Пушкинский круг. Легенды и мифы

Синдаловский Наум Александрович

Глава III

ЛИЦЕЙ

 

 

Царское Село

В 25 километрах от Петербурга в живописной местности, издавна известной среди местных жителей как Saris hoff, что в переводе означает «возвышенное место», раскинулся один из самых знаменитых петербургских пригородов — город Пушкин. За свою почти трехсотлетнюю историю город сменил несколько названий.

До 1918 года город Пушкин назывался Царским Селом, затем — Детским Селом. Идея последнего названия будто бы принадлежала наркому просвещения А. В. Луначарскому, тот предложил в целях воспитания детей в духе социализма и ограждения от религиозного воспитания забирать их из семей, помещать в специальные школы и запрещать родителям с ними видеться. Местом для первой такой, говоря современным канцелярским языком, спецшколы избрали Царское Село, славившееся свежим воздухом и чистой водой. Идея вскоре рухнула, и в 1937 году, в столетнюю годовщину гибели Пушкина, Детское Село переименовали в город Пушкин. Остались только железнодорожная станция «Детское Село», да анекдот того времени: У железнодорожной кассы: «До какой вам станции, гражданин?» — «Забыл вот. Название такое алиментарное. Да! Вспомнил. До Детского Села, пожалуйста».

Об основании Царского Села рассказывают легенды. В начале XVIII века единственная дорога из Петербурга, минуя Пулковскую гору, поворачивала направо, шла вдоль огромного лесного массива и затем, резко повернув на юго-восток, пробиваясь сквозь дремучий лес, заканчивалась при въезде на бывшую шведскую мызу Saris hoff. Несмотря на то что, как мы уже говорили, перевод этого названия на русский язык означает всего лишь «возвышенное место», легенды возводят его к имени какой-то «госпожи Сарры» — по одной версии, или к «старой голландке Сарре» — по другой. Языковое созвучие шведского слова «Saris» с библейским именем Сарра выглядело уж очень очевидным. Легенды вовсе не грешат нелогичностью. В XVIII веке название царской резиденции и в самом деле писали не с буквы «Ц», а с литеры «С» — Сарское Село. Но так как для простого народа, утверждают легенды, это произношение было не очень привычным, то слово «Сарская» будто бы стали произносить: «Царское». К мифической Сарре Петр I якобы иногда заезжал угоститься свежим молоком.

М.-Ф. Дамам-Демартре. Вид Царского Села. 1813 г.

В 1710 году Сарскую мызу на сухом возвышенном месте царь жалует А. Д. Меншикову, но через какое-то время передает ее во владение ливонской пленнице Марте Скавронской — будущей своей жене Екатерине Алексеевне. В отличие от Петергофа или Стрельны, Сарская мыза не превращается в официальную загородную резиденцию царя. Екатерина живет здесь простой помещицей в деревянном доме, окруженном хозяйственными постройками, огородами и садами. Временами, чаще всего неожиданно, сюда приезжает царь, любивший в этой уединенной усадьбе сменить парадные официальные застолья на шумные пирушки с близкими друзьями.

Только в 1718 году Екатерина начала строить первый небольшой каменный дом. Его проект выполнил архитектор И. Ф. Браунштейн. Если верить фольклору, этот загородный дом предназначался в подарок любимому супругу в ответ на преподнесенный Петром Екатерине загородный дворец в Екатерингофе. С первоначальным царскосельским дворцом связана одна сентиментальная легенда, записанная Штелиным. Приводим ее в пересказе И. Э. Грабаря.

«Угождение, какое сделал государь императрице, построив для нее Катерингоф, подало ей повод соответствовать ему взаимным угождением. Достойная и благодарная супруга сия хотела сделать ему неожиданное удовольствие и построить недалеко от Петербурга другой дворец. Она выбрала для сего высокое и весьма приятное место, в 25 верстах от столицы к югу, откуда можно было видеть Петербург со всеми окрестностями оного. Прежде была там одна небольшая деревенька, принадлежавшая ингерманландской дворянке Сарре и называвшаяся по ее имени Сариной мызою. Императрица приказала заложить там каменный увеселительный замок со всеми принадлежностями и садом. Сие строение производимо было столь тайно, что государь совсем о нем не ведал. Во время двухлетнего его отсутствия работали над оным с таким прилежанием и поспешностью, что в третий год все было совершенно отделано. Императрица предложила будто бы своему супругу по его приезде совершить прогулку в окрестностях города, обещая ему показать красивейшее место для постройки дворца, и привела его к возведенному уже дому со словами: „Вот то место, о котором я Вашему Величеству сказывала, и вот дом, который я построила для моего государя“. Государь бросился обнимать ее и целовать ее руки. „Никогда Катенька моя меня не обманывала“, — сказал он».

В 1743–1751 годах дворец претерпевает первую перестройку по проекту архитекторов А. В. Квасова и С. И. Чевакинского. Но уже к концу этой перестройки в процесс вмешивается величайший зодчий XVIII столетия Б. Ф. Растрелли. В 1752–1756 годах он практически заново перестраивает старый Царскосельский дворец. О впечатлении, производимом новым дворцом на современников, можно судить по преданию, записанному Павлом Свиньиным. «Когда императрица Елизавета приехала со своим двором и иностранными министрами осмотреть оконченный дворец, то всякий, пораженный великолепием его, спешил изъявить государыне свое удивление. Один французский посол маркиз де ла Шетарди не говорил ни слова. Императрица, заметив его молчание, хотела знать причину его равнодушия и получила в ответ, что он точно не находит здесь самой главной вещи — футляра на сию драгоценность».

В царствование Екатерины II дворец, из которого, как утверждают легенды, прорыты подземные ходы ко всем основным парковым павильонам, становится ее любимой загородной резиденцией. Однако серьезных изменений дворец уже не претерпевает. Более того, сохранилось предание об отказе государыни вторично золотить крышу Царскосельского дворца. В свое время на внутреннюю и наружную отделку дворца израсходовали более шести пудов золота. В народе про дворец рассказывали чудеса, уверяя, будто вся крыша его золотая. Карнизы, пилястры, кариатиды действительно позолотили. На ослепительно белой, луженого железа крыше стояла золоченая деревянная балюстрада, украшенная такими же деревянными золочеными фигурами и вазами. Но уже через несколько десятилетий позолота в значительной степени утратилась и требовала восстановления. После некоторых колебаний Екатерина отказалась от больших расходов, и позолоту частично закрасили, частично заменели бронзой. Но в народе сложилось предание, что не скупость государыни послужила тому причиной. Говорили, что ослепительный блеск золота в солнечную погоду не однажды вызывал панику и ложную тревогу. С криками «Пожар!» конные и пешие, светские и военные, опережая друг друга, спешили ко дворцу и затем, смущенные невольным обманом, расходились по домам и казармам. Потому-то, говорится в легенде, заботливая императрица и велела снять позолоту. Впрочем, по другой версии легенды, сама государыня, взглянув однажды на крышу дворца, пришла в ужас и едва не закричала: «Пожар!», да вовремя опомнилась. После этого курьеза будто бы и приказала императрица закрасить позолоту краской.

По другому преданию, только за право счистить остатки позолоты подрядчики предлагали «20 000 червонных», но Екатерина будто бы гордо ответила, что не продает своих обносков, и велела все закрасить охрой. Позолоченным остался только купол дворцовой церкви.

Заглядывая за границы нашего повествования, скажем, что Екатерининский дворец несколько раз подвергался опустошению. Дважды — в результате пожаров. Первый случился в 1820 году. По преданию, огонь удалось унять с помощью Святой иконы Божьей Матери, вынесенной из Знаменской церкви. Увидев икону, Александр I будто бы воскликнул: «Матерь Божия, спаси мой дом». Рассказывают, что в эту минуту переменился ветер и пожар удалось быстро прекратить. Второй пожар произошел в июне 1863 года. И на этот раз дворец будто бы снова спасла икона Божьей Матери. Ее, уже по указанию Александра II, вынесли из церкви и обнесли вокруг дворца. Пламя, еще мгновение назад не поддававшееся пожарным, говорят, тут же стало затихать.

Лицеист А. С. Пушкин. 1817–1818 гг.

Третий раз дворец подвергся разорению во время Великой Отечественной войны. Если верить фольклору, фашистские солдаты, оккупировавшие город Пушкин, однажды попытались снять даже позолоту с кровли дворца. Однако попытка провалилась. Каждый раз, едва на крыше дворца появлялись подозрительные фигуры, в дело вмешивались советские снайперы и точными выстрелами сбивали мародеров. Но сам дворец был разрушен и подвергнут варварскому разграблению. Возрождение дворца началось сразу по окончании войны и продолжается до сих пор.

Однако вернемся в XVIII век. Одновременно с Екатерининским дворцом возник, а затем рос и развивался Екатерининский парк. За долгие столетия дворец и парк слились настолько, что уже давно врозь не мыслятся. В 1720-х годах это единство было подчеркнуто прокладкой Эрмитажной аллеи, которая протянулась от центра паркового фасада дворца в глубину так называемого Старого сада, разбитого в голландском вкусе, и известного в обиходной речи как «Голландка». Старый сад делится надвое Рыбным каналом, прорытым в то же время. До Великой Отечественной войны по берегам Рыбного канала росли огромные ели и пихты, посаженные, если верить старым преданиям, самим Петром I. Во время фашистской оккупации их вырубили.

В центре парка был вырыт Большой пруд, в нем жили прекрасные белые лебеди. По осени лебеди не покидали Екатерининский парк. У них были подрезаны крылья. Рассказывают, что Александру I это так не понравилось, что он будто бы однажды пожурил садовника. «Когда им хорошо, — сказал император, — они сами здесь жить будут, а дурно — пусть летят куда хотят». Говорят, после этого на глади Большого пруда появились новые лебеди, с неподрезанными крыльями. Вскоре почти все они разлетелись. Их можно было увидеть в Павловске, Гатчине, в других местах. Но затем, ко всеобщему удивлению, лебеди вновь вернулись в Царское Село.

Екатерининский парк со своими строго расчерченными и бережно ухоженными дорожками и аллеями в представлении Екатерины II олицетворял государственный порядок, которым так гордилась императрица. Она подчеркивала это при каждом удобном случае. Рассказывают о курьезе, происшедшем с известным любителем музыки бароном А. И. Черкасовым. В Екатерининском дворце ему выделили комнаты, куда он мог приезжать в любое время. Однажды ему почему-то помешали ветви деревьев перед его окнами. Он приказал их срубить. Екатерине это не понравилось, и она решила найти способ досадить барону. Придя однажды в отсутствие барона в его покои, она разбросала и перемешала все ноты, которые у Черкасова всегда находились в порядке. А затем, увидев раздосадованного и разгневанного Черкасова, как можно мягче проговорила: «Теперь вы понимаете, что досадно видеть беспорядок в любимых вещах, и научитесь быть осмотрительнее».

Сохранилась еще одна легенда о болезненной любви Екатерины к порядку. Недалеко от Большого пруда находится так называемое Розовое поле. Это обширный зеленый луг, обрамленный роскошными кустами роз. Как-то прогуливаясь по парку, императрица обратила внимание на великолепную белую розу и решила подарить ее своему любимому внуку Александру. Но было уже поздно, и, чтобы за ночь розу не срезали, она приказала выставить у куста часового. А наутро совсем забыла о своем вчерашнем намерении. А часовой стоял. Затем его сменил другой, третий… четвертый гвардеец. Не зная о планах императрицы и боясь совершить непоправимую ошибку, командир караула учредил у розового куста постоянный караульный пост. Говорят, этот пост просуществовал вплоть до воцарения императора Николая I, который и отменил его за ненадобностью. По другим легендам, узнав о происхождении поста, Николай перевел его в другое место, к Орловским воротам, и повелел, «чтобы часовой по-прежнему, в память Великой бабки его, основоположницы лихих лейб-гусар, всегда назначался от этого полка».

Екатерининский парк богато украшен беломраморными скульптурами, особенно впечатляюще выглядящими на фоне темно-зеленых древесных крон. Традиционно бережное отношение к ним по инерции сохранялось и после Октябрьского переворота. Правда, иногда это принимало самые невероятные формы. Одна из легенд послереволюционного Петрограда повествует о том, как в 1918 году Петроградский губисполком получил телеграмму из Царского Села, из которой следовало, что после бегства белогвардейцев в одном из прудов Екатерининского парка нашли сброшенный с пьедестала обезображенный бюст Карла Маркса. В Царское Село спешно направили комиссию во главе со скульптором Синайским, автором памятника основателю марксизма, созданного в рамках ленинского плана монументальной пропаганды. К приезду высокой комиссии бюст уже установили на постамент и укрыли белоснежным покрывалом. Предстояло его вторичное торжественное открытие. Под звуки революционного марша покрывало упало, и Синайский в ужасе отшатнулся. Перед ним хитро и сладострастно улыбался, склонив едва заметные мраморные рожки, эллинский сатир — одна из парковых скульптур Царского Села. Синайский, рассказывает легенда, осторожно оглянулся вокруг, но ничего, кроме неподдельного революционного восторга на лицах присутствовавших, не заметил. «Памятник» великому основателю марксизма открыли.

При Екатерине II Царское Село превращается в загородную императорскую резиденцию. Вместо «Деревни царя», как называли его при Петре I, Царское стали называть «Дворцовым городом», «Петербургом в миниатюре» или «Русским Версалем». В непосредственной близости с Царским Селом Екатерина II решила построить новый городок и жить там со своим двором, устроив там, как она говорила, «Русский Версаль». Теперь этот городок известен как один из районов города Пушкина — София.

А. А. Тон. Царское Село. Лицей. 1822 г.

Сразу после открытия в Царском Селе Александровского лицея в аристократических салонах питерские остроумцы заговорили о «Городе Лицее на 59 градусе северной широты». От Lykeion — названия знаменитой древнегреческой философской школы на окраине Афин.

Но одно из самых распространенных названий современного города Пушкина — это «Город муз». В самом деле, на протяжении нескольких столетий в Царском Селе, а затем в Пушкине жили и работали многие выдающиеся представители русской литературы. Не говоря уже о самом Пушкине, заметный след в истории города оставили историк Николай Карамзин и философ Петр Чаадаев, писатели Алексей Толстой и Вячеслав Шишков, поэты Анна Ахматова, Сергей Есенин, Иннокентий Анненский, Николай Гумилев, Татьяна Гнедич и многие другие известные поэты и писатели.

Но мы опять отвлеклись.

Царскосельский, или Александровский, лицей, предназначенный для подготовки высших государственных чиновников различных ведомств, открылся в 1811 году. Это было необычное для России учебное заведение. Оно представляло из себя нечто среднее между существовавшими тогда гимназиями, кадетскими корпусами и университетом. По мнению его основателей, образование в нем должно быть не столько универсальным, сколько энциклопедическим. В этом виделся особый смысл. Иван Пущин в своих воспоминаниях вкладывает в уста Милорадовича, приветствовавшего выпускников Лицея, назначенных в гвардию, такие слова: «Да это не то, что университет, не то, что кадетский корпус, не гимназия, не семинария — это… лицей!»

Выбор Царского Села, а точнее одного из флигелей Екатерининского дворца, для размещения Лицея не был случайным. Он обусловился желанием царствующего императора Александра I дать европейское образование своим младшим братьям, великим князьям Николаю и Михаилу Павловичам. До этого они получали, если можно так выразиться, домашнее образование. Но их мать, вдова императора Павла I, Мария Федоровна собиралась отправить детей для продолжения учебы в Европу. Александр I будто бы узнал об этом и, памятуя о сложных отношениях с Европой накануне войны 1812 года, якобы, не желая отправки братьев в Европу, повелел основать свое учебное заведение в Царском Селе. Так это или нет, доподлинно не известно. Впрочем, великие князья в Лицее так и не учились. Однако, как впоследствии вспоминал лицеист пушкинского выпуска Модест Корф, и император Николай I, и великий князь Михаил Павлович не раз обращались к нему по-французски: «mon camarade mangue», то есть «мой несостоявшийся однокашник».

Дворцовый флигель, где разместился Лицей, в свое время возвел архитектор И. В. Не…лов для великих княжон — дочерей наследника престола Павла Петровича. Из флигеля над Садовой улицей перекинули галерею для непосредственной и более удобной связи с царским дворцом. Стареющая Екатерина II таким образом могла чаще навещать своих внучек.

Для размещения Лицея флигель подвергся серьезной перестройке, проведенной по проекту архитектора В. П. Стасова. Торжественное открытие Лицея состоялось 19 октября того же 1811 года — дата, известная всей читающей России по ежегодным лицейским праздникам.

 

Круг общения

Первым директором Царскосельского лицея стал известный ученый, просветитель и педагог, выпускник философского факультета Московского университета, статский советник Василий Федорович Малиновский. Он родился в семье московского священника. Был хорошо знаком с одним из виднейших деятелей александровского царствования М. М. Сперанским, совместно с ним подготовил первый лицейский Устав. Предложенная им универсальная формула: «Общее дело для общей пользы» — стала девизом Лицея. В. Ф. Малиновский был в числе самых прогрессивных людей своего времени. Свои общественные взгляды он сформулировал еще в 1802 году в записке, посланной на имя канцлера Кочубея. Одно название этой научной работы заслуживает особого внимания: «Об освобождении рабов».

В. Ф. Малиновский

Несмотря на короткое пребывание в должности директора, в воспоминаниях лицеистов первого выпуска он остался личностью, навсегда определившей и сформировавшей их мировоззрение. Особенное влияние на юных воспитанников имели частные беседы, их Василий Федорович вел не только в урочные часы, но и на прогулках, и даже в собственном доме, куда лицеисты не единожды приглашались.

Умер Малиновский скоропостижно в 1814 году. Похоронен на Большеохтинском кладбище, рядом с могилой своего тестя — протоиерея царскосельского Софийского собора А. А. Самборского.

С тестем Малиновского связывали самые добрые дружеские отношения. На его даче, которая находилась по дороге из Царского Села в Павловск, Малиновский часто бывал, причем имел обыкновение задерживаться на несколько дней, работая в одной из комнат гостеприимного дома. Может быть поэтому, народная традиция связала и саму дачу, и любопытную историю ее происхождения не с именем владельца, и не с именем брата Малиновского, который после смерти Самборского выкупил эту дачу, а именно с ним, первым директором Царскосельского лицея Василием Федоровичем Малиновским. Согласно легенде, разгневанный за что-то император однажды отказал ему в праве на строительство собственной дачи в обеих царских резиденциях — Павловске и Царском Селе. Тогда Малиновский, не решаясь ослушаться монаршей воли и в то же время желая досадить императору, выстроил загородный особняк прямо посреди дороги на равном расстоянии от обоих царских дворцов. Один его фасад смотрел на Царское Село, а второй — на Павловск.

До Великой Отечественной войны эта дача была известна в народе под именем Малинувки. Двухэтажный каменный дом на подвалах действительно стоял посреди дороги, и серая лента шоссе из Пушкина в Павловск, раздваиваясь, обходила его. Во время войны Малинувку разрушили, и затем долгое время безжизненный остов старинной дачи замыкал перспективы обеих половин улицы Маяковского, как тогда называлось Павловское шоссе. В 1950-х годах развалины разобрали и на их месте разбили круглый сквер, он до сих пор напоминает о месте бывшей дачи строптивого директора Лицея.

Сколь значимое место принадлежит Царскосельскому лицею в истории XIX столетия, можно судить по именам лицеистов первого, пушкинского, выпуска, оставивших неизгладимый след в литературе, науке, политике и общественной жизни России. Широко известны имена поэта Дельвига, декабристов Пущина и Кюхельбекера, дипломата Горчакова, композитора Яковлева, адмирала Матюшкина и многих других. Причем, надо оговориться, что далеко не все разделяли восторг по отношению к Пушкину. Некоторых он раздражал, некоторым просто не нравился. Через много лет после гибели поэта П. И. Бартенев, впервые поговорив с однокашником Пушкина М. А. Корфом, был искренне раздосадован: «Трудно верить, он Пушкина не любит».

Многие из лицеистов пушкинского выпуска стали объектами городского фольклора. Пожалуй, в первую очередь это относится к лучшему лицейскому другу Пушкина Антону Дельвигу.

А. А. Дельвиг

Недолгая жизнь Антона Антоновича Дельвига была полностью посвящена литературному творчеству, это один из самых интересных поэтов пушкинского круга. Дельвиг основал первое в России периодическое издание русских литераторов — «Литературную газету». Он был деятельным организатором, хотя внешне выглядел неуклюжим и неповоротливым флегматиком. Еще в Лицее за кажущуюся леность его прозвали «Мусульманином», а за полноту — «Султаном». Дружеские шутки на эту тему преследовали Дельвига едва ли не всю его короткую жизнь. Так, после выпуска из Лицея Дельвиг ненадолго уехал в Кременчуг, где служил его отец. Вслед ему понеслась лицейская эпиграмма:

Дельвиг мыслит на досуге: Можно спать и в Кременчуге.

Внешний вид Дельвига никак не вязался и с лицейскими представлениями о творческой личности. Так, узнав о первых поэтических опытах своего товарища, лицеисты долго издевались над бедным однокашником:

Ха, ха, ха, хи, хи, хи — Дельвиг пишет стихи.

Не только современники, но и многие последующие исследователи связывают раннюю кончину Дельвига с вызовом его в Третье отделение по поводу напечатанных в «Литературной газете» материалов. Дельвига привезли к Бенкендорфу в сопровождении жандармов. «Что, ты опять печатаешь недозволенное?.. — по-хамски бросил ему в лицо Бенкендорф. — Вон, вон, я упрячу тебя с твоими друзьями в Сибирь». Оскорбительная выходка так подействовала на тихого Дельвига, что он тяжело заболел и вскоре скончался. Незадолго до смерти он замкнулся, «заперся в своем доме, завел карты, дотоле невиданные в нем, и никого не принимал, кроме своих близких».

Говорят, он и раньше был суеверен и словно предчувствовал свою раннюю смерть. Иногда это усугублялось семейными обстоятельствами. Так, однажды жене Дельвига, Софье Михайловне, когда они находились в гостях у сестры Пушкина Ольги Сергеевны Павлищевой, в темном коридоре померещился «какой-то страшный старик, с хохотом будто бы преградивший ей дорогу». Она так напугалась, что посещения дома Павлищевых пришлось раз и навсегда прекратить.

По воспоминаниям современников, Дельвиг любил порассуждать о загробной жизни и в особенности об обещаниях, данных при жизни и исполненных после кончины. Об этом его свойстве знали друзья. Иногда над этим подшучивали. Иногда относились серьезно. Так, пушкинский приятель, дерптский студент Алексей Вульф однажды привез из Прибалтики череп. Друзья придумали, что это череп одного из предков Дельвига, и решили его ему подарить. Пушкин по этому случаю написал «Послание Дельвигу», которое начиналось словами:

Прими сей череп, Дельвиг, он…

Как-то раз Дельвиг вполне серьезно взял клятву со своего приятеля Н. В. Левашева и в свою очередь пообещал сам «явиться после смерти тому, кто останется после другого в живых». Разговор происходил за семь лет до преждевременной смерти Дельвига и, конечно, был Левашевым давно забыт. Дельвига похоронили на Волковском православном кладбище. Над могилой установили гранитную колонну с символической скульптурой плакальщицы. А ровно через год, как утверждал сам Левашев, «в двенадцать часов ночи Дельвиг молча явился в его кабинет, сел в кресло и потом, все так же, не говоря ни слова, удалился».

Через сто с небольшим лет, в 1934 году прах друга и соученика А. С. Пушкина по Царскосельскому лицею был перенесен на Пушкинскую дорожку Некрополя мастеров искусств Александро-Невской лавры.

Среди самых знаменательных и важных для Пушкина знакомств, приобретенных в лицейские годы, было его знакомство с видным русским историком и писателем, основоположником целого направления в русской литературе — сентиментализма, автором хрестоматийной известной всем школьникам повести «Бедная Лиза», Николаем Михайловичем Карамзиным, жившим в то время в Царском Селе.

Род Карамзиных происходил из поволжских дворян, чьи предки имели восточные корни. Отсюда первая часть его фамилии «Кара», что означает «черный». Как дворяне Карамзины известны уже при Иване Грозном, на службе царя числился некий дворянин Семен Карамзин. Дружеским намеком на восточное происхождение Карамзина было прозвище его дочери от первого брака Софьи Николаевны. Среди гостей ее называли: «Самовар-паша» (она всегда разливала чай, сидя у самовара и приветливо улыбаясь).

Николай Михайлович родился в 1766 году в деревне Карамзинке Симбирской губернии. Он — один из шести детей отставного капитана Михаила Егоровича Карамзина. В 15-летнем возрасте, после окончания пансиона в Москве, Карамзина зачислили в Преображенский полк, квартировавший в Петербурге. Однако через два года Карамзин выходит в отставку. А в 23 года он уже известный писатель, автор сентиментальных повестей и сборников стихов.

Однако в России Карамзин более всего известен как историк. В 1803 году по собственному прошению он получил звание придворного историографа, потому что, как сам об этом писал к министру народного просвещения, хотел «сочинять Русскую историю, которая с некоторого времени занимает всю душу». В 1816 году Карамзин закончил работу над «Историей государства российского», книга через два года увидела свет, поразив буквально всю читающую Россию. Как единодушно отмечали современники, своей «Историей» он изменил представление русских людей о своей родине, пробудил интерес к истории отечества. Он стал, по выражению Пушкина, «первым нашим историком и последним летописцем».

Н. М. Карамзин

О том, какое ошеломляющее впечатление на читающий Петербург произвела карамзинская «История», можно судить по воспоминаниям одного современника, сказавшего: «В Петербурге оттого такая пустота на улицах, что все углублены в царствование Иоанна Грозного» в изложении Карамзина. В последние годы жизни Карамзина его отношения с Пушкиным несколько охладели. Одной из причин этого стала обида, которую затаил Пушкин, когда Карамзин с подчеркнутым холодным равнодушием умудренного жизнью патриарха выговаривал ему, юному 17-летнему мальчишке, за любовную записку, неосторожно посланную им его 36-летней жене. Позже, не то оправдываясь, не то объясняясь, Пушкин писал: «Карамзин меня отстранил от себя, глубоко оскорбив и мое честолюбие, и сердечную к нему привязанность». И это была правда. Но не вся. Мы знаем сколь категоричен Пушкин в оценках монархических идей Карамзина, проповедуемых в своей «Истории». У Пушкина это выразилось в беспощадной эпиграмме, адресованной историку:

В его «Истории» изящность, простота Доказывают нам без всякого пристрастья Необходимость самовластья И прелести кнута.

Так или иначе, но они не переписывались, хотя в письмах к друзьям из южной, а затем и из Михайловской ссылки, Пушкин постоянно справлялся о своем старшем товарище. Не забыл Пушкина и Карамзин. У исследователей жизни и творчества поэта есть серьезные основания предполагать, что Николай I вернул Пушкина из ссылки исключительно благодаря ходатайству Карамзина. Тот действительно за многих хлопотал перед царями, сначала перед Александром I, потом — перед Николаем I. Считается, что это был его личный, внутренний долг перед российскими либералами, отдалившимися от него после выхода в свет «Истории». Карамзин знал, что они чтили его как историка, но не могли простить ему оправдания монархии, крепостного права и признания исключительно эволюционного, то есть естественного, не революционного пути развития страны.

Между тем городской фольклор отдал должное Карамзину сполна. Он присвоил ему почетный титул «Граф истории» и наградил прекрасной посмертной легендой. Карамзин скончался 22 мая 1826 года и был погребен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Над его могилой высится мраморный саркофаг с бронзовым лавровым венком. Чуть менее чем через два месяца на кронверке Петропавловской крепости казнили пятерых руководителей декабрьского восстания. До самого конца никто не верил, что приговор будет исполнен. От Николая I ожидали акта помилования. Не случилось. А в Петербурге родилась молва: «Будь жив Карамзин, казнь не совершилась».

П. Я. Чаадаев

В 1816 году в доме Карамзина Пушкин познакомился с другим знаменитым царскоселом, сыгравшим исключительно важную роль в формировании мировоззрения поэта. Это был Петр Яковлевич Чаадаев, или «Прекрасный Чаадаев», как называли его в литературных салонах обеих столиц. В Царском Селе после возвращения из Франции квартировал лейб-гвардии гусарский полк, где он служил. В конце 1820 года Чаадаев, которому все без исключения прочили самое блестящее будущее, вплоть до звания личного адъютанта Александра I, неожиданно подал в отставку. Столь же неожиданно отставка была принята. По этому поводу в Петербурге ходило бесчисленное количество легенд, согласно которым Чаадаев поплатился за то, что, будучи человеком непомерно тщеславным и торопя свою служебную карьеру, начал интриговать против своих сослуживцев. После известного солдатского бунта в Семеновском полку он якобы сам напросился поехать с докладом об этом к императору Александру I, который находился в то время на конгрессе в Троппау. Но опоздал, и глава австрийского правительства Меттерних узнал о солдатском бунте раньше, чем русский царь. С особой издевкой в голосе говорили о том, что опоздал из-за особого отношения к своему внешнему виду. Ради безупречности туалета будто бы подолгу задерживался на каждой станции.

Так это или нет, сказать трудно, но, когда он прибыл в Троппау, разгневанный Александр I якобы «запер его в каком-то чулане на ключ, а затем выгнал». Честолюбивый Чаадаев не на шутку обиделся и тут же написал просьбу об отставке.

После выхода в отставку Чаадаев совершил длительное путешествие по Европе, результатом которого стали знаменитые «Философические письма», в них он весьма критически отозвался о духовном выборе России. «Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя», — писал он. В 1836 году, за публикацию одного из своих писем, Чаадаева официально объявили сумасшедшим.

Позиция Пушкина в этом вопросе была прямо противоположной взглядам Чаадаева. Он относился к прошлому и будущему России с искренней любовью. В этой связи любопытна легенда о том, что в драматической судьбе Чаадаева поэт будто бы принял самое непосредственное и не очень благородное участие. Если верить фольклору, Николай I, встретив однажды Пушкина, сказал ему: «А каков приятель-то твой Чаадаев? Что он наделал! Ведь просто с ума спятил!» А Пушкин, будто бы шутя, ответил, что действительно «Чаадаев начитался иностранных книг, и в голове у него что-то неладно». Это будто бы и подало мысль Николаю I подвергнуть сочинителя «Философических писем» медицинскому осмотру и надзору.

 

1812-й год

Исключительно важным событием для формирования мировоззрения Пушкина стала Отечественная война 1812 года. О войне говорили задолго до ее фактического начала. Слухи подогревались рассказами «очевидцев» о появлении в небе зловещей кометы. Правдоподобность этих рассказов подчеркивалась тем, что сама императрица запросила о комете столичных астрономов. Те будто бы подтвердили, что да, такие кометы и раньше появлялись накануне важных общественных событий, и особенно войн. Рассказы доходили до лицеистов, тревожили и волновали их горячие юные сердца. Поэтому, когда война началась, они были, что называется, к ней готовы.

Спустя двадцать лет в обращении к товарищам по случаю одной из лицейских годовщин Пушкин писал:

Вы помните: текла за ратью рать, Со старшими мы братьями прощались И в сень наук с досадой возвращались, Завидуя тому, кто умирать Шел мимо нас…

Это мягко сказано: «с досадой». На самом деле, как впоследствии вспоминал сын директора лицея, лицеист пушкинского набора Иван Малиновский, после проводов гвардейских полков они «до того воодушевлялись патриотизмом», что забрасывали под лавки учебники по французской грамматике. Полки проходили на виду воспитанников по дороге, пролегавшей прямо под остекленной галереей лицея, и воспитанники не отходили от окон, пока последний солдат не исчезал за поворотом дороги на Софию. Почти сразу после окончания войны, в 1817 году, по инициативе императора Александра I на этом месте установили чугунные триумфальные ворота, на антаблементе которых золотом было написано: «Любезным моим сослуживцам». Их воздвигли по проекту В. П. Стасова, того самого архитектора, что перестраивал Фрейлинский корпус Екатерининского дворца для нужд лицея. Первоначально ворота стояли в ограде парка напротив павильона Адмиралтейство, но затем их перенесли на новое место. В XIX веке в гвардейской офицерской среде их называли «Любезные ворота».

Война началась с перехода французской армией русской границы в районе Смоленска 12 июня 1812 года и закончилась сражением при реке Березине и изгнанием разгромленных остатков наполеоновской армии за пределы России в декабре того же года. Затем были знаменитые Заграничные походы, освобождение Европы от французской оккупации, завершившиеся в марте 1814 года вступлением объединенных союзных войск во главе с русским императором Александром I в столицу побежденной Франции. К тому времени волна всеобщей любви к русскому императору докатилась и до Европы. Там его называли не иначе как «Коронованный Гамлет» и «Блестящий метеор Севера». Иногда это обожание принимало самые экзотические формы. Например, немецкие дамы ввели в моду так называемые «Александровские букеты», состоявшие из цветов и растений, начальные буквы названий которых должны были составить имя русского императора: Alexander (Anemone — анемон; Lilie — лилия; Eicheln — желуди; Xeranthenum — амарант; Accazie — акация; Nelke — гвоздика; Dreifaltigkeitsblume — анютины глазки; Ephju — плющ; Rose — роза).

Александр I

Все эти события происходили буквально на глазах воспитанников Лицея. Они живо обсуждали каждую неудачу и всякий успех России в войне. С уст лицеистов не сходили славные имена Витгенштейна, Багратиона, Барклая де Толли, Кутузова, Давыдова, Милорадовича, Платова и других военачальников. Многие из них были хорошими знакомыми и добрыми приятелями их родителей, а некоторые из лицеистов приходились им даже родственниками. Так, Вильгельм Кюхельбекер был, хоть и в дальнем, но все-таки кровном родстве с Михаилом Богдановичем Барклаем де Толли, а родственником Модеста Корфа был известный генерал-адъютант барон Корф. О некоторых из героев Двенадцатого года, отмеченных городским фольклором, который, как нам кажется, был хорошо известен лицеистам, мы расскажем сейчас. К именам других обратимся позже, в соответствующих главах.

Трагедия Москвы в Отечественной войне, сдача ее на милость Наполеона и последовавший затем пожар древней столицы, приведший к бегству неприятеля из России, в людской исторической памяти отодвинули все прочие события войны на второй план. Между тем следует напомнить, что изначально в планах Наполеона на первом месте было взятие вовсе не Москвы, а Петербурга. В июле 1812 года эту операцию поручили маршалу Удино, чьи дивизии состояли из самого отборного войска, оставшегося в истории под именем «дикие легионы». Маршалу ставилась задача изолировать Петербург от России, отрезать от него русские войска и прижать к Рижскому заливу, где их гибель казалась в то время неизбежной. Удино был так уверен в победе, что, говорят, расставаясь с Наполеоном, сказал: «Прощайте, Ваше Величество, но извините, если я прежде вас буду в Петербурге».

Угроза вторжения войск Наполеона в северную столицу достаточно серьезно воспринималась и в самом Петербурге. Готовилась даже эвакуация художественных ценностей в глубь страны. Предполагалось даже вывезти в Вологду памятник Петру I. Об этом мы еще поговорим в связи с поэмой Пушкина «Медный всадник». Гораздо менее известно то, что к эвакуации всерьез готовились все военно-учебные заведения Петербурга, в том числе и Царскосельский лицей. Лицей должен был переехать или в эстонский Ревель, или в финский Або (современные Таллин и Турку). Сохранились отчеты о закупке специальных контейнеров для имущества и теплой одежды для воспитанников. С переездом торопили. Казалось, медлил один Энгельгардт. Директору хотелось отметить годовщину открытия лицея в Царском Селе. Дотянули до 19 октября. А на следующий день появились сообщения, что 19 октября Наполеон покинул Москву. Такая вот мистика…

Но мы отвлеклись. Вернемся на три месяца назад, когда в правительстве разрабатывались не только планы по переезду в безопасное место учебных заведений и государственных учреждений, но и готовились спешные мероприятия по защите и обороне самого Петербурга.

К счастью, все планы Наполеона нарушил командующий корпусом на петербургском направлении генерал-фельдмаршал, светлейший князь Петр Христофорович Витгенштейн. В битве при белорусском селе Клястицы, под Полоцком, Витгенштейн нанес армии Удино сокрушительное поражение, оно напрочь отбило у французов всякое желание разворачивать наступление на Петербург.

Петербуржцы по достоинству оценили подвиг Витгенштейна. В историю городского фольклора он вошел под именем «Спаситель Петербурга».

П. И. Багратион

He оставила равнодушными сердца лицеистов и трагическая судьба другого выдающегося полководца — Петра Ивановича Багратиона. Потомок древнейшего и знаменитейшего грузинского царского рода, князь Петр Иванович начал службу в русской армии в 1782 году сержантом. В 1785 году, находясь в составе Кавказского мушкетерского полка, Багратион участвовал в сражении, в котором был тяжело ранен и захвачен в плен. Однако, если верить преданию, горцы сохранили ему жизнь, «возвратив без выкупа на русские аванпосты». Багратион участвовал почти во всех военных операциях под командованием А. В. Суворова, в том числе в его знаменитом Итальянском походе и переходе суворовских богатырей через Альпы.

В Отечественную войну 1812 года генерал от инфантерии Багратион командовал 2-й армией. Судьба не дала ему возможности увидеть торжество русского оружия и победу над Наполеоном. Вплоть до Бородино ему пришлось отступать. А в Бородинском сражении Багратион получил ранение осколком гранаты в ногу. Считается, что оно оказалось смертельным. Но специалисты утверждают, что на самом деле рана вовсе не была опасной. Как рассказывали очевидцы, узнав о падении Москвы, Багратион «впал в состояние аффекта и стал в ярости срывать с себя бинты»; это будто бы и привело к заражению крови и последовавшей затем смерти полководца.

Народ по достоинству оценил полководческий талант Багратиона. В Петербурге фамилию князя Петра Ивановича с гордостью произносили: «Бог рати он».

Еще одним полководцем, военная судьба которого волновала впечатлительных и неравнодушных к судьбе родины лицеистов, был генерал-фельдмаршал, князь Михаил Богданович Барклай де Толли. Он происходил из древнего шотландского рода. В XVII веке предки полководца, будучи ревностными сторонниками Стюартов, подвергаясь жестоким преследованиям на родине, были вынуждены эмигрировать в Лифляндию. Известно, что дед Барклая стал бургомистром Риги, а отец начинал воинскую службу поручиком русской армии.

Самому Барклаю уже в детстве предсказывали славное будущее. Сохранилась легенда о том, как однажды родная тетка трехлетнего Миши прогуливалась с ним по Петербургу в карете. Мальчик прижался к дверце кареты, которая неожиданно распахнулась. Барклай выпал. В это время мимо проезжал граф Потемкин. Он остановился, вышел из экипажа, поднял мальчика и, «найдя его совершенно невредимым», передал испуганной тетке, будто бы сказав при этом: «Этот ребенок будет великим мужем».

М. Б. Барклай де Толли

В 1810 году Барклай де Толли занял должность военного министра. В июле 1812 года на него возложили обязанности главнокомандующего всеми действующими русскими армиями, противостоящими французскому нашествию. План военных действий, предложенный Барклаем де Толли, состоял в том, чтобы, «завлекши неприятеля в недра самого Отечества, заставить его ценою крови приобретать каждый шаг… и истощив силы его с меньшим пролитием своей крови, нанести ему удар решительнейший», однако не был понят. В Петербурге не уставали говорить о медлительности полководца в военных действиях и о сомнительной с точки зрения обывателя «отступательной тактике и завлекательном маневре». Раздавались даже прямые обвинения в измене. Это привело к замене его на должности главнокомандующего М. И. Кутузовым.

В этом и состояла личная драма Барклая де Толли, чьим фамильным девизом было: «Верность и терпение». Хранимый судьбой на полях сражений, а известно, что в боях погибли почти все его адъютанты и пали пять лошадей под ним самим, он не смог уберечься от интриг, беспощадно его преследовавших. Русское общество, потрясенное вторжением Наполеона в Россию, именно на него взвалило всю ответственность за отступление армии под натиском наполеоновских войск, а благодаря стараниям салонных остроумцев благородная шотландская фамилия Михаила Богдановича, представители которой с XVII века верой и правдой служили России, превратилась в оскорбительное прозвище: «Болтай-да-и-только».

Однако, как мы знаем, история по достоинству оценила личный вклад Барклая де Толли в разгром Наполеона. В 1837 году, к двадцатилетнему юбилею изгнания французской армии из России, на площади перед Казанским собором одновременно с памятником Кутузову был воздвигнут парный монумент генерал-фельдмаршалу Барклаю де Толли. Но еще более важно, что к тому времени изменилось и отношение петербургского общества к полководцу. Это предвидел и сам Барклай. Однажды он провидчески написал сам о себе: «Я надеюсь, что беспристрастное потомство произнесет суд с бульшей справедливостью».

Пушкину не довелось дожить до открытия монументов всего несколько месяцев. Но памятники он все-таки успел увидеть, посетив мастерскую скульптора Орловского. И не случайно в написанных вслед за этим стихах он выбирает самый торжественный поэтический размер — эпический древнегреческий гекзаметр:

Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую: Гипсу ты мысли даешь, мрамор послушен тебе: Сколько богов, и богинь, и героев!.. ………………………………………… Вот зачинатель Барклай и вот совершитель Кутузов.

Столь восторженное упоминание Пушкиным имени славного Барклая не было единственным. После посещения Военной галереи Зимнего дворца Пушкин пишет стихотворение «Полководец», в котором еще раз обращает внимание современников на подлинное значение полководческой деятельности этого истинного героя Отечественной войны 1812 года:

Жрецы минутного, поклонники успеха! Как часто мимо вас проходит человек, Над кем ругается слепой и буйный век, Но чей высокий лик в грядущем поколенье Поэта приведет в восторг и умиленье!

Михаил Илларионович Кутузов, сменивший Барклая де Толли на посту главнокомандующего русской армии, в глазах лицеистов, несомненно, представал одним из величайших русских полководцев.

Генерал-фельдмаршал, светлейший князь Кутузов ведет свою родословную от некоего Гартуша из Пруссии, который в 1263 году, после принятия православия, стал зваться Гавриилом. (Из-за чего иногда его путают со знаменитым дружинником Александра Невского, Гаврилой Олексичем, но, как утверждают историки, это не более чем легенда. Этого просто не может быть уже потому, что события, связанные с Невской битвой, происходили в 1240 году, задолго до прибытия Гартуша на Русь).

Военную карьеру Михаил Илларионович начал рано, сразу после окончания Соединенной артиллерийской и инженерной дворянской школы в 1759 году. Служил под началом Суворова и не раз бывал им отмечен. Известно характерное для Суворова образное высказывание о Кутузове: «Он был у меня на левом фланге, но был моей правой рукой». Дважды Кутузов был серьезно ранен в висок — оба его ранения расценивались современниками как дерзкий вызов, брошенный будущим полководцем судьбе.

Внутренний мир Кутузова, под стать его бурной и деятельной жизни, был сложным и противоречивым. Во всяком случае, если верить преданиям, поиски «сил для борьбы со страстями», терзающими будущего полководца, однажды привели его в масонскую ложу. При посвящении в таинства ложи ему вручили девиз: «Победами себя прославит». Это было задолго до нашествия Наполеона на Россию, до Бородино и сокрушительного поражения французов. Поэтому можно сказать, что девиз оказался пророческим. «Пришел Кутузов бить французов», — говорили в Петербурге сразу после назначения его командующим русскими войсками. Позже так стали говорить вообще о всех, на кого возлагали большие надежды и ожидания. В одной старинной солдатской песне всеобщие надежды на Кутузова приобрели еще и рифмованную форму:

Град Москва в руках французов. Это, право, не беда: Наш фельдмаршал князь Кутузов Отплатить готов всегда.

Впервые Кутузов столкнулся с Наполеоном в качестве командующего русско-австрийскими войсками под Аустерлицем. Вынужденный действовать, как сказано в советских энциклопедиях, «по одобренному Александром I неудачному плану австрийского генерала Ф. Вейротена», Кутузов потерпел поражение. В одной из исторических легенд того времени об этом рассказывается так. Когда на поле Аустерлица союзные войска только начали разворачиваться, император Александр I нетерпеливо спросил Кутузова, не пора ли идти вперед. Командующий ответил, что для этого надо дождаться, когда соберутся все войска. «Но вы же не на Царицыном лугу, где не начинают парад, пока не придут все полки», — возразил император. «Поэтому я и не начинаю, что мы не на Царицыном лугу, — парировал Кутузов, — но если вы прикажете…» Александр I приказал. И сражение было проиграно.

М. И. Кутузов

В последующие восемь лет произошло вторжение Наполеона в Россию. Отступление русских войск. Бородинское сражение. Пожар Москвы. Бегство Наполеона. Освобождение Европы.

Особенно прославился полководец уникальной тактикой, состоявшей в том, чтобы заманить противника в глубь страны и вымотать его, не прибегая к решающему сражению. «Старый лис Севера», или «Северный лис», называли Кутузова в Европе. Тактика оказалась безошибочной. Она привела к окончательному поражению, а затем и полному изгнанию Наполеона из пределов России.

16 апреля 1813 года Кутузов неожиданно скончался на одной из военных дорог в Силезии. Тело полководца набальзамировали и перевезли в Петербург, а часть останков, извлеченных при бальзамировании, запаяли в цинковый гробик и захоронили в трех километрах от Бунцлау на местном кладбище Тиллендорф. Впоследствии на этом месте установили памятник. Вероятно, тогда и родилась легенда, которая вот уже около двух столетий поддерживается довольно солидными источниками. Согласно ей, в Петербурге, в Казанском соборе, покоится только тело великого полководца, а сердце, во исполнение последней воли фельдмаршала, осталось с его солдатами и захоронено на кладбище Тиллендорф. «Дабы видели солдаты — сыны Родины, что сердцем остался с ними», — будто бы сказал, умирая, Кутузов. Легенда со временем приобрела статус исторического факта и даже попала на страницы Большой советской энциклопедии. Не вызывает сомнений тот факт, что лицеистам эта легенда была известна. Разговоры о смерти и похоронах великого полководца летом 1813 года занимали весь Петербург.

Понятно, лицеисты пушкинского набора не могли даже предположить, что пройдет более ста лет и в 1933 году будет назначена специальная комиссия для проверки достоверности легенды. Комиссия произвела вскрытие могилы Кутузова в Казанском соборе. Был составлен акт, где сказано, что «вскрыт склеп, в котором захоронен Кутузов… слева в головах обнаружена серебряная банка, в которой находится набальзамированное сердце».

Тогда появилась еще одна легенда. Да, утверждала она, сердце Кутузова действительно захоронено в Бунцлау, но церковь отказалась хоронить тело без сердца, и по повелению Александра I сердце полководца извлекли из могилы в Силезии и перевезли в Петербург.

Похороны полководца состоялись 13 июня 1813 года. Лицеисты внимательно следили за любым откликом на это печальное событие. По свидетельству газетных сообщений того времени, в Петербурге «все дороги и улицы усыпаны были зеленью, а по иным местам и цветами». Рассказывали, что при въезде в город, у Нарвской заставы, народ будто бы выпряг лошадей и сам вез траурную колесницу до Казанского собора.

Со временем имя Кутузова стало нарицательным. В Большом словаре русского жаргона, изданном в 2000 году петербургским издательством «Норинт», зафиксировано исключительно интересное с точки зрения городского фольклора понятие «Кутузов». Согласно словарю, это человек, который всех обхитрил, проделав казавшийся невыгодным маневр.

Говоря о Кутузове, нельзя забывать и того, что дочь фельдмаршала Елизавета Михайловна Хитрово и его внучка Дарья Федоровна Фикельмон были одними из самых верных и преданных друзей Пушкина, их гостеприимный дом поэт неоднократно посещал. Об их дружбе мы еще не раз упомянем далее на страницах книги.

Восторгались лицеисты и подвигами донского атамана Платова, командовавшего в Отечественную войну всеми казачьими полками, в том числе и Петербургским Казачьим полком, который вел свою историю с 1775 года. Тогда для охраны Екатерины II были учреждены так называемые казачьи придворные команды. Вероятно, в подражание им, наследник престола Павел Петрович в 1793 году в Гатчине основал свой Казачий полк. По восшествии на престол Павел I объединил эти два подразделения, переформировав их в единый лейб-гвардии Гусарский Казачий полк. Первоначально казаки размещались по частным квартирам. Затем им были предоставлены казармы вблизи Шлиссельбургского тракта, в районе современной улицы Бехтерева. До 1957 года она так и называлась — Казачья.

Казачий полк прославился во время Отечественной войны 1812 года. Во Франции до сих пор из уст в уста передают легенду о том, как воины атамана Платова вошли в Париж в 1814 году. Будто бы боясь, что во время форсирования Сены может попортиться форменная одежда, в которой они собирались поразить парижанок, они разделись донага, переплыли Сену и в таком виде предстали перед изумленной толпой горожан, собравшихся встречать русских воинов на набережной.

Во Франции живет и другая легенда, связанная с русскими казаками. Будто бы благодаря им появилось широко известное название небольших ресторанчиков — «бистро». Якобы это казаки, забегая в парижские уличные кафе, торопливо выкрикивали русское: «Быстро, быстро!». В конце концов русское «быстро» трансформировалось во французское «бистро».

В 1990-х годах французское название популярных предприятий быстрого питания вернулось на свою историческую родину. Многочисленные «бистро» появились и в Петербурге.

В устной поэме «Журавель» с тех пор за казаками закрепилась репутация славных и бесстрашных воинов: «А кто первые вояки? — То лейб-гвардии казаки». Полковым маршем Казачьего полка был свадебный марш Мендельсона, и петербуржцы, гордясь своими лейб-казаками, говорили, что те идут «в бой, как на свадьбу». Казаки хранят легенду о войсковом атамане генерале Платове, тот будто бы дал клятву «отдать любимую дочь Марию тому казаку, который принесет голову маленького Бони». Так среди казаков называли Наполеона Бонапарта. Правда, ни пленить, ни убить Бонапарта им не удалось, но красивая легенда грела преданные сердца казаков на протяжении целого столетия.

Героем петербургского фольклора стал и сам император французов Наполеон. При этом надо помнить, что еще совсем недавно, вплоть до вступления французских войск на территорию русского государства, Наполеон в глазах передовых людей считался символом вольнодумства и свободомыслия. Он был моден. Его графические, живописные и скульптурные изображения — обязательная принадлежность аристократических интерьеров. Даже на время русско-французского военного противостояния эта мода полностью не исчезла и по окончании войны вновь возродилась. Сходством с Наполеоном гордились. Так, о Пестеле единодушно говорили, что «лицом он очень походил на Наполеона». «Необычайное сходство с Наполеоном I» многие отмечали и у Сергея Муравьева-Апостола. Пушкин в «Пиковой даме» говорит о Германне: «У него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля». И у Гоголя в «Мертвых душах»: «Не есть ли Чичиков переодетый Наполеон… может быть и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию».

Цитата из Гоголя нам особенно важна. Из воспоминаний одного из двойников Наполеона, некоего Рабо, стало известно, что у французского императора имелось четыре двойника, он лично выбирал их из восьми кандидатур. Эти люди, как утверждает Рабо, «исправно оказывали суверену услуги экстренных подмен». Однако после падения императора судьба почти всех «дублеров» сложилась трагически. Один, принятый в 1815 году за императора, получил «коварный удар в спину», другого взорвали вместе с каретой подложенной в нее адской смесью.

Сам Рабо умер в Париже уже после кончины Наполеона будто бы своей смертью. И лишь одному из всех четверых удалось спастись, незаметно исчезнув из Франции. Сохранилась легенда, будто этого четвертого. «видели в Петербурге при российском дворе». Так что Чичиков в глазах некоторых обывателей вполне мог выглядеть сбежавшим с острова Святой Елены Наполеоном.

Но этот маловероятный факт если и мог иметь место на самом деле, то несколько позже по времени. А сразу после войны, если верить фольклору, в Петербурге в моду вошли ночные горшки, или, как тогда выражались, ночные вазы, внутреннее дно которых украшали портреты французского императора с надписью: «Наполеон, император французов». Свидетельств о том, какие чувства испытывали петербуржцы, пользуясь ночными вазами, нет. Но об этом легко догадаться.

Не вызывает никакого сомнения тот факт, что события 1812–1814 годов еще более сплотили лицеистов. Кроме микротопонима «Лицейское подворье» и названия «Скотобратцы», среди петербургских интеллигентов формируются такие емкие понятия, как «Лицейская республика» (в узком смысле — лицейское товарищество первого выпуска, чаще всего выражение трактуют гораздо шире) и «Лицейский дух» (метафора, вобравшая в себя все сложившиеся к тому времени представления о свободомыслии и независимости).

Отсюда было недалеко до крылатого выражения «Сады Лицея». Имелась в виду совокупность всех садов и парков Царского Села — Екатерининского и Александровского, Лицейского садика, Старого или Голландского сада, которые уже тогда в петербургском обществе отождествлялись с миром свободы и вольности, мужской дружбы, мимолетных влюбленностей и, как заметил Д. С. Лихачев, «уединенного чтения и уединенных размышлений». И все это исключительно благодаря лицею и лицеистам первого, пушкинского, выпуска.

Что к этому можно добавить? В 1912 году в журнале «Сатирикон» появился анекдот, весьма характерный как для XIX, так и для всего XX столетия. «Да, Пушкин был великий поэт». — «Более того, он был лицеистом».

 

Лицейский фольклор

Из фольклора, связанного с лицейскими годами Пушкина, особенно характерны для понимания мировоззрения будущего поэта легенды о взаимоотношениях лицеиста с монаршими особами. Задиристое, а порой и просто дерзкое поведение Пушкина импонировало фольклору. Согласно одной из легенд, однажды Лицей посетил император Александр I. «Ну, кто здесь первый?» — спросил он собравшихся лицеистов. «Здесь нет первых, ваше величество, — будто бы ответил юный Пушкин, — здесь все вторые».

Сохранилась и другая легенда об остроумии юного Пушкина. Однажды лицеисты получили задание описать восход солнца. Один из них, неосторожно перепутав восток с западом, воскликнул:

Блеснул на Западе румяный царь природы…

И Пушкин немедленно отозвался на такое неожиданное географическое открытие:

И удивленные народы Не знают, что начать: Ложиться спать или вставать.

Интерес к мифотворчеству среди лицеистов всячески поощрялся. Дружеские, а порой колкие и ядовитые эпиграммы на товарищей часто были результатом коллективного творчества. Авторство куплетов так называемых лицейских «национальных песен» с рифмованными характеристиками преподавателей, наставников и однокурсников было общим. Прозвища возникали вдруг, ниоткуда, спонтанно, как это и водится в фольклоре. Как правило, они были исчерпывающе точными… Все они отражали остро подмеченные индивидуальные черты характера или личные свойства того или иного юноши. Впоследствии безошибочность большинства лицейских кличек подтверждалась официальными характеристиками, данными лицеистам их наставниками и учителями.

M. A. Корф

Многие прозвища следовали за их носителями практически по пятам всю их послелицейскую жизнь. Мы уже знаем прозвища Антона Дельвига. Вот еще некоторые. Михаила Яковлева за его комический дар перевоплощаться и «создавать живые карикатуры на окружающих» товарищи называли «Паясом» и «Комедиантом». Владимир Вольховский за спартанский образ жизни получил почетное прозвище «Суворчик», или «Суворочка». Сильверия Броглио за его итальянское происхождение называли «Маркизом». Сергея Комовского за личные черты характера прозвали «Смолой», «Лисой», «Лисичкой-проповедницей», «Фискалом». Внешне добропорядочный и даже несколько чопорный Модест Корф за благонравие и любовь к чтению религиозных книг был прозван лицеистами «Дьячком».

Вряд ли кто из лицейских догадывался, что в детстве у Пушкина уже имелось прозвище. На улице мальчишки звали его «Арапчонком». В интернациональном лицейском братстве такая кличка никаких эмоций не вызывала. Обостренное внимание лицеистов отмечало совершенно иные человеческие качества. Так, у Пушкина в Лицее было два прозвища: «Обезьяна» и «Француз». С «Обезьяной» все ясно. Эта кличка связана не столько с его весьма характерными внешними данными (к ним, кстати, он и сам относился весьма критически), сколько с врожденной привычкой сопровождать свою речь и поведение постоянным паясничаньем, кривляньем и ужимками. Да он и сам называл себя то «помесью тигра и обезьяны», то «потомком негров безобразным».

Столь же определенное отношение к внешности поэта было у его петербургских друзей. Даже Дарья Федоровна Фикельмон, которая к Пушкину относилась весьма доброжелательно, записала в своем дневнике: «Невозможно быть более некрасивым — это смесь наружности обезьяны и тигра». Что же говорить о его откровенных врагах. Известна легенда о том, как Пушкин однажды при всех сказал, что у Дантеса перстень с изображением обезьяны. На самом деле Дантес носил перстень с портретом Генриха V. Однако с удовольствием подхватил предложенную Пушкиным игру и дерзко воскликнул: «Посмотрите на эти черты, похожи ли они на господина Пушкина?»

А. С. Пушкин. 1831 г.

О разнообразном восприятии пушкинской внешности в кругу его друзей свидетельствуют воспоминания, дневники и письма современников поэта. Многие, признавая его некрасивый облик, сходились на том, что Пушкин обладал некой магнетической силой, способной завораживать окружающих. Буквально на глазах он превращался в красавца, способного вскружить голову самой неприступной собеседнице. Отсюда несомненные успехи Пушкина у женщин. Одной из них удалось-таки сформулировать эти его качества: «изысканно и очаровательно некрасив».

Сложнее обстоит дело со вторым лицейским прозвищем Пушкина: «Француз». Из всех лицейских прозвищ, сопровождавших большинство товарищей и друзей поэта, эта кличка Пушкина считается наиболее трудной для понимания. С одной стороны, Пушкин действительно любил читать французские книги, хорошо знал французский язык и французскую литературу, первые свои стихи писал исключительно по-французски. Причем его французский отличался редкой грамотностью. Это отмечали даже французы. Один из них, по словам Чаадаева, говорил, что письма Пушкина, написанные по-французски, «сделали бы честь лучшему писателю — знатоку французского языка». В значительной степени это объясняется его домашним воспитанием. В доме в большинстве случаев говорили на французском языке, а русским пользовались исключительно для общения со слугами.

E. A. Энгельгардт

С другой стороны, сохранилась неофициальная характеристика поэта, написанная Егором Антоновичем Энгельгардтом, вторым директором Лицея, в которой есть и такие строчки: «Ум Пушкина, не имея ни проницательности, ни глубины, — совершенно поверхностный, французский ум… Его сердце холодно и пусто, в нем нет ни любви, ни религии…». Кто знает, может быть, лицеистам со свойственной их возрасту наблюдательностью в сочетании с юношеской категоричностью удалось угадать именно эти черты характера своего товарища. Действительно, на дворе был 1812 год и отношение к французской нации было однозначным. При этом надо не забывать то, о чем не очень любят писать исследователи биографии поэта. Характер Пушкина всегда оставался непредсказуемым и взрывным. Он мог ни за что оскорбить и обидеть. Сходился с товарищами не так просто и в лицее дружил далеко не со всеми. В той же характеристике, цитату из которой мы приводили, Энгельгардт, заканчивая перечисление отрицательных свойств характера Пушкина, пишет: «Это еще самое лучшее, что можно сказать о Пушкине». И вправду сказать, что лицеист Пушкин — прилежный ученик и послушный юноша, — это значит всерьез погрешить против истины. Достаточно напомнить, что среди фамилий выпускников, расположенных в выпускном списке последовательно, начиная от более успешных и заканчивая самыми нерадивыми, его фамилия находилась на четвертом месте, с конца. Даже такой преподаватель, как Куницын, о котором Пушкин восторженно воскликнул:

Куницыну дань сердца и вина!

Он создал нас, он воспитал наш пламень,

Поставлен им краеугольный камень,

Им чистая лампада возжена,

вынужден был отметить, что «Пушкин — весьма понятен, замысловат и остроумен, но крайне не прилежен. Он способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень невелики». Правда, надо иметь в виду, что на самом деле учеба, как таковая, Пушкина не особенно интересовала. Из «Евгения Онегина» хорошо известно его запоздалое оправдание на этот счет:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь.

Однако при этом он не был, как это может показаться, легкомысленным или неспособным. Просто его интересы были избирательны. Большую часть свободного от лекций времени он отдавал общению с товарищами, чтению и литературному творчеству. Не последнее место в его лицейской жизни занимали и юношеские влюбленности. Пушкин был не по годам влюбчив, и предметом его подростковых страстей, подогреваемых кипучей африканской кровью, мог стать кто угодно: от престарелых фрейлин императрицы до девически юных застенчивых младших сестер лицейских друзей, посещавших своих родственников.

Первую строку в скандально известном так называемом «дон-жуанском списке» А. С. Пушкина занимает некая Наталья, в которой многие исследователи видят дочь министра внутренних дел, графа Виктора Павловича Кочубея, Наталью Викторовну. Атрибуция осложняется тем, что среди девиц, к которым Пушкин был неравнодушен в лицейский период, известны несколько Наталий. Одна из них — горничная фрейлины Волконской, другая — крепостная актриса графа Толстого, и наконец, третья — дочь графа Кочубея.

О самом Кочубее Пушкин придерживался невысокого мнения. В одной из эпиграмм, ходившей по городу после смерти графа и которую петербургская молва приписывала Пушкину, говорилось:

Под камнем сим лежит граф Виктор Кочубей. Что в жизни доброго он сделал для людей, Не знаю, черт меня убей.

Впрочем, к его дочери эта эпиграмма никакого отношения не имеет. Пушкин познакомился с Наташей Кочубей в 1813 году, когда семья Кочубеев проводила лето в Царском Селе и девушка любила посещать лицейские балы. Впрочем, они могли встретиться и на дорожках царскосельских парков.

По лицейским преданиям, именно юная Наташа Кочубей, а вовсе не Бакунина, как считают многие, была «первым предметом любви» Пушкина. Косвенным подтверждением этого служит то обстоятельство, что в черновых набросках «Евгения Онегина» любимая героиня Пушкина первоначально называлась не Татьяной, а Наташей. Считается, что с именем Натальи Кочубей связано и пушкинское стихотворение «Измены», датируемое лицейским 1815 годом. Более того, память о своей первой любви Пушкин пронес через всю жизнь. В 1830-х годах он задумал роман о русской жизни 1810–1820 годов под названием «Русский Пелам». Сохранились наброски плана этого романа. Одной из главных его героинь должна была стать семнадцатилетняя девушка, в пушкинском плане она фигурирует под именем Натальи Кочубей.

Н. В. Кочубей

С «необузданными страстями» юного ветреника связана и другая, более важная страница лицейской биографии поэта. Как известно, первоначальная программа обучения в Лицее предполагала два курса по три года каждый, с окончанием учебы к осени 1817 года. Однако мы знаем, что первый выпускной акт состоялся гораздо раньше — 9 июня 1817 года, а через два дня после этого лицеисты начали покидать Царское Село. Говорили, что сокращение срока обучения связано с пожаром, который якобы случился в Лицее в 1816 году. На самом деле пожар произошел уже после выпуска лицеистов, а необъяснимой спешке с ускоренным выпуском, согласно распространенной легенде, способствовало другое происшествие, его пикантный характер долго оставался предметом заинтересованного обсуждения лицеистов. Однажды юный Пушкин, никогда не отказывавший себе в удовольствии поволочиться за хорошенькими служанками, в темноте лицейского перехода наградил торопливым поцелуем вместо молоденькой горничной престарелую фрейлину императрицы Елизаветы княгиню В. М. Волконскую. Поднялся переполох. Дело дошло до императора. На следующий день Александр I лично явился к директору Лицея Энгельгардту с требованием объяснений. Энгельгардту удалось смягчить гнев государя. Он сказал Александру I, что уже объявил Пушкину строгий выговор. Дело замяли. Однако говорили, что будто бы именно этот случай ускорил выпуск первых лицеистов: царь решил, что хватит им учиться.

#i_002.png