствовал и понимал истинный петербуржец Пушкин еще в 1833 году, когда писал свою «петербургскую повесть».

Последним пушкинским подарком петербургскому городскому фольклору стало знаменитое стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Пушкин написал его в августе 1836 года, но впервые оно опубликовано только после смерти поэта. И в редакции Жуковского. Несколько десятилетий, пока не нашлись подлинные черновики Пушкина, читатели были уверены, что «собственный памятник» поэт ставит выше «наполеонова столпа», то есть выше Вандомской колонны, установленной в Париже в честь французского императора:

Я памятник себе воздвиг нерукотворный, К нему не зарастет народная тропа, Вознесся выше он главою непокорной Наполеонова столпа.

Наконец справедливость была восстановлена. Но ясности от этого стало еще меньше. Да, вместо «Наполеонова столпа» в стихотворении должно быть: «Александрийского столпа». Но что при этом имел в виду Пушкин, остается еще более непонятным. С чем сравнивал поэт «собственный памятник»? С одним из семи чудес света — Фаросским маяком вблизи города Александрии, который с давних времен зовут Александрийским и высота которого, согласно преданиям, равнялась около 140 метров, или Александровской колонной, воздвигнутой в Петербурге в честь победителя Наполеона Александра I? С точки зрения правильного русского языка речь в стихотворении должна идти исключительно о Фаросском маяке, потому что слово «Александрийский» не может быть произведено от имени «Александр», а только от названия города «Александрия».

Но если следовать примиренческой логике Жуковского, сменившего «Александрийский столп» на «Наполеонов», то надо признать, что его ассоциации от прочтения пушкинского варианта однозначны: Пушкин своею «главою непокорной» вознесся выше памятника самому Александру I. Этого, по мнению Жуковского, допустить было нельзя, чтобы не навредить памяти поэта, как думалось благородному и верному Василию Андреевичу. И он подправил Пушкина.

Что же касается русского языка, то вряд ли Жуковский об этом думал. Пушкин мог себе позволить такую гениальную «неправильность». Об этом мы уже говорили. Зато петербургский фольклор обогатился еще одним общеупотребительным топонимом, получившим даже в науке полуофициальное признание. До сих пор энциклопедические справочники рядом с названием: Александровская колонна в скобках указывают: «Александрийский столп». В кавычках.

Александровская колонна стоит того, чтобы в очередной раз поговорить о ней. Во-первых, потому что ее история богата фольклором, к которому, как мы видели, приложил руку Пушкин; и во-вторых, этот памятник так или иначе вошел и в жизнь, и в творчество Пушкина. О творчестве мы только что говорили. Что же касается жизни, то случилось так, что во время сооружения колонны Пушкину присвоили придворное звание камер-юнкера. Пушкин счел такую «милость» оскорбительной и смешной. «Я пожалован в камер-юнкеры, что довольно неприлично моим летам», — записывает он в своем дневнике. Обязательное присутствие камер-юнкеров на дворцовых мероприятиях Пушкин частенько игнорировал. Так произошло и при торжественном открытии Александровской колонны, на котором присутствовали и сам император, и весь царский двор. Должен был быть и Пушкин. Однако он сказался больным и уехал из Петербурга за пять дней до открытия, чтобы «не присутствовать на церемонии вместе с камер-юнкерами».

Открытие памятника состоялось 30 августа 1834 года. Колонну воздвигли по проекту архитектора Огюста Монферрана. Объектом городской мифологии Александровская колонна стала едва ли не сразу. Петр Андреевич Вяземский записал анекдот (отметим поразительное сходство его сюжета с ранее упоминавшимся эпизодом с графиней Загряжской — Н. С.) о графине Толстой, которой в то время исполнилось чуть ли не 90 лет и которая запретила своему кучеру возить ее мимо колонны. «Неровен час, — говорила она, — пожалуй, и свалится она с подножия своего». Как известно, колонна не врыта в землю и не укреплена на фундаменте. Она держится исключительно с помощью точного расчета, ювелирной пригонки всех частей и собственного веса. Согласно одному из многочисленных преданий, в основание колонны был зарыт ящик отличного шампанского — чтоб стояла вечно, не подвергаясь ни осадке, ни наклону.

Александровская колонна

Не устраивала некоторых петербуржцев и скульптурная аллегория — фигура Ангела, венчающая гранитный обелиск. Известный в пушкинском Петербурге салонный краснобай Д. Е. Цицианов будто бы говорил: «Какую глупую статую поставили — Ангела с крыльями; надобно представить Александра в полной форме и чтобы держал Наполеошку за волосы, а он только бы ножками дрыгал».

В 1840-х годах в Петербурге был хорошо известен каламбур, авторство которого приписывали профессору Санкт-Петербургского университета В. С. Порошину: «Столб столба столбу». Кто был кем в этом маленьком фразеологическом шедевре, петербуржцам рассказывать было не надо. Согласно преданию, придать лицу Ангела сходство с лицом императора Александра I, одновременно указав скульптору Б. И. Орловскому, что морда змеи, попранной крестом Ангела, должна походить на лицо Наполеона, приказал царствующий император Николай I. Столб Николая I Александру I.

И это не единственная солдатская ассоциация, владевшая умами либеральной общественности эпохи Николая I:

В России дышит все военным ремеслом: И Ангел делает на караул крестом.

Военный образ неподкупного караульного проглядывается и в соответствующих поговорках: «Стоишь, как столп Александрийский», или «Незыблемей Александрийского столпа».

Фольклор не оставлял колонну без внимания на протяжении всей ее истории. Накануне нового XX века вокруг Александровской колонны начали разыгрываться мистические сюжеты. По вечерам на гладком гранитном стволе колонны высвечивалась отчетливая латинская литера «N». Заговорили о конце света, о «Nовых» бедствиях, грозящих городу, о пророчествах его гибели. Очень скоро все обернулось фарсом. Латинская литера оказалась одной из букв в названии фирмы «Simens», выгравированном на стеклах фонарей вблизи колонны. Едва зажигались огни и на город опускались сумерки, как эта надпись начинала проецироваться в пространство. А одна из букв — «N» — отпечатывалась на колонне.

Сравнительно недавно, в мае 1989 года, в Петербурге был устроен блестящий розыгрыш, придуманный и проведенный некой компанией молодых людей, выдававших себя за инициативную группу. Собирались подписи против переноса Александровской колонны с Дворцовой площади в Александровский сад. Колонна якобы мешала проведению парадов и демонстраций. Причем, как потом выяснилось, был заготовлен даже специальный приз тому, кто разоблачит эту талантливую мистификацию. Список озабоченных судьбой памятника подписантов рос и рос. Приз так и остался невостребованным.

Еще через несколько лет петербуржцы услышали по радио ошеломляющую новость. Как выяснилось, Петербургу не грозит топливный кризис. Раскрыта еще одна неизвестная страница петербургской истории. Обнаружены документы, подтверждающие давние догадки краеведов. Под нами находится подземное море нефти. Наиболее близко к поверхности земли это нефтехранилище подходит в районе Дворцовой площади. Археологам это было известно давно. Именно ими и было рекомендовано использовать строившуюся в то время колонну в качестве многотонной затычки, способной удержать рвущийся из-под земли фонтан. В свете этого замечательного открытия становится понятно, почему колонна не врыта в землю и не укреплена на специальном фундаменте, что, казалось бы, должно было обеспечить ей дополнительную устойчивость, но стоит свободно на собственном основании и удерживается в равновесии с помощью собственного веса.

На дворе было 1 апреля. «Ах, обмануть меня не трудно, / Я сам обманываться рад», — сказал поэт, и это чистая правда.

Рождаются новые традиции. К Александровской колонне приходят молодожены. Жених берет любимую на руки и проносит ее вокруг колонны. Один раз. Два. Сколько раз, верят они, сумеет он с невестой на руках обойти колонну, столько детей и родят они в счастливом совместном браке.

Вокруг Александровской колонны, или «У столба», как выражается современная молодежь в обиходной речи, всегда люди. Здесь собираются группы туристов. Назначаются свидания. Тусуются подростки. На их сленге это называется: «Посидеть на колонне». Зарождаются новые мифы, легенды, анекдоты. За колонной признаются ее старинные сторожевые функции, но окрашиваются они в те же радостные тона веселого безобидного розыгрыша:

На вопрос туристов из Вологды, все ли ему видно, Александрийский столп ответил: «Не все женщины опаздывают на свидания. Некоторые просто не приходят».

Существует предание, что после революции, борясь со всем, что было связано с «проклятым» прошлым, большевики решили убрать и Александровскую колонну. Все было уже готово для сноса, но «нашлись люди, которые доказали расчетами, что во время падения колонны сила удара о землю будет такой мощной, что все вблизи стоящие здания будут разрушены». От безумной идеи отказались. Но судьба Ангела будто бы была все-таки решена. На его месте якобы собирались установить монумент В. И. Ленину, пьедесталом которому и должна была служить Александровская колонна. Ангела успели демонтировать, и некоторое время на колонне не было ничего. Но когда Дворцовую площадь начали готовить к съемкам массовых сцен для кинофильма «Октябрь», Сергей Эйзенштейн потребовал вернуть фигуру Ангела хотя бы на время съемок. Фильм сняли. Об Ангеле будто бы забыли. С тех пор он по-прежнему стоит на своем историческом месте.

Правда, если верить фольклору, в 1950-х годах вновь заговорили об Ангеле на Александровской колонне. Кому-то будто бы показалось кощунственным, что Ангел поднятой рукой приветствует многочисленные колонны демонстрантов на Дворцовой площади. Вновь заговорили о его сносе. Но, видимо, колонну оберегает судьба. Говорят, каждый день она приходит в странном образе чудака в кирзовых сапогах и кепке. Чудак прогуливается вокруг колонны, ненадолго останавливаясь у барельефов постамента. За глаза его давно называют Монферраном, правда, полагая, что это он «сам вообразил себя великим зодчим» и приходит «полюбоваться творением рук своих».

До революции вокруг Александровской колонны стояла монументальная ограда. Она представляла собой чугунные звенья из нескольких изящных копьев, навершием которым служили позолоченные имперские орлы. Между звеньями стояли стволы трофейных пушек, опущенные жерлами вниз. Сохранилась легенда о том, что первоначально пушки должны были быть французскими, из тех, что захватили у Наполеона во время его бегства из России. Однако в последний момент наполеоновские орудия заменили на турецкие. Будто бы об этом позаботился сам Монферран, француз по происхождению, так и не научившийся за сорок лет жизни в России говорить по-русски. Якобы это была дань сыновней любви архитектора к своей матери-родине.

Возможно, этот легендарный сюжет поможет ответить на одну из давних загадок Александровской колонны. В самом деле, с чего бы это в центре столицы православного государства установлен Ангел с лицом православного императора Александра I, попирающий французского змея католическим крестом? Может быть, и это следует считать сознательной дерзостью католика Монферрана? Если это так, то России в конце концов представилась возможность напомнить архитектору о его бестактном поступке, хоть и случилось это уже после смерти зодчего. Известно, что