Пушкинский круг. Легенды и мифы

Синдаловский Наум Александрович

Глава V

СЕНАТСКАЯ ПЛОЩАДЬ

 

 

Восстание

Важнейшим событием, произошедшем во время отсутствия Пушкина в Петербурге и о котором упоминается в приведенной эпиграмме, стало восстание на Сенатской площади в декабре 1825 года. В восстании принимали участие многие однокурсники Пушкина по Лицею, в том числе его лучшие товарищи — Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер, а также многочисленные петербургские друзья и знакомые Пушкина. В Петербурге почти сразу после окончания Лицея Пушкин познакомился и близко сошелся с М. С. Луниным. Во время ссылки на юге встречался с П. И. Пестелем и С. И. Муравьевым-Апостолом. Был знаком и переписывался с К. Ф. Рылеевым.

Более того, если бы не обстоятельства, как фактического, реального, так и сакрального, мистического характера, он сам мог быть непосредственным участником декабрьских событий, мог находится на Сенатской площади. Пушкин и в самом деле будто бы в декабре 1825 году собирался нелегально покинуть Михайловское, чтобы оказаться в Петербурге. Якобы он лично включил себя под именем крепостного человека помещицы Осиповой, некоего Алексея Хохлова, в список людей, по ее делам отправляемым в столицу. Однако, едва выйдя из дому, Пушкин увидел двух зайцев, перебегавших дорогу. Склонный к суевериям, поэт тут же вернулся, но передумал и снова будто бы пошел к обозу, готовому вот-вот отправиться в Петербург. И тут навстречу ему идет священник. Он собирался проститься с барином. Пушкин вспоминает, что неожиданная встреча с попом по русским обычаям также грозит несчастьем. Вконец расстроенный Пушкин не выдерживает столь явных и последовательных примет, он возвращается домой и отменяет поездку.

Восстание на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. К. И. Кольман. 1830-е гг. Фрагмент

Насколько серьезно Пушкин относился к своему возможному участию в декабрьском восстании и о последствиях, связанных с этим, можно судить по стихотворению «В отдалении от вас», обращенном к его московской приятельнице Екатерине Ушаковой. В пушкиноведении стихотворение считается шутливым. Однако вот две, окрашенные неподдельной печалью, строчки из него:

Вы ж вздохнете ль обо мне, Если буду я повешен?

Стихотворение написано чуть ли не через два года после восстания декабристов. Но обратите внимание на интонацию, свидетельствующую о том, какими свежими, святыми и нерушимыми оставались воспоминания о пяти товарищах, повешенных на кронверке Петропавловской крепости. О том, что и он вполне мог оказаться рядом с восставшими, Пушкин сам признался Николаю I при встрече с царем в Москве, во время его коронации. В ответ на прямой вопрос императора, что он делал бы 14 декабря, если бы находился тогда в Петербурге, Пушкин так же прямо ответил, что был бы вместе с восставшими. Все это вместе взятое дает нам основание включить в наше повествование о петербургском круге Пушкина рассказы как о самом восстании 14 декабря 1825 года, так и о людях, которых впоследствии назовут «декабристами». Еще раз отметим, что это только те люди, кого отметил своим вниманием городской фольклор.

Отдаленным предвестием восстания на Сенатской площади стали известные события в так называемой «государевой» роте Семеновского полка в октябре 1820 года. Рота, чьим шефом состоял сам император Александр I, отказалась повиноваться командиру полка немцу Ф. Э. Шварцу. Этот самодур был так ненавистен солдатам, что мятежную роту поддержал весь полк. Бунт тут же подавили, полк расформировали, а непокорную роту в полном составе отправили в Петропавловскую крепость. Шварца пришлось отдать под суд, а девятерых зачинщиков приговорили к шести тысячам ударов шпицрутенами и каторжным работам.

Император во время семеновского бунта отсутствовал, он встречался с австрийским канцлером Меттернихом. Именно тогда, ничего не подозревая о событиях в Петербурге, он настойчиво уверял канцлера в том, что «на спокойствие в России можно положиться». Если верить историческому анекдоту, весьма популярному в Петербурге 1820-х годов, Меттерних внимательно выслушал русского императора и сообщил ему о восстании в Семеновском полку. Нам неизвестна реакция императора. Возможно, именно об этом выступлении семеновцев он и в самом деле не знал, но то, что царь был довольно подробно осведомлен о настроениях в армии, и особенно в офицерской среде, можно не сомневаться. Ему докладывали. И неоднократно. По некоторым сведениям, он знал и о готовившемся выступлении декабристов. По всем данным, оно предполагалось в 1826 году. Собирался ли он предпринять какие-нибудь меры? Сказать об этом сегодня трудно, но если и собирался, то просто не успел. Неожиданная смерть императора изменила все планы как самого правительства, так и руководителей тайных обществ.

Драматические события короткого периода междуцарствия — от внезапной и загадочной смерти Александра I в Таганроге до неожиданного отречения от престола Константина Павловича в Варшаве — побудили руководителей тайного Северного общества пересмотреть сроки действительно намечавшегося на 1826 год вооруженного выступления. На квартире К. Ф. Рылеева заговорщики выработали план немедленных действий. Предполагалось вывести солдат на площадь перед Сенатом и принудить последний объявить о созыве Учредительного собрания. Формально это должно было облечься в требование присяги не Николаю Павловичу, а его брату Константину, тот в обществе слыл либералом.

И действительно, согласно широко распространенной легенде, гвардейские солдаты, стоя на Сенатской площади, весело скандировали: «Конституция», наивно полагая, что это жена Константина. В случае неудачи, если верить некоторым легендам, полки должны были поджечь Петербург, чтобы «праха немецкого не осталось», и отойти к новгородским военным поселениям.

События 14 декабря 1825 года не только всколыхнули Россию, но и разделили общество на две далеко не равные части. Сохранилось предание о графе Ф. В. Ростопчине, который, узнав о восстании, будто бы сказал: «Обыкновенно сапожники делают революцию, чтобы сделаться господами, а у нас господа захотели сделаться сапожниками».

Что же касается самого восстания, то в фольклоре нашла отражение отчаянная попытка предотвратить трагический исход событий. Ее предпринял великий князь Михаил, он въехал верхом между гвардейцами Флотского экипажа и солдатами Московского полка и пытался говорить с моряками. В это время откуда-то появились двое офицеров и некий человек в партикулярном платье. Человек в штатском прицелился в Михаила, но трое матросов Флотского экипажа бросились на него и тем самым, утверждает легенда, спасли великого князя.

Подавлением восстания руководил лично Николай I. Он хорошо знал многих офицеров гвардейских полков. С некоторыми из них великокняжеская чета дружила, что называется, семьями. Многие, в той или иной степени, приходились родственниками императорской фамилии. Рассказывали, что, когда один из старейших иностранных дипломатов, находясь там же на Сенатской площади, подошел к Николаю и спросил, не могли бы они, дипломаты, каким-нибудь образом помочь императору, тот сухо проговорил: «Это дело семейное, и в нем Европе делать нечего». Впрочем, все было достаточно зыбко и неопределенно. Во всяком случае, по слухам, перед тем, как выйти из Зимнего дворца на Сенатскую площадь, Николай попрощался со своей семьей.

Николай I

Восстание жестоко подавили. Во время следствия декабристы держали себя достойно и не отступились от своих принципов. Осталась легенда, будто во время допросов одному из руководителей восстания — то ли Никите Муравьеву, то ли Николаю Бестужеву — царь, лично проводивший следствие, предложил свободу, от нее декабрист отказался в протест против того, чтобы карали или миловали по беззаконной прихоти одного человека. Между тем по Петербургу разгуливала острая и небезопасная эпиграмма:

Едва царем он стал, То разом накудесил: Сто двадцать человек тотчас в Сибирь послал, Да пятерых повесил.

Казнь состоялась 13 июля 1826 года на кронверке Петропавловской крепости. Это была первая смертная казнь со времен Екатерины II, когда в сентябре 1764 года на эшафоте Сытного рынка за попытку освободить из Шлиссельбургской крепости Иоанна Антоновича казнили В. Я. Мировича. Уже одно это делало казнь декабристов явлением исключительным. Передавали, что начальник Генерального штаба генерал-фельдмаршал И. И. Дибич получил приказ Николая I после казни руководителей восстания провести всех осужденных декабристов мимо тел повешенных. Но даже Дибич растерялся, «получив этот дикий приказ», который так и остался невыполненным.

А между тем есть и другое предание, рассказанное Александром Дюма на страницах романа «Учитель фехтования». Согласно Дюма, на следующий день, узнав, что у двух из пяти приговоренных к казни декабристов при повешении оборвались веревки, Николай I укоризненно сказал: «Почему не послали сказать мне об этом? Мне не подобает быть более суровым, чем Бог». Даже если этот сюжет придумал сам писатель, то можно не сомневаться, что после выхода в свет романа легенда начала свою самостоятельную жизнь и добралась до России. Русских читателей французской литературы во Франции имелось достаточно.

А еще спустя несколько дней после казни Николай I посетил Морской кадетский корпус. Как рассказывает предание, проходя по коридору, император едва сохранил спокойствие, когда увидел в одной из ниш миниатюрную виселицу с пятью повешенными мышами.

В связи с тайным погребением казненных декабристов в Петербурге появились две легенды. По одной из них, «тела были вывезены на взморье и там брошены с привязанными к ним камнями в глубину вод». По другой — погребение под большим секретом произвели на острове Голодай, на безымянном кладбище, не отмеченном надмогильными холмами, крестами или памятниками, где предавали земле трупы самоубийц, казненных преступников, а также умерших от венерических болезней, то есть тех, кому православная церковь отказывала в ритуальном погребении.

Как мы знаем, Пушкин в это время находился в Михайловском. По одной малоизвестной легенде, накануне казни пяти декабристов ему приснился странный сон. Будто бы у него выпало пять зубов. Как единодушно утверждают все известные толкователи снов, выпадение зубов означает несчастье или потерю близких людей.

Так или иначе, мертвых предали земле, а живые, находясь в казематах Петропавловской крепости, ожидали отправки в Сибирь. К середине 1826 года узников накопилось так много, что в крепости, по воспоминаниям декабриста Дмитрия Завалишина, «иссяк запас замков, которыми замыкали кандалы». В ближайшее воскресенье тюремщиков отправили на мелочный рынок, и те, не разобравшись, закупили, как рассказывает легенда, замки для модных в то время девичьих заветных шкатулок. На латунных вставках миниатюрных замочков были выгравированы всякие популярные среди мещанок пожелания. Так, Завалишин на замке своих кандалов прочитал: «Кого люблю — тому дарю». А Николаю Бестужеву досталось: «Люби меня, как я тебя». Декабристы увидели в этих непритязательных текстах символические формулы их взаимной «любви» с Николаем I.

Сохранилась еще другая характерная легенда. Одного из сторожей Петропавловской крепости снарядили на рынок за продуктами для заключенных. В том числе заказали корзину яблок. Сторож приценился и по обычаю начал торговаться: «Что-то дорожишься ты очень, купец хороший. Не для себя ведь покупаю». — «Для кого же?» — деловито заинтересовался торговец. «Для тех, что в крепости посажены». — «А коли так, бери, милый человек, даром», — сказал он и досыпал корзину яблок доверху.

В конце 1920-х годов на Каменном острове погиб своеобразный памятник, связанный с декабристами, — дача известного либерала, адмирала Николая Семеновича Мордвинова, единственного из членов Верховного уголовного суда, в 1826 году отказавшегося подписать смертный приговор декабристам. По преданию, на этой даче бывал Пушкин и часто собирались декабристы.

 

Декабристы

События 14 декабря 1825 года оставили значительный след в петербургском фольклоре. Это неудивительно. Столь массовых выступлений Россия не знала. Достаточно сказать, что в составленный по распоряжению Николая I так называемый «Алфавит декабристов» внесли 589 человек. Большинство из них принадлежало к высшему сословию — дворянству. Легенды и предания сохранились не только о самом восстании, но и о многих его участниках. Среди них были как руководители восстания, так и рядовые члены тайных обществ. Память о четверых из пяти декабристов, казненных на кронверке Петропавловской крепости, сохранилась еще и в городском фольклоре. Все они были или военнослужащими, или отставными офицерами.

Руководитель восстания Кондратий Федорович Рылеев впервые приехал в Петербург в 1801 году из села Батово Петербургской губернии, где провел свое детство. В Петербурге закончил Первый кадетский корпус. В 1814 году вышел в отставку. Писал стихи. Печатался. В 1823 году вступил в Северное общество декабристов и стал фактически его лидером. Приобрел в петербургском обществе широкую известность своими так называемыми «Русскими завтраками», они именовались так потому, что на них подавали ржаной хлеб, кислую капусту и «графин очищенной русской водки».

Рылеев лично руководил подготовкой восстания на Сенатской площади и стал одним из первых арестованных и заключенных в Петропавловскую крепость после его подавления. В июле 1826 года вместе с четырьмя другими приговоренными к смерти декабристами его повесили на валу кронверка Петропавловской крепости.

Если верить фольклору, вся жизнь Рылеева прошла под мистическими знаками смерти. Среди первых легенд о Рылееве есть легенда о том, что его мать в то время, когда мальчику было восемь лет, увидела во сне всю его судьбу вплоть до трагической гибели. Во время Заграничных походов Рылеев вместе со своей артиллерийской бригадой побывал во многих европейских странах, в том числе в Германии. В Дрездене, где комендантом служил его родственник, некий М. Н. Рылеев, согласно одной из легенд, Кондратий Федорович своими остроумными эпиграммами возбудил против себя все армейское начальство. Дело дошло до коменданта. Он вызвал к себе своего родственника и приказал: «В 24 часа покинуть Дрезден! Иначе предам военному суду и расстреляю», — будто бы бросил на ходу комендант, на что будущий декабрист якобы ответил: «Кому суждено быть повешенным, того не расстреляют».

Проверить достоверность этой истории, конечно, невозможно. Тем более что в фольклоре есть легенда с тем же самым сюжетом, но про другого руководителя восстания декабристов — Павла Пестеля.

Но вот еще одно предание, действие его происходит уже в Париже. Согласно ему, Рылеев посетил салон известной парижской гадалки мадам Ленорман. Взглянув на его ладонь, французская вещунья в ужасе оттолкнула его руку. «Вы умрете не своей смертью», — будто бы сказала она. «Меня убьют на войне?» — спросил Рылеев. «Нет». — «На дуэли?» — «Нет-нет, — торопливо заговорила пророчица, — гораздо хуже! И больше не спрашивайте». С тем и ушел Кондратий Рылеев в историю.

Как убедится немного ниже читатель, через салон мадам Ленорман, если верить фольклору, прошел чуть ли не каждый декабрист, и всем пророчица предсказывала печальное будущее… Скорее всего, придумывалось это задним числом.

Организатор и руководитель Южного общества декабристов Павел Иванович Пестель ведет свой род из Саксонии. Его прадед приехал на свою новую родину — Россию — в XVII веке. Дед Павла Ивановича занимал в Москве достаточно крупную государственную должность. Отец же Пестеля при Екатерине II дослужился до должности московского почт-директора и был известен тем, что «в целях политического сыска» первым в России ввел систему распечатывания и просмотра частных писем. Впоследствии он стал членом Государственного совета.

П. И. Пестель

Первоначальное образование Павел Иванович получил в Германии, в Гамбурге и Дрездене. Затем учился в Пажеском корпусе. Участвовал в Отечественной войне 1812 года и Заграничных походах. С 1817 года служил в Южной армии и в этом качестве постоянно вел переговоры с Северным обществом о совместных согласованных действиях. 13 декабря 1825 года по доносу был арестован, препровожден в Петербург, судим, приговорен к смертной казни и повешен на кронверке Петропавловской крепости вместе с другими руководителями восстания.

Еще в детстве с Павлом Ивановичем произошел случай, о коем впоследствии с мистическим суеверием долго говорили в Петербурге. На учебу в Германию он вместе со своим старшим братом Владимиром должен был отправиться из Кронштадта на купеческом судне. Отец заблаговременно приобрел для мальчиков два места. Все уже готово к отъезду, сыновья простились с отцом, как вдруг «по каким-то ему одному ведомым соображениям отец надумал на этом судне не отпускать мальчиков». Приобрели места на другом корабле, и братья благополучно прибыли в Дрезден. Каково же было их удивление, когда в Германии они узнали, что судно, от которого отказался их отец, потерпело катастрофу и вместе со всем экипажем и пассажирами бесследно исчезло в море. Рассказывая об этом, Пестель будто бы таинственно улыбался и каждый раз прибавлял одну и ту же фразу: «Истину русская пословица говорит: кому быть повешену, тот не потонет».

Другим руководителем декабрьского восстания 1825 года был один из братьев известной семьи декабристов Муравьевых — Сергей Иванович Муравьев-Апостол. Он принадлежал к большому, дружному и разветвленному клану Муравьевых, память о которых сохранилась в доме № 25 по набережной Фонтанки. Это здание было хорошо известно в Петербурге начала XIX века. В 1814 году его приобрела у купца Андрея Кружевникова Екатерина Андреевна Муравьева сразу после ее переезда из Москвы в Петербург. Вместе с матерью здесь жили ее сыновья, будущие декабристы Никита и Александр. Сюда, в их исключительно гостеприимный и хлебосольный дом, приходили многочисленные родственники и друзья Муравьевых. Здесь «у беспокойного Никиты», как об этом писал Пушкин в «Евгении Онегине», проходили собрания Тайного общества.

В декабре 1825 года большую и дружную семью Муравьевых поразил страшный удар. Никиту приговорили к смертной казни, замененной двадцатилетней каторгой, Александра — к двенадцати годам каторжных работ. Среди ближайших родственников под следствием оказались Сергей, Матвей и Ипполит Муравьевы-Апостолы, Артамон Муравьев, еще один Александр Муравьев. Это только из ближайшего круга. В итоге Сергея повесили на кронверке Петропавловской крепости, Ипполит застрелился, остальных сослали в Сибирь.

Дом Муравьевой превратился в «Святыню несчастий», как окрестили его петербуржцы. Екатерина Андреевна едва не сошла с ума от горя и почти ослепла от слез. По ночам она молилась, и от постоянного стояния на коленях у нее образовались такие мозоли, что она долгое время не могла ходить. По свидетельству современников, она «больше всех других матерей и жен декабристов не давала Николаю I возможности забыть его „друзей 14 декабря“». Скончалась Екатерина Андреевна в 1848 году.

Сергей Муравьев-Апостол был гвардейским офицером, служил в Корпусе инженеров путей сообщения, участвовал в Отечественной войне 1812 года и в Заграничных походах русской армии 1812–1814 годов. После возвращения в Россию принял активное участие в движении декабристов. Был одним из основателей и руководителей Союза спасения и Союза благоденствия. После перевода на Украину стал руководителем Южного общества.

В 1826 году в ряду других пяти организаторов и руководителей декабрьского восстания на Сенатской площади Сергея Муравьева-Апостола повесили на валу кронверка Петропавловской крепости. Возможно, перед казнью он вспомнил зловещий эпизод, произошедший с ним во время пребывания русских войск в Париже. Нескольким офицерам захотелось посетить знаменитую в то время парижскую гадалку мадам Ленорман. Оглядев группу молодых русских гвардейцев и выделив из них Сергея Муравьева-Апостола, она вдруг проговорила: «А вы будете повешены». Сергей Иванович снисходительно улыбнулся: «Возможно, вы принимаете меня за англичанина. Я — русский, а у нас в России смертная казнь отменена».

О мужестве Муравьева-Апостола в Петербурге рассказывали героические легенды. Накануне казни его отцу разрешили посетить сына в камере Петропавловской крепости. Сергей встретил отца в забрызганном кровью мундире. «Я пришлю тебе другое платье!» — воскликнул отец. «Не надо, я умру с пятнами крови, пролитой за Отечество», — ответил сын.

В драматической судьбе казненных декабристов какое-то особенное сочувствие вызывает фигура Петра Григорьевича Каховского. Его короткая жизнь к тому времени была достаточно насыщена разнообразными событиями: незначительными взлетами и болезненными падениями. С 1816 года Каховский служил в лейб-гвардии Егерском полку, но за «разные неблагопристойности» его разжаловали в солдаты и сослали на Кавказ. Затем, в 1821 году, он отправляется в отставку.

Прозябая в Смоленской губернии, отставной армейский офицер, все богатство которого составляли «восторженность и энтузиазм», однажды безнадежно влюбился в Софью Михайловну Салтыкову, проводившую там лето. Получив отказ, он, тем не менее, в отчаянье поехал за ней в Петербург, писал ей чуть ли не ежедневные письма и получал их обратно нераспечатанными. В конце концов Софья Михайловна стала женой друга Пушкина Антона Дельвига.

В Петербурге Каховский в полном смысле слова бедствовал, по собственному признанию, по несколько дней не ел, вечно просил взаймы, чаще всего без всякой надежды отдать долг. В этот беспросветно тяжелый период своей жизни он случайно сблизился с членами Тайного общества будущих декабристов и с энтузиазмом включился в их деятельность. Сам вербовал новых членов, участвовал в собраниях у К. Ф. Рылеева и был полон надежд на иное будущее.

Но и здесь ему приходилось пользоваться средствами товарищей, что вызывало откровенное презрение и даже некоторую брезгливость обеспеченных членов Общества. Друзей у него не было, и среди будущих декабристов он держался особняком.

14 декабря на Сенатской площади Каховский выстрелом из пистолета смертельно ранил генерал-губернатора Милорадовича. Затем Каховского арестовали, заточили в Петропавловскую крепость и по суду приговорили к смерти.

Когда ранним июльским утром 1826 года пятерых осужденных на казнь декабристов вывели на кронверк Петропавловской крепости, где возвышался деревянный эшафот, то на короткое время их предоставили самим себе. Четверо из них сидели на траве и тихо разговаривали. В некотором отдалении одиноко и мрачно стоял Каховский. Перед самой казнью, прежде чем взойти на эшафот, четверо декабристов, прощаясь, по-братски обнялись друг с другом. И только Каховскому, если верить городскому фольклору, никто будто бы не протянул руки.

Согласно одной малоизвестной легенде, незадолго до восстания Каховский посетил модную в то время пророчицу француженку мадам Ленорман, и она предсказала будущему декабристу, что он будет повешен.

Отдавал ли себе отчет Каховский, в кого он направил дуло своего пистолета, неизвестно. Скорее всего, да. Михаил Андреевич Милорадович был, что называется, всеобщим любимцем. Его искренне любили цари и солдаты; ученик Суворова — он стал подлинным героем войны 1812 года. Он участвовал в войне со шведами, турками и французами.

Генерал от инфантерии граф Милорадович принадлежал к древнему роду сербских дворян, его представители издавна преданно служили России, формируя свои собственные войска и воюя против турок на ее южных рубежах. Официально первые Милорадовичи перешли на службу новой родине в XVIII веке. Одного из них, Михаила Михайловича, пожаловал чином полковника лично Петр I. Это был двоюродный дед генерала Милорадовича.

Михаил Милорадович, как принято в то время, еще ребенком зачисляется в Измайловский полк. В 17 лет он уже участвует в военной кампании, а в 27 — генерал и аншеф Апшеронского полка. Здесь его заметил Суворов, после чего военная карьера Милорадовича складывается стремительно и удачно. Он участвовал в Бородинском сражении, в изгнании Наполеона из России, в Заграничных походах.

В послевоенный Петербург Милорадович возвратился овеянный славой и увенчанный наградами. И здесь он продолжает одерживать одну победу за другой. Но теперь он покоряет не вооруженного противника, а свет. В аристократических салонах о нем говорят как о самом блестящем молодом генерале. Складывают легенды. Рассказывают, что в гостиных он появлялся каждый день в новом фраке. Их, утверждает молва, он сшил ровно 365, по числу дней в году.

М. А. Милорадович

Пушкин был хорошо знаком с Милорадовичем. Последний высоко ценил поэтический дар Пушкина и восторженно о нем отзывался. «Знаешь, душа моя! У меня сейчас был Пушкин!» — писал он в одном из писем.

В 1818 году Милорадович назначается на пост петербургского губернатора. Пушкин встречался с Милорадовичем накануне первой ссылки, в 1820 году. Николай I, возмущенный некоторыми стихами Пушкина, предписал Милорадовичу арестовать поэта и изъять его стихи. Поэта вызывают к губернатору. Милорадович потребовал отдать ему все бумаги, на что Пушкин ответил, что стихи он сжег, но мог бы по памяти тут же написать те из них, что разошлись в списках. Исписал целую тетрадь. Милорадович в ответ на такой смелый поступок поэта простил его. Причем сделал это от имени царя. И, как уверяли многие, дело, которое для Пушкина могло обернуться Соловецким монастырем, закончилось всего лишь ссылкой на юг.

Как и в армии, Милорадович продолжал оставаться любимцем публики. Но особенно верил Милорадович в свою необыкновенную популярность в войсках. Эта вера не изменила ему до конца жизни, закончившейся трагически на Сенатской площади, во время восстания декабристов. В надежде переломить ход событий Милорадович предпринял отчаянную попытку уговорить солдат разойтись по казармам. В это время раздался выстрел Каховского, он и сразил прославленного генерала.

Выстрел оказался смертельным. В Петербурге рассказывали, как Милорадович, зная о своей неминуемой скорой смерти, тем не менее потребовал, чтобы врач извлек роковую пулю и показал ему. Когда эту чрезвычайно мучительную операцию завершили и извлеченную пулю показали умирающему, то он, превозмогая боль, будто бы сказал: «Пуля не ружейная. Я был уверен, что в меня стрелял не солдат. Теперь я могу спокойно умереть».

Добавим, что за две недели до восстания на Сенатской площади Милорадович посетил популярную петербургскую гадалку Кирхгоф, та, как утверждает молва, предрекла ему скорую смерть.

Одним из самых ярких представителей декабристского движения был Михаил Сергеевич Лунин. Он приходился двоюродным братом Никите Муравьеву. Участник войны 1812 года, Лунин вышел в отставку в звании подполковника. Состоял членом масонской ложи. В Петербурге жил в доме своего отца на углу Рижского проспекта и Эстляндской улицы, затем, поссорившись с отцом, переехал в Коломну, на Торговую (ныне Союза Печатников) улицу. Пушкин часто встречался с Луниным в доме у его тетки Е. Ф. Муравьевой.

М. С. Лунин

Один из образованнейших людей своего времени, активный член Союза благоденствия и Северного общества, Лунин был дерзок, смел и в борьбе с самодержавием всегда предлагал только «решительные меры».

В народе сохранились легенды, иллюстрирующие независимый характер и свободолюбивый дух этого интереснейшего человека, для которого превыше всего было чувство долга, благородство и высочайшая порядочность. Однажды гвардейский полк Лунина стоял около Петергофа. Лето было жаркое, и офицеры в свободное время купались в заливе. Голышом. На это мало кто обращал внимание, пока один из купающихся при виде проезжающего мимо великого князя Константина Павловича не вытянулся «прямо, как мать родила» и закричал: «Здравия желаю, Ваше высочество!» После этого случая купания здесь запретили. На том основании, что они «происходят вблизи проезжей дороги и тем оскорбляют приличия».

Тогда, продолжает легенда, Лунин, зная, когда генерал, запретивший купания, будет проезжать по дороге, залез в воду в полной форме, в кивере и ботфортах, так, чтобы генерал мог увидеть странное зрелище: барахтающегося в воде гвардейского офицера. Едва генерал оказался рядом, как Лунин вскочил и отдал ему честь. На вопрос же озадаченного генерала, узнавшего любимца великих князей и одного из самых блестящих гвардейских офицеров: «Что вы тут делаете?» — Лунин ответил: «Купаюсь, ваше превосходительство, и чтобы не нарушать предписание, делаю это в самой приличной форме». Не случайно, когда Лунин подал в отставку и об этом доложили Александру I, тот, не скрывая удовлетворения, ответил: «Это самое лучшее, что он может сделать».

В декабре 1825 года Лунин находился в Варшаве под командованием великого князя Константина Павловича. Уже зная об исходе восстания на Сенатской площади, он находился в томительном ожидании указа об аресте, который, как это он хорошо понимал, его не минует. Как-то Лунин отправился на охоту. В это время прибыл курьер из Петербурга. Не застав Лунина, громко воскликнул: «Сбежал!» — «Не таков человек этот Лунин, чтобы бегать», — промолвил на это Константин Павлович. «А я бы не вернулся», — будто бы заметил по этому поводу дежурный офицер по фамилии Зайчиков. Великий князь Константин Павлович грустно вздохнул: «В том-то и беда России, что Луниных мало, а Зайчиковых много».

Уже после ареста, сидя в каземате Шлиссельбургской крепости, таком сыром, что вода капала со свода, Лунин на вопрос коменданта, что можно сделать для облегчения его судьбы, будто бы ответил: «Я ничего не желаю, генерал, кроме зонтика».

В Шлиссельбургской крепости Лунин потерял почти все зубы. Но характер свой не изменил. По воспоминаниям декабристов, встретясь позже со своими товарищами в Чите, куда его сослали, он будто бы с веселой улыбкой говорил: «Вот, дети мои, у меня остался один зуб против правительства».

Лунин и в Сибири представлял для Николая I определенную опасность. Его письма к сестре перлюстрировались, и их содержание тут же становилось известно царю. Но особый «гнев и раздражение императора» вызывали статьи Лунина, одни названия которых не давали забыть Николаю I первые годы его царствования: «Разбор донесений следственной комиссии», «Взгляд на польские дела» и т. д.

Уже будучи на поселении, Лунин вновь был арестован и отправлен на каторжные работы в Акатуевскую тюрьму. Там Лунин и умер. По официальной версии, «от кровяного удара». Однако сохранились легенды. Согласно одной из них, Лунин угорел, потому что «слишком рано закрыли трубу». Согласно другой, его «задушили», по «тайному приказу», «пришедшему из Петербурга непосредственно от царя».

В заключении рассказа о Михаиле Лунине добавим, что однажды и он посетил гадалку мадам Ленорман, та сказала, что его повесят. Лунин не поверил. В отличие от многих своих товарищей он не был мистиком. Не был и фаталистом. «Надо постараться, чтобы предсказание исполнилось», — будто бы, рассказывая эту историю одному из своих приятелей, добавил Лунин.

Память о декабристах в современном петербургском фольклоре жива до сих пор. Понятно, что трансформируется это в самые различные и порой неожиданные формы. Так, на блатном жаргоне «декабристами» называют осужденных за мелкое хулиганство. В школах, если верить словарям русского школьного фольклора, «восстанием декабристов» называют очередь в буфет во время короткой перемены. На немногих неофициальных демонстрациях советского времени и первого периода перестройки можно было увидеть лозунги: «Декабристы — первые русские диссиденты».

Ежегодно 13 июля в день казни пяти руководителей и участников восстания декабристов в Петербурге происходит ритуал возложения цветов к памятнику казненным на кронверке Петропавловской крепости. Эта традиция возникла задолго до появления памятника и свято соблюдается до сих пор.

 

Третье отделение

Прямым следствием событий 14 декабря 1825 года стало решение Николая I создать при императорской канцелярии специальную службу для предотвращения деятельности в стране тайных обществ и антиправительственных организаций. Личное участие Николая I в следствии по делу декабристов еще раз убедило императора в том, что «крамола» так глубоко проникла во все слои русского общества, что для искоренения ее требуются меры более радикальные и изощренные, нежели те, что были до этого. С этой целью в июле 1826 года было создано печально знаменитое «Третье отделение собственной Его императорского величества канцелярии».

Надо сказать, что изобретенное Николаем I средство от революции нашло живейший отклик в сердцах верноподданных граждан Российской империи. Доносов поступало так много, что хранить их было просто негде и, если верить фольклору, еженедельно по субботам «происходило их торжественное сожжение».

Насчитывавшее в момент образования шестнадцать сотрудников, Третье отделение размещалось в несохранившемся ныне доме купца Толя на Мойке. В 1838 году оно переехало на Фонтанку, 16, близ Цепного моста, отчего и получило у петербуржцев название «Дом у Цепного моста». Строительство этого дома относится к концу XVIII столетия и связано с именем вице-канцлера А. И. Остермана. Затем здание принадлежало Военно-сиротскому дому для девиц. А еще через некоторое время перешло в частные руки. К 1826 году им владели последовательно князь А. Я. Лобанов-Ростовский и министр внутренних дел В. П. Кочубей.

Первым шефом Третьего отделения стал граф А. Х. Бенкендорф. По легенде, получая назначение на эту должность от самого императора, он попросил у него инструкций «относительно действий вверенного ему управления». В ответ государь будто бы протянул ему носовой платок со словами: «Вот моя инструкция: чем больше слез утрешь — тем лучше». Говорили, будто бы этот пресловутый платок долго хранился в архиве Третьего отделения.

А. Х. Бенкендорф

Постепенно, по мере того как расширялись функции Третьего отделения и росла потребность государства в его услугах, помещения дома у Цепного моста перестраивались, расширялись и благоустраивались. Флигеля приобретали глубокие подвалы, скрытые переходы и секретные закоулки. Строились дополнительные помещения. Вскоре это уже стал целый городок, в фольклоре его так и называли: «Городок жандармерии». Существовала даже легенда о подземном ходе, прорытом между Третьим отделением и Михайловским замком, хотя сам замок задолго до описываемых событий, еще с 1801 года, сразу после насильственной смерти Павла I, потерял свое политическое значение. Но жила память о зловещей резиденции Павла I, и, вероятно, именно она усиливала страх городских обывателей перед Третьим отделением.

Правой рукой Бенкендорфа, а по единодушному утверждению современников — головой графа, стал умный и проницательный Л. В. Дубельт. У Дубельта существовала весьма характерная привычка, хорошо известная в столице. Вознаграждение тайным агентам выдавалось в суммах, всегда кратных трем. «В память тридцати сребреников», — пояснял будто бы граф в кругу близких друзей.

В тайных агентах недостатка не ощущалось. Еще задолго до создания Третьего отделения, при императоре Александре I, приехавший в Россию немецкий историк Август-Вильгельм Шлегель обратил внимание, что «в России есть уши за каждою дверью и занавеской». Известны стихи, широко ходившие по рукам в 1850-х годах, когда начальником Корпуса жандармов был будущий министр внутренних дел А. Е. Тимашев. Стихи пародируют разговор двух столиц, «беседы», впрочем, можно понять, что дело не только в создании Третьего отделения:

У царя у нашего Верных слуг довольно: Вот хоть у Тимашева Высекут пребольно. Влепят в назидание Так ударов до ста, Будешь помнить здание У Цепного моста.

В ответ на такое предупреждение из Петербурга со знанием дела отвечала Москва:

У царя у нашего Все так политично, Что и без Тимашева Высекут отлично. И к чему тут здание У Цепного моста, Выйдет приказание, Выдерут и просто.

В то время в Петербурге распространился мрачноватый розыгрыш, пользовавшийся печальной популярностью среди невзыскательной армейской и студенческой молодежи. Когда приезжий искал, где было бы можно снять квартиру, ему советовали идти на Фонтанку, 16. Там, мол, свободных помещений сколько угодно. Придя туда, приезжий в ужасе натыкался на вывеску Третьего отделения, о котором были наслышаны даже в далекой провинции.

После смерти Бенкендорфа Третьим отделением руководил вспыльчивый и несдержанный Алексей Орлов. Про него в Петербурге ходили самые жуткие слухи. Опять, как и в давние времена, при небезызвестном С. И. Шешковском, начали говорить о специально устроенных в кабинете Орлова креслах. По его команде кресла опускались под пол вместе с провинившимся, который тут же получал «ощутимое возмездие за свои вины». При этом, рассказывает легенда, ни исполнители, ни потерпевший не видели друг друга.

В 1880 году функции пресловутого Третьего отделения передали Департаменту полиции Министерства внутренних дел, вплоть до 1917 года располагавшемуся в этом же здании на Фонтанке, 16. В 1923 году в дом у бывшего Цепного моста вселился Петроградский губернский суд. С 1956 года здесь располагаются Ленинградский (ныне Санкт-Петербургский) городской и областной суды.

Возвращаясь к последовательности нашего повествования, скажем, что жизнь Пушкина в отпущенные ему последние десять лет жизни была отравлена прямой зависимостью от этой пресловутой царевой службы. Начальник Третьего отделения граф Бенкендорф по должности был обязан следить за Пушкиным. По указанию императора он лично контролировал буквально каждый шаг поэта. Это в равной степени распространялось как на общественную и творческую деятельность поэта, так и на его личную жизнь. Более того, в служебные обязанности Бенкендорфа входило непосредственное посредничество между поэтом и царем. Все письма Пушкина, равно как и его прямые обращения к Николаю I, проходили через руки Бенкендорфа. Это касалось и всех ответов царя, предназначенных Пушкину.

#i_002.png