Пушкинский круг. Легенды и мифы

Синдаловский Наум Александрович

Глава IV

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

 

 

Литературные салоны

Говоря языком популярной литературы, вырвавшись из Лицея, Пушкин буквально бросился в круговорот светской жизни блестящей столицы. Он был молод, горяч и жаждал общения. Ему едва исполнилось 18 лет. Опережая сверстников в умственном развитии, он отличался от всех и во взаимоотношениях с другими — дружил со старшими, влюблялся в многодетных матрон, спорил с сильными мира сего, кутил и пьянствовал на равных с гусарскими офицерами. Из легенд о холостяцких пирушках «золотой молодежи» той поры сохранился рассказ о пари, выигранном Пушкиным. Спорили о том, можно ли залпом выпить бутылку рома и не потерять сознание. Пушкин выпил и едва не впал в беспамятство, но сумел все-таки пошевелить мизинцем, что стало доказательством того, что он владеет сознанием.

Но в обществе его охотно принимали. Посещение модных салонов и званых обедов, литературные встречи и театральные премьеры, серьезные знакомства и случайные влюбленности. И при этом непрерывная творческая работа поэтического гения, не прекращавшаяся ни при каких обстоятельствах. Все это оставило более или менее значительный след в фольклоре Петербурга. Рассказывают, что даже слуги в домах, которые он посещал, в отсутствие хозяев, могли «запереть юношу в кабинете своего барина и, стоя за дверями, приговаривали: „Пишите, Александр Сергеевич, ваши стишки, а я не пущу, как хотите. Должны писать — и пишите“». Забегая вперед, скажем, что в имении Гончаровых живет легенда о том, что на стенах так называемой «Пушкинской беседки» долго сохранялись стихи, якобы написанные им во время посещения Полотняных заводов. Там и сейчас живут мистические легенды, что поэт писал так много и так хорошо, потому что «ведался с нечистой силой, а писал ногтем».

В первое десятилетие после победоносного 1812 года Россия переживала удивительный общественный подъем. В 1814-м году с поистине античным размахом Петербург встречал вернувшиеся из Парижа, овеянные славой русские войска. Победителям с истинным русским размахом и щедростью вручали награды и подарки. В их честь произносили приветственные речи и возводили триумфальные арки. Самую величественную арку соорудили на границе Петербурга, у Обводного канала. Ее возвели по проекту самого модного архитектора того времени Джакомо Кваренги.

Но кроме блестящей победы и громогласной славы, молодые герои Двенадцатого года вынесли из Заграничных походов, длившихся целых два года, вольнолюбивые идеи, в их ярком свете отечественные концепции крепостничества и самодержавия предстали совсем по-иному, не так, как они виделись их отцам и дедам. Само понятие «патриотизма» приобрело в эти годы новую окраску, взошло на качественно новую ступень. Петербург жаждал общения. Один за другим создавались кружки, возникали общества, появлялись новые салоны. Но если раньше, говоря современным языком, в их функции входила организация досуга, теперь эти социальные объединения становились способом общения, средством получения информации, методом формирования общественного мнения. Один из таких салонов возник в доме Алексея Николаевича Оленина на Фонтанке.

Гостиная в доме Олениных в Приютине. Ф. Г. Солнцев. 1834 г.

Род Олениных по мужской линии известен из «Дворянской родословной книги», составленной еще при царе Алексее Михайловиче. Первый из известных Олениных был некий Невзор, живший в первой половине XVI века. Однако есть и иная версия происхождения рода Олениных. Герб Олениных представляет из себя щит, на золотом поле которого изображен черный медведь с сидящей на его спине девушкой в красной одежде и с царской короной на голове. В верхней части щита находятся рыцарский шлем и дворянская корона, увенчанные двумя оленьими рогами. В сложную гербовую композицию включены и другие медведи: один стоит на задних лапах и нюхает розу, два других поддерживают щит по обе его стороны.

Многосложная композиция герба является иллюстрацией к древней ирландской легенде о короле из рода О’Лейнов. Согласно легенде, умирая, король завещал все свое имущество поровну сыну и дочери. Брат, помня о старинном предсказании, что ирландский престол займет женщина, после смерти отца арестовал сестру и бросил в клетку с медведями. Но девушка не погибла. Она протянула медведям благоухающую розу и пленила их сердца. Тогда брат, смягчившись, выпустил сестру, но вскоре сам погиб. Сестра стала королевой Ирландии, но продолжала жить среди медведей. У О’Лейнов были враги, претендовавшие на трон, и поэтому они начали преследовать королеву. Тогда, чтобы спасти девушку, медведица посадила ее на спину и переправилась с ней через пролив во Францию. А уж потом потомки королевы перебрались в Польшу, а затем, при царе Алексее Михайловиче, — в Россию, где стали Олениными.

Заслуживает внимания и родословная супруги Оленина Елизаветы Марковны. Ее мать Агафоклея Александровна Полторацкая, в девичестве Шишкова, происходила из помещичьего сословия. В свое время она стала супругой мелкопоместного украинского дворянина М. Ф. Полторацкого, обладавшего необыкновенным голосом. Его пение случайно услышал граф Алексей Разумовский, привез в Петербург и сделал директором придворной певческой капеллы. По свидетельству современников, Агафоклея Александровна была необыкновенной красавицей и даже удостоилась кисти самого Д. Г. Левицкого.

Вместе с тем, в Петербурге она была широко известна своей необыкновенной жестокостью. Рассказывали, не могла спокойно заснуть, если слух ее не усладится криком избиваемого человека. Причем приказывала пороть за малейшую провинность равно как дворовых людей, так и собственных детей.

В столице ее называли «Петербургской Салтычихой», от прозвища помещицы Подольского уезда Московской губернии Дарьи Салтыковой, собственноручно замучившей около ста человек. В 1768 году, за полвека до описываемых нами событий, Салтычиху за жестокость осудили на заключение в монастырскую тюрьму, где она и скончалась. Имя ее стало нарицательным.

Если верить фольклору, пытались наказать и «Петербургскую Салтычиху». Говорят, едва взошел на престол Александр I, как по городу разнесся слух, что государь, наслышавшись о злодействах Полторачихи, «велел наказать ее публично на Дворцовой площади». Весть тут же разнеслась по всему городу, и толпы народа бросились посмотреть на экзекуцию. Полторацкая в это время сидела у своего окна. Увидев бегущих, она спросила: «Куда бежите, православные?» — «На площадь, смотреть, как Полторачиху будут сечь», — ответили ей. «Ну что ж, бегите, бегите», — смеясь, говорила им вслед помещица. По другой легенде, придя в ярость от того, что ее якобы собираются наказать плетьми, она приказала запрячь коней и «вихрем понеслась по площади с криком: „Подлецы! Прежде, чем меня выпорют, я вас половину передавлю“».

В Петербурге Агафоклея Александровна владела огромным участком земли между Обуховским (ныне Московским) проспектом, Гороховой улицей, рекой Фонтанкой и Садовой улицей. У нее было три дочери, им она и разделила свои земли в приданое. Свою долю участка получила одна из них — Елизавета Марковна, когда вышла замуж за будущего директора Публичной библиотеки и президента Академии художеств Алексея Николаевича Оленина.

А. H. Оленин

Сам Оленин родился в Москве и впервые в Петербурге появился в 1774 году. Здесь он воспитывался у своей родственницы Е. Р. Дашковой, в то время возглавлявшей Петербургскую Академию наук. Смышленого мальчика заметила Екатерина II. Она приказала записать его в Пажеский корпус. За три года до выпуска, по повелению императрицы, Оленин отправился за границу «для совершенствования знаний в воинских и словесных науках». Там он учился сначала в Артиллерийском училище, а затем в Дрезденском университете. Параллельно небезуспешно занимался языками, рисованием, гравировальным искусством и литературой. В 1786 году за составленный им в Германии «Словарь старинных военных речений» Российская академия избрала его своим членом. Только этот, далеко не полный список достоинств Оленина оказался вполне достаточным, чтобы в 1811 году его назначили директором петербургской Публичной библиотеки.

Салон Оленина в собственном его доме на набережной Фонтанки считался одним из самых модных в Петербурге. В художественных и литературных кругах его называли «Ноевым ковчегом», столь разнообразны и многочисленны были его участники. Постоянно посещали салон Крылов, Гнедич, Кипренский, Грибоедов, братья Брюлловы, Батюшков, Стасов, Мартос, Федор Толстой и многие другие. Охотно бывал здесь и Пушкин. Тут он заводил деловые знакомства и влюблялся, читал свои новые стихи и просто отдыхал душой.

Во время одного из посещений салона Олениных в доме № 125 по современной нумерации, на Фонтанке, согласно легенде, Пушкин встретился с Анной Керн, поразившей его юное воображение. Современные архивные разыскания показали, что встреча эта произошла в соседнем доме (№ 123), также принадлежавшем А. Н. Оленину. Правда, хозяева дома проживали там только до 1819 года, в то время как встреча Пушкина с красавицей Анной Керн датируется январем — февралем 1819 года. Строго говоря, серьезного, а тем более принципиального значения эта небольшая путаница с адресом и датой не имеет. Однако кружок Оленина приобрел в Петербурге такую известность, что фольклорная традиция связывала с ним, а значит и с домом, где проходили собрания кружка, все наиболее существенные события биографий своих любимцев. Так или иначе, благодаря этой встрече появилось одно из самых прославленных лирических стихотворений Пушкина, а сама Анна Петровна стала известна не только современникам поэта, но и многим поколениям читающей публики после Пушкина.

Анна Петровна Керн, в девичестве Полторацкая, родилась в состоятельной дворянской семье, в Орле, где ее дед по материнской линии И. П. Вульф служил губернатором. Личная жизнь Керн не складывалась. В 17-летнем возрасте, по воле родителей, ее обвенчали с 52-летним генералом Е. Ф. Керном, он у Анны Петровны не вызывал никаких иных чувств, кроме отвращения. Через десять лет, формально оставаясь его женой, она покинула мужа и уехала в Петербург.

Образ Анны Керн в фольклоре иногда даже утрачивал конкретные черты определенной исторической личности и воспринимался как некий символ, смысл которого становился бесконечно расширительным. (Анекдот: «Кому Пушкин посвятил строки: „Люблю тебя, Петра творенье“? — „Анне Керн“. — „Почему же?“ — „Потому что ее зовут Анна Петровна“».)

А. П. Керн

Между тем в Петербурге жизнь Анны Петровны Керн, которая, как мы уже говорили, формально все еще оставалась женой армейского генерала, не вполне соответствовала романтическому образу, созданному великим поэтом. Она была бурной и далеко не всегда упорядоченной. Среди ее поклонников с разной степенью близости были, кроме Пушкина, Антон Дельвиг, Михаил Глинка, Дмитрий Веневитинов, Алексей Вульф и даже младший брат поэта Лев Сергеевич.

Только после смерти генерала Е. Ф. Керна в 1841 году Анна Петровна вышла замуж вторично за своего троюродного брата А. В. Маркова-Виноградского. На этот раз старше своего супруга более чем на двадцать лет оказалась она. Тем не менее она пережила и его на целых четыре месяца.

Анна Петровна Керн скончалась в Москве, в 1879 году. До конца дней она не забывала той давней, ставшей уже исторической и одновременно легендарной, встречи с Пушкиным. Согласно одной легенде, незадолго до смерти, находясь в своей комнате, она услышала какой-то шум. Ей сказали, что это перевозят громадный гранитный камень для пьедестала памятника Пушкину. «А, наконец-то! Ну, слава Богу, давно пора!» — будто бы воскликнула она. По другой, более распространенной легенде, Анна Петровна «повстречалась» с памятником поэту уже после своей смерти. Если верить фольклору, гроб с ее телом разминулся с повозкой, на которой везли в Москву бронзовую статую Пушкина.

Значение оленинского кружка очень скоро шагнуло за рамки просто дружеских собраний с непременным обеденным столом, карточными играми после чая и вечерними танцами с легким флиртом. Здесь рождались идеи, возникали проекты, создавалось общественное мнение. Это был один из тех культурных центров, где исподволь формировался духовный облик наступившего XIX века, названного впоследствии «золотым веком» русской литературы, веком Пушкина и декабристов, «Могучей кучки» и передвижных выставок, веком Достоевского и Льва Толстого.

Между тем о хозяине гостеприимного дома, президенте Академии художеств, первом директоре Публичной библиотеки, историке, археологе и художнике Алексее Николаевиче Оленине в Петербурге ходили самые невероятные легенды. Будто бы этот «друг наук и искусств» до 18 лет был величайшим невеждой. Якобы именно с него Фонвизин написал образ знаменитого Митрофанушки, а с его матери Анны Семеновны — образ Простаковой. И будто бы только дядя Оленина сумел заметить у мальчика незаурядные способности. Он забрал его у матери и дал блестящее образование. Правда, по другой легенде, все происходило в обратной последовательности. На Оленина якобы произвела сильное впечатление увиденная им в юности комедия «Недоросль». Именно она заставила его «бросить голубятничество и страсть к бездельничанью» и приняться за учение.

Собрания оленинского кружка не прекращались даже летом, когда Петербург буквально пустел. Но происходили они на даче Оленина, в Приютино, в 20 километрах от Петербурга. В первой половине XIX века эту дачу называли «приютом русских поэтов». Она стала как бы продолжением знаменитого литературно-художественного салона Олениных в доме на Фонтанке. Переход из одного дома в другой зачастую совершался так естественно, что многие постоянные посетители, не обнаружив никого на Фонтанке, направлялись прямо на дачу, где каждый мог рассчитывать на радушный прием, отдельную комнату, гостеприимный стол и полную свободу.

Собственно дачу окружал живописный парк с местами для кратковременного отдыха, беседками и павильонами. Одна из беседок предназначалась для И. А. Крылова, куда чуть ли не силой запирали этого всеобщего любимца и необыкновенного ленивца, чтобы он работал. И действительно, в беседке, вошедшей в историю русской литературы под именем «Крыловская келья», написаны многие из его знаменитых басен.

После Великой Отечественной войны Приютино, разрушенное и пришедшее в запустение, начало возрождаться. Здесь создали музейный комплекс. Однако в 1980-х годах, в эпоху пресловутой перестройки, все опять стало постепенно разрушаться, и за Приютином закрепилось обидное прозвище: «Бесприютино». Любопытно, что этимология этого оскорбительного и обидного прозвища восходит к пушкинским временам. Однажды его употребил и сам Пушкин. После того как ему отказали в сватовстве с дочерью Оленина, в письме к Вяземскому он написал: «Я пустился в свет, потому что б е с п р и ю т е н (разрядка моя — Н. С.)».

Е. И. Голицына

Другой известный в Петербурге дом, часто посещаемый Пушкиным, принадлежал Авдотье Ивановне Голицыной, с нею поэт познакомился осенью 1817 года у Карамзиных. Она была почти на двадцать лет старше Пушкина, но до сих пор поражала своей привлекательностью и артистичностью. Пушкин не мог не влюбиться в нее, или как говорил Вяземский, «Пушкин был маленько приворожен ею», а Николай Михайлович Карамзин: «Пушкин у нас в доме смертельно влюбился в пифию Голицыну».

Голицына была дочерью сенатора Измайлова, вышедшей замуж за известного в Петербурге «дурачка» князя Голицына. Вскоре она оставила мужа и завела собственный салон. Авдотья Голицына вошла в петербургскую мифологию благодаря пророчеству, под впечатлением которого она прожила всю свою долгую жизнь, и оно было широко известно в пушкинском Петербурге. Некая цыганка еще в юности предсказала княгине, что та умрет ночью, во сне. И тогда в качестве борьбы со смертью Авдотья Голицына выбрала простой и, как оказалось, вполне эффективный способ. Княгиня перестала спать по ночам, отсыпаясь днем и начиная светскую жизнь в собственном доме с наступлением ночи.

Ее дом на Миллионной улице (№ 30) славился роскошью и гостеприимством. В разное время его посещали Петр Вяземский и Василий Жуковский, Александр Грибоедов и Михаил Лермонтов, Александр Тургенев и многие другие. В 1818 году особенно часто бывал в этом доме Пушкин. Известно, что первоначально он сильно увлекся Голицыной. Однако вскоре это прошло. Некоторые друзья юного поэта даже сожалели по сему поводу, иначе, как шутливо писал один из них, Александр Иванович Тургенев, он бы смог «передать ее потомству в поэтическом свете».

В Петербурге Голицыну прозвали: «Княгиня полночь», или «Принцесса ночи», по-французски «Princesse Nokturne». Ни разу она не изменила своему образу жизни, ни разу не дала смерти застать себя врасплох. Даже для Петербурга, светская жизнь которого отличалась многообразием и изощренностью, такое времяпрепровождение было столь необычно, что ее ночные собрания не раз вызывали подозрение Третьего отделения. Княгиня посмеивалась и продолжала вести бурную ночную жизнь.

А дальше легенда приобретает характер восточной притчи. Как обычно бывает, все когда-нибудь кончается. И смерть, которой так боялась с юности «Княгиня полночь», наконец пришла и за ней. Но застала ее врасплох, неподготовленной к какому-либо визиту. И, как рассказывают об этом петербургские легенды, «переступив порог голицынского дома, она сама устрашилась своей добычи. Смерть увидела перед собой разодетую в яркие цвета отвратительную, безобразную старуху».

Не меньшей славой в пушкинском Петербурге пользовался салон Елизаветы Михайловны Хитрово, урожденной Голенищевой-Кутузовой — любимой дочери великого фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова. Она родилась в 1783 году. Елизавета Михайловна была замужем за графом Ф. И. Тизенгаузеном. Через шесть лет после его гибели она вторично вышла замуж за генерал-майора Николая Федоровича Хитрово. В 1819 году Елизавета Михайловна вновь овдовела. С этих пор она начала вести открытый образ жизни.

В ее доме на Моховой улице собирались писатели, среди них: В. А. Жуковский, П. А. Вяземский, В. А. Соллогуб, А. И. Тургенев, А. С. Пушкин и многие другие. Пушкин был особым гостем. В Петербурге хорошо знали, что она безнадежно влюблена в поэта, деля эту пылкую влюбленность со своей дочерью Долли. Принимала своих друзей Елизавета Михайловна, как правило, по утрам, лежа в постели. Рассказывают, когда какой-нибудь гость собирался, поздоровавшись с хозяйкой, сесть в кресло, она его останавливала словами: «Нет, не садитесь в это кресло, это — Пушкина; нет, не на этот диван, это место Жуковского; нет, не на этот стул — это стул Гоголя; садитесь ко мне на кровать — это место всех».

За сохраненную ею привычку вплоть до преклонного возраста показывать свои обнаженные плечи в Петербурге ее прозвали «Лизой-голенькой». В. А. Соллогуб на страницах своих петербургских воспоминаний рассказывает, что в салонах за глаза любили повторять эпиграмму, сочиненную на Елизавету Михайловну:

Лиза с молоду была Лизой маленькой. Лиза смолоду слыла Лизой голенькой. Но увы! Пора прошла, Наша Лиза отцвела. He по-прежнему мила, Но по-прежнему гола.

Эпиграмма имела два варианта. Мы приводим и второй только потому, что в нем сохранились интересные биографические подробности:

Лиза в городе жила С дочкой Доллинькой, Лиза в городе слыла Лизой голенькой. Ныне Лиза en gola У австрийского посла. Но по-прежнему мила, Но по-прежнему гола.

Добавим, что для полного понимания эпиграммы надо знать, что en gola в переводе означает «парадно одетая». В Петербурге ее так и называли: «Голенька» и объединяли ее прозвище с уменьшительным именем Дарьи Федоровны Фикельмон: «Доленька и Голенька».

Д. Ф. Фикельмон

Дарья Федоровна Фикельмон, или просто Долли, как ее чаще всего называли среди друзей, считалась одной из первых красавиц той поры. Дарья Федоровна — дочь Елизаветы Михайловны Хитрово от первого брака с флигель-адъютантом Александра I штабс-капитаном инженерных войск графом Ф. И. Тизенгаузеном, погибшим в сражении под Аустерлицем. В 1815 году Хитрово переезжает во Флоренцию, где и прошла юность Долли, как уменьшительно, на английский манер, стали называть девочку. Там же, в 1821 году, Дарья Федоровна вышла замуж за австрийского генерала и дипломата, француза из старинного лотарингского рода, графа Карла-Людвига Фикельмона.

В 1829 году, в связи с назначением Фикельмона австрийским послом в России, Дарья Федоровна возвращается в Петербург. С этого времени дом австрийского посла на Дворцовой набережной становится одним из самых заметных в столице центров светской, политической и литературной жизни. Хозяйкой салона была блистательная Долли. Ее салон часто посещал А. С. Пушкин, что позволило петербургским сплетникам заговорить о «более близких отношениях, чем просто светское знакомство» между графиней Долли и известным поэтом. Ходили слухи о тайном ночном свидании Пушкина с графиней в доме австрийского посла. Свидание затянулось, наступило утро, и к ужасу хозяйки дома Пушкин, торопливо покидая возлюбленную, будто бы в дверях едва не был узнан ее дворецким. Все это в минуту откровенности якобы рассказал сам Пушкин своему московскому другу Павлу Воиновичу Нащокину.

В 1851 году Нощокин поведал романтическую историю биографу Пушкина Бартеневу. Затем эпизод донельзя раздули профессиональные пушкинисты, с удивлением обнаружив в рассказе сходные до мелочей моменты со сценой посещения Германном дома старой графини, описанной Пушкиным в «Пиковой даме». И легенда приобрела якобы доказанные биографические черты. Среди специалистов завязалась даже профессиональная дискуссия на тему, какой дом более похож на изображенный в повести — особняк княгини Голицыной на Малой Морской улице или дом австрийского посла на Миллионной. В пользу последнего предположения выдвинули версию о том, что Пушкин, ради сохранения тайны свидания с супругой посла иностранного государства, сознательно изобразил в «Пиковой даме» интерьеры дома на Малой Морской. Тем самым он будто бы спас честь любимой женщины и уберег от скандала самого себя.

Пушкин к тому времени был уже женат. Кстати, Дарья Федоровна Фикельмон, по общему мнению петербургского большого света, отличалась исключительной нравственной чистотой, и, если бы не эта легенда, которая, повторимся, появилась более чем через два десятилетия после описываемых событий, ее репутация так и осталась бы незапятнанной никакими слухами и сплетнями.

По свидетельству современников, Дарья Федоровна отличалась незаурядным умом и большой литературной культурой. Вместе с тем была не прочь, что называется, поколдовать, то есть попророчествовать и попрорицать. Достаточно вспомнить строчки из ее письма Петру Андреевичу Вяземскому, в нем она говорит о жене Пушкина: «Жена его прекрасное создание, но это меланхолическое и тихое выражение похоже на предчувствие несчастья». За извинительную с точки зрения высшего света склонность Долли в Петербурге прозвали «Флорентийской Сивиллой».

О ее красоте и привлекательности в сочетании с приветливостью и доброжелательностью говорили во всех петербургских салонах. Вслед за импульсивными итальянцами и сдержанные петербуржцы стали повторять поговорку, рожденную на далеких средиземноморских берегах: «Увидеть Неаполь, Фикельмон и умереть».

Еще один гостеприимный дом, часто посещаемый Пушкиным, находился на Английской набережной и принадлежал Ивану Степановичу Лавалю. Лаваль — сын французского виноторговца. Спасаясь от революционной Франции, бежал в Россию и начал свою карьеру на новой родине скромным преподавателем Морского корпуса в Петербурге. Графский титул, которым он рекомендовался в Петербурге, Лаваль получил в благодарность за крупную денежную ссуду, выданную им будущему королю Франции, находившемуся тогда в изгнании. Однако богатство, вывезенное из Франции, было столь велико, что позволило молодому французу купить еще и один из самых роскошных петербургских особняков на престижной Английской набережной.

Но подлинная карьера графа Лаваля в России началась, когда он получил звание церемониймейстера, орден Александра Невского и чин действительного тайного советника, позволившие ему войти в большой свет Петербурга. По времени это удивительным образом совпало с романтической историей, о которой говорил весь светский Петербург. Граф обратил на себя внимание юной красавицы, внучки богатейших русских купцов Александры Козицкой. Девушка без памяти влюбилась в миловидного француза. Правда, ее родители уже присмотрели для нее видного жениха, русского посланника в Турине князя Белосельского-Белозерского, и поэтому ни о каком иноземном графе и слушать не хотели. Иностранцу отказали в приемах, а саму Козицкую едва ли не посадили под замок.

Тогда она в отчаянии решилась на смелый поступок и подала прошение самому Павлу I. Как рассказывает легенда, царь велел выяснить, на каком основании отказано французу. Мать девушки решительно заявила, что «француз чужой веры, никто его не знает, и чин у него больно мал», на что Павел I отрезал: «Во-первых, он христианин, во-вторых, я его знаю, в-третьих, для Козицкой у него чин достаточный, и потому обвенчать». После этого на Лаваля посыпались царские милости.

Если верить петербургскому фольклору, Александра Григорьевна Лаваль и в дальнейшей своей жизни была столь же решительна и самоотверженна в собственных поступках. Так, она искренне сочувствовала декабристам и, по преданиям того времени, лично вышивала для них знамя. В петербургском свете за ней закрепилось прозвище: «Лавальша-бунтарша».

После женитьбы Лаваль перестроил особняк на Английской набережной. Проект перестройки выполнил соотечественник графа архитектор Тома де Томон, также в свое время бежавший в Россию от Великой французской революции. Впоследствии, если верить преданиям, особняк Лаваля еще раз перестроил архитектор Воронихин.

В первой половине XIX века дом Лаваля стал одним из известнейших литературных салонов Петербурга. Здесь бывали Александр Пушкин, Александр Грибоедов, Адам Мицкевич, позже — Михаил Лермонтов, Федор Толстой. Дочь Лавалей — Екатерина Ивановна вышла замуж за Сергея Трубецкого, будущего руководителя декабрьского восстания на Сенатской площади. Отсюда Екатерина Ивановна последовала за мужем к месту его ссылки, в Сибирь.

В 1828 году Пушкин познакомился с Александрой Осиповной Смирновой-Россет, с ней он постоянно общался долгие годы. По-разному называли друзья эту замечательную женщину. С одной стороны она — «Смирниха», или «Смирнушка», с другой, — «Своенравная Россети», «Придворных витязей гроза», «Донна Соль». Она действительно была остра на язык, и поэтому прозвище «Донна Соль», данное ей в значении «лучшей представительницы общества», частенько воспринималось и в смысле острой приправы. Не зря поэт Востоков воскликнул однажды:

Вы — Донна Соль, подчас и Донна Перец! Ho все нам сладостно и лакомо от вас.

В скобках заметим, что прозвище «Донна Соль» — это всего лишь остроумный каламбур, этимологически восходящий к имени главной героини драмы Виктора Гюго «Эрнани» — Donna Sol. К русскому названию пищевой приправы это имя никакого отношения не имеет, хотя происхождение и того и другого одно и то же и напрямую связано с названием центрального тела Солнечной системы.

Но и перечисленный нами список поэтических характеристик, адресованных этой удивительной женщине, далеко не полон. Можно добавить, что некоторые считали ее «синим чулком», в то время как другие — «академиком в юбке».

По материнской линии Александра Осиповна происходила из старинного грузинского рода Цициановых. Ее отец — французский эмигрант О. И. Россет, служивщий комендантом одесского порта. В 1826 году Александра Осиповна стала фрейлиной императрицы. В число ее друзей входили Александр Сергеевич Пушкин, Петр Андреевич Вяземский, Василий Андреевич Жуковский, Александр Иванович Тургенев и многие другие лучшие представители русской культуры. Она была исключительно наблюдательна и умна, ее остроумия побаивались сильные мира сего, а ее тонкий поэтический вкус изумлял и восхищал современников.

A. O. Смирнова-Россет

Между тем она обладала сложным и противоречивым характером, что и отразилось в городском фольклоре. В петербургских великосветских салонах ее одновременно называли и «Южная ласточка», и «Северная Рекамье».

Любил Пушкин заглядывать и в дом весьма пожилой к тому времени дамы Натальи Кирилловны Загряжской. Урожденная графиня Разумовская, кавалерственная дама ордена Святой Екатерины, графиня Загряжская дожила до более чем почтенного возраста и была одной из интереснейших личностей сразу двух веков — XVIII и XIX. Она — живая «свидетельница шести царствований». По признанию Пушкина, «он ловил при ней отголоски поколений и обществ, которые уже сошли с лица земли». Наталья Кирилловна приходилась родственницей Наталье Николаевне Пушкиной по матери, и благодаря этому Пушкин мог часто встречаться с ней. Многие ее рассказы вошли в знаменитые пушкинские «Table-talk». В светских кругах Загряжская имела исключительно большой вес. Сам император Николай I не забывал время от времени посещать ее дом. И даже, говорят, при этом всегда беспокоился, как встретит его Наталья Кирилловна.

Рассказы о причудах Загряжской, в коих правду от вымысла отличить почти невозможно, не сходили с уст светского Петербурга. Так, например, искренне опасаясь смерти в свои 90 лет, она будто бы приказала своему кучеру никогда не ездить вблизи Александровской колонны. «Она же ничем не прикреплена, — говаривала она своим близким, — так и стоит, неровен час повалится и задавит».

Скончалась Загряжская в более чем преклонном возрасте, похоронили ее в Духовской церкви АлександроНевской лавры. Через сто лет после кончины графини Духовскую церковь закрыли для прихожан, а ее помещения передали сначала конторе «Ленгорплодовощ», затем спортивному клубу «Спартак» и в конце концов Кировскому заводу под жилые помещения. Большинство захоронений, представлявших художественную и историческую ценность, перенесли в другие лаврские храмы. Ныне прах Натальи Кирилловны Загряжской покоится в Лазаревской церкви.

Н. К. Загряжская

Полной противоположностью старухи Загряжской была юная красавица Аграфена Федоровна Закревская. Она — почти ровесница поэта. Одна из наиболее ярких «светских львиц» пушкинского Петербурга была дочерью графа Федора Андреевича Толстого, двоюродной сестрой известного скульптора и живописца Федора Петровича Толстого и женой генерал-губернатора Финляндии, а затем министра внутренних дел николаевского царствования Арсения Андреевича Закревского. В Петербурге его прозвали «Чурбанпашой», он имел репутацию безграничного и жестокого деспота. Однако даже при таких качествах он не смог справиться с эпидемией холеры и был уволен с поста министра. Позже он будет назначен генерал-губернатором Москвы, и московские остряки шутили, что при Закревском Москва стала не «только святой, но и великомученицей».

А. Ф. Закревская

Аграфена Закревская славилась экстравагантной красотой и бурным темпераментом. Ею восхищалась буквально вся «золотая молодежь», ею увлекались и ей посвящали стихи лучшие поэты того времени, в том числе Пушкин и Баратынский. Однако, по авторитетному мнению Ю. М. Лотмана, эта «дерзкая и неистовая вакханка» в «своем жизненном поведении ориентировалась на созданный художниками ее образ». Может быть это и так. Но для большинства тех, кто ее знал, и даже тех, кто о ней просто наслышан, именно Аграфена Закревская, по утверждению того же Лотмана, была «идеалом романтической женщины, поставившей себя вне условностей поведения и вне морали».

Надо признаться, характеристика Закревской, данная Юрием Михайловичем Лотманом, отличается излишней интеллигентской мягкостью и избыточной сдержанностью. На самом деле, слова Лотмана «вне условностей и вне морали» требуют некоторой расшифровки. Вот что пишет о скандальном поведении нашей героини в своем дневнике небезызвестный шеф жандармов Л. В. Дубельт: «У графини Закревской без ведома графа даются вечера, и вот как: мать и дочь приглашают к себе несколько дам и столько же кавалеров, запирают комнату, тушат свечи, и в потемках которая из этих барынь достанется которому из молодых баринов, с тою он имеет дело».

Нам остается добавить, что, со слов князя П. А. Вяземского, в Петербурге Закревскую называли «Медной Венерой», а с легкой руки Пушкина — «Клеопатрой Невы», по имени царицы Древнего Египта, прославленной своей красотой и развращенностью. Можно поверить, что Пушкин и в самом деле при работе над поэтической характеристикой Клеопатры из «Египетских ночей» подразумевал образ «Медной Венеры» — Аграфены Федоровны Закревской.

Вряд ли что-нибудь можно прибавить к этому. Хотя надо иметь в виду и то, что определение «медная» в то время носило не вполне однозначный смысл. С одной стороны, «медная» означало «прекрасная», с другой — слово «медный» было широко известным синонимом р а з м е н н о й медной монеты.

 

Случайные знакомства

Надо сказать, что темпераментный, с горячей африканской кровью, юный поэт в своих знакомствах и любовных похождениях не всегда соблюдал разборчивость. Предания сохранили имена некоторых дам столичного полусвета, вокруг которых увивался Пушкин. Среди них упоминаются довольно известные среди петербургских холостяков девицы Лиза Штейнгель и Ольга Массон. Об одной из этих «камелий», которую А. И. Тургенев в переписке откровенно называл б…ю, тем не менее рассказывали с некоторой долей своеобразной признательности. Она-де однажды отказалась впустить Пушкина к себе, «чтобы не заразить его своею болезнью», отчего молодой поэт, дожидаясь под дождем у входных дверей, пока его впустят к этой жрице любви, всего лишь простудился.

По Петербургу ходили скабрезные стихи, их авторство не просто приписывалось Пушкину, но и обрастало анекдотическими подробностями. Однажды Пушкин, прогуливаясь, проходил мимо особняка некой графини. На балконе второго этажа он увидел графиню и ее двух подружек. Едва Пушкин встретился с ними глазами, как они хором попросили его сочинить им какой-нибудь экспромт. Пушкин задумчиво посмотрел наверх и продекламировал:

На небе светят три звезды: Юпитер, Марс, Венера, А на балконе три п… Лариса, Маша, Вера.

Потом в аристократических салонах стеснительные барышни таинственно нашептывали эти ужасные стихи подружкам в их неожиданно порозовевшие ушки, а «золотая молодежь», разгоряченная шампанским, во время холостяцких пирушек скандировала с пьяным казарменным хохотом.

О разгульной холостяцкой жизни Пушкина ходили самые невероятные легенды. Одну из них рассказывает в своих воспоминаниях о поэте Н. М. Смирнов, муж А. О. Смирновой-Россет, человек, исключительно доброжелательный к памяти Пушкина. Исследователи жизни Пушкина отказывают этому эпизоду в праве на подлинное существование в биографии поэта. Однако Николай Михайлович об этом пишет. Значит, что-то было. Легенды на пустом месте не возникают, согласно одной из них, Пушкин и в Михайловское брал с собой любовниц. Смирнов упоминает даже имя одной из девиц. Будто бы сам Пушкин признался ему однажды: «Бедная Лизанька едва не умерла от скуки: я с нею почти там не виделся». Ее можно понять. Скучная однообразная деревенская жизнь в заснеженном Михайловском не могла сравниться с бурным существованием городских «камелий» в многолюдном Петербурге.

 

Театр

Огромную роль в жизни Пушкина сыграла петербургская театральная среда, в нее молодой поэт буквально погрузился по выходе из Лицея. Эта тема в контексте настоящей главы представляется нам особенно важной еще и потому, что в последние годы жизни интерес Пушкина к театру несколько угас. Поэтому огромное влияние, оказанное на всю его дальнейшую жизнь театром, приобретено им всего лишь за три послелицейских года, проведенных в Петербурге с момента выхода из Лицея и до ссылки. В эти годы Пушкин — постоянный посетитель театральных спектаклей и непременный участник вечерних и ночных кутежей театральной молодежи. По его собственному утверждению, он был:

Непостоянный обожатель Очаровательных актрис — Почетный гражданин кулис.

Если верить многочисленным свидетельствам современников и дошедшему до нас фольклору в виде театральных баек и анекдотов, он не раз оказывался в центре шумных театральных скандалов, завершавшихся порой вызовом в полицию.

В 1828–1834 годах от здания Александринского театра к Фонтанке пролегла новая улица, первоначально названная Новой Театральной, а затем — Театральной. Улицу образовали всего лишь два однотипных трехэтажных красивых здания, стоящие напротив друг друга. Построил их архитектор Карл Росси. Первые этажи зданий занимали роскошные магазины, во втором и третьем находились жилые помещения, гостиницы, Министерство народного просвещения. В народе эти дома прозвали «Пале-роялем». В 1836 году одно из зданий претерпело внутреннюю перестройку, после чего в него въехало Театральное училище.

Большой театр. Петербург. Неизвестный художник. Первая четверть XIX в.

Театральное училище резко изменило, как сейчас бы сказали, имидж улицы. Нравы, царившие в училище, добродетельной чистотой не отличались. Еще в то время, когда училище находилось по старому адресу, на Екатерининском канале (№ 93), о нем рассказывали самые невероятные небылицы. Чтобы ограничить общение воспитанниц с их поклонниками, постоянно дежурившими на набережной, окна в спальнях устроили высоко от пола, а стекла в нижней половине окон закрашивали белой краской. Более того, подоконники сделали столь узкими, что на них невозможно было встать даже одной ногой. Но и это не помогало. Говорили, что тогдашнему директору императорских театров А. Л. Нарышкину для исправления нравов танцовщиц даже пришла идея построить при училище домовую церковь. Сам Александр I, говорят, одобрил эту идею. «Танцы — танцами, в вера в Бога сим не должна быть поколеблена», — будто бы сказал он.

С переездом на Театральную улицу в поведении юных воспитанниц ничего не изменилось. Гвардейцы под видом полотеров, печников и других служителей проникали в будуары девиц и оставались там на ночь. Летом они просто влезали в окна, балерины оставляли их открытыми. Прижитые дети впоследствии становились воспитанниками Театральной школы. Театральную улицу в Петербурге открыто называли «Улицей любви».

Сохранилось полулегендарное свидетельство того, что и Пушкин в молодости, еще в то время, когда училище находилось на Екатерининском канале, «живописно забрасывая полу модного плаща за плечо», не раз прохаживался по противоположной стороне канала, стараясь обратить на себя внимание мелькавших за окнами театральной школы полувоздушных теней танцорок, как в то время называли балерин. Имя избранницы поэта до нас не дошло. Впрочем, в то время была и, что называется, легальная возможность встретиться с предметом пылкой страсти. При Театральном училище имелась церковь — единственное место, куда допускались посторонние. Трудно поверить в то, что юный Пушкин не воспользовался этой возможностью.

Коротко напомним о дальнейшей судьбе училища и Театральной улицы, на которой оно и сегодня находится. В 1914 году училище стало называться Хореографическим. В 1957-м ему присвоили имя замечательной балерины А. Я. Вагановой. Ныне это Академия балета, в стенах ее, если судить по питерскому фольклору, продолжают сохраняться традиции фривольного поведения.

В 1923 году Театральная улица стала называться улицей Зодчего Росси. Однако иностранное слово «зодчий» для простого и малообразованного пролетария в то время было настолько инородным, что оно просто не воспринималось. Зато у всех на слуху было имя всенародно любимого писателя Зощенко. Поэтому, по свидетельству очевидцев, простодушные кондукторы автобусов объявляли остановку на улице Зодчего Росси своеобразно: «Улица Зощенко Росси». По той же самой причине у этой улицы появилось еще одно фольклорное название: «Улица Заячья Роща».

В пушкинское время воспитанницы Театрального училища не раз становились причиной громких скандалов, заканчивавшихся порою смертельными поединками на полях чести, как высокопарно называли тогда глухие площадки на окраинах города, где с пистолетами в руках сходились непримиримые дуэлянты. Осенью 1817 года в Петербурге состоялась самая громкая дуэль, известная в истории как четверная, или «квадратная». В ней участвовали известный бретер и завзятый театрал А. И. Якубович, штаб-ротмистр кавалергардского полка В. А. Шереметев, поэт и композитор А. С. Грибоедов и приятель Грибоедова, камер-юнкер, граф А. П. Завадовский.

Виновницей драматической дуэли стала премьерша петербургского балета Евдокия Истомина. Шереметев был гражданским мужем Истоминой. Однажды они поссорились и Истомина уехала от него. В это время ее случайно увидел Грибоедов и пригласил пить чай к Завадовскому. На следующий день Шереметев и Истомина помирились и она призналась, что накануне была у Завадовского. Шереметев немедленно вызвал Завадовского на дуэль. А приятель последнего Якубович, узнав о двусмысленной роли во всей этой истории Грибоедова, также вызвал на дуэль и того. Поединок между Завадовским и Шереметевым, в результате которого последний был смертельно ранен, состоялся тогда же. Дуэль между Якубовичем и Грибоедовым пришлось отложить. Но и она состоялась. Только произошло это через два года в Тифлисе. Таковы были нравы гвардейской и великосветской молодежи, среди которой вращался Пушкин. Излишне говорить, что все участники этой любовной истории — его хорошие знакомые.

Е. И. Истомина

Впрочем, театральные скандалы происходили не только в балетной среде. К счастью, они не всегда заканчивались трагически. Согласно одной легенде, после шумного беспорядка в Александринском театре, устроенного Пушкиным во время спектакля, поэта вызвал к себе обер-полицмейстер Горголи. «Ты ссоришься, Пушкин, кричишь!» — начал было выговаривать Пушкину полицейский. «Я дал бы и пощечину, — возразил поэт, — но поостерегся, чтобы актеры не приняли это за аплодисменты».

В дневнике одного из современников поэта сохранилась запись, относящаяся, правда, к более позднему времени, когда Пушкин был уже женат. Но тем легче представить, как он вел себя в подобных ситуациях, будучи холостяком.

«В Санкт-Петербургском театре один старик сенатор, любовник Асенковой, аплодировал ей, когда она плохо играла. Пушкин, стоявший близ него, свистал. Сенатор, не узнав его, сказал: „Мальчишка, дурак!“ Пушкин отвечал: „Ошибка, старик! Что я не мальчишка — доказательство жена моя, которая здесь сидит в ложе; что я не дурак, я — Пушкин; а что я не даю тебе пощечины, то для того, чтоб Асенкова не подумала, что я ей аплодирую“».

Надо сказать, что этот старинный анекдот сохранил для потомков одну исключительно любопытную и немаловажную деталь. Первоначально Асенкова и в самом деле не вызывала восторга у избалованных петербургских зрителей. Ее подлинный талант проявился гораздо позже. И Пушкин, впервые увидевший ее на сцене всего лишь за полтора — два года до своей гибели, когда Асенкова только появилась на александринской сцене, имел все основания быть недовольным ее игрой.

Асенкова родилась в театральной семье. Ее мать Александра Егоровна была воспитанницей Театрального училища и долгое время выступала на петербургской сцене. Сама Варвара Николаевна дебютировала в Александринском театре в 1835 году. Современники утверждают, что это была «грациозная, миловидная, с лукавой улыбкой на устах» артистка, она особенно хорошо выглядела в водевилях, где исполняла так называемые роли с переодеванием: юных маркизов, юнкеров, малолетних королей. В то же время она стала первой исполнительницей таких значительных драматических ролей, как Софья в комедии Грибоедова «Горе от ума» и Марья Антоновна в гоголевском «Ревизоре».

Как и положено в театральном мире, Асенковой увлекались, ее любили, из-за нее случались скандалы.

В пушкинское время в Петербурге имелось всего три постоянных публичных театра: Большой, или Каменный; Немецкий, или Новый и Малый, или Французский. Когда в ночь на 1 января 1811 года Большой театр сгорел, то его спектакли начали ставить в Немецком театре. Уже 2 января на его сцене представили «Недоросля» Фонвизина. В новом здании Большого театра спектакли возобновились только в феврале 1818 года. Именно в это время молодой Пушкин познакомился с трагедиями с участием блистательной Екатерины Семеновой и с балетами прославленного Дидло.

Дидло Шарль Луи

Строго говоря, балетмейстер Шарль Луи Дидло в пушкинский круг не входил. Лично они знакомы не были, однако творчески теснейшим образом связаны. Пушкин вдохновлялся поставленными им балетами, а Дидло ставил балеты на сюжеты пушкинских произведений. Так, на петербургской сцене он создал балеты «Кавказский пленник, или Тень победы», и «Руслан и Людмила, или Низвержение Черномора». Дидло — один из крупнейших французских хореографов конца XVIII — начала XIX века. Он родился в Стокгольме в семье балетмейстера. Учился в Париже. Первый балет сочинил в 14 лет. Впервые осуществил собственную постановку балета в Лондоне. В 1801 году по приглашению директора императорских театров Н. Б. Юсупова приехал в Петербург.

В Петербурге Дидло поставил пятьдесят балетов, к абсолютному большинству из них сам придумывал оформление и костюмы. Кстати, именно он впервые отменил парики у танцоров на сцене и ввел в балетный обиход трико телесного цвета. Название этой детали балетного костюма произошло от фамилии чулочного мастера Трико, ему Дидло специально заказал их изготовление. По мнению современников, это выглядело чуть ли не революцией в хореографии. Говорят, под впечатлением от его балетов Пушкин написал поэму «Руслан и Людмил». Дидло был подлинным новатором танца, одним из его нововведений стал танец на пуантах.

Дидло жил на собственной даче на берегу реки Карповки. Он любил принимать гостей. В разное время на его даче перебывали все петербургские и заезжие знаменитости. Здесь же Дидло проводил занятия со своими ученицами. Характер его был сложным, и, как утверждали многие, он был «легок на ногу и тяжел на руку». Вместе с лестным прозвищем «Байрон балета», которым его наделили газетчики, для балетных он был и «Грозным», и «Крепостником». По воспоминаниям актера В. А. Каратыгина, «синяки часто служили знаками отличия будущих танцоров».

В конце концов Дидло поссорился с князем С. С. Гагариным, служившим в то время директором императорских театров, и в 1829 году вынужден покинуть Петербург. Однако существует легенда, характеризующая поступок великого балетмейстера. Согласно ей, после ссоры с Гагариным Дидло посадили под стражу. И тогда будто бы в полной мере проявился свободолюбивый, гордый характер гениального иноземца. «Таких людей, как Дидло, не сажают», — будто бы сказал он и, отбыв арест, сам подал прошение об отставке.

Одним из пушкинских знакомцев, у которого происходили полуночные кутежи, был Нестор Васильевич Кукольник. Свидетельств того, что Пушкин в них участвовал, нет. Однако для характеристики среды, в которой вращался поэт, рассказ о Кукольнике совершенно необходим. Романтический поэт и писатель Нестор Васильевич Кукольник в пушкинское время был более известен своими патриотическими драмами. Между тем его избыточно обостренные верноподданические чувства вызывали откровенные насмешки у современников. Так, именно Кукольнику приписывали слова: «Если Николай Павлович повелит мне быть акушером, я завтра же буду акушером».

В Петербурге Нестор Кукольник прославился разгульным образом жизни. Вместе со своим братом Платоном он снимал квартиру в Фонарном переулке, она среди благопристойных и законопослушных граждан считалась притоном, и жизнь в ней начиналась далеко за полночь. Как вспоминают очевидцы «оргий довольно дурного тона», у Кукольникова здесь «спали вместе на одном диване, питались в основном кислыми щами да кашей и много пили».

Н. В. Кукольник

Иначе как «Клюкольником» Нестора Кукольника не называли. Он мог напиться, то есть наклюкаться где угодно, когда угодно и при каких угодно обстоятельствах. Ему приписывают экспромт, произнесенный будто бы на собственном дне рождения, отмечавшемся на загородной даче Безбородко. Когда все припасенное спиртное выпили, а хозяин дачи расписался в своей беспомощности и заявил, что более ничего найти невозможно, встал именинник и под пьяные крики собутыльников продекламировал:

Дача Безбородки — Скверная земля! Ни вина, ни водки В ней достать нельзя.

Можно добавить, что Пушкин, несмотря на приятельские отношения, Кукольника не жаловал, относился к нему иронически и таланта в нем не признавал. В Кукольнике «жар не поэзии, а лихорадки», — говорил Пушкин. Правда, и Кукольник платил ему тем же. Однажды в дневнике он признался, что Пушкин «был злой мой враг».

Из драматических актеров, ценимых Пушкиным, анекдоты и легенды о которых из уст в уста передавались в пушкинском Петербурге, в первую очередь надо назвать Василия Андреевича Каратыгина. Он был ведущим драматическим актером Александринского театра и любимцем петербургской публики. Каратыгин — потомственный артист. Вместе с ним на сцене того же театра выступали его мать и отец.

В городском фольклоре Каратыгин остался благодаря многочисленным театральным анекдотам и байкам, главным героем в них выступал острый на язык и талантливый трагик. Вот только некоторые.

Однажды летом в Петергофе состоялся выездной спектакль Александринского театра. За неимением места актеров временно разместили в помещении, где обычно стирали белье. Побывавший на спектакле император поинтересовался у артистов, всем ли они довольны. Первым отозвался находчивый Каратыгин: «Всем, Ваше Величество, всем. Нас хотели полОскать и поместили в прачечной».

В другой раз, придя во время антракта на сцену Александринского театра, Николай I обратился к артисту: «Вот ты, Каратыгин, очень ловко можешь превратиться в кого угодно. Это мне нравится». Каратыгин, поблагодарив государя за комплемент, согласился с ним и сказал: «Да, Ваше Величество, могу действительно играть и нищих, и царей». — «А вот меня, ты, пожалуй, и не сыграл бы», — шутливо заметил Николай I. «А позвольте, Ваше Величество, даже сию минуту перед вами я изображу вас». Добродушно настроенный царь заинтересовался: как это так? Пристально посмотрел на Каратыгина и сказал уже более серьезно: «Ну, попробуй».

Каратыгин немедленно встал в позу, наиболее характерную для Николая I, и, обратившись к тут же находившемуся директору императорских театров Гидеонову, голосом, похожим на голос императора, произнес: «Послушай, Гидеонов, распорядись завтра в 12 часов выдать Каратыгину двойной оклад жалованья за этот месяц». Государь рассмеялся: «Гм. Гм. Недурно играешь». Распрощался и ушел. На другой день в 12 часов Каратыгин получил, конечно, двойной оклад.

Этот анекдот в Петербурге был, пожалуй, самым популярным. Известны его разные варианты. По одному из них, Каратыгин за хорошее изображение императора будто бы получил от него ящик лучшего французского шампанского.

Каратыгину приписывают многие каламбуры, адресованные плодовитым, но бездарным авторам театральных водевилей. Об одном из них он сказал: «Лучше бы он писал год и написал что-нибудь ГОДное, чем писал неделю и написал НЕДЕЛЬНОЕ». Другому, обратившемуся к актеру с вопросом: «А помнишь ли ты мою пьесу», — он ответил: «Еще бы! Я ведь злопамятный».

Каратыгин скончался уже после смерти Пушкина, в 1853 году. Его похоронили на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Известна легенда о его похоронах. Будто бы он был положен в гроб живым и перед смертью поднялся в гробу. Как утверждают жизнерадостные театралы, это была его последняя искрометная шутка.

 

Карты

Кроме театра, а может быть, и гораздо больше театра, Пушкиным безраздельно владела и другая страсть. Она была всепоглощающей и не покидала поэта, куда бы ни заносила его переменчивая судьба: будь то Петербург или Москва, Бессарабия или Кавказ, Михайловское или Полотняные заводы, — Пушкин играл в карты. Он ли находил партнеров или карты находили его, но едва возникала хоть малейшая возможность, Пушкин бросал все дела и с головой окунался в море карточного азарта и игорных страстей. Пушкин и карты — тема отдельного, большого разговора, мы же коснемся только фольклора, связанного с игрой в карты, да и то исключительно в тех случаях, когда это касается Пушкина и его круга.

История карт в России насчитывает около четырех столетий. Считается, что карты на Русь занесли поляки в так называемое Смутное время. Во всяком случае, в царствование первого царя из рода Романовых Михаила Федоровича карты уже были известны. В те давние времена картежные игры не жаловались. Регулярно издавались царские указы о запрете азартных игр. Резко отрицательно относилась к карточным играм и общественная мысль. Платон Посошков, Василий Татищев, Михаил Щербатов в своих произведениях клеймили игру в карты, как аморальную, «повреждающую нравы». Не получила широкого распространения карточная игра и при Петре I — он сам не любил карты, предпочитая им шахматы. Но уже в середине XVIII века карточные игры получили самое широкое распространение. Их одинаково любили как при дворе, так и в домах петербургской знати.

Собственное производство карт в России долгое время отсутствовало. Карты завозили из-за границы. Их количество достигало таких величин, что однажды навело правительство на мысль использовать ввозные пошлины на карты в благотворительных целях для «исправления нравов». Все ввозимые карты стали метить специальным клеймом, оно, как правило, ставилось на червонном тузе. Деньги, полученные от продажи клейменых карт, направлялись на содержание воспитательных домов. Средства собирались немалые, так как, согласно правилам, колоду можно использовать только один раз, а играть неклеймеными картами категорически запрещалось. Благодаря этому обстоятельству в Петербурге в конце XVIII века даже возник некий эвфемизм, в пословичной форме заменивший необходимость прилюдно заявлять о своей страсти. Вместо «Играть в карты» можно было сказать: «Трудиться для пользы Императорского воспитательного дома».

Только в 1817 году в Петербурге появилась своя карточная фабрика. Она находилась на Шлиссельбургском тракте (ныне проспект Обуховской Обороны, № 110). Фабрика принадлежала воспитательному дому, чьей попечительницей была императрица Мария Федоровна. Ныне это «Комбинат цветной печати», в его музее и сегодня можно увидеть прекрасные образцы игральных карт того времени. О карточном прошлом производства напоминает фольклор. Дома, построенные владельцами фабрики для рабочих, в народе назывались «карточными домиками».

В середине XIX века, в пору повального увлечения азартными карточными играми, существовало поверье, что удача посещает только тех игроков, что играют вблизи жилища палача. Петербургские шулеры воспользовались этим и присмотрели два притона в доходных домах на углу Тюремного (ныне Матвеева) переулка и Офицерской (ныне Декабристов) улицы, из их окон хорошо виден Литовский замок. Ныне Литовский замок не существует. Его сожгли в феврале 1917 года. В прошлом же в нем находилась Следственная тюрьма, где, как утверждали обыватели, жил городской палач. М. И. Пыляев в книге очерков «Старое житье» рассказывает, как однажды тайный советник екатерининских времен, известный гуляка и картежник Политковский, в столице прозванный «Петербургским МонтеКристо», проиграл казенные деньги. В игорный дом на углу Офицерской нагрянула полиция. С большим трудом удалось замять скандал, грозивший закрытием игорного притона. С тех пор салонные зубоскалы стали называть узкий Тюремный переулок «Le passage des Thermopyles», где картежники стояли насмерть и готовы были скорее погибнуть, как древние спартанцы в Фермопильском ущелье, нежели лишиться игорного дома вблизи жилища палача.

Увлечению картами отдали дань многие известные деятели русской культуры. Карты в молодости едва не сгубили Г. Р. Державина; тот в знаменитой оде «Фелице», поставив в заслугу Екатерине II ее нелюбовь к картам, откровенно признался в собственной пагубной страсти:

Подобно в карты не играешь, Как я от утра до утра.

Азартными карточными игроками были П. А. Вяземский, И. А. Крылов, А. А. Алябьев и многие другие. Пушкин в этом ряду исключением не являлся. Он сам признавался:

Но мне досталася на часть Игры губительная страсть <…> Страсть к банку! Ни любовь свободы, Ни Феб, ни дружба, ни пиры Не отвлекли б в минувши годы Меня от карточной игры.

Тема карт едва ли не красной нитью проходит по многочисленным страницам обильной переписки пушкинских друзей и приятелей. «Страсть к игре есть самая сильная из страстей», — признался как-то Пушкин Вяземскому.

Трудно сказать, что больше характеризовало молодого Пушкина в глазах Третьего отделения: его поэтическое озорство, частенько граничащее с хулиганством, или пагубная страсть к азартной картежной игре. Во всяком случае, в полицейских списках Москвы он значился как «№ 36, Пушкин, известный игрок». Из всех пушкинских друзей впереди него были только Федор Толстой под № 1 и Павел Нащокин за № 22. О Федоре Толстом мы расскажем отдельно, в соответствующем месте, встретимся не раз и с московским другом Пушкина Павлом Воиновичем Нащокиным. Здесь же приведем анекдот, хорошо известный петербуржцам XIX века. Император Николай Павлович всегда советовал Пушкину бросить картежную игру, говоря: «Она тебя портит». — «Напротив, Ваше величество, — отвечал поэт, — карты меня спасают от хандры». — «Но что же после этого твоя поэзия?» — «Она служит мне средством к уплате карточных долгов, Ваше величество». Анекдот льстил Пушкину. Долги и в самом деле достигали сумасшедших размеров. Только известному игроку В. С. Огонь-Догановскому он задолжал 24 800 рублей.

Но карты не только «спасали от хандры». Зачастую игра в карты становилась жестоким, беспощадным, но единственным способом выжить. Известно, что однажды Пушкин проиграл приятелю Никите Всеволожскому право на издание своего первого сборника стихов, оцененного автором в одну тысячу рублей. В другой раз, проиграв все бывшие у него деньги, поэт предложил в виде ставки пятую главу «Евгения Онегина». К счастью, в тот раз Пушкину повезло, и он не только отыгрался, но и выиграл значительную сумму, но дело это не меняет. Играя в карты, он терял чувство реальности и совершенно забывал о разумных границах.

Сохранилась легенда о том, что даже знаменитое путешествие в Арзрум спровоцировали и подготовили карточные шулера. В этой чудовищной инсценировке Пушкину отводилась неблаговидная роль знаменитого «свадебного генерала» — своего рода приманки, на которую можно было приглашать богатое местное дворянство, с тем чтобы затем вовлечь в игру и обчистить.

 

Ссылка

В 1820 году Пушкин отправляется в первую ссылку. Все знали, что наказан Пушкин за вольнолюбивые стихи и резкие эпиграммы. Кроме того, правительство не могло простить ему многочисленные анонимные эпиграммы, авторство их молва приписывала своему любимому поэту. Беда в том, что самому Пушкину это льстило и он в большинстве случаев от авторства не отказывался. Среди предполагаемых мест ссылки всерьез рассматривались Соловки, Сибирь и даже Петропавловская крепость. Однако остановились на более изощренном варианте, позволившем даже форму наказания поэта поставить в заслугу благородству и великодушию императора. Пушкина под видом служебной командировки всего лишь отправили на юг, в Бессарабию. Выделили даже прогонные деньги.

Ссылке предшествовала ловко раскрученная интрига против поэта. Возник слух, будто его высекли на конюшне. Затем заговорили о том, что слух о конюшне распустил небезызвестный Федор Толстой, щеголь и дуэлянт по кличке «Американец». (О нем — отдельный разговор далее.) Затем родилась легенда о том, что поэта спасла, кто бы мог подумать, ссылка на юг! В ее поздних версиях даже утверждалось, что, если бы не эта спасительная ссылка, неминуемо состоялась бы дуэль между Пушкиным и Федором Толстым и Пушкин был бы, оказывается, «убит на семнадцать лет раньше, так как Федор Толстой стрелял без промаха», — гласила легенда, чье рождение в недрах Третьего отделения, кажется, ни у кого не вызывало сомнений.

Так или иначе, ссылка, по мнению салонной молвы, вырывала поэта из порочного круга растленных холостяков и спасала его от карт, куртизанок и даже от смерти. Между тем, иначе думали о причинах ссылки в простом народе. Вот как об этом рассказывали в 1930-х годах старики, деды которых были современниками Пушкина. Приводим эти рассказы в записях Ольги Владимировны Ломан.

«Царя Пушкин не любил. Еще учился он, и вот на экзамене, или на балу где, или на смотре где, уж я точно не знаю, — подошел к нему царь, да и погладил по голове: „Молодец, — говорит, — Пушкин, хорошо стихи сочиняешь“. А Пушкин скосился так и говорит: „Я не пес, гладь свою собаку“».

«Дед мой был ровесник Пушкина и знал его хорошо. Вот перескажу я вам слово, за что Пушкина к нам сослали. Ходили они раз с государем. Шли по коридору. Лектричества тогда не было, один фонарь висит. Царь и говорит Пушкину (а придворных много вокруг): „Пушкин, скажи не думавши слово!“ А Пушкин не побоялся что царь и говорит: „Нашего царя повесить бы вместо фонаря“. Вот царь рассердился и выслал его за это».