Пушкинский круг. Легенды и мифы

Синдаловский Наум Александрович

Глава X

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ

 

 

Стихи

Название последней главы нашей книги мы позаимствовали у Юрия Михайловича Лотмана. Кажется, он был первым, кто таким простым и убедительным образом сформулировал все, что произошло, происходит и будет происходить вокруг имени Пушкина после 27 января 1837 года. Свою биографию поэта, опубликованную в 1981 году, он так и закончил: «Прижизненная биография Пушкина — жизнь Пушкина-человека — закончилась, началась вторая, посмертная».

Здесь нет никакой оговорки. Именно после 27 января, то есть после дуэли. Дело в том, что уже вечером 27 января по Петербургу разнеслись слухи о смертельном ранении поэта. Слухи были настолько тревожными, что многим казалось, будто поэт уже умер, и толпы петербуржцев собирались у дома на Мойке, 12, чтобы оплакать его и проститься с ним. Вот почему молодой корнет лейб-гвардии Гусарского полка Михаил Лермонтов, которого следует считать первым человеком, воздвигнувшим посмертный памятник своему бессмертному предшественнику, назвал свое стихотворение «Смерть Поэта». Стихи написаны 28 января.

Лермонтов в те дни болел и из дому не выходил. Но стихи тут же распространились в списках по всему Петербургу. Об этом позаботились товарищи Лермонтова. Правда, это была лишь первая часть знаменитого стихотворения. Вторая, заключительная часть, гневная и обличительная, начинавшаяся с прямого и недвусмысленного обращения: «А вы, надменные потомки…», появилась позже, уже после смерти Пушкина, в первой половине февраля. Она стала откликом на попытки некоторых друзей поэта оправдать Дантеса, который, следуя законам чести, якобы не мог не стреляться.

М. Ю. Лермонтов

На смерть Пушкина в те скорбные дни откликнулись многие поэты. Специалисты насчитывают их более тридцати. Среди них были такие известные поэты, как Тютчев, Жуковский, Кольцов, Баратынский. Но только Лермонтову удалось добиться таких высот, которые и ставят его стихотворение в один ряд с памятниками в привычном для нас понимании этого слова. Кроме своей впечатляющей поэтической образности эти стихи обладают еще одним несомненным качеством, сближающим их с монументальными памятниками. Они зрительны, если не сказать, скульптурны. Всмотритесь в первые строчки:

Погиб Поэт! — невольник чести — Пал, оклеветанный молвой, С свинцом в груди и жаждой мести, Поникнув гордой головой!..

Лермонтов — младший современник Пушкина. Он родился в 1814 году, и к моменту гибели Пушкина ему было 22 года. Лермонтов происходил из старинного шотландского рода, один из представителей которого служил наемником в польской армии и попал в русский плен в 1613 году. В свою очередь этот предок Лермонтова вел свое происхождение от некоего Лермонта, в роду которого, как утверждают легенды, еще в далеком XIII веке был шотландский поэт, «получивший поэтический дар от сказочной королевы-волшебницы». У Лермонтова этот волшебный дар проявился столь рано, что уже к семнадцати годам в его творческом багаже насчитывалось около трехсот написанных им стихов, пятнадцать больших поэм, три драмы и один рассказ. Как мы уже упоминали, в сложной системе генеалогических связей Лермонтов приходился пятиюродным братом жене Пушкина Наталье Николаевне.

В еще более давнем родстве, уходившем своими корнями за древнее и смутное десятое колено, Лермонтов находился в родстве и с самим Пушкиным. Правда, это не более чем предположение. Дело в том, что до сих пор не установлено, от первой или второй жены деда родилась мать Лермонтова. Впрочем, как мы уже об этом говорили, ни Пушкин, ни Наталья Николаевна, ни сам Лермонтов об этом ровно ничего не знали.

Впервые в Петербург Лермонтов приехал в 1832 году, бросив учебу в Московском университете. К этому его вынудили «частые столкновения с московскими профессорами». Свое образование он собирался продолжить в Петербургском университете. Но петербургские чиновники отказались засчитать Лермонтову два года его учебы в Москве, и тогда Лермонтов решил избрать военную карьеру. Осенью того же года «недоросль из дворян Михайла Лермонтов» был зачислен в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.

Необузданный и вызывающе дерзкий характер «недоросля из дворян» очень скоро проявился и здесь. Выше мы упоминали, что, согласно некоторым легендам, находясь в Школе, Лермонтов написал первую в подобном жанре кадетскую песню «Звериада», ее затем распевали все выпускники петербургских кадетских училищ, и варианты ее во множестве ходили в списках по Петербургу. В «Звериаде» высмеивались все должностные лица училища, начиная с прислуги и кончая директором.

Первые впечатления от северной столицы у Лермонтова были тягостными:

Там жизнь грозна, пуста и молчалива, Как плоский берег Финского залива.

Тональность этих строчек станет определяющей практически во всем творчестве Лермонтова, хотя позже он назовет Петербург «совершенно европейским городом и владыкой хорошего тона».

Одним из самых петербургских произведений Лермонтова считается его неоконченный роман «Княгиня Лиговская». Действие романа разворачивается в совершенно конкретных и реальных декорациях Петербурга — на Невском и Вознесенском проспектах, Екатерининском канале и Миллионной улице. Героиня этого романа жила на Фонтанке в доме № 32. В петербургском городском фольклоре этот дом, перестроенный уже после гибели поэта архитектором А. И. Штакеншнейдером для графа Г. Г. Кушелева-Безбородко, до сих пор называют «Домом Печорина».

Из Петербурга Лермонтов отправился в ссылку на Кавказ. Формальным поводом к ссылке послужила дуэль с сыном французского посланника Барантом. Они поссорились из-за княгини Щербатовой, к которой оба были неравнодушны. Это о них, всех троих — о Щербатовой, Баранте и самом себе — писал молодой поэт:

Ах, как мила моя княгиня! За ней волочится француз.

Впрочем, любовь была не особенно серьезной. Во всяком случае, в Петербурге ходили разговоры о том, что, «избегая уз брака», Лермонтов на коленях умолял свою бабушку Е. А. Арсеньеву не разрешать ему этого брака. Известный исследователь творчества Лермонтова Ираклий Андронников рассказывает легенду о том, что перед отъездом Лермонтов заехал проститься с друзьями в гостеприимный дом Карамзиных. Там, стоя у окна, он будто бы загляделся на проплывающие над Фонтанкой весенние тучи. И будто бы тут же сочинил и прочитал стихотворение:

Тучки небесные, вечные странники! Степью лазурною, цепью жемчужною Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники С милого севера в сторону южную.

С Кавказа Лермонтов не вернулся. Он погиб в Пятигорске на дуэли со своим другом Мартыновым. Убийца поэта доживал свой век в Киеве и, по утверждению Ю. М. Лотмана, поражал всех знакомых удивительно «траурными глазами». Искупить свою вину перед убитым им поэтом ему так и не удалось. Если верить легендам, до сих пор бытующим в Киеве, этот друг до самой его смерти «приходил к нему по ночам и кивал при луне у окна головою». Говорят, что Николай I, узнав, что Лермонтов убит на дуэли, сказал: «Собаке собачья смерть».

 

Памятники

Однако лермонтовское стихотворение «Смерть Поэта», условно принятое нами за первый памятник Пушкину, на самом деле было действительно первым, но только посмертным. В фольклорной летописи поэта был памятник, установленный ему еще при жизни. Дело в том, что лицеисты пушкинского выпуска решили оставить о себе скромную память: в лицейском садике, около церковной ограды, они устроили небольшой пьедестал из дерна, на котором укрепили мраморную доску со словами: «Genio loci», что значит «Гению (духу, покровителю) места». Считается, что установлен он по предложению директора Лицея Энгельгардта, большого любителя всякой символики и эмблематики. Известно, что им придуман герб Лицея, он же отлил чугунные кольца, которые сам лично раздал выпускникам первого выпуска. Да и памятник «Гению места» был вторичен. Оказывается, возле дома Энгельгардта тоже стояла пирамида с надписью «Genio loci».

Памятник в лицейском садике простоял до 1840 года, пока не осел и не разрушился. Тогда лицеисты уже одиннадцатого выпуска решили его восстановить. В это время слава Пушкина гремела уже по всей России. Тогда и родилась легенда, что в лицейском садике установлен памятник не некому условному «Genio loci», а конкретному человеку — поэту Александру Пушкину, воздвигнутый якобы еще лицеистами первого, пушкинского, выпуска, которые уже тогда поняли и оценили значение своего однокашника. Правда, одновременно появлялись попытки адресовать этот памятник и другим персонажам истории. Так, поговаривали, что он воздвигнут в честь императора Александра I — основателя Лицея.

Лицей

Коротко напомним о дальнейшей, послепушкинской судьбе Царскосельского лицея и легендарного памятника. В 1843 году Лицей перевели из Царского Села в Петербург, на Каменноостровский проспект, в здание, построенное в свое время архитектором Л. И. Шарлеманем для сиротского дома. Лицей стал называться Александровским, в честь его основателя. Своеобразный памятник «Гению места», перевезенный сюда из Царского Села, еще несколько десятилетий украшал сад нового здания Лицея. Дальнейшая его судьба неизвестна. А в лицейском садике Царского Села, там, где была первоначальная мраморная доска, в 1900 году по модели скульптора Р. Р. Баха наконец установили памятник поэту — юный Пушкин на чугунной скамье Царскосельского парка.

Очередные лицейские утраты связаны с революцией, когда Лицей подвергся серьезному разгрому. Тогда, как утверждают, безвозвратно утратились некоторые пушкинские реликвии: пуля, по преданию, найденная в жилете умершего поэта и восточный перстень — в свое время воспетый Пушкиным в одном из стихотворений. Исчез и памятник «Гению места». Впоследствии на его месте установили бюст В. И. Ленина.

Почти полстолетия после смерти А. С. Пушкина, если не считать легендарного памятника «Гению места», о котором мы рассказали, скульптурных монументов поэту в России не появлялось. Ни в столице, ни на его родине — в Москве. Впервые заговорили о памятнике только в 1855 году. Идея родилась в недрах Министерства иностранных дел, его чиновники не без основания считали себя сослуживцами поэта, так как по окончании Лицея Пушкин короткое время числился на службе по этому ведомству. Еще через полтора десятилетия бывшие лицеисты образовали «Комитет по сооружению памятника Пушкину», который возглавил академик Я. К. Грот. Начался сбор средств.

Наконец высочайшее разрешение на установку памятника получено. Но памятник поэту должен был стоять не в столице, где принято сооружать монументы только царствующим особам и полководцам, а на родине Пушкина, в Москве. Объявленный в 1872 году конкурс выявил победителя. Им стал скульптор А. М. Опекушин. Отлитую по его модели бронзовую статую поэта в 1880 году установили на Тверском бульваре в Москве.

Это побудило петербуржцев еще более настойчиво бороться за создание памятника Пушкину в своем городе. Чтобы ускорить процесс, решили использовать один из многочисленных конкурсных вариантов Опекушина.

Первоначально местом для памятника избрали Александровский сад, но судьба распорядилась иначе. Незадолго до этого вновь проложенную по территории бывшей Ямской слободы Новую улицу, которую в середине XIX века питерские ямщики называли «Малым Невским», переименовали в Пушкинскую. Короткая, тесно застроенная доходными домами, она имела прямоугольную площадь, будто бы специально предназначенную для установки памятника. В центре сквера, разбитого садовником И. П. Визе по проекту архитектора В. М. Некора, 7 августа 1884 года открыли первый в Петербурге памятник Пушкину.

Однако фольклор и на этот раз предложил свои, оригинальные версии. Если верить легендам, некая прекрасная дама в свое время страстно влюбилась в Александра Сергеевича Пушкина. Но он ею пренебрег. И вот, много лет спустя, постаревшая красавица решила установить своему возлюбленному памятник, да так, чтобы отвергнувший ее страстную любовь поэт вечно стоял под окнами ее дома. Этот монумент и сейчас стоит на Пушкинской улице, и взгляд поэта действительно обращен на угловой балкон дома, в котором якобы и проживала та легендарная красавица.

По другой фольклорной версии, за окнами этого дома проживал некий богатый откупщик, он выложил кучу денег на установку памятника, оговорив одно условие: «Пушкин будет смотреть, куда я захочу».

Памятник А. С. Пушкину работы Опекушина

Долгое время художественная критика либо снисходительно относилась к этому монументу, либо вообще обходила его молчанием. Его считали или маловыразительным, или вообще неудачным. Появилось даже обидное прозвище: «Маленький Пушкин». Ссылались на А. Ф. Кони, тот однажды сказал о Пушкинской улице: «Узкая, с маленькой площадкой, на которой поставлен ничтожный памятник Пушкину». Однако время достаточно точно определило его место в жизни Петербурга. Особенно удачной кажется его установка именно на Пушкинской улице, проект ее застройки разрабатывался в одно время с работой над памятником. Его появление лишь подчеркнуло ансамблевость застройки всей улицы. Да и сквер с памятником в центре стал казаться неким подобием интерьера воздушного зала, могучие деревья вокруг которого удачно имитируют стены, поддерживающие свод неба. Невысокая, соразмерная человеку, почти домашняя скульптура поэта установлена на полированном постаменте. Вокруг памятника всегда играют дети.

В конце 1930-х годов городские чиновники будто бы приняли решение перенести неудачный, как считалось тогда, памятник Пушкину на новое место. На Пушкинскую улицу, рассказывает одна легенда, прибыл грузовик с автокраном, и люди в рабочей одежде начали реализовывать этот кабинетный замысел. Дело было вечером, и в сквере вокруг памятника резвились дети. Вдруг они подняли небывалый крик и с возгласами: «Это наш Пушкин!» — окружили пьедестал, мешая рабочим. В замешательстве один из них решил позвонить «куда следует». На другом конце провода долго молчали, не понимая, видимо, как оценить необычную ситуацию. Наконец, как утверждает легенда, со словами: «Ах, оставьте им их Пушкина!» — бросили трубку.

Эту историю рассказала в очерке «Пушкин и дети» Анна Андреевна Ахматова. Но в это же время существовала и другая легенда. Она утверждала, что на Пушкинской улице, рядом со сквером, где стоит бронзовый Пушкин, будто бы собирались построить какой-то сверхсекретный объект, и работники НКВД, без ведома которого подобное строительство не обходилось, опасались, что к памятнику под видом почитателей поэта начнут приходить разные случайные люди, может быть, даже иностранцы, и бог знает кто может оказаться рядом с секретным объектом.

Во время Великой Отечественной войны памятник Пушкину на Пушкинской улице стал неким талисманом, с ним связывали свои надежды на будущее жители окружающих кварталов. Оставшиеся в живых блокадники до сих пор вспоминают, как в то страшное время им верилось: если в памятник их поэту не попадет хоть один вражеский снаряд, немцу в Ленинграде не бывать никогда.

Вторым памятником Пушкину в Петербурге следует считать обелиск, открытый 8 февраля 1937 года, к 100-летию со дня смерти поэта на современном Коломяжском шоссе, на месте дуэли поэта с Дантесом. 9-метровый обелиск из красного неполированного гранита исполнили по проекту архитектора А. И. Лапирова. (Надо сказать, что это была уже третья попытка отметить место трагической гибели поэта. Впервые это произошло еще в 1887 году. Тогда здесь установили бюст Пушкина. Затем бюст был утрачен. В 1912 году его соорудили вновь.)

Время установки обелиска совпало с целой эпохой невосполнимых утрат, переживаемых ленинградской культурой. Разрушались церковные здания, сносились памятники неугодным государственным и общественным деятелям прошлого, уничтожались старинные кладбища. На этом печальном фоне становится понятной появление легенды о том, что материалом для обелиска на месте последней дуэли Пушкина послужили могильные плиты со старых петербургских погостов. Якобы на одной из них просто заменили имя какого-то давнего покойника на имя Пушкина.

Через двадцать лет, к очередной юбилейной дате, приурочили открытие еще одного памятника Пушкину. В 1957 году, к 120-й годовщине со дня смерти поэта, в Ленинграде в сквере на площади Искусств ему установили памятник. Монумент стал одним из лучших образцов советской монументальной скульптуры. Он исполнен по модели скульптора М. К. Аникушина.

К тому времени история его создания насчитывала уже более 20 лет. Памятник создавался в рамках объявленного в 1930-х годах к 100-летию со дня гибели поэта конкурса, победителем его тогда же и стал Аникушин. Монумент предполагалось поставить на Стрелке Васильевского острова, на Биржевой площади, ее тогда же переименовали в Пушкинскую. Однако этим планам не суждено сбыться. Если верить городскому фольклору, не сошлись на том, куда будет обращено лицо бронзового Пушкина — к зданию Биржи или к Неве. Спор затянулся. Затем началась Великая Отечественная война. Потом было просто не до того. А вскоре для памятника нашли новое место — площадь перед зданием Русского музея.

Мифология памятника началась уже при его установке. Рассказывают, что именно тогда якобы произошла та полуанекдотическая история, которую любил при всяком удобном случае повторять сам автор памятника Аникушин. Будто бы монтажники несколько раз пытались опустить пьедестал на подготовленный фундамент, а его все заваливало на одну сторону. В конце концов усомнились в точности расчетов. Пригласили Михаила Константиновича Аникушина. Но и под его руководством пьедестал не желал принимать вертикальное положение. Еще раз проверили расчеты. Замерили высоты фундамента. Ничего не получалось. В отчаянье скульптор заглянул в узкий просвет между фундаментом и плоскостью нависшего над ним, удерживаемого мощными стальными тросами, пьедестала. И замер от радостного изумления. Почти у самого края основания постамента он заметил невесть как прилипшую к камню двухкопеечную монетку. Аникушин облегченно вздохнул, отколупнул монетку, выпрямился и скомандовал: «Майна!» Пьедестал, ничуть не накренившись, занял свое расчетное положение. Как и положено. И никакого конфликта. Словно в детском мультфильме.

А. С. Пушкин. 1827 г.

Памятник Пушкину стал несомненной творческой удачей скульптора. Он так естественно вошел в архитектурную среду площади Искусств, что, кажется, будто стоит на этом месте еще с первой четверти XIX века, с тех самых пор, как архитектор Карл Росси закончил строительство Михайловского дворца и распланировал площадь перед ним. Даже придирчивый фольклор практически не смог найти ни одного изъяна в фигуре Пушкина. Разве что непропорционально длинная, вытянутая вперед рука поэта позволила заговорить в одном случае о «Пушкине с протянутой рукой», в другом о неком метеорологе, который вышел на улицу, чтобы проверить, не идет ли дождь. В остальном, судя по городскому фольклору, «Памятник Пушкину во дворе Русского музея», как иногда говорят о нем туристы, безупречен.

Сквер вокруг памятника Пушкину стал любимым местом отдыха не только туристов, но и жителей окрестных кварталов. Здесь всегда многолюдно. Вот два пионера из нашего советского прошлого. Отдают честь «Пампушкину», как называют в обиходной речи школяров ПАМятник ПУШКИНу. К ним подходит мальчик: «Это кому вы честь отдаете?» — «Пушкину». — «Это который „Муму“ написал?» — «Ты что?! „Муму“ Тургенев написал». — Мальчик отошел. Через минуту подошел снова: «Не пойму я вас, ребята, „Муму“ Тургенев написал, а вы честь Пушкину отдаете».

А вот два туриста из Франции. «Не пойму, — говорит один другому, — попал Дантес, а памятник Пушкину».

А вот мужик из местных. Сидит в сквере у памятника. Вдруг слышит голос сверху: «Послушай, друг. Постой за меня часок. Дело срочное». Мужик согласился и залез на пьедестал. А Пушкин с него сошел. Прошел час. Другой. Нет Пушкина. Надоело мужику на пьедестале стоять. И пошел он искать Пушкина. По Михайловской. На Невский. По галерее Гостиного. В бывший Толмазов переулок. В 27-е отделение милиции. «Вам тут Пушкин не попадался?» — «А у нас тут все Пушкины. Вот медвежатник. Вот форточник. Вот бомж». — «А в уголке?» — «Да тоже Пушкин. Рецидивист». — «А он что?» — «Да чуть ли не каждый вечер ловит голубей и гадит им на головы. Говорит, в отместку». Но это фольклор. Что с него взять!

 

Икона

Своеобразным памятником Пушкину следует считать любопытную икону, ныне хранящуюся в петербургском Музее истории религий. В свое время она находилась в церкви Космы и Дамиана в Нижнем Новгороде. Икона написана по заказу семьи В. И. Даля после его смерти, будто бы по его завещанию. Как известно, Даль был близким другом Пушкина. По образованию он — врач, и в этом качестве присутствовал у постели умирающего поэта. Как впоследствии вспоминал сам Даль, Пушкин тогда «в первый раз сказал мне „ты“, — я отвечал ему так же, и побратался с ним уже не для здешнего мира». На иконе, подписанной «Косма и Дамиан», изображены два человека с нимбами над головами. Вся композиция «символизирует братание в нездешнем мире». Но самое удивительное в этой иконе то, что в старце Дамиане легко узнать самого В. И. Даля, а в Косме — Пушкина, почти списанного с известного портрета В. А. Тропинина.

Кстати, известны и другие случаи, когда писатели «удостаивались» изображений в церковной иконографии. Так, в росписях некоторых сельских церквей Подмосковья и Курской области можно было увидеть Михаила Лермонтова и Льва Толстого. Правда, на фресках и тот и другой пылают в адском огне.

Рассказ о иконах с ликами поэтов и писателей нам понадобился, чтобы более или менее плавно перейти к изложению еще одной легенды, невероятно популярной в послепушкинском Петербурге. Согласно этой легенде, «непокорный свободолюбец Пушкин на смертном одре смирился, раскаялся в своем безбожии, возлюбил царя небесного, а вместе с ним и земного — благодетеля своего государя императора Николая I и отошел в мир иной с душой, просветленной христианским раскаянием и всепрощением». Понятно, что в строгой идеологической системе ценностей большевиков такому клирикальному подходу к жизни и творчеству всенародного любимца, по определению, места не было, и после революции 1917 года взращивалась и пестовалась уже другая легенда, совершенно противоположная по смыслу. Согласно ей, мировоззрение Пушкина всегда оставалось атеистическим, и поэтому только он, как потом заметил ядовитый фольклор, мог тогда уже возвестить: «Октябрь уж наступил».

Интересно напомнить, как родились и та и другая легенды. Как известно из воспоминаний очевидцев последних часов жизни поэта, Николай I прислал Пушкину записку, в ней он «увещевал умереть, как прилично христианину», за что будто бы обещал жене и детям Пушкина всяческую поддержку и помощь. То есть Пушкин должен был исповедоваться в обмен на милости императора. История с запиской — это один из самых загадочных эпизодов последних дней жизни поэта. Самой записки, кроме доктора Арендта и самого Пушкина, никто не видел. Но знали, что она была написана карандашом в театре, где в то время находился император, и вручена лейб-медику Арендту для передачи Пушкину. При этом царь строго предупредил, чтобы по прочтении адресатом записку ему возвратили.

Все будто бы так и произошло. Вот почему о ее содержании мы знаем только в пересказе друзей поэта, находившихся у его постели. Все остальное — домыслы и легенды. Но доподлинно мы знаем и другое. Пушкин действительно успел перед смертью исповедаться. И дальнейшие споры и разногласия натыкаются только на один камень преткновения: сделал он это до получения записки с условиями царя или принял его условия и только после этого совершил обряд исповедания. В первом случае это выглядело бы простым исполнением формального обряда, во-втором — сознательным возвращением блудного сына в лоно церкви, в отеческие объятия не только небесного царя, но и земного.

Сегодня эти споры кажутся важными разве что узким специалистам. Однако не следует забывать, что имя Пушкина всегда было орудием в идеологической борьбе. И орудием обоюдоострым. Пушкин нужен был всем. Но каждому — свой Пушкин. Этого-то своего Пушкина каждый общественный строй и создавал по образу и подобию своему.

 

Музеи

В первый день осени 1836 года Пушкин вселился в свою последнюю квартиру в доме на Мойке, 12. В следующем году, 29 января по старому стилю, в 2 часа 45 минут здесь он скончался. С тех пор этот дом стали называть «Домом Пушкина».

История дома № 12 начинается едва ли не с первых лет существования Петербурга. Первоначально, по приезде в Россию здесь жил первый архитектор города Доменико Трезини. Затем дом был связан с именем пресловутого всесильного фаворита императрицы Анны Иоанновны герцога Бирона. В первой половине XVIII века этот каменный дом принадлежал кабинет-секретарю Петра I И. А. Черкасову, тот выстроил во дворе служебный корпус с открытыми двухъярусными аркадами. По преданию, здесь были конюшни Бирона, слывшего большим знатоком и любителем лошадей, за их бегом он любил наблюдать с верхних галерей. Известно, что любовью к лошадям отличалась и Анна Иоанновна. Она часто приходила в конюшни своего фаворита полюбоваться на его красавцев.

Музей-квартира А. С. Пушкина на Мойке, 12. Кабинет

В конце XVIII века дом на Мойке, 12, принадлежал купцу Жадимеровскому, затем перешел к княгине А. Н. Волконской. После смерти мужа Волконская переехала в Зимний дворец, где ей как фрейлине императрицы предоставили квартиру. Свой дом она оставила детям. Кстати, в квартире, впоследствии занятой Пушкиным, прошли молодые годы будущего декабриста Сергея Волконского. В дальнейшем в этой квартире жили графиня Клейнмихель, обер-гофмейстерина Кочубей. Затем здесь, по иронии судьбы, располагалось пресловутое Третье отделение. В 1910 году в этом доме открыли первый в России Музей изобретений и усовершенствований.

Только в 1925 году по инициативе Общества «Старый Петербург — Новый Ленинград» квартиру Пушкина передали Пушкинскому дому при Академии наук. Тогда же здесь организовали выставку, посвященную творчеству поэта, и только в 1937 году к столетней годовщине со дня его гибели в последней квартире поэта наконец открыли Мемориальный музей А. С. Пушкина.

Упомянутый нами в предыдущем абзаце Пушкинский дом, или Институт русской литературы, как он официально зовется, основан в 1905 году в Петербурге как центр отечественного пушкиноведения. Институт возник в рамках подготовки первого полного собрания сочинений А. С. Пушкина. Первоначально собственного помещения институт не имел, долгое время располагался в здании Академии наук на Университетской набережной Васильевского острова. С 1927 года занимает здание бывшей Таможни, построенное в 1829–1832 годах архитектором И. Ф. Лукини на набережной Макарова, 4. В городском фольклоре известен аббревиатурой «Пушдом».

Одним из основателей Пушкинского дома был широко известный пушкинист Борис Львович Модзалевский, о нем говорили, что «в Ленинграде Модзалевский знает о Пушкине все, а в Москве Цявловский знает все остальное». Правда, по свидетельству сотрудников Пушкинского дома, даже там не всегда занимались чисто профессиональной деятельностью. Многие вспоминают, как проходили так называемые проработки «космополитов» в 1940–1950-х годах. Тогда, как вспоминал Дмитрий Сергеевич Лихачев, Борис Томашевский будто бы говорил про уборную: «Вот единственное место в Пушкинском доме, где легко дышится».

Если верить легендам Пушкинского дома, то в то время, когда здесь еще располагалась петербургская таможня, сюда не раз заходил Пушкин. Будто бы за дорогими контрабандными сигарами, изъятыми таможенниками у заморских матросов и по незначительной цене тут же распродаваемыми петербуржцам.

Коллекции Пушкинского дома представляют собой уникальное собрание пушкинских реликвий, в том числе рукописей, прижизненных изданий его произведений, писем, написанных им и адресованных ему, воспоминаний современников и других бесценных сокровищ, каждое из которых, бесспорно, является памятником поэту. По-разному они приходили в Пушкинский дом. Часть их передали наследники петербуржцев пушкинской поры, часть обнаружили в результате научных исследований и экспедиций, часть приобрели на аукционах. Значительная часть поступила от подлинных энтузиастов-коллекционеров, тех, кто задолго до открытия Пушкинского дома начали собирать и сохранять все, что так или иначе относилось к их любимому поэту. Одним из самых активных таких собирателей был Александр Федорович Отто, или Отто-Онегин, или просто Онегин, как он сам себя в разное время называл.

Александр Федорович родился в 1845 году в Петербурге, точнее в Царском Селе, при обстоятельствах настолько загадочных, что они породили немало легенд. Будто бы его нашли однажды на рассвете подброшенным у одной из садовых скамеек Александровского парка. Отцом ребенка, согласно придворным легендам, был великий князь, будущий император Александр II, а матерью, понятно, одна из молоденьких фрейлин, чье имя навеки затерялось во тьме истории. В царском дворце поговаривали, что о тайне рождения подкидыша доподлинно знал лишь воспитатель наследника престола Василий Андреевич Жуковский, но и он сумел сохранить дворцовый секрет, хотя юношеская, подростковая, а затем и взрослая дружба сына Жуковского — Павла и Александра Отто могла бы, возможно, пролить кое-какой свет на происхождение найденыша.

В Петербурге Отто закончил гимназию, университет, побывал за границей, затем жил некоторое время в Москве, а с 1872 года окончательно обосновался в Париже. В это время он познакомился с находившимся тогда во Франции И. С. Тургеневым и вскоре стал его литературным секретарем. Там же, во Франции, не без влияния Тургенева, у Александра Федоровича обострилась давняя страсть к собирательству книг о Пушкине, его рукописей и предметов бытовой культуры, связанных с поэтом.

С легкой руки самого Отто появилась еще одна легенда, ореол которой сопровождал его всю долгую жизнь. Отто утверждал, что нашли его не просто в Александровском парке Царского Села, а под чугунной скамьей памятника лицеисту Пушкину, в церковном садике, известном в народе под именем «Ограда» (хотя на самом деле памятник поэту появился через много лет после рождения коллекционера). Мол, именно поэтому в нем с рождения зародилась беззаветная любовь к Пушкину. Теперь уже фамилия Отто, доставшаяся от крестной матери, его не устраивает, она ему кажется чужой и нерусской. Он взял псевдоним и начал подписываться: Александр Отто-Онегин. Но затем и это ему показалось недостаточным для памяти Пушкина, и он решительно отбросил первую половину псевдонима, оставив только Онегин. Под этой фамилией его знают буквально все пушкинисты мира. Но вдали от родины истинному петербуржцу Александру Отто и это кажется не вполне убедительным доказательством его подлинной приверженности к России и Пушкину. И тогда он даже позволяет себе представляться: «По географическому признаку — Александр Невский».

В 1883 году от Павла Васильевича Жуковского в руки Отто попали письма Пушкина к его отцу, затем все бумаги Василия Андреевича, относящиеся к дуэли Пушкина, а впоследствии и весь личный архив Жуковского. Парижская коллекция Отто, или, как он сам ее называл, «музейчик», очень скоро стала самым богатым частным собранием на пушкинскую тему. Его парижскую квартиру на улице Мариньян, 25, вблизи Сены (отсюда каламбур, привязавшийся к собирателю, который будто бы ведет себя со своим бесценным богатством как собака на сене) начинают посещать пушкинисты. Она вся буквально забита материалами о Пушкине. Один из посетителей «музейчика» впоследствии рассказывал, как он впервые пришел к собирателю. «„С какого места начинается собственно музей?“ — спросил он. „Вот кровать, на которой я сплю, — ответил Александр Федорович, — а прочее — все музей“».

Трепетное, восторженное отношение ко всему, что касается творчества великого поэта, не могло не перейти на саму личность Пушкина. Похоже, что Александр Федорович задним числом почувствовал себя в какой-то степени ответственным даже за то, что произошло в январе 1837 года. Сохранилось предание, что через 50 лет после трагедии Отто посетил Дантеса и без всяких обиняков прямо спросил его, как он пошел на такое? Дантес будто бы обиделся и удивленно воскликнул: «Так он бы убил меня!»

В 1908 году весь свой богатейший архив Отто передал в дар Пушкинскому дому Академии наук. Официальная передача затянулась на многие годы, а после известных событий октября 1917 года в России стало казаться, что она уже никогда не состоится. Но Отто остался верен своему решению. Он письменно подтвердил законность состоявшейся в 1908 году договоренности. Однако при жизни коллекционера реализовать передачу собранного Отто материала так и не удалось. В 1925 году Александр Федорович скончался. Когда вскрыли завещание, то выяснилось, что не только все свое имущество, но и все свои деньги Александр Федорович оставил Пушкинскому дому. Коллекцию передали в Ленинград в 1927 году, и с тех пор она хранится в Институте русской литературы — Пушкинском доме.

К сожалению, не все заканчивалось так благополучно. В истории пушкинских реликвий есть и печальные страницы. Так, безвозвратно пропали документы, принадлежавшие семье великого князя Михаила Михайловича. Михаил Михайлович — внук императора Николая I от его четвертого сына великого князя Михаила Николаевича. Он стал виновником невиданного семейного скандала, разразившегося однажды в доме Романовых. В 1891 году, находясь за границей, Михаил Михайлович женился на внучке Александра Сергеевича Пушкина, графине Софье Николаевне Меренберг. Ее родителями были графиня Наталья Александровна Пушкина-Дубельт-Меренберг и принц Николай Вильгельм Нассауский. Брак был неравнородным, и разгневанный этим поступком двоюродный брат Михаила Михайловича царствующий император Александр III объявил его недействительным, то есть не имеющим места, и запретил Михаилу Михайловичу въезд в Россию. Супруги навсегда остались в Англии.

В английском дворце Михаила Михайловича, говорят, хранилась шкатулка с документами о дуэли Пушкина и Дантеса и несколько писем Натальи Николаевны. Во время Первой мировой войны, опасаясь за судьбу этих бесценных сокровищ русской культуры, Михаил Михайлович решил лично передать их в дар Российской академии наук. Но царствующий император Николай II подтвердил запрет на въезд великого князя в Россию. Тогда, если верить фольклору, Михаил Михайлович отправил шкатулку морем, на британском военном корабле. Однако корабль, как утверждает легенда, потопили немцы, и бесценные документы пропали на дне Северного или Балтийского морей.

 

Юбилеи

Закоренелая большевистская привычка превращать любую дату в инструмент идеологической борьбы привела к тому, что даже даты смерти знаменитых людей в Советском Союзе превращались во всенародные праздники со всеми вытекающими отсюда последствиями — торжественными заседаниями, социалистическими соревнованиями, награждениями победителей, подарками и прочими атрибутами партийно-застольного веселья. Такой юбилей прошел в стране в 1937 году. Он был посвящен 100-летию со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. Интеллектуальная, думающая часть советского общества на это мероприятие откликнулась печальным, если не сказать, страшноватым анекдотом: «В 1937 году Ленинград широко и торжественно отметил столетие со дня гибели Пушкина. Ах, какой это был праздник!» — «Что ж, какая жизнь, такие и праздники».

Анекдотам можно и не доверять, но вот свидетельство официального советского пушкиноведения. В 1985 году в Ленинграде вышла небольшая по объему книга Б. М. Марьянова «Крушение легенды» с характерным для того времени подзаголовком: «Против клирикальных фальсификаций творчества А. С. Пушкина». Вся книга насквозь пронизана ссылками на В. И. Ленина и пропитана суровой большевистской нетерпимостью к какому-либо иному мнению. Так вот, на странице 78 можно прочитать о том, что «юбилей, который широко отмечали в 1937 году народы Советского Союза, перешагнул границы нашей страны, вылился в международный п р а з д н и к (выделено нами — Н. С.) культуры». И чтобы у читателя не возникло подозрения в случайности сказанного, скажем, что на странице 82 автор вновь возвращается к этой расхожей формуле: «Он (юбилей — Н. С.) приобрел характер поистине всенародного п р а з д н и к а (выделено нами — Н. С.) отечественной культуры…». В интерпретации советских авторов даже прямые потомки Пушкина говорили на том же большевистском новоязе. Вот как передает слова правнука поэта Григория Григорьевича Пушкина по поводу 100-летнего юбилея со дня гибели своего прадеда автор книги «Потомки А. С. Пушкина» В. М. Русаков: «Я участвовал во всех пушкинских торжествах. Был и в Ленинграде на открытии обелиска у Черной речки. <….> Ездил в Псков и в Михайловское. <…> Очень торжественно проходил праздник в Пскове». Так что фольклор тут ни при чем. Анекдот просто обострил ситуацию, довел ее до абсурда, с тем чтобы этот абсурд был понят окружающими.

Ленинградцы особенно остро чувствовали фарисейский подтекст этого мероприятия. Трагедия, случившаяся с Пушкиным в 1837 году, теперь уже без всяких усилий ассоциировалась с ужасами 1937-го. «Пушкин был первым, кто не пережил 37-го года», — говорили они и вкладывали в уста лучшего друга поэтов всего мира товарища Сталина короткую фразу с известным акцентом: «Если бы Пушкин жил не в XIX, а в XX веке, он все равно бы умер в 37-м». Согласно одному из анекдотов, Пушкин пришел однажды на прием к вождю всех времен и народов. «На что жалуетесь, товарищ Пушкин?» — «Жить негде, товарищ Сталин». Сталин снимает трубку: «Моссовет! Бобровникова мне! Товарищ Бобровников? У меня тут товарищ Пушкин. Чтобы завтра у него была квартира. Какие еще проблемы, товарищ Пушкин?» — «Не печатают меня, товарищ Сталин». Сталин снова снимает трубку: «Союз писателей! Фадеева! Товарищ Фадеев? Тут у меня товарищ Пушкин. Чтобы завтра напечатать его большим тиражом». Пушкин поблагодарил вождя и ушел. Сталин снова снимает трубку: «Товарищ Дантес! Пушкин уже вышел».

Вслушайтесь повнимательнее в смысл другого анекдота. Он родился в ответ на объявленный конкурс на лучший проект памятника Пушкину в Ленинграде. Вот как выглядит в анекдоте обсуждение одного из вариантов памятника. На конкурсе рассматривается проект «Пушкин с книгой в руке». — «Это хорошо, но надо бы немного осовременить». Через некоторое время проект был переработан. Он представлял собой Пушкина, читающего книгу «Вопросы ленинизма». — «Это уже лучше. Но надо бы поубедительнее». После очередной доработки в проекте оказался Сталин, читающий томик Пушкина. «Очень хорошо. Но все-таки несколько натянуто». В окончательном варианте проекта памятника Сталин читает «Вопросы ленинизма».

Еще в одном анекдоте были просто объявлены результаты этого замечательного конкурса: «Третья премия присуждена проекту, где Пушкин читает свои стихи, вторая — Сталин читает стихи Пушкина, первая — Сталин читает Сталина».

Прошло время. Советский Союз приказал долго жить. Страна стала другой. Но изжить большевистские традиции оказалось не так просто. Пляски на костях нет-нет да и напоминают о нашем «великом прошлом». В 1999 году весь мир отметил 200 лет со дня рождения А. С. Пушкина. В Петербурге это был год Пушкина. Торжественные заседания, конференции, семинары следовали один за другим. Но вот объявление, прозвучавшее с экрана телевизора: «6 июня на месте дуэли Пушкина состоится праздник, посвященный 200-летию со дня рождения поэта».

Справедливости ради надо сказать, что юбилейный зуд родился задолго до советской власти. Вот только один пример. Известно, что по сложившейся петербургской кулинарной традиции к мясу по-строгановски в ресторанах подавался гарнир под названием «Картофель а ля Пушкин». Его появление в кулинарных рецептах петербургской кухни связано с одной из легенд о пребывании поэта в Михайловском. Будто бы, вернувшись однажды за полночь из Тригорского, Пушкин застал свою любимую няню давно спящей и, не желая будить ее, решил сам приготовить себе поздний холостяцкий ужин. В доме ничего, кроме холодной картошки, отваренной в мундире, не оказалось. Не мудрствуя лукаво, Пушкин очистил ее и обжарил в масле. Случайно приготовленное блюдо оказалось таким вкусным, что на следующий день он решил угостить им своих друзей. Постепенно слава о нехитром пушкинском ужине дошла до всех знакомых поэта. Такова легенда.

В 1899 году в Михайловском отмечали 100-летие со дня рождения великого поэта. Столичные рестораны состязались в любви к гению русской поэзии. Кому-то вспомнилась подзабытая к тому времени легенда о пушкинской картошке. Решили попробовать. Назвали: «Картофель а ля Пушкин». Оказалось весьма и весьма недурно. С тех самых пор это простонародное петербургское блюдо заняло почетное место во многих ресторанных меню.

Такая кулинарная традиция оказалась весьма живучей. В одном из ресторанов старинного родового гнезда Дантесов французского города Сульца, над которым до сих пор витает «проклятие убийцы русского поэта», и сегодня любители литературных ассоциаций могут заказать бутылку вина под названием «Дантес» и бефстроганов «Пушкин», с обязательным гусиным пером на крышке блюда. Этакое примирительное меню, которое предлагают потомки Дантеса российским туристам и французским любителям острых ощущений, наслышанным о той давней трагедии русской культуры.

 

Мифологизация

Как мы уже не раз говорили, процесс мифологизации имени Пушкина не прервался с гибелью поэта. Более того, многие легенды родились после смерти Пушкина. Однако со временем пушкинский фольклор приобрел заметно иные свойства. Пушкин все реже становился героем легенд, преданий и анекдотов и все чаще превращается в некий знак, пробный камень, «лакмусовую бумажку», попасть в сферу воздействия которой бывает кому-то лестно, а кому-то и досадно. Эксплуатация такого нехитрого, но универсального и беспроигрышного приема началась не сегодня. Еще московский друг Пушкина рассказывал, что он встретил одного провинциала, тот утверждал, что у них стихи Пушкина перестают быть модными, а «все запоем читают нового поэта — Евгения Онегина». Сегодня можно услышать анекдоты, где имя Пушкина используется в качестве инструмента для проверки умственных способностей: «Ты Пушкина читал?» — «Ну, читал». — «И чем там все закончилось?»; «Говорят, Пушкин в жизни был дон-жуаном». — «Ничего подобного! Я сама читала, что он был камер-юнкером».

Современные школьники, перемешав времена и доведя ситуацию до логического абсурда, расширили возможности жанра. С одной стороны: «Юный Пушкин прочитал на экзамене стихотворение, которое понравилось старику Дзержинскому», или: «Двое спорят о том, кто произнес фразу, ставшую крылатой: Пушкин или Лермонтов. Устав препираться, спорщики решили: тебе это сказал Пушкин, а мне Лермонтов»; с другой, — на вопрос: «Кто самый современный ленинградский поэт?» — следовал безапелляционный ответ: «Пушкин». С помощью единственного универсального имени мог решиться любой, даже самый сложный вопрос: «Кто будет уроки делать? Пушкин?»; «Кто платить будет? Пушкин?»; «Кто детей делать будет? Пушкин?» и наконец: «Я что, Пушкин, чтобы все знать?»

Известно, что в XIX веке Пушкина называли «Русским Байроном». Заметьте, чтобы определить значение и роль поэта в русской литературе, потребовалось привлечение такого авторитета мирового масштаба, как Байрон. В XX веке этого уже не требуется. Понятие «Пушкин» приобрело такое расширительное значение, что само по себе стало самодостаточной идиомой. В одних словарях «Пушкин» может означать и негра, и африканца, и кудрявого человека, и просто некоего умника. В других — интонационно окрашенное восклицание: «Пушкин!» — может стать иронически-насмешливой оценкой чьих-либо поэтических способностей. Появился даже каламбур, подлинный смысл его, кажется, еще недостаточно оценен: «Пушкин вместо масла». Судя по городскому фольклору, и в самом деле «Пушкин — это наше все», или «Пушкин — он и в Африке Пушкин». Похоже, что только одно обстоятельство не устраивает петербургский городской фольклор:

Александр Сергеич Пушкин, Жаль, что с нами не живешь, Написал бы ты частушки, Чтобы пела молодежь.

Наш рассказ о памятниках Пушкину мы начали с легендарного памятника Гению места в Царском Селе. Закончить эту главу хочется рассказами о памятниках тоже легендарных, хотя и несколько иного свойства. В Петербурге они начали появляться давно. Одним из таких памятников поэту можно считать Эрмитажный мостик, перекинутый через Зимнюю канавку на Дворцовой набережной. Мостик был построен одновременно с гранитными набережными Невы в 1763–1766 годах. Иногда его называют Зимнедворцовым или Верхненабережным. Однако в народе он более известен как «Мостик Лизы». Такое название появилось почти сразу после первого представления оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама», либретто к ней написано по мотивам одноименной повести Пушкина. Однако не все в повести и опере совпадает. В отличие от пушкинской повести, в конце которой читатель узнает, что «Лизавета Ивановна вышла замуж за очень любезного молодого человека», героиня оперы Чайковского Лиза, так и не дождавшись своего возлюбленного Германна, в отчаяние кончает жизнь самоубийством. Она бросается с Эрмитажного мостика в воду.

Другим своеобразным памятником поэту, отмеченным городским фольклором, следует назвать дом № 10 по Пушкинской улице. Доходный дом по этому адресу построен в 1878–1879 годах по проекту архитектора Министерства народного просвещения Х. Х. Тацки. В конце 1970-х годов дом был расселен и поставлен на капитальный ремонт. Однако долгое время к ремонтным работам не приступали. Затем началась эпоха пресловутой перестройки, когда никому ни до чего не было дела. Про дом забыли. И тогда в пустующие и давно разграбленные квартиры начали самовольно вселяться питерские художники.

Зимняя канавка. И. Урениус. Петербург. 1815 г.

Согласно одной из петербургских легенд, такую замечательную идею будто бы подбросил мастерам кисти и карандаша бронзовый Александр Сергеевич Пушкин, что стоит тут же, на площади, наискосок от нашего дома. Будто бы однажды в скверике возле памятника пристроились два бездомных художника распить бутылочку дешевого портвейна и поговорить «за жизнь». Но как-то заскучали. Видать, потому, что двое. Тогда, по старой русской традиции, предложили народному поэту стать третьим. Пушкин не отказался, а в благодарность показал на пустующий и тихо разрушающийся дом. Мол, заселяйтесь.

И началось великое переселение художников на Пушкинскую, 10. Первое время городские власти с ними пытались бороться. Отключали электроэнергию, отопление, организовывали принудительное выселение, пытались привлечь к суду. Ничего не помогало. На художников махнули рукой. За короткое время здесь возникли творческие мастерские, учебные классы, выставочные залы, клубы неформальных встреч, офисы издательств, студии звукозаписи. Дом на Пушкинской, 10, стал одним из известных далеко за пределами Петербурга центров второй культуры, питерского андеграунда. Но в городской фольклор он вошел под собственными именами: «Пушка», или «Дом отверженных». Напомним, что «Пушка» — это не только сокращенная форма названия улицы или знаменитой фамилии, от которой оно произведено, но и обиходное прозвище первого далекого предка поэта — некоего Григория, впервые официально записанного под фамилией Пушкин.

В заключение хочется напомнить о событии, которому вот уже более четверти века. В 1980-х годах Ленинград посетил известный общественный и политический деятель, бывший президент Французской Республики Валери Жискар д’Эстен. Программа визита, помимо прочего, предполагала краткое посещение превращенного в мемориальный музей первоначального здания Царскосельского лицея в городе Пушкине и затем ознакомительную поездку по Ленинграду. Однако интерес гостя к Александру Сергеевичу Пушкину оказался настолько велик, что, забыв и о времени, и о программе, президент Франции подолгу останавливался у каждого лицейского экспоната и буквально забрасывал вопросами работников музея. Сопровождавшие высокого гостя официальные лица заметно нервничали. «Господин Президент, — осторожно напомнили Жискар д’Эстену, — мы не успеем посмотреть Ленинград». — «Ничего, — ответил, как рассказывает легенда, высокий гость, — это не страшно. Ваш Пушкин и есть Ленинград».

В связи с этим, вслед за Андреем Битовым, повторим одно, кажущееся на первый взгляд парадоксальным, высказывание этого современного писателя о Пушкине: «Не искажают образ поэта лишь мифы и анекдоты о нем».

#i_002.png