Призраки Северной столицы. Легенды и мифы питерского Зазеркалья.

Синдаловский Наум Александрович

Глава III

Призраки многолюдного Петербурга

 

 

Призраки первостроителей

Уже упоминалось, что загробные привидения в качестве героев городских легенд и преданий родились в Западной Европе, петербургские призраки имеют свои родные, доморощенные корни. Ими стали первые безвестные строители Петербурга, в огромном множестве и без всякого государственного учета погибавшие при возведении новой столицы. Как известно, строительство нового морского порта и военной крепости в устье Невы, предпринятое Петром I в 1703 году, потребовало от него столь нестандартных решений, что уже через год это почувствовала буквально вся Россия. На помощь участвовавшим в первоначальных земляных работах солдатам русской армии и пленным шведам пришли работные люди, согнанные со всех близлежащих губерний. Отдаленные губернии бескрайней России освобождались от обязательной людской повинности. Но и они участвовали в строительстве Петербурга, выделяя на это свои финансовые и материальные ресурсы. Уже с 1704 года правительство обязано было присылать на строительство новой столицы по 40 000 работных людей ежегодно. В дальнейшем это количество постоянно корректировалось в сторону увеличения. Все они были заняты на строительстве дорог, оборонительных сооружений, административных и общественных зданий. Кроме этого, специальными указами зажиточным купцам и дворянам, имевшим «100 и более крестьянских дворов», предписывалось строить себе дома в Петербурге, чтобы впоследствии переехать в них на постоянное жительство. Понятно, что возведение таких домов осуществлялось силами собственных крепостных, выписанных их владельцами из своих помещичьих имений и вотчин.

Отработав на строительстве год, переселенцы могли вернуться в свои деревни в обмен на новых работных людей. Но это только теоретически. На самом деле непривычный петербургский климат и нечеловеческие условия труда сгоняли большинство из них в могилу еще до окончания срока. Поэтому кроме прозвища «Переведенцы», которое закрепилось за всеми, насильственно переселенными по царским указам, в Петербурге им еще дали название «Мастеровые вечного житья». Это была попытка придать второй, окрашенный горькой иронией, смысл официальному названию целой категории первых жителей Петербурга. Формально «Мастеровыми вечного житья» называли ремесленников, которых переселяли в Петербург не на время, а пожизненно.

Когда мы произносим крылатую фразу о том, что Петербург построен на костях, то чаще всего имеем в виду петербургские кладбища, которые при каждом очередном расширении границ города уничтожались. Согласно одному из первых указов об общегородских кладбищах, запрещалось устраивать кладбища ближе, чем в ста саженях от городской черты. Напомним, что 1 сажень равнялась 2,13 метра. А граница города переносилась постоянно. Мы знаем, что первоначально она проходила по Мойке, затем – по Фонтанке, Обводному каналу и так далее, и так далее. Кроме того, острой всегда оставалась проблема количества погребаемых. Старые кладбища закрывались просто потому, что для захоронений в пределах отведенных им границ места уже не оставалось. Только к началу XX века в Петербурге было уничтожено четырнадцать кладбищ. Исчезло Калинкинское, Ямское, Сампсониевское, Митрофаниевское и многие другие. Через какое-то время на их месте появлялись огороды, затем сады или скверы, а уж потом и жилая, общественная или промышленная застройка. Но память места сохранялась. Рождались таинственные легенды и мрачные предания. Вот одна из легенд о призраке пригнанного на строительство Петербурга мужика, который, судя по тексту стихотворения известного поэта XIX века Якова Полонского «Миазм», был тут погребен и через много лет появился в Строгановском дворце, что был построен на том месте и который до сих пор стоит на углу Мойки и Невского проспекта.

Дом стоит близ Мойки – вензеля в коронках Скрасили балкон. В доме роскошь – мрамор – хоры на колонках, Расписной балкон. Шумно было в доме: гости приезжали – Вечера – балы; Вдруг все стало тихо – даже перестали Натирать полы. Няня в кухне плачет, повар снял передник, Перевязь – швейцар: Заболел внезапно маленький наследник – Судороги, жар… Вот перед киотом огонек лампадки… И хозяйка-мать. Приложила ухо к пологу кроватки Стонов не слыхать. Боже мой, ужели?! Кажется, что дышит… Но на этот раз Мнимое дыханье только сердце слышит – Сын ее погас. «Боже милосердный! Я ли не молилась За родную кровь! Я ли не любила! Чем же отплатилась Мне моя любовь! Боже! Страшный Боже! Где ж твои щедроты, Коли отнял ты У отца надежду, у моей заботы – Лучшие мечты!» И от взрыва горя в ней иссякли слезы, – Жалобы напев Перешли в упреки, в дикие угрозы, В богохульный гнев. Вдруг остановилась, дрогнула от страха, Крестится, глядит: Видит – промелькнула белая рубаха, Что-то шелестит. И мужик косматый, точно из берлоги Вылез на простор, Сел на табурете и босые ноги Свесил на ковер. И вздохнул, и молвил: «Ты уж за ребенка Лучше помолись; Это я, голубка, глупый мужичонко, – На меня гневись…» В ужасе хозяйка – жмурится, читает «Да воскреснет Бог!» «Няня, няня! Люди! – Кто ты? – вопрошает, – Как войти ты мог?» «А сквозь щель, голубка! Ведь твое жилище На моих костях. Новый дом твой давит старое кладбище – Наш отпетый прах. Вызваны мы были при Петре Великом… Как пришел указ – Взвыли наши бабы, и ребята криком Проводили нас – И крестясь мы вышли. С родиной проститься Жалко было тож – Подрастали детки, да и колоситься Начинала рожь… За спиной-то пилы, топоры несли мы: Шел не я один, – К Петрову, голубка, под Москву пришли мы, А сюда в Ильин. Истоптал я лапти, началась работа, Почали спешить: Лес валить дремучий, засыпать болота, Сваи колотить, – Годик был тяжелый! За Невою в лето, Вырос городок! Прихватила осень, – я шубенку где-то Заложил в шинок. К зиме-то пригнали новых на подмогу; А я слег в шалаш; К утру, под рогожей, отморозил ногу, Умер и – шабаш! Вот на этом самом месте и зарыли, – Барыня, поверь, В те поры тут ночью только волки выли То ли, что теперь! Ге! Теперь не то что… – миллион народу… Стены выше гор… Из подвальной ямы выкачали воду – Дали мне простор… Ты меня не бойся, – что я? Мужичонко! Грязен, беден, сгнил. Только вздох мой тяжкий твоего ребенка Словно придушил…» Он исчез – хозяйку около кровати На полу нашли; Появленье духа к нервной лихорадке, К бреду отнесли. Но с тех пор хозяйка в Северной столице Что-то не живет; Вечно то в деревне, то на юге, в Ницце… Дом свой продает, – И пустой стоит он, только дождь стучится В запертой подъезд, Да в окошках темных по ночам слезится Отраженье звезд.

Сознательно приводим стихотворение Полонского полностью, во-первых, потому, что оно не так часто воспроизводится в печати и поэтому не имеет достаточно широкого распространения, хотя и достойно того, и, во-вторых, потому, что это довольно редкий в истории низовой культуры случай, когда городская народная легенда приобретает столь образное поэтическое оформление. Прозаический пересказ этой удивительной легенды лишил бы ее многих выразительных черт, найденных талантливым поэтом.

Собирательный мистический образ несчастного первостроителя, возникший в убитом горем измученном воображении матери смертельно заболевшего ребенка, безымянен по определению. Однако это не значит, что за ним не стоят факты реальной истории. По утверждению одного из авторитетнейших отечественных историков В. О. Ключевского, «едва ли найдется в военной истории побоище, которое вывело бы из строя больше бойцов, чем сколько легло рабочих в Петербурге и Кронштадте» при их строительстве. Не менее впечатляюще выглядит и свидетельство городского фольклора. Вот какие песни распевали строители кронштадтской крепости:

Расскажи, хрещеный люд, Отчего здесь люди мрут С покрову до покрову На проклятом острову.

Вот почему расхожее утверждение, что Петербург стоит на костях его строителей представляется не таким уж фантастическим. Куда более мистическим кажется выбор места для установки бронзового «Памятника первым архитекторам и строителям Петербурга», выполненного петербургским скульптором Михаилом Шемякиным. Сложная многофигурная бронзовая композиция была установлена на территории бывшего первого петербургского кладбища – Сампсониевского. В отличие от многих других старинных петербургских погостов, Сампсониевское кладбище не было застроено. Правда, при советской власти оно все-таки было уничтожено и на его месте был разбит районный сад культуры и отдыха. На костях. По иронии судьбы саду было присвоено имя Карла Маркса. Как мы уже знаем именно им был выдуман виртуальный «призрак коммунизма», который, бродя по Европе, дошел-таки и до этих мест.

Судьба памятника оказалась печальной. Вскоре после возведения его попросту разграбили. Кто оказался более причастным к этому чудовищному акту вандализма – прадедушка «призрака коммунизма», памятник которому был установлен в центре бывшего кладбища, потревоженные загробные тени безвестных строителей Северной столицы, некогда погребенные на этом погосте, или их современные потомки, остается только догадываться.

 

Призраки архитекторов

Так случилось, что незначительный, по сравнению с другими городами подобного ранга, возраст Санкт-Петербурга предоставил ему некоторые, прямо скажем, завидные ментальные преимущества перед другими столицами мира. Так, Петербург, по определению, в значительной степени именно в силу своих малых лет не сумел растерять во времени имена своих зодчих, включая самых первых. Это, в свою очередь, породило бережное, едва ли не культовое отношение к авторству того или иного сооружения. Без упоминания имени автора не обходится практически ни один рассказ о петербургской архитектуре. Имена зодчих в сознании петербуржцев легко ассоциируются с историческими эпохами, архитектурными стилями, градостроительной практикой. Архитекторы, наряду с видными государственными или общественными деятелями, светскими львами и завсегдатаями модных аристократических салонов, давно уже стали героями не только художественной литературы, но и низовой, устной культуры. В петербургском городском фольклоре они стали едва ли не самыми любимыми героями многочисленных мифов, легенд и преданий. А некоторые из них сумели пережить свою физическую смерть и продолжают существовать в виде городских призраков и привидений.

Кстати, зарождение легенд о призраке Петра I напрямую связано с именем первого архитектора Петербурга Доменико Трезини, швейцарца итальянского происхождения, приехавшего в Россию в 1703 году. Путь к финским болотам оказался долгим и сложным. Трезини добирался до Петербурга через Архангельск и Москву. Во время путешествия вдоволь налюбовался на православную русскую деревянную и белокаменную церковную архитектуру – шатровые колокольни, луковичные и шлемовидные купола. Однако в наиболее значительном своем петербургском проекте – Петропавловском соборе – Трезини смело начертал непривычный для русского глаза острый, уходящий в небо шпиль на многоярусной колокольне. Будто бы так ближе к Богу. И верующим якобы удобнее с Ним общаться. Как в католической Европе.

Может быть это и так. Но вот современный прямой потомок первого петербургского зодчего, литератор и журналист Андрей Юрьевич Чернов, как-то поведал автору этой книги семейную легенду, ревностно передающуюся из поколения в поколение, согласно которой их знаменитый предок вовсе не ориентировался на средневековую европейскую традицию строительства Божьих храмов. Во всяком случае, не это было главным. Просто Трезини решил создать своеобразный памятник русскому царю, внешний облик которого так поразил его при встрече. И действительно, если долго и внимательно всматриваться в силуэт Петропавловской колокольни, то она и впрямь начинает чем-то напоминать долговязую фигуру неутомимого императора, широко и размашисто шагающего по невским берегам. Этот невероятный призрак еще при жизни основателя Петербурга поражал воображение обывателей, с суеверным страхом поглядывавших на непривычный силуэт колокольни, возвышавшийся над одноэтажным городом.

Но хронологически первым архитектором, поселившимся, благодаря городскому фольклору, в петербургском зазеркалье еще в XVIII веке, был Александр Филиппович Кокоринов. Зодчий родился на Урале. Он был сыном тамошнего архитектора, служившего у известного богача Демидова. Может быть, именно поэтому ему приписывают авторство петербургского особняка Г. А. Демидова на углу набережной Мойки и Демидова (ныне Гривцова) переулка. Учился Кокоринов в московской Архитектурной школе. Однажды, после случайной встречи с И. И. Шуваловым, он был приглашен в Петербург. Здесь Кокоринов строит дворец Шувалова, где впервые в петербургском зодчестве наглядно проявился переход от растреллиевского пышного барокко к сдержанному и строгому классицизму.

С 1761 года Кокоринов становится первым директором учрежденной Екатериной II Академии художеств. Он же, совместно с Жаном Батистом Валлен-Деламотом, проектирует и строит здание Академии на Васильевском острове.

О Кокоринове сохранилось предание, будто этот талантливый архитектор, издерганный, больной и затравленный, покончил жизнь самоубийством. Якобы он повесился на чердаке Академии. Нет определенной ясности и о месте погребения зодчего. С одной стороны, существует легенда о том, что зодчий погребен там же на Васильевском острове, недалеко от Академии художеств, на старинном Смоленском кладбище, с другой – историками обнаружено документальное свидетельство о том, что Кокоринов скончался от «водяной болезни», исповедан в Симеоновской церкви и предан земле на старейшем в Петербурге Сампсониевском кладбище на Выборгской стороне. Заметим, что как в том, так и в другом случае самоубийство исключено по определению. Самоубийц на кладбищах не хоронили. В этом им отказывала православная церковь. Для их погребения были отведены специальные места за оградой кладбищ.

Между тем легенда о самоубийстве первого ректора Академии художеств дожила до наших дней. По вечерам, когда смолкают привычные дневные звуки и сумерки заполняют узкие коридоры Академии, нет-нет да и раздаются редкие непонятные шумы. Запоздавшие обитатели академических помещений в такие мгновения смолкают и обращают понимающие взоры к потолку. Это, утверждают они, призрак легендарного архитектора бродит по чердакам и лестничным переходам некогда построенного им здания.

В 1785 году указом Екатерины II в Петербурге было введено городское самоуправление. Для заседания Городской думы в 1799–1804 годах было перестроено здание так называемого «Гильдейского дома», в котором до создания Думы проходили собрания «городовых старост». Тогда же по образу и подобию европейских ратуш архитектор Д. Феррари возвел угловую четырехъярусную часовую башню, которую городские власти использовали для промежуточной станции оптического телеграфа, действовавшего между императорской резиденцией в Царском Селе и Зимним дворцом в Петербурге. К верхней открытой площадке башни, на которой в свое время были установлены оптические зеркала, ведет внутренняя винтовая лестница. Ныне ее используют часовые мастера, наблюдающие за точным ходом старинных башенных часов. Время от времени, как утверждает легенда, когда смотрители возвращаются назад, на верхних ступенях лестницы можно различить фигуру самого архитектора Феррари, каждый раз пристальным взглядом провожающего их вниз.

Известен в Петербурге и призрак архитектора Антония Томишко, автора знаменитых «Крестов», но об этом мы расскажем позже, в отдельной главе, посвященной тюремным призракам и привидениям.

Одним из самых знаменитых петербургских зодчих, призрак которого до сих пор бродит по Петербургу, стал Огюст Монферран. Архитектор родился во Франции в предместье Парижа Шайо, там же начал архитектурную учебу. Однако по времени этот период жизни Монферрана совпал с падением Наполеона и резким сокращением в связи с этим строительной деятельности во Франции. Воспользовавшись пребыванием в Париже императора Александра I, Монферран находит возможность преподнести ему альбом чертежей с пышной надписью на французском языке: «Разные архитектурные проекты, представленные и посвященные его величеству императору всероссийскому Александру I Августом Монферраном, членом Французской академии архитектуры. Париж. Апрель, 1814». Надо сказать, что к тому времени Монферраном во Франции не было построено ровно ничего.

Альбом императору понравился. В 1816 году Монферран приезжает в Петербург. Согласно одной из современных литературных легенд, еще во время подготовки к отъезду из Франции однажды во сне Монферран отчетливо увидел собственный проект грандиозного собора, который он непременно построит в России. Едва появившись в Петербурге, деятельный и энергичный архитектор подает заявку на участие в конкурсе проектов нового Исаакиевского собора, объявленном Александром I еще в 1809 году. И, как ни странно, к немалому удивлению петербургских зодчих, побеждает.

Торжественная закладка собора произошла в 1818, а его освящение состоялось в 1858 году. Собор строился так долго, что практически вся его мифология сводилась к этому факту. В то время в Петербурге одновременно велись три грандиозные стройки: железная дорога между Петербургом и Москвой, первый постоянный мост через Неву и Исаакиевский собор. По этому поводу салонные остряки шутили: «Мост через Неву мы увидим, но дети наши не увидят, железную дорогу мы не увидим, но дети наши увидят, а Исаакиевский собор не увидим ни мы, ни наши дети». Как правило, вина за длительное строительство возлагалась на архитектора. Встречаясь друг с другом, петербуржцы вместо приветствия обменивались очередными слухами. «Говорят, приезжий ясновидец предсказал Монферрану смерть сразу же после окончания строительства собора». – «То-то он так долго его строит».

Монферран действительно умер едва ли не сразу после окончания строительства Исаакиевского собора. По преданию, в торжественный день освящения грандиозного храма новый император Александр II в присутствии двора, многочисленных вельмож и приглашенных сделал будто бы замечание архитектору «за ношение усов». Это была привилегия исключительно военных. «Пораженный неприязненным отношением к нему императора, Монферран почувствовал себя дурно», ушел домой и спустя месяц умер. Будто бы от этого.

Согласно другому, столь же интригующему преданию, смерть зодчего наступила по другой причине. В скульптурном декоре Исаакиевского собора есть группа христианских святых, почтительным наклоном головы приветствующих появление Исаакия Далматского, святого, которому посвящен собор. Среди них есть и скульптурное изображение Монферрана с моделью собора в руках – своеобразный автограф зодчего – прием, широко известный в архитектурной практике. Во время освящения собора один из приближенных угодливо обратил внимание императора на то, что все святые преклонили головы перед Исаакием Далматским и только архитектор, преисполненный гордыни, не сделал этого. Государь ничего не ответил, однако, проходя мимо архитектора, руки ему не подал и не проронил ни слова благодарности. Тот не на шутку расстроился, ушел домой до окончания церемонии, заболел… и через месяц скончался.

Жил Монферран в собственном доме на набережной Мойки среди прекрасной коллекции произведений античного искусства, собранных им в последние годы жизни. Завистники, обвиняя зодчего в финансовых злоупотреблениях при строительстве Исаакиевского собора, распространяли в городе слухи, будто архитектор приобрел себе дом именно на эти деньги. Дело будто бы дошло до императора, который указал провести тщательное расследование. Ничего противозаконного обнаружено не было. Николай I, как утверждает фольклор, пожал плечами: «Ну Бог с ним, с этим Монферраном, пускай себе берет сколько угодно, только бы другим не давал».

Об отношении царя к Монферрану можно судить и по разговору, якобы случившемуся однажды между ними. Поклонник итальянской школы живописи, Николай I настаивал на приглашении к росписи внутренних стен собора итальянских мастеров. Монферран же отдавал предпочтение русским мастерам. Разговор незаметно перешел в спор. «Да как же вы, Ваше Величество, – убеждал по-французски царя архитектор, – не понимаете, что НАШИ РУССКИЕ художники распишут русский храм лучше итальянцев!» Император расхохотался, хлопнул Монферрана по плечу и весело воскликнул: «Ну что же! Пускай собор расписывают ВАШИ РУССКИЕ художники». Между тем, завистники не унимались. На этот раз заговорили о том, что Александровская колонна – второе крупнейшее произведение Монферрана в Петербурге – по проекту должна была быть мраморной, да вот мрамор пошел на украшение собственного дома архитектора, а колонну пришлось якобы по этой причине сделать из гранита.

«Дом» Монферрана, или «Жилище каменщика», как называл свой дом сам архитектор, славился не только коллекцией, которая в Петербурге считалась второй после эрмитажной. Радушный хозяин любил гостей, но, как говорили в Петербурге, «приглашал не более девяти, по числу греческих муз, полагая, что только такое количество соответствует приятной беседе».

Действительной причиной смерти Монферрана, по свидетельству его лечащего врача, стал «острый приступ ревматизма, наступивший после перенесенного воспаления легких». В завещании Монферран просил похоронить себя под сводами своего главного детища – Исаакиевского собора. Если верить фольклору, ему, католику по вероисповеданию, было отказано в погребении в православном храме. В Исаакиевском соборе состоялась только панихида. Затем тело зодчего обнесли вокруг собора. Отпевание же происходило в католическом костеле Святой Екатерины на Невском проспекте. Вскоре вдова Монферрана увезла его тело во Францию. Впоследствии могила зодчего затерялась. И место его погребения до сих пор остается неизвестным.

А в Петербурге остался призрак великого зодчего. По утверждению фольклора, он никогда не является внутри православного Исаакиевского собора, а только снаружи. «Темными ночами на ступенях огромного храма является тень человека в темном сюртуке, похожем на пальто». Монферран тихо прогуливается, то появляясь, то ненадолго скрываясь за мощными гранитными колоннами. Его вроде бы не смущают редкие ночные прохожие, и, только если пристально на него посмотреть, он исчезает. Впрочем, если верить фольклору, тут же появляется в другом месте, недалеко от Исаакиевского собора, у Александровской колонны, установленной в центре Дворцовой площади по проекту Монферрана.

Безымянный призрак не то архитектора, не то одного из его помощников вот уже более двух столетий живет под сводами другого петербургского храма – Смольного собора.

Смольный собор возведен на месте старинного русского села Спасского, в котором еще в XVII веке шведы соорудили укрепленный форт Сабина, прозванный русскими «Спасский шанец». Затем, уже при Петре I, здесь строится так называемый Смольный двор, на котором производилась и хранилась смола для нужд Адмиралтейства. Непосредственно на месте будущего Смольного собора стоял небольшой дворец, или Смольный дом, как его называли в XVIII веке, где в годы царствования Анны Иоанновны под неусыпным надзором герцога Бирона, чуть ли не в заточении, жила дочь Петра I цесаревна Елизавета. Появление Смольного собора именно на этом месте связано с легендой, согласно которой еще в день восшествия на престол Елизавета якобы дала обет, что «если будет императрицей, заложит на том месте монастырь».

А на четвертом году своего царствования набожная императрица Елизавета Петровна будто бы решила отречься от престола в пользу своего племянника великого князя Петра Федоровича, к тому времени объявленного уже наследником престола, и удалиться в монастырь. Но расстаться со столицей – творением своего великого отца, ей, верной дочери Петра I, не хотелось. Поэтому будто бы и возникла идея возвести собор на берегу Невы, на месте старого Смольного дома, в непосредственной близости к творению своего отца – Петербургу.

Смольный собор был заложен в 1748 году и строился с небывалым размахом. Тысячи солдат были согнаны для забивки свай под фундамент и тысячи мастеровых – для возведения стен. Финансирование из казны было на удивление щедрым и регулярным. Но, когда через несколько лет величественный храм был возведен и оставалось только завершить внутреннее убранство, русские войска перешли границу Пруссии, и Россия ввязалась в Семилетнюю войну. Денег стало катастрофически недоставать. Строительство собора прекратилось. Да к тому времени и мечты государыни о монашестве постепенно выветрились. В результате целых 50 лет почти готовый храм был закрыт для прихожан. Со временем сложилась и зажила в народе легенда, будто службу в храме нельзя совершать целых 100 лет из-за того, что давно, еще тогда, когда кипели строительные работы и со всего Петербурга сходились и съезжались любоваться на строящийся храм толпы горожан – от самой императрицы до последнего нищего с паперти Троицкой церкви, – здесь, в Смольном, в его алтарной части, кто-то из помощников архитектора или строитель наложил на себя руки. Место осквернил. И собор будто бы пришлось закрыть.

Долгое время призрак самоубийцы был единственным обитателем Смольного собора. Но со временем легенда о таинственном призраке в недостроенном храме трансформировалась в ходячий сюжет о замурованной монахине, призрак которой многие годы по ночам пугал юных и доверчивых обитательниц Смольного монастыря в пору бытования там Смольного института благородных девиц.

Известна легенда еще об одном призраке Смольного собора. Им оказался некий провизор, владелец аптеки поблизости от монастыря. Много лет он ежедневно поднимался на звонницу собора и охотился за голубями, во множестве гнездившимися там. Их кровь шла на приготовление некоторых лекарств. Но однажды случилось несчастье. Бросившись за мгновенно взлетевшей птицей, аптекарь оступился, потерял равновесие, упал с огромной высоты вниз и разбился.

Смольный собор, заложенный в 1748 году, действительно был окончательно достроен архитектором В. П. Стасовым почти через сто лет, в 1835 году. Но церковные службы в нем так никогда и не проводились. А вот мистика вокруг него продолжается до сих пор. Собор, считающийся одной из самых драгоценных архитектурных жемчужин старого Петербурга, имеет одну необъяснимую особенность, замеченную однажды Анной Андреевной Ахматовой. При приближении к собору он постепенно «уходит в землю» и, наоборот, вырастает из нее при удалении. Особенно выразительно выглядит этот оптический эффект из окон движущегося транспорта.

Призраки конкретных архитекторов, работавших при советской власти, фольклору неизвестны. Вместе с тем послереволюционные годы, отмеченные в истории петербургских зданий бесконечными реквизициями, конфискациями и уплотнениями, породили в городском коммунальном фольклоре любопытный феномен. Появился безымянный, собирательный, обобщенный образ некоего не то архитектора, не то строителя, не то владельца дома, который, боясь стать жертвой режима, тайно проживает на чердаке уже не принадлежащего ему здания. Этот удивительный призрак архитектора дожил до наших дней. О нем рассказывает в своих «Очерках коммунального быта» петербургский исследователь Илья Утехин. К сожалению, ни фамилии архитектора, ни адреса дома Утехин не называет. Остается предположить, что этот случай не единичный, и жильцы многочисленных «ленинградских коммуналок», порожденных коммунистическими фантазиями большевиков и до сих пор не изжитых в современном Петербурге, по сей день слышат над головами таинственные шаги и загадочные шорохи потустороннего мира.

 

Призраки писателей, актеров, ученых, скульпторов…

Какой-либо строгой логики в появлении тех или иных призраков ушедших в иной мир представителей петербургской художественной элиты нет. Однако рискнем предположить: поскольку первые признаки этого мистического явления были замечены в городском фольклоре только в первой четверти XIX столетия, то в значительной степени это связано с изменением общественных вкусов, метнувшихся от идеалов классицизма, с его античной четкостью и определенностью, к романтизму, проникнутому мечтательной созерцательностью и идеализацией действительности. Это подтверждает и тот любопытный факт, что призраки архитекторов появились в воображении обывателей значительно раньше, чем призраки писателей или актеров. В XVIII веке профессия архитектора была гораздо ближе к созидательному труду ремесленника, строителя, нежели труд писателя, работа которого и профессиональной-то не считалась. Она не приносила дохода и не служила средством к существованию. Известно, что первым в России профессиональным литератором стал только А. С. Пушкин. До него литература была делом сугубо любительским. А во властных структурах она всегда считалась силой, разлагающе действовавшей на читателей, особенно молодых.

Из литераторов первый мистический опыт испытал на себе Дельвиг. Недолгая жизнь Антона Дельвига была вся посвящена творчеству, он был одним из самых интересных поэтов пушкинского круга. Дельвиг основал первое в России профессиональное периодическое издание русских литераторов – «Литературную газету». Он был деятельным организатором, хотя внешне выглядел неуклюжим и неповоротливым флегматиком. Еще в Лицее за кажущуюся леность его прозвали «Мусульманином», а за полноту – «Султаном». Его внешний вид так не вязался с представлениями о творчестве, что, узнав о первых поэтических опытах своего товарища, лицеисты пришли в невероятное возбуждение и долго издевались над бедным поэтом:

Ха, ха, ха, хи, хи, хи Дельвиг пишет стихи.

Дельвиг был суеверен и как бы постоянно предчувствовал свою раннюю смерть. По воспоминаниям современников, он любил порассуждать о загробной жизни и, в особенности, об обещаниях, данных при жизни и исполненных после кончины. Как-то раз он вполне серьезно взял клятву со своего приятеля Н. В. Левашева и, в свою очередь, пообещал сам «явиться после смерти тому, кто останется после другого в живых». Разговор происходил за семь лет до преждевременной смерти Дельвига и, конечно, был Левашевым давно забыт. Но вот ровно через год после похорон поэта, как утверждал сам Левашев, «в двенадцать часов ночи Дельвиг молча явился в его кабинет, сел в кресло и потом, все так же, не говоря ни слова, удалился».

Столь же невероятное приключение произошло и с князем Петром Андреевичем Вяземским, поэтом и литературным критиком, одним из наиболее близких друзей Пушкина, оставившим свои «Старые записные книжки», переполненные бесценными свидетельствами городского фольклора – слухами, анекдотами, легендами.

По утверждению современников, Вяземский был человеком весьма трезвым и прагматичным, начисто лишенным суеверных предрассудков. Каково же было его удивление, когда он, как об этом увлеченно пересказывали в аристократических и литературных салонах, неожиданно пережил собственный «мистический опыт». Однажды, вернувшись домой и войдя в собственный кабинет, он увидел «самого себя, сидящего за столом и что-то пишущего». Вяземский осторожно заглянул двойнику через плечо… То, что он увидел, никто никогда не узнал. Он об этом не рассказывал до конца своей жизни. Но, как утверждали со знанием дела в Петербурге, с тех пор «стал верующим христианином».

Петр Андреевич Вяземский жил недалеко от так называемого «Района двойников» вблизи Аничкового моста. Эти места давно известны на карте мистических инфернальных адресов Петербурга. Здесь, на левом берегу Фонтанки, на месте Троице-Сергиевого подворья, расположенного рядом с дворцом Белосельских-Белозерских, находился в свое время дворец, где императрица Анна Иоанновна перед кончиной увидела своего двойника. Здесь находится и дом № 68 по Невскому проспекту, который по традиции называют в Петербурге «Литературным домом».

На самом деле этот дом на углу Невского и Фонтанки появился только после войны. Он построен в 1944 – 1950-х годах на месте разрушенного во время блокады дома, в котором в разное время жили и работали В. Г. Белинский, А. А. Краевский, Д. И. Писарев, И. С. Тургенев, бывали Н. А. Некрасов, И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский и многие другие деятели отечественной литературы. Современный дом построен по проекту архитекторов Б. Н. Журавлева и И. И. Фомина. Крышу дома украшает скульптурная композиция «Рабочий и Колхозница». Сохранилась легенда о том, что моделями для них послужили сам архитектор и его жена. Скульптура установлена в 1946 году.

О старом, еще довоенном, доме в арсенале городского фольклора сохранилась старинная легенда. В ней рассказывается о какой-то старушке, которая пришла однажды в этот дом, поднялась на самый верхний этаж, позвонила в квартиру, дождалась скрипа открываемой двери и выбросилась из лестничного окна. Ударившись головой о чугунную плиту, она погибла, и «долго во дворе стояла лужа крови». Рассказывали, что еще совсем недавно эта пожилая женщина жила где-то на окраине города вместе со своей молодой воспитанницей. Судьба распорядилась так, что обе они одновременно полюбили одного не то чиновника, не то журналиста, который, естественно, предпочел молодую. Влюбленные повенчались и перебрались жить в центр города. Однажды старушка отправилась в город и разыскала дом своей воспитанницы. Остальное мы уже знаем. С тех пор по вечерам тень этой несчастной старушки «подстерегает запоздалых жильцов мужского пола и раскрывает им свои безжизненные объятия». Имел ли к этой мистической истории отношение кто-либо из посетителей «Литературного дома», нам не известно.

Еще с одним петербургским домом, заселенным призраками, столкнулся Николай Васильевич Гоголь. Известно, что в Петербург Гоголь приехал в 1828 году. Здесь он познакомился с виднейшими представителями русской литературы – Пушкиным, Жуковским. Однако здесь же потерпел и первые серьезные неудачи. Впал в отчаянье, уничтожил неудавшуюся поэму «Ганс Кюхельгартен». Если верить петербургскому фольклору той поры, писатель сжег и другие рукописи. Литературному Петербургу был известен смешной анекдот, согласно которому Гоголь однажды пришел к Жуковскому, чтобы спросить мнение о своей новой пьесе. После сытного обеда – Жуковский любил хорошо покушать, причем любимыми блюдами поэта были галушки и кулебяка, – Гоголь стал читать. Жуковский, любивший вздремнуть после обеда, уснул. «Я просил вашей критики… Ваш сон – лучшая критика», – сказал обиженный Гоголь и сжег рукопись.

Жил Гоголь в доме № 39 на Казанской улице. В описываемое нами время дом принадлежал известному петербургскому каретному мастеру Иоганну Альберту Иохиму. Этот дом никогда не был похож на пустующий средневековый замок, наполненный бестелесными призраками. Напротив, он всегда был битком набит множеством весьма конкретных обитателей. Н. В. Гоголь, поселившийся в апреле 1829 года на четвертом этаже дома Иохима, сообщает в одном из писем, что «дом, в котором я обретаюсь, содержит в себе 2-х портных, одну маршанд де мод (модистку), сапожника, чулочного фабриканта, склеивающего битую посуду, декатировщика и красильщика, кондитерскую, мелочную лавку, магазин сбережения зимнего платья, табачную лавку и, наконец, привилегированную повивальную бабку». Как видим, самый обыкновенный доходный дом.

И тем не менее, история петербургского городского фольклора приписывает именно этому дому славу дома с привидениями. Скорее всего, это можно объяснить тем, что сама улица в начале XIX века заселялась в основном ремесленниками-немцами. Здесь постоянно слышалась немецкая речь, из уст в уста передавались средневековые немецкие легенды, некогда вывезенные с родины, детям читались немецкие сказки, в повседневном быту бережно сохранялись традиции далекой Германии. И мысль о привидениях именно здесь могла оказаться вполне естественной и привычной. Таким образом почва для сюжета с мертвыми душами, подаренного, как известно, Гоголю Пушкиным, была хорошо подготовлена. Оставалось придать ему литературную огранку.

Отсюда нетрудно предположить, что жизнь в доме с привидениями и работа над романом о мертвых душах не могли не сказаться на дальнейшей судьбе и самого писателя. Если верить легендам, Гоголь всю жизнь боялся быть похороненным еще до смерти, например, во время летаргического сна. Его смерть действительно окутана суеверной тайной. Как известно, умер он от сильного истощения. В феврале 1852 года, «будучи во власти мистических видений», он сжег рукопись второго тома «Мертвых душ», затем, как утверждает фольклор, отказался от еды, слег и через несколько дней скончался. Однако существует одна маловероятная легенда о том, что эта смерть была клинической и его просто «предали земле раньше времени», до наступления биологической, необратимой кончины. Говорят, что при перезахоронении тело Гоголя нашли перевернутым в гробу, а руки – с искусанными пальцами и множеством заноз под ногтями. Будто бы Гоголь очнулся от летаргического сна, понял, что закопан живьем, и стал стучать и биться о стенки гроба. И только потом умер уже окончательно.

Крупный петербургский скульптор Михаил Иванович Козловский широко известен в Петербурге как автор памятника А. В. Суворову на площади перед Троицким мостом и скульптуры «Самсон, разрывающий пасть льва» в композиции Большого каскада Нижнего парка Петродворца.

Козловский преподавал в Академии художеств, которую закончил в 1773 году. После его смерти в стенах Академии зажила мрачноватая легенда о том, что по ночам, во время сильных наводнений, призрак скульптора приходит к дверям Академии и стучится, прося отворить ему. Разобрать человеческий голос в шуме дождя и ветра трудно, но швейцары утверждают, что при желании можно распознать слова: «Я стучу, я – скульптор Козловский, со Смоленского кладбища, весь в могиле измок и обледенел. Отворяй».

Козловский действительно был похоронен на Смоленском кладбище, на Васильевском острове, недалеко от Академии художеств. В 1930-х годах его прах был перенесен в Некрополь мастеров искусств Александро-Невской лавры. А легенда до сих пор бытует среди сотрудников и студентов Академии. Будто бы и сейчас нет-нет, да и постучит в дверь преподаватель Академии из XVIII века Михаил Козловский.

Современницей скульптора Козловского была знаменитая актриса Прасковья Ивановна Жемчугова. Ее настоящая фамилия – Ковалева. Жемчугова – сценический псевдоним. Под этим именем Прасковья Ивановна вошла не только в историю русского театра, но и в родовую биографию графов Шереметевых. С 1779 по 1798 год она выступала в подмосковном крепостном театре Шереметевых в Кускове. Кроме актерского мастерства Жемчугова обладала прекрасным сопрано. Была хорошо образованна. Знала французский и итальянский языки.

В середине 1790-х годов в жизни Жемчуговой произошли неожиданные перемены. В нее страстно влюбился владелец усадьбы граф Николай Петрович Шереметев. В 1796 году, после воцарения Павла I, Шереметев переехал в Петербург. Вместе с ним в столицу прибыла Жемчугова. Попытки узаконить совместное проживание успехом не увенчались. Павел отказал Шереметеву в праве обвенчаться со своей бывшей крепостной. Обвенчались тайно. Готовились к свадьбе. Перестраивали дворец на Фонтанке. Пристраивали так называемый «Свадебный флигель». Но случилось несчастье. Вскоре после рождения сына Прасковья Ивановна умерла. Граф был в отчаянье. Установил в саду «Фонтанного дома» бюст своей любимой, но жить в Петербурге уже не смог. Вернулся в Москву. Основал знаменитый Странноприимный дом, будто бы в память о Жемчуговой.

А старинные стены «Фонтанного дома» в Петербурге до сих пор хранят память о своей безвременно скончавшейся молодой хозяйке. В саду живы две липы, по преданию, посаженные лично Прасковьей Ивановной, хотя оба дерева явно более позднего происхождения. И, как утверждают современные обитатели Шереметевского дворца, время от времени в дворцовых покоях можно встретиться с мелькающей тенью бывшей крепостной актрисы, ставшей некогда женой графа и обер-камергера двора его императорского величества Шереметева.

Недалеко от Шереметевского дворца, по другую сторону Невского проспекта, на улице, носящей имя одной из центральных фигур петербургской музыкальной жизни 1860 – 1870-х годов, видного композитора, пианиста и дирижера, основателя Русского музыкального общества и Петербургской консерватории Антона Григорьевича Рубинштейна, и сегодня можно встретить отчетливый призрак с характерными чертами этого незаурядного человека, хорошо известными по портретам. Ни с кем другим спутать его нельзя. По свидетельству современников, Рубинштейн был «небольшого роста, коренастый, с огромной гривой волос». Внешне он напоминал знаменитого композитора Людвига ван Бетховена, умершего в 57-летнем возрасте за два года до рождения самого Рубинштейна. Неслучайно в Петербурге его искренне считали незаконным отпрыском немецкой знаменитости. Рубинштейн не спорил. Видимо, ему, как композитору и музыкальному деятелю, льстила эта невероятная расхожая легенда.

В музыкальном Петербурге Рубинштейн представлял так называемое западное, то есть европейское направление в музыке, противопоставлявшее себя лжепатриотам и откровенным националистам из лагеря апологетов «Могучей кучки». Понятно, что это не оставалось безнаказанным. Как только не издевались истинные русские патриоты над Рубинштейном. Благо, фамилия была подходящей. Для них он был и «Тупинштейном», и «Дубинштейном», не брезговали при этом и антисемитскими выходками.

Однако история в конце концов все расставила по своим местам. Рубинштейн получил истинное признание.

Его имя присвоили улице, где с 1887 по 1891 год он проживал в доме № 38 и где девизом одного из праздников, регулярно проводимых на этой улице, стал броский и выразительный лозунг: «В каждый дом – по Рубинштейну!»

Рассказывают, что однажды кто-то обратился к Антону Григорьевичу с вопросом: почему он, обладая мировой славой, все же продолжает ежедневно по несколько часов в день упражняться в игре на рояле. «Это просто необходимо, – будто бы ответил композитор. – Если я не буду упражняться хотя бы один день, это замечаю я сам, два дня – заметят музыканты, три – вся публика». Вот почему, если верить фольклору, и по сию пору благодарный призрак композитора время от времени появляется на улице, носящей его имя, под звуки музыки, льющейся из окон мемориального дома.

Репутацию одного из первых в Петербурге ученых людей среди обывателей приобрел Яков Вилимович Брюс. В кругу ближайших сподвижников Петра I было два Брюса. Они были родными братьями, происходили из старинного рода, который корнями уходил в древнюю историю Нормандии. Свое начало род ведет от ирландских и шотландских королей. В смутные времена Кромвеля один из предков Брюсов выехал в Россию и поступил на службу к царю Алексею Михайловичу.

Младший Брюс, Роман Вилимович, в истории Петербурга традиционно считается первым комендантом Петропавловской крепости, хотя на самом деле был вторым, сменив пробывшего на этом посту менее года Карла Эвальда Рейна. На эту должность Роман Вилимович был назначен в мае 1704 года. В то время в петербургской административной иерархической системе комендант Петропавловской крепости считался третьим лицом после императора и губернатора, и поэтому в их отсутствие Брюс отвечал не только за крепость, но и за весь город, особенно за его строительство. В карьере Брюс достиг немалых успехов. Он вступил в должность коменданта в звании полковника, а умер на этой должности в 1720 году, будучи уже членом государственной военной коллегии и в чине генерал-лейтенанта.

Похороны Брюса положили начало традиции захоронения комендантов Петропавловской крепости на специальном кладбище рядом с Петропавловским собором, у его алтарной стены. Позднее кладбище стало называться Комендантским. Здесь преданы земле девятнадцать из тридцати двух комендантов крепости. И первым был Р. Брюс.

Долгое время Роман Брюс вниманием городского фольклора не пользовался, оставаясь в тени своего старшего брата. Но вот в 1970-х годах на Комендантском кладбище начались археологические раскопки, и неожиданно родилась легенда, весьма близкая по своему содержанию ко многим мистическим легендам о Якове Брюсе. Согласно этой легенде, археологи открыли гроб Романа Брюса и обнаружили, что тело его не было тронуто тлением, а на груди коменданта «лежала роза, с виду тоже живая». Археологи замерли от неожиданности, но через секунду видение исчезло, а тело Брюса и роза на их глазах рассыпались в прах.

Из всех «птенцов гнезда Петрова» старший из Брюсов, Яков Вилимович, был, пожалуй, самым популярным. Он получил хорошее домашнее образование и рано пристрастился к наукам. В 1683 году был записан в «потешное войско» Петра I, а с 1689 года стал неразлучным спутником царя. Вместе с Петром Я. Брюс был во всех его основных военных походах, а в Полтавском сражении командовал всей русской артиллерией. Это его имя среди других полководцев упомянул Пушкин в поэме «Полтава»:

И Брюс, и Баур, и Репнин, И счастья баловень безродный Полудержавный властелин.

Блестящий математик и астроном, Брюс был назначен сенатором и президентом Мануфактур- и Берг-коллегий. В его ведении находилась Московская гражданская типография. Вероятно, поэтому фольклор приписывает Якову Брюсу авторство так называемого «Брюсова календаря», выпущенного в Москве в 1709–1715 годах. Между тем, согласно одной малоизвестной легенде, Брюс к нему не имел никакого отношения и в лучшем случае, как мягко выражаются некоторые исследователи, «принимал участие в его составлении», что при ближайшем рассмотрении оказывается обыкновенным редактированием.

В Петербурге Брюс слыл магом и чародеем, чернокнижником и волшебником. До сих пор можно услышать легенды о хитростях, которые он «знал и делал». Сохранилось предание о том, что однажды он смастерил механическую куклу, которая могла сама двигаться и даже говорить. Куклу Брюс будто бы подарил Петру, да вот пропала она как-то. И чертежей никаких не сохранилось. А еще «додумался и до того, что хотел живого человека сотворить, заперся он в отдельном доме, никого к себе не впускал. Никто не ведал, что он там делал, а он мастерил живого человека». Человека Брюс решил изготовить полностью из цветов. Как утверждает легенда, работа уже приближалась к благополучному завершению, оставалось только вложить в тело «душу живую», но тут на беду об этой затее узнала жена Брюса. Она заглянула в дверную щель и пришла в ужас, увидев свою соперницу. Вышибла дверь, ворвалась в комнату и начала крушить сделанную из цветов девушку. Та и разрушилась.

Брюс умер в 1735 году, на целых десять лет пережив своего императора. Однако фольклор пренебрег этим историческим фактом ради еще одного выразительного штриха в характеристике столь необыкновенного человека. Сохранилось предание, что, умирая, Брюс вручил Петру I склянку с живой и мертвой водой. Если царь пожелает видеть его ожившим, будто бы сказал чернокнижник, пусть спрыснет труп этой водой. Прошло несколько лет, и Петр вспомнил о брюсовой склянке. Он велел вскрыть могилу чародея. К ужасу присутствовавших оказалось, что покойник лежит в могиле словно живой, у него даже выросли на голове длинные волосы, и отросла борода. Царь был так поражен увиденным, что велел скорее зарыть могилу, а склянку разбил.

Правда, согласно одному из вариантов этой легенды, оживление не состоялось по другой причине. Будто бы царь был с похмелья, склянка в его руке дрогнула, и вся жидкость пролилась в землю. Так это было на самом деле, или нет, особенного значения не имеет. Для истории петербургской мифологии важнее другое, а именно: призраки обоих братьев Брюсов пусть ненадолго, но все-таки мелькнули среди обитателей питерского зазеркального мира.

Из далекой петровской эпохи пришел к нам и призрак выездного лакея Петра I Николая Буржуа. Хотя при жизни он никакого отношения к научной деятельности не имел, мы сочли справедливым поместить рассказ о нем именно в эту главу, потому что после своей смерти Николай Буржуа верой и правдой служил этой науке. Впервые Петр I встретился с ним в апреле 1717 года во время посещения Франции. Петр увидел человека, поразившего его своим ростом. Это был самый высокий человек, которого он вообще когда-либо видел. Его рост равнялся 226,7 см. Царь уговорил француза приехать в Петербург и сделал его своим гайдуком, или, проще говоря, выездным лакеем. Через несколько лет Петр подобрал великану жену, чухонку из Лифляндии, которая, по некоторым свидетельствам, была еще выше.

В 1724 году Николай Буржуа умер, и его скелет в просветительских и научных целях был передан в Кунсткамеру, между прочим, та же участь постигла и жену великана. Во всяком случае голландский медик Джон Кук, живший в России с 1736 по 1750 год и оставивший воспоминания, пишет о посещении Кунсткамеры: «В одной из галерей в застекленном шкафу хранится кожа некоего француза – выдубленная и набитая. Это был самый высокий человек, какого я когда-либо видел. В другом шкафу был его скелет и штаны, изготовленные из кожи его жены, тоже выделанной».

Однажды во время пожара, случившегося в Кунсткамере, череп скелета Николая Буржуа пропал. Поиски никакого результата не дали, и со временем ему подобрали другой, более или менее подходящий череп. С тех самых пор, как утверждает музейная легенда, по ночам безголовый скелет великана покидает свое место и бродит по залам музея в поисках собственного черепа. Если верить фольклору, с призраком петровского гайдука так или иначе сталкивался каждый сотрудник Кунсткамеры.

Чуть ли не через два столетия после описанных ранее историй верующие ленинградцы, а особенно прихожане Знаменской церкви, что некогда находилась на углу Литовского и Невского проспектов, могли встретиться с призраком другого ученого человека – Ивана Петровича Павлова. В 1904 году за работы по физиологии кровообращения и пищеварения выпускник Петербургского университета Павлов был удостоен Нобелевской премии. Широко известны и его труды по физиологии высшей нервной деятельности. В Петербурге Павлов возглавлял одну из кафедр Медико-хирургической академии, а с 1921 года руководил созданной при его непосредственном участии Биологической станцией в пригородном поселке Колтуши, известной во всем мире «Столице условных рефлексов».

Советскую власть Павлов откровенно не любил. «Вы посеяли зерна фашизма в Европе», – писал он в одном из писем в правительство. Но для большевиков лауреат Нобелевской премии академик Павлов представлял безусловную ценность, хотя нельзя сказать, чтобы ученый был человеком удобным для власть имущих. Тем не менее он был визитной карточкой страны и в глазах мировой общественности олицетворял собой отношение советской власти к науке.

Павлов был человеком глубоко верующим, сам он этого никогда не скрывал. Правда, некоторые утверждали, что Павлов посещал церковь исключительно из уважения к своей религиозной жене, а другие были абсолютно уверены в том, что великий ученый просто любил церковное пение, специально ходил его послушать, а иногда и сам будто бы пел на клиросе. Да и сам Павлов окончательно всех запутал своими знаменитыми ответами на вопросы одной анкеты. «Верите вы в Бога или нет?». – «Нет, не верю». – «Считаете ли вы религию совместимой с наукой?» – «Да, считаю». – «Как же согласуются эти ответы?» – спросили его однажды журналисты. И получили ответ: «Целый ряд выдающихся ученых были верующими. Значит, это совместимо. Факт есть факт, и нельзя с ним не считаться». Легко понять, как все это злило большевиков. До сих пор об этой пресловутой религиозности ученого человека рассказывают анекдоты: Идет академик Павлов по Невскому проспекту. Вдруг зазвонили в колокола на Знаменской церкви. Павлов останавливается. Крестится. Вслед ему сочувственно вздыхает прохожий: «Эх, темнота!» – «Да это у него условный рефлекс», – подхватывает другой.

Впрочем, с такой же иронией в городском фольклоре говорят о нем и как об ученом: «В детстве физиолога Павлова укусила собака. Собака выросла и забыла, а Павлов вырос и не забыл». Откликнулся и современный фольклор. Рекламная надпись на пакете с кормом для собак: «Новый Чаппи со вкусом академика Павлова. Для собак, которые помнят».

В советские годы, благодаря невестке Ивана Петровича – жене его сына Всеволода, зажила в Ленинграде легенда о призраке великого физиолога. Пытаясь снизить значение религиозности Павлова, она рассказала, что однажды, вскоре после кончины Ивана Петровича, зашла в Знаменскую церковь и, к своему удивлению, увидела двойника Ивана Петровича, спускавшегося с большой церковной книгой в руках с клироса. Сходство было поразительное, тем более что и седая борода этого человека была подстрижена так, как у Ивана Петровича. Отличие было лишь в том, что у двойника была ровная походка, в то время как Иван Петрович после перелома ноги сильно хромал. Впрочем, в том, что это был просто обыкновенный человек, очень похожий на ученого, многие сомневались. Среди ленинградцев жила легенда о призраке покойного Ивана Петровича, который после смерти ученого регулярно посещал Знаменскую церковь.

Так это или нет, сегодня сказать трудно. Но то, что Павлов был примерным прихожанином и даже почетным старостой Знаменской церкви, общеизвестно.

Умер Иван Петрович при обстоятельствах самых загадочных. Однажды почувствовал обыкновенное «недомогание гриппозного характера». Зная о своем организме больше, чем кто-либо – а «скроен» он был, по мнению современников, «более чем на сто лет» – значения болезни не придал, однако поддался уговорам родных и врача пригласил. Между тем, недомогание отступило, Павлов почувствовал себя хорошо, был необыкновенно взволнован и возбужден. Ему вспрыснули морфий, он успокоился и уснул. И не проснулся, так и умер во сне. Но и тут родилась легенда о том, что умереть ему помогли. В преддверии 1937 года органам НКВД вовсе не нужны были проблемы с человеком – единственным, кто «открыто критиковал сталинские злодеяния». Как известно, нет человека – и нет проблем.

Между прочим, лечил академика Павлова известный в свое время доктор Д. Д. Плетнев, впоследствии осужденный и в 1941 году расстрелянный за «неправильное» лечение Горького.

После смерти Павлова люди при встрече друг с другом говорили, что «умер последний свободный гражданин России». А верующие петербуржцы до сих пор, проходя мимо, истово крестятся на купол станции метро «Площадь Восстания», которая была выстроена на месте разрушенной Знаменской, или, как ее называли в народе, «Павловской» церкви.

Закончить эту главу хочется современной легендой о странном поведении призрака одного из крупнейших представителей пушкинского Петербурга поэта Василия Андреевича Жуковского. Он был одним из основоположников романтического направления в русской литературе. Родился Жуковский при обстоятельствах столь необычных, что это послужило основанием для одной из самых романтических легенд старого Петербурга. Некий крестьянин, принадлежавший владельцу села Мишенское Белевского уезда Тульской губернии Афанасию Ивановичу Бунину, отправляясь на русско-турецкую войну с войском генерал-фельдмаршала Румянцева, спросил у своего барина: «Какой гостинец привезти тебе, батюшка, коли поход наш будет удачен?» – «Привези-ка ты мне, братец, молодую турчаночку, а то видишь, жена моя совсем состарилась», – пошутил Афанасий Иванович. Но преданный крестьянин, как оказалось, шутить не собирался, и когда война закончилась, вернулся в село в сопровождении шестнадцатилетней турчанки по имени Сальха. «Бери, барин», – сказал он, легко толкнув девушку в сторону Бунина. Так Сальха, захваченная в плен при осаде одной из турецких крепостей, оказалась в доме Бунина.

В 1783 году она родила мальчика, которого назвали Василием. А вот фамилии своей сыну Афанасий Иванович дать не мог. В то время незаконнорожденный ребенок автоматически становился крепостным, а этого счастливый отец не хотел. И Бунин нашел другой выход. В то время у него жил небогатый киевский купец А. Г. Жуковский, его уговорили усыновить сына Сальхи и Бунина. Так, если верить легенде, у Василия появилась фамилия – Жуковский. А заодно и отчество – Андреевич.

Перед смертью Бунин во всем признался своей законной жене и попросил позаботиться о сыне. Супруга согласилась. Она отдала мальчика в Благородный пансион при Московском университете, директором которого был в то время старый знакомый покойного Бунина.

В Петербург Жуковский впервые попал в 1796 году. Оказался при дворе. Служил на самых разных должностях – чтеца, учителя, воспитателя. Прославился своими поэмами и балладами. Особенно известными стали патриотическое стихотворение «Певец во стане русских воинов» и романтическая поэма «Светлана», посвященная племяннице Жуковского А. А. Воейковой. После этого в Петербурге ее прозвали «Светланой». Такое же прозвище присвоили и самому Жуковскому в то время, когда он был членом литературного кружка «Арзамас».

Жуковский был искренним и преданным другом Пушкина. Он исключительно много сделал для поэта в последние дни его жизни и особенно после его кончины.

Похоронен Василий Андреевич в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры. Над его могилой установлен памятник в виде саркофага, исполненный скульптором П. К. Клодтом. На памятнике обстоятельная надпись: «В память вечную знаменитого певца в стане Русских воинов Василия Андреевича Жуковского, родившегося в Белеве 29 генваря 1783, скончавшегося в Бадене 12 апреля 1852 года. Воздвигнут стараниями и приношениями почитателей бессмертных трудов его и дарований». Как оказалось впоследствии, это тоже одна из легенд, которая настигла В. А. Жуковского в его посмертной жизни: поэт родился не в городе Белеве, а в селе Мишенском.

Мистические легенды о призраке Жуковского продолжают жить до сих пор. Как рассказывает знаток петербургской мистики Д. К. Равинский, в семье одного известного современного петербургского композитора вот уже несколько поколений всерьез боятся призрака этого поэта. По семейному преданию, он «появляется перед смертью кого-либо из обитателей квартиры».

 

Призрак Калиостро

В 1780 году в Россию приехал один из известнейших авантюристов XVIII века Джузеппе Бальзамо, более знакомый нам по имени Калиостро. Впрочем, в Петербурге он представился врачом графом Фениксом. Калиостро – это далеко не единственное имя нашего героя. В Европе сын бедных родителей Джузеппе Бальзамо известен под именами Тискио, Мелина, Бельмонте, Пеллегрини и некоторыми другими. Официальная церковь характеризовала его как мошенника, шарлатана и развратника. Однако популярность Калиостро в Европе была так велика, что бюсты графа украшали многие аристократические салоны, а его изображение можно было увидеть на дамских веерах, табакерках, носовых платках и кофейных чашках. Французский король изгнал его из Франции, Калиостро уехал в Лондон, откуда предсказал штурм Бастилии и гибель королевской семьи на гильотине.

Известно, что в Петербурге ему покровительствовал фаворит Екатерины II граф Г. А. Потемкин и что сама Екатерина была к нему исключительно холодна. Между тем ему удалось снискать уважение многих столичных сановников. Если верить легендам, Калиостро был своим человеком у графа Строганова, где занимался поисками философского камня. Затем долго жил в доме И. П. Елагина. Там, на Елагином острове, принадлежавшем Ивану Перфильевичу, будто бы по совету Калиостро был устроен подземный зал под павильоном Пристань, куда из Елагина дворца вел подземный ход. Зал якобы предназначался для тайных масонских собраний. Говорят, вблизи этого павильона Калиостро предсказал и гибель Российской империи, «увидев однажды в Неве ее обреченный лик».

Масонство, как религиозно-политическое движение, возникло в Европе. Масоны ставили своей целью «нравственное совершенство» человечества, которое может быть достигнуто воздвижением в себе «храма добродетели». Вот почему они назывались «вольными каменщиками», а среди масонских символов первое место занимали строительные инструменты. Появление первых масонских, или по-французски франкмасонских, лож в Петербурге исследователи относят к концу 1740-х годов. К середине XVIII века их, как уверенно утверждают литературные источники, «было уже немало». С 1787 по 1822 год, когда императором Александром I они были официально запрещены, в столице насчитывалось до двадцати различных масонских лож. Все они имели замысловатые экзотические названия. Существовали такие ложи, как «Розенкрейцерская», «Умирающего Сфинкса», «Пламенеющих друзей», «Великая ложа Астрея» и т. д.

В фольклоре появление масонства в России вообще и в Петербурге в частности имеет более раннее происхождение. Оно связано с именем Петра I. Первая масонская ложа, по преданию, была основана царем в Кронштадте, после его возвращения из заграничного путешествия 1717 года, якобы именно он вывез тогда из Европы масонский статус. Может быть, поэтому у русских масонов в XVIII веке Петр I пользовался необыкновенным уважением. На своих собраниях они даже распевали «Песнь Петру Великому», сочиненную Державиным.

Между тем отношение к масонству в России было неоднозначным. Его то разрешали, то запрещали. Не жаловали масонов и в простонародной среде. Молва утверждала, что на масонских собраниях творится что-то нечистое. Слово, производное от «франкмасона» – «фармазон», очень скоро превратилось в откровенное ругательство. Правда, это связано еще и с тем, что доступ в масонские ложи был строго ограничен и оговаривался многочисленными условиями, среди которых не на последнем месте были древность рода, высокое общественное положение и богатство. Среди петербургских масонов встречаются имена общественных и государственных деятелей, крупных военных чиновников и даже членов царской фамилии. По преданию, император Павел I еще в бытность свою наследником престола был «келейно принят в масоны» сенатором И. П. Елагиным.

Елагин считался одним из виднейших деятелей русского масонства. О нем говорили самые невероятные вещи. Даже после смерти Елагин оставался в центре внимания городского фольклора. Так, легенды утверждают, что при вскрытии его склепа в Александро-Невской лавре могила сенатора оказалась пустой. О том, где обитал его призрак, фольклор умалчивает.

Если верить фольклору, и Александр I чуть ли не в течение десяти лет был членом одной из масонских лож. Однако в 1822 году вышел указ, подписанный именно им, о запрещении масонских лож. В 1826 году указ был подтвержден новым императором Николаем I, после чего масонство, как общественное явление, в Петербурге вроде бы исчезло, во всяком случае официально.

Но вернемся к нашему герою. Однажды Калиостро взялся вылечить безнадежно больного ребенка, а когда тот, не выдержав методов лечения шарлатана, умер, долго скрывал его смерть от родителей, продолжая «опыты» по оживлению уже умершего мальчика. Екатерина II воспользовалась этим чудовищным случаем и приказала немедленно выслать Калиостро за пределы страны. Правда, согласно некоторым легендам, это произошло по другой причине. Будто бы императрице стало известно о любовной связи хорошенькой супруги Калиостро Лоренцо с князем Григорием Потемкиным.

Так или иначе, Калиостро вместе с женой погрузили в кибитку и тайно вывезли в Митаву. А в Петербурге распространились слухи, якобы Калиостро покинул Петербург сам, причем проехал через все «пятнадцать» столичных застав одновременно и всюду оставил свою личную роспись.

Но и на этом приключения Калиостро в России не закончились. Многие мистики уверяют, что на рубеже XIX и XX веков Калиостро вновь появился в Петербурге под именем мага Сегира. А современные легенды утверждают, якобы в зеркалах Елагина дворца и сегодня время от времени появляется призрак графа Калиостро с масонскими символами в руках – молотком и треугольником каменщика. Если удастся с ним встретиться глазами, то можно увидеть, как Калиостро поднимает руки вверх, к небу, на миг застывает в этой позе, затем поворачивается и медленно исчезает.

Свою жизнь Калиостро закончил в застенках европейской инквизиции. После 8 лет тюремного заточения он был тайно задушен палачами. Это произошло 28 августа 1795 года.

 

Призрак «Пиковой дамы»

В общей демографической летописи, как реального, так и ирреального Петербурга, есть одна общая и весьма примечательная страница. Несмотря на абсолютное численное преимущество мужского населения Северной столицы в XVIII и XIX столетиях, о чем мы уже говорили в начале книги, количество женщин в петербургском Зазеркалье ничуть не меньше, а может быть, даже и больше, чем мужчин. Чем это объяснить, сказать трудно. Возможно, именно в этом проявился один из типичных способов женского самоутверждения. Что называется, не так, так этак, не в дверь, так в окно, не мытьем, так катаньем, да простится нам такой невольный литературный пассаж. Он направлен вовсе не на уничижение наиболее прекрасной половины человечества, а напротив, подчеркивает удивительную женскую способность к самовыживанию. Оно и понятно. Ответственность за продолжение человеческого рода на земле природа возложила на женские плечи. Как это соотносится с существованием потусторонних призраков в современном мире, непонятно. Но тот факт, что за триста лет обозреваемой нами истории Отечества Петербургу каким-то образом удалось-таки добиться относительного количественного равенства полов в Петербурге, опровергнуть невозможно. Сегодняшний Санкт-Петербург в этом смысле и в самом деле мало чем отличается от большинства других городов не только России, но и мира. Мужской монополии на численность народонаселения в реальном Петербурге ныне не существует. Но вот в потустороннем…

Живописную галерею женских портретов зазеркального Петербурга в нашем паноптикуме продолжает величественный образ одной из самых заметных светских львиц допушкинской и пушкинской поры Натальи Петровны Голицыной, чей поистине царственный призрак вот уже чуть ли не два века благополучно сосуществует в прекрасных интерьерах фольклорного Петербурга.

Княгиня Наталья Петровна Голицына происходила из рода так называемых новых людей, в избытке появившихся в начале XVIII века в окружении Петра Великого. По официальным документам она была дочерью старшего сына денщика Петра I, Петра Чернышева, который на самом деле, если, конечно, верить одной малоизвестной легенде, слыл сыном самого самодержца. Таким образом, согласно городскому фольклору, Наталья Петровна была внучкой первого российского императора и основателя Петербурга. Во всяком случае, в ее манере держаться перед сильными мира сего, в стиле ее деспотического и одновременно независимого поведения в повседневном быту многое говорило в пользу этого утверждения. Ее обеды почитали за честь посещать члены царской фамилии, а ее сын – знаменитый московский генерал-губернатор В. Д. Голицын – не смел сидеть в присутствии матери без ее разрешения.

Светский интерес к престарелой Наталье Петровне, начинавший было затухать в связи с ее весьма и весьма преклонным возрастом, неожиданно оживился в 1834 году, когда в петербургских аристократических и литературных салонах заговорили о новой повести Александра Сергеевича Пушкина «Пиковая дама», написанной им накануне, в 1833 году, и только что опубликованной в печати. Литературная новость взбудоражила и без того склонное к большим интригам и маленьким «семейным» скандалам петербургское общество. Образ безобразной древней старухи, счастливой обладательницы мистической тайны трех карт, вызывал совершенно конкретные, недвусмысленные ассоциации, а загадочный эпиграф, предпосланный Пушкиным к повести: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность», да еще со ссылкой на «Новейшую гадательную книгу», подогревал разгоряченное любопытство. Кто же скрывался за образом пушкинской графини, или, как подозрительно часто якобы оговаривается сам Пушкин, княгини? Двух мнений на этот счет в тогдашнем обществе не было. Это подтверждает и сам автор нашумевшей повести. 7 апреля 1834 года он заносит в дневник короткую запись: «При дворе нашли сходство между старой графиней и княгиней Натальей Петровной». Речь шла, разумеется, о Голицыной.

В молодости Наталья Петровна слыла красавицей, но с возрастом обросла усами и бородой, за что в Петербурге ее за глаза называли «Княгиня Усатая», или более деликатно, по-французски «Княгиня Мусташ» (от французского moustache – усы). Именно этот образ ветхой старухи, обладавшей отталкивающей, непривлекательной внешностью в сочетании с острым умом и царственной надменностью, и возникал в воображении первых читателей «Пиковой дамы».

Сюжетная канва пушкинской повести на самом деле не представляла ничего необычного для высшего петербургского общества. Азартные карточные игры были в то время едва ли не самой модной и распространенной забавой столичной «золотой молодежи». Страстным и необузданным картежником был и сам Пушкин, и многие его близкие друзья. На глазах поэта происходили самые невероятные истории, каждая из которых могла стать сюжетом литературного произведения. Из-за неожиданных проигрышей люди лишались огромных состояний, стрелялись и сходили с ума. Пушкин и карты – тема отдельного разговора. Здесь же приведем анекдот, хорошо известный петербуржцам XIX века. Император Николай Павлович всегда советовал Пушкину бросить картежную игру, говоря: «Она тебя портит». – «Напротив, Ваше величество, – отвечал поэт, – карты меня спасают от хандры». – «Но что же после этого твоя поэзия?» – «Она служит мне средством к уплате карточных долгов, Ваше величество».

История карт в России насчитывает около четырех столетий. Считается, что карты на Русь занесли поляки в так называемое Смутное время. Во всяком случае, в царствование первого царя из рода Романовых Михаила Федоровича карты уже были известны. В те давние времена картежные игры не жаловались. Регулярно издавались царские указы о запрете азартных игр. Резко отрицательно относилась к карточным играм и общественная мысль. Платон Посошков, Василий Татищев, князь M. М. Щербатов в своих произведениях клеймили игру в карты, как аморальную, «повреждающую нравы». Не получила широкого распространения карточная игра и при Петре I – он не любил карты, предпочитая им шахматы. Но уже в середине XVIII века карточные игры получили самое широкое распространение. Они были одинаково любимы как при дворе, так и в домах петербургской знати.

Собственного производства карт в России долгое время не было. Карты завозили из-за границы. Их количество достигало таких величин, что однажды навело правительство на мысль использовать ввозные пошлины на карты в благотворительных целях для «исправления нравов». Все ввозимые из-за границы карты стали метить специальным клеймом, которое, как правило, ставилось на червонном тузе. Все деньги, полученные от продажи клейменых карт, направлялись на содержание воспитательных домов. При этом играть разрешалось картами, клейменными только специальным знаком, прямо указывавшим на какие нужды направляется доход от их продажи. В Петербурге в конце XVIII века даже возник некий эвфемизм, который в пословичной форме заменял необходимость прилюдно заявлять о своей страсти. Играть в карты называлось: «Трудиться для пользы Императорского воспитательного дома».

Только в 1817 году в Петербурге появилась своя, отечественная карточная фабрика. Она находилась на Шлиссельбургском тракте (ныне проспект Обуховской Обороны, 110). Фабрика принадлежала воспитательному дому, попечительницей которого была императрица Мария Федоровна. Ныне это Комбинат цветной печати, в его музее и сегодня можно увидеть прекрасные образцы игральных карт того времени. О карточном прошлом этой фабрики напоминает фольклор. Дома, построенные владельцами фабрики для рабочих, в народе назывались «Карточными домиками».

В середине XIX века, в пору повального увлечения азартными карточными играми, существовало поверье, что удача посещает только тех игроков, что играют вблизи дома, где некогда проживал палач. Близкое присутствие мрачного призрака исполнителя смертных приговоров якобы приносит удачу в карточном промысле. Петербургские шулеры воспользовались этим и присмотрели два притона в доходных домах на углу Тюремного переулка и Офицерской улицы, из окон которых был хорошо виден Литовский замок – тюрьма, где, как утверждали обыватели, жил городской палач. М. И. Пыляев в книге очерков «Старое житье» рассказывает, как однажды тайный советник екатерининских времен, известный гуляка и картежник Политковский, которого в столице окрестили «петербургским Монте-Кристо», проиграл казенные деньги. В игорный дом на углу Офицерской нагрянула полиция. С большим трудом удалось замять скандал, который грозил закрытием игорного притона. С тех пор салонные зубоскалы стали называть узкий Тюремный переулок «Le passage des Thermopyles», где картежники стояли насмерть и готовы были скорее погибнуть, как древние спартанцы в Фермопильском ущелье, нежели лишиться игорного дома вблизи жилища палача.

Здесь необходимо сделать одно отступление и познакомить читателей с одной еще загадочной личностью XVIII века, имеющей непосредственное отношение к нашей истории. Речь идет о небезызвестном графе Сен-Жермене. Великосветский авантюрист, мистик, изобретатель жизненного эликсира и философского камня, граф Сен-Жермен по некоторым предположениям был португальцем и носил подлинное, как он сам утверждал, имя Йозеф Ракоци, принц Трансильванский. В то же время в разные годы охотно выдавал себя за графа Цароша, маркиза Монфера, графа Белламор, графа Салтыкоф и многих других. Существует множество биографий Сен-Жермена, каждая из которых по невероятности превосходит другую. Согласно некоторым из них, он жил в XVI веке, во времена французского короля Франциска I. Согласно другим, работал с известной русской писательницей Еленой Блаватской. Сам Сен-Жермен утверждал, что ему две тысячи лет, и рассказывал подробности свадьбы в Кане Галилейской, где он чуть ли не давал советы самому Иисусу Христу, как превратить воду в вино. Умер Сен-Жермен будто бы в Лондоне, куда сбежал после французской революции 1783 года. По одним источникам, он прожил 75 лет, по другим – 88, по третьим – 93. Но даже через 30 лет после его смерти «находились люди, которые клялись, что только что видели Сен-Жермена и разговаривали с ним».

Граф Сен-Жермен оставил более или менее заметный след в петербургском городском фольклоре. По одной из легенд, накануне так называемой «революции 1762 года» он под именем графа Салтыкоф будто бы тайно приезжал в Россию, сошелся с заговорщиками и «оказал им какую-то помощь» в деле свержения императора Петра III и восшествия на престол Екатерины II.

Возвращаясь к теме нашего повествования, добавим, что, по одной из легенд, граф Сен-Жермен будто бы имел непосредственное отношение к сюжету повести Пушкина «Пиковая дама». Согласно этой легенде, внук Натальи Петровны Голицыной, однажды начисто проигравшийся в карты, в отчаянье бросился к бабке с мольбой о помощи. Голицына в то время находилась в Париже. Она будто бы обратилась за советом к своему французскому другу графу Сен-Жермену. Граф живо откликнулся на просьбу о помощи и сообщил Наталье Петровне тайну трех карт – тройки, семерки и туза. Если верить фольклору, ее внук тут же отыгрался. Вскоре вся эта авантюрная история дошла до Петербурга и стала известна Пушкину, который ею своевременно и удачно воспользовался. Он сам об этом намекает в первой главе «Пиковой дамы». Помните, как Томский рассказывает о своей бабушке, «Московской Венере», которая «лет шестьдесят тому назад ездила в Париж и была там в большой моде»? Правда, по Пушкину, старуха сама отыгралась в карты, никому не выдав сообщенной ей Сен-Жерменом тайны трех карт. Но ведь это художественное произведение, и автор был волен изменить сюжет услышанной им истории. Напомним читателям, что во второй главе повести Пушкин уже от собственного, то есть авторского лица сообщает о том, что это был всего лишь «анекдот (выделено нами – Н. С.) о трех картах», который «сильно подействовал на его (Германна – Н. С.) воображение».

Впрочем, по другой версии, Пушкину при работе над «Пиковой дамой» не было особой нужды так далеко обращать свой авторский взор. У него была своя, собственная, личная биографическая легенда о появлении замысла повести. И если даже предположить, что эта легенда никакого фактического подтверждения не имела, то есть возникла на пустом месте, то исключить ее из жизни поэта все равно невозможно, потому что об этом с утра до вечера злословили в кругах многочисленных московских и петербургских Голицыных. Легенда дожила до наших дней и бережно хранится в семейных рассказах современных потомков этого старинного рода.

Согласно этой легенде, Пушкин однажды был приглашен погостить в доме Натальи Петровны. В течение нескольких дней он жил у княгини и, обладая горячим африканским темпераментом, не мог отказать себе в удовольствии поволочиться за всеми юными обитательницами гостеприимного дома. Некоторое время княгиня пыталась закрывать глаза на бестактные выходки молодого повесы, но, наконец, не вытерпела и, возмущенная бесцеремонным и вызывающим поведением гостя, с позором выгнала его из дома. Смертельно обиженный, Пушкин будто бы поклялся когда-нибудь отомстить злобной старухе и якобы только ради этого придумал всю повесть.

Трудно сказать, удалась ли «страшная месть». Княгине, в ее более чем преклонном возрасте, было, видимо, все это глубоко безразлично. Однако навеки прославить Наталью Петровну Пушкин сумел. В год написания повести Голицыной исполнилось 94 года. Скончалась она в возрасте 97 лет в декабре 1837 года, ненадолго пережив обессмертившего ее поэта. В Петербурге Голицыну иначе как «Пиковой дамой» не называли. А дом № 10 по Малой Морской улице, где она проживала, в истории города навсегда остался «Домом Пиковой дамы».

Между тем в Петербурге есть еще один дом, претендующий на звание «Дома Пиковой дамы». Это особняк Юсуповой на Литейном проспекте, 42. Согласно некоторым легендам, именно княгиня Юсупова, которую в молодости за необыкновенную красоту прозвали «Московской Венерой», в старости стала прообразом героини пушкинской повести. Неисправимые фантазеры даже уверяют, что если долго и внимательно всматриваться в окна второго, господского этажа особняка на Литейном, то можно разглядеть на фоне старинных оконных переплетов стройную старуху, которая встретится с вами взглядом, а тем, кто не верит в ее существование, погрозит костлявым пальцем. И верили. Во всяком случае, петербургскому поэту Николаю Агнивцеву, автору «Блистательного Санкт-Петербурга», в эмиграции грезилось:

На Литейном, прямо, прямо, Возле третьего угла, Там, где Пиковая дама По преданию жила!

В то же время известно, что особняк княгини Зинаиды Ивановны Юсуповой, урожденной Сумароковой-Эльстон, на Литейном проспекте построен архитектором Л. Л. Бонштедтом только в 1858 году, то есть более чем через 20 лет после смерти Пушкина. Княгиня бо́льшую часть жизни провела за границей, и особняк чаще всего пустовал. В 1908 году его помещения арендовал известный театр сатиры и пародии «Кривое зеркало». В годы Первой мировой войны в здании разместился военный госпиталь, затем, в 1930-х годах, здесь находился Дом политпросвещения, на базе которого в 1949 году был открыт Центральный лекторий общества «Знание», лекции и концерты которого пользовались в социалистическом Ленинграде известным успехом.

Легко предположить, что в современном Петербурге, кроме исторического дома на Малой Морской улице и полулегендарного особняка на Литейном проспекте, есть и другие адреса, где можно встретиться с загробной тенью бессмертной старухи. Обтянутые зеленым сукном ломберные столы являются неотъемлемой частью вполне легально существующих многочисленных казино, бильярдных клубов и других игорных домов. Вглядитесь попристальнее в безупречно строго одетых крупье с непроницаемыми каменными лицами, в характерных сторожевых позах стоящих вокруг, и, может быть, вам удастся в одном из них разглядеть увядшие черты древней старухи, от одной встречи с которой навсегда потерял рассудок несчастный герой пушкинской повести Германн. По одной из легенд, Пушкин неоднократно бывал в Обуховской больнице, навещая некоего знакомого офицера, помешавшегося на игре в карты. Будто бы именно в стенах этого «Желтого дома» в голове Пушкина и родился замысел «Пиковой дамы». Если и не весь, поскольку на этот счет, как мы теперь уже знаем, есть и другие легенды, то уж его драматический эпилог – точно. Из заключительных строк повести мы узнаем, что «Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: „Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, туз!..“»

 

Дама в белом, монах в черном, девушка в темно-синем

Петербургские адреса городских призраков щедро разбросаны по всему городу. Но чаще всего они встречаются в центре Петербурга, в старинных особняках с богатой фольклорной историей. Один из них это Аничков дворец. Дворец начал строиться по проекту архитектора М. Г. Земцова в 1741 году. После смерти Земцова возведение дворца продолжил архитектор Г. Д. Дмитриев, а окончательно завершил строительство Б. Ф. Растрелли. Если верить одной из легенд, строительство дворца началось по повелению Елизаветы Петровны, в память об историческом событии, которое произошло в ночь на 25 ноября 1741 года, когда она с небольшой группой заговорщиков явилась в Преображенский полк, квартировавший вблизи Аничкова моста, заручилась его поддержкой и отсюда «начала свой поход» по Невскому проспекту, возведший ее на «отцовский престол». Свое название дворец, как и находящийся рядом Аничков мост через Фонтанку, получил по имени командира строительного батальона, квартировавшего здесь, подполковника Аничкова.

Своеобразной особенностью дворца является его, казалось бы, странное положение по отношению к Невскому проспекту. На него дворец выходит боковым торцом, что совершенно не соответствует современному статусу главной магистрали города. Однако надо не забывать, что строился дворец в середине XVIII века, когда Невский проспект еще не играл такой исключительной градостроительной роли, в отличие от Невы или Фонтанки, на которые выходили главные фасады всех самых роскошных дворцов и усадеб Петербурга. Характерно, что центральный вход в Аничков дворец был и в самом деле со стороны Фонтанки, откуда был прорыт специальный канал с ковшом, или «гаванцем», для захода и стоянки малых гребных и парусных судов. Говорят, из Аничкого дворца к Публичной библиотеке вел подземный ход.

В свое время дворец, принадлежавший до того различным частным лицам, был куплен в казну и долгое время находился в собственности русских императоров. При Николае I петербуржцы впервые услышали легенду о призраке «Белой дамы» Аничкова дворца. Поговаривали, что по дворцу бродит неприкаянная душа некой юной смолянки, которую совратил и бросил не то какой-то император, не то великий князь. Будто бы бедная девушка с горя кинулась в Фонтанку и утонула. Если верить городскому фольклору, с призраком несчастной смолянки так или иначе встречались все русские императоры, хотя по одной из легенд, она покинула дворец еще в начале XIX столетия. Во время пожара Аничкова дворца в 1812 году обыватели будто бы видели, как «из пламени взметнулась огромная фигура в балахоне и растворилась в дыму».

Еще одна «Белая дама» якобы и сегодня обитает в старинном Михайловском замке. Легенды утверждают, что по ночам она устраивает шумные многолюдные балы с веселым застольем и громкой музыкой. Сама «Дама» появляется среди гостей ровно в полночь, в белом бальном платье и золотых туфельках.

Известен в Петербурге еще один призрак «Белой дамы». В свое время по предложению шефа Кавалергардского полка супруги Николая I императрицы Александры Федоровны полковым маршем этого гвардейского соединения стал марш из оперы французского композитора Ф. А. Буальдье «Белая дама». При этом надо напомнить, что на гвардейском жаргоне «Белой дамой» называют холодное оружие – сабли, шпаги, кортики. Между тем, согласно кавалергардской полковой легенде, привидение в образе некой дамы в белых одеждах появлялось в полку всякий раз, как только в стране назревали какие-нибудь важные события. Так, если верить фольклору, «Белая дама» появилась перед караулом кавалергардов в Зимнем дворце накануне Первой мировой войны. Затем ее видели в солдатских окопах чуть ли не за день до отречения от престола императора Николая II.

Справедливости ради, надо сказать и о появлении в городском фольклоре дамы в черном платье «с лицом, закрытом черной вуалью». Время от времени это молчаливое и безобидное привидение появляется в залах Русского музея. Женщина обычно тихо стоит, прислонившись к стене, и наблюдает за людьми. Правда, как рассказывают сотрудники музея, если посмотреть на нее в упор, она тут же растворяется в воздухе.

Другой петербургский призрак в черных одеждах, правда мужского рода, поселился в старинном особняке Бобринских на Галерной улице. Род графов Бобринских ведет свое происхождение с 1762 года. Его родоначальником стал Алексей Григорьевич, побочный сын Екатерины II от Григория Орлова. Рождение Алексея Бобринского окружено романтическим ореолом с примесью известной доли авантюризма, так свойственного куртуазному XVIII веку. Мальчик родился 11 апреля прямо в Зимнем дворце – резиденции императора Петра III, супругой которого и была Екатерина. Буквально до последнего мгновения ей удавалось скрывать беременность от мужа, с которым она давно уже не была в интимных отношениях. Как гласит предание, когда у Екатерины начались родовые схватки, камердинер императрицы, преданный Василий Шкурин то ли по предварительной договоренности, то ли по собственной инициативе поджег свой собственный дом на окраине Петербурга, «дабы отвлечь от событий во дворце внимание посторонних лиц».

Понятно, что скрывалось за неуклюжим эвфемизмом «посторонние лица». В Петербурге было хорошо известно, что Петр III слыл большим охотником до тушения пожаров. Едва ему докладывали о каком-либо возгорании, он тут же, забывая о государственных делах, бросался по указанному адресу. Расчет был точным. Император умчался спасать дом находчивого слуги, а когда вернулся с пожара, Екатерина, проявив недюжинную силу воли и самообладание, как ни в чем не бывало «оделась и вышла ему навстречу».

Тем временем мальчика тайно вынесли из Зимнего дворца. Вскоре ему дали фамилию Бобринский и щедро одарили поместьями с крепостными душами. По поводу фамилии петербургская мифология знает две легенды. Согласно одной из них, она происходит от названия имения Бобрики, пожалованного счастливой матерью новорожденному. Согласно другой – от бобровой шубы, в которую верные люди завернули плод незаконной любви, унося ребенка из дома обманутого отца.

В 1790-х годах по проекту архитектора Луиджи Руска для Алексея Григорьевича Бобринского Екатерина II перестраивает старинный особняк на Галерной улице. Своим дворовым фасадом дворец выходит на Адмиралтейский канал, из которого, как утверждают легенды, во двор особняка первоначально был прорыт канал для захода мелких судов. Впоследствии канал был засыпан.

Судя по фольклору, Екатерина не забывала свое чадо, рожденное вне брака. Одна из легенд утверждает, что во дворце Бобринских, хранятся несметные сокровища Екатерины, спрятанные ею невесть когда. Эта маловероятная легенда, тем не менее, имела свое продолжение. Покинувшие Россию после октябрьского переворота наследники Алексея Бобринского однажды будто бы предложили советскому правительству указать место хранения клада. Большевики отказались, якобы не согласившись с условиями Бобринских – отдать им половину сокровищ. Современные обитатели дворца утверждают, что клад тщательно охраняется. Во всяком случае, время от времени во дворце можно увидеть призрак некоего сурового монаха в черном капюшоне, неслышно вышагивающего темными вечерними коридорами.

В 1780 – 1790-х годах на пересечении Гороховой улицы и реки Фонтанки сложился небольшой архитектурный ансамбль предмостной Семеновской площади. Один из домов на площади принадлежал Яковлеву. Затем перешел к Евментьеву, по фамилии которого и вошел в списки памятников архитектуры Петербурга. Внутри дома Евментьева (набережная Фонтанки, 81) до сих пор сохранилась так называемая Ротонда – круглое по планировке помещение трехэтажной парадной винтовой каменной лестницы, украшенное колоннами на первом этаже и пилястрами – на третьем. В конце 1960 – 1970-х годах Ротонда превратилась в одно из самых мистических мест Ленинграда. Здесь происходили регулярные, чуть ли не ежедневные неформальные встречи, или, как тогда говорили, тусовки ленинградской молодежи. Если верить глухим преданиям старины, то в этом доме еще в XVIII столетии собирались петербургские масоны, о чем в прежние времена свидетельствовали непонятные символы и таинственные знаки на стенах. Выкрашенные в грязно-зеленый цвет стены Ротонды сверху донизу были заполнены граффити на самые различные темы – от милых интимных записочек и номеров домашних телефонов, адресованных любимым, до патетических обращений к неведомым силам и смиренных просьб к Богу. Считалось, что оставивший запись на стене Ротонды, тем самым духовно очищался.

Винтовая лестница в Ротонде заканчивается площадкой, обладающей удивительными акустическими свойствами. Отсюда слышны даже самые тихие звуки, раздающиеся на лестнице. Однако при этом нет даже намека на какое бы то ни было эхо. Согласно поверьям, лестница ведет в никуда. Знатоки утверждают, если с закрытыми глазами попытаться по ней пройти, то добраться до конца никогда не удастся. Между тем старожилы молодежных тусовок помнят, что некогда под высоким куполом Ротонды висела загадочная длинная веревка. Веревка окружена мистическим ореолом тайны. Легенды утверждают, что на ней когда-то повесилась юная задумчивая красавица в темно-синем свитере, которая ежедневно одиноко сидела на верхней ступеньке лестницы и тихо напевала. Как она входила в Ротонду или выходила оттуда, никто не знает. А однажды она в Ротонде вообще не появилась, и с тех пор ее уже никто никогда не видел.

Судя по местному фольклору, в Ротонде произошел еще один удивительный случай, правда, закончившийся не столь трагически. На одной из площадок винтовой лестницы некогда находилась дверь. Затем дверь замуровали. Сейчас вряд ли кто знает, что за ней находилось. Однажды в Ротонде появился молодой человек, который несколько дней долго и пристально всматривался в штукатурку, под которой были едва заметны контуры кирпичей, закрывавших дверной проем. А потом юноша на глазах изумленных очевидцев сделал шаг к стене и неожиданно растворился в ней. Отсутствовал таинственный пришелец недолго, говорят, не более пятнадцати минут. Но когда вышел, все остолбенели: перед ними стоял семидесятилетний старик. А штукатурка на месте бывшего дверного проема вновь приняла свой обычный вид, как будто ничего не произошло.

Если верить газетным сообщениям, в Ротонду частенько наведывались и члены официально запрещенных религиозных сект. Так, говорят, питерские сатанисты здесь отмечают собственные праздники: Вальпургиеву ночь с 30 апреля на 1 мая, Хэллоуин в ночь на 1 ноября, Сретенье 15 февраля и другие. В эти дни, или, если быть точным, ночи, с 0 до 4 часов они справляют в Ротонде так называемую «черную мессу».

 

Тюремные призраки

История петербургских тюрем восходит к самым ранним годам существования города. Первый так называемый Каторжный двор был сооружен при петербургском Адмиралтействе уже в 1706 году. В Петербурге того времени широко применялась практика использования труда заключенных на строительных и земляных работах. «Беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург», – гласил один из указов Петра I. Однако специальных городских тюремных зданий долгое время не строили. Для содержания заключенных использовали казематы Петропавловской крепости и арестантские помещения при полицейских частях. Первой петербургской тюрьмой можно считать специально перестроенный для этого в 1823–1824 годах так называемый «Литовский замок». Именно с ним связаны легенды о появлении первых тюремных призраков. Ими оказались ангелы, днем украшавшие фасады, а по ночам покидавшие их ради некой высшей цели. Об этом мы расскажем позже, в соответствующей главе.

Если считать «Литовский замок» зданием, приспособленным для тюремных нужд, то первой петербургской тюрьмой, специально для этого задуманной, спроектированной и построенной, следует назвать знаменитые «Кресты». Это было современное по тем временам сооружение, в котором было предусмотрено все для изоляции, содержания и охраны преступников. Но именно это обстоятельство и породило в фольклоре особый вид призрака, ранее в Петербурге не известный.

Как можно легко догадаться, специфические условия длительного совместного многолюдного существования в ограниченном замкнутом пространстве тюремных камер накладывают на человеческое сознание печать некой особости. Наряду с мучительными и непреодолимыми спутниками всякого вынужденного одиночества – эротическими фантазиями, воображение несчастных заключенных в не меньшей степени охвачено как надеждами на неожиданное освобождение, связанное с высшей, божественной справедливостью, так и мстительными снами, направленными против неких сил, так или иначе виновных в их судьбе. Причем, в ряду непосредственных виновников бедственного положения арестантов – прокуроров, следователей, судей, свидетелей и доносчиков, как ни странно, определенное место могут занимать и авторы тюремных зданий – архитекторы. Их призраки лишали душевного покоя не одно поколение ожидающих суда или уже осужденных на длительные тюремные сроки правонарушителей. Один из таких призраков вот уже более ста лет отбывает свой бесконечный посмертный срок в стенах знаменитых петербургских «Крестов».

«Крестами» в Петербурге называют комплекс зданий краткосрочной тюрьмы на Арсенальной набережной, 7. Здесь, в самом центре рабочего Петербурга, рядом с Финляндской железной дорогой, на территории, ограниченной Невой и Симбирской улицей, в конце XIX века был выстроен мрачный, из красного кирпича, так называемый изолятор специального назначения. В комплекс зданий, кроме собственно тюремных помещений, входила церковь и специальные службы. Все строения были объединены закрытыми переходами и в плане имели форму наложенных друг на друга и пересекающихся крестов, за что изолятор и получил свое широко и печально известное прозвище – «Кресты». В центре каждого креста возвышалась сторожевая башня. От города тюрьму отделяла глухая кирпичная стена.

То ли ради удачной рифмы, то ли еще по какой загадочной причине, но в одной из петербургских частушек инициативу строительства «Крестов» приписывают Екатерине II:

По приказу грозной Катьки Дом стоит кирпичной кладки. Он имеет вид креста, И живут там неспроста.

В народное песенное творчество «Кресты» попадают уже в начале XX века. По мнению некоторых исследователей, о «Крестах» поется в народном варианте известной песни М. И. Глинки «Не слышно шума городского»:

Не слышно шума городского, За Невской башней тишина. И на штыке у часового Горит полночная луна. Вот бедный юноша, ровесник Младым цветущим деревам, В глухой тюрьме заводит песню И отдает тоску волнам: Прости, мой край, моя отчизна, Прости, мой дом, моя семья; Здесь за решеткою железной Навек от вас сокрылся я. Прости, отец, прости, невеста, Сломись, венчальное кольцо; Навек закройся, мое сердце, Не быть мне мужем и отцом! Сосватал я себе неволю, Мой жребий – слезы и тоска; Но я молчу… такую долю Взяла сама моя рука. Уж ночь прошла; с рассвета в злате Давно день новый засиял. А бедный узник в каземате Все ту же песню повторял.

Арсенальная набережная в Петербурге, благодаря «Крестам», стала знакома всей стране. Вот уже многие годы она олицетворяет символ горя, разлуки, ожидания и надежды на случайную встречу. Арсенальная набережная стала ареной малых и больших человеческих трагедий. Наряду с самой тюрьмой, она вошла во многие блатные и тюремные песни:

Мы встретились с тобой на Арсенальной, Где стояла мрачная тюрьма. Ты подошел и протянул мне руку, А я руки своей не подала. Зачем меня так искренне ты любишь И ждешь ты ласки от меня? Мой милый друг, себя ты этим губишь, Я не могу любить больше тебя. Была пора и ты меня любила, Рискуя жизнью молодой. Мой милый друг, тюрьма нас разлучила, И мы навек рассталися с тобой. Тюрьма, тюрьма, ты для меня не страшна, А страшен только твой обряд: Вокруг тебя там бродят часовые И по углам фонарики горят.

Об условиях содержания подследственных в тюремных камерах можно только догадываться. Трехэтажные железные нары, зарешеченное окошко, пропускающее узкую полоску дневного света, «толчки» – на местном условном языке унитазы, которые, если верить тюремным преданиям, заменили пресловутые параши только в 1950-х годах. Говорят, деньги на проведение канализации выделил из своих Сталинских премий авиаконструктор А. Н. Туполев. Во время войны он будто бы какое-то время сидел в «Крестах» и, как рассказывают «очевидцы», навсегда запомнил «вонь общей параши».

До революции любой свободный гражданин имел право взять на поруки заключенного из временного изолятора до приговора суда. Для этого надо было внести залог в два-три рубля. Если, конечно, заключенный не умственно отсталый дурак, или «дупель», как это называется на блатном жаргоне. И об этом можно узнать из тюремной песни:

На Арсенальной улице Я помню старый дом С широкой темной лестницей, С решетчатым окном. Войти в тот домик стоит рубль, А выйти – два рубля. А если есть на роже дупель, То будешь без дупля. Веселые там мальчики, Девчата хороши. Не суй им в ротик пальчики – Записку напиши. Там ждут суда за табаши, Шпиляют в преферанс, А я привык у бабушки Раскладывать пасьянс. Разложишь – не разложится – Все масти не туда. У милой дамы рожица Скривилась от стыда. Все карты из газетины. Наверно дело в том, Такие уж заветины В старинном доме том. Пока сыграешь партию, Узнаешь: кто и где Создал в подполье партию, А кто сейчас в беде. Я стал силен в политике, А в карты стал гроза. Эх, братцы, помогите-ка Нажать на тормоза. Прошли года по полюшку – Собрал я два рубля, Купил билет на волюшку; И вот пред вами я. На Арсенальной улице Я помню старый дом С широкой, темной лестницей, С решетчатым окном.

Пресловутое тюремное братство в «Крестах» имеет свою специфику. Мы знаем, что «Крестовые братья» в буквальном смысле слова – это люди, заключившие союз на вечную дружбу, закрепленный обменом нательных крестов. Вспомните героев романа Достоевского «Идиот» князя Мышкина и Рогожина, которые обмениваются крестами.

В «Крестах» же «Крестовые братья» – это вообще братья по заключению, отбывающие срок или ожидающие наказания именно в этой следственной тюрьме, то есть вообще все, кто хоть раз побывал в «Крестах». Оказаться в ней вообще на тюремном жаргоне называется «креститься». Это почти то же самое, что принять веру. Раз навсегда. Навечно. Вот откуда у знаменитой питерской тюрьмы появился дополнительный жаргонный синонимический ряд: «Якорь», «С чего начинается родина», «Академия». В советское время этот список пополнился микротопонимами: «Красная Академия», «Мусоропровод» и даже «Акционерное общество закрытого типа „Кресты“». Среди канонизированных блатных татуировок есть четыре так называемых «перстня», обозначающих понятие «Прошла» или «Прошел Кресты» (один для мужчин и два для женщин) и общий «перстень» – «Проход через „Кресты“» в «зону». Они наносятся на соответствующие пальцы рук.

Между тем в советское время для обыкновенных питерских обывателей, а тем более для туристов и гостей города, «Кресты» оставались закрытыми и в прямом, и в переносном смысле слова. О них не принято было говорить. Их как бы не существовало. Образ социалистического Ленинграда не мог быть обезображен родимыми пятнами «проклятого царизма». Когда экскурсионные пароходики с иностранцами проплывали мимо «Крестов», экскурсоводы должны были заранее предупреждать провокационные вопросы интуристов бодрыми сообщениями о том, что «слева по борту находится Картонажная фабрика». Однажды эти объявления, усиленные микрофонами, дошли до слуха обитателей следственной тюрьмы. Послышался протяжный свист, который был слышен за два квартала на обоих берегах Невы. Так продолжалось каждый раз, как только экскурсионный пароход выныривал из-под Литейного моста. Вмешались партийные органы, и бедным экскурсоводам пришлось «после упоминания о приезде Ленина на Финляндский вокзал» делать продолжительную паузу, пока пароход не проплывал мимо сурового здания тюрьмы. Приезжие экскурсанты оглядывались по сторонам и ничего не понимали. И только ленинградцы могли по достоинству оценить наступавшую паузу.

Автором и строителем тюремного комплекса был широко известный в Петербурге зодчий А. О. Томишко. Первое наказание, или возмездие, рожденное в болезненном воображении заключенных для архитектора, было реализовано самим императором. Если верить преданию, по окончании строительства, Томишко был вызван к царю. «Я для вас тюрьму построил», – не очень удачно отрапортовал зодчий. «Не для меня, а для себя», – резко проговорил император и неожиданно прервал аудиенцию. Согласно расхожей фантастической легенде, проект предполагал строительство тысячи одиночных тюремных камер. На самом деле их оказалось 999, так как в последней, тысячной, «томится дух Томишки», как витиевато, обыгрывая фамилию архитектора, говорили «знатоки». Несчастный архитектор был якобы замурован в одной из камер, дабы секрет постройки умер вместе с ним.

С тех самых пор иногда заключенные слышали в соседних камерах какой-то осмысленный шум, напоминавший церковное пение. На звук начинали ковырять стены. Рассказывают, что некоторым в этих проковыренных дырах виделись полутемные помещения, иконы, свечи, гробы и некие «черные монахи, служившие какую-то службу». Наутро тюремные начальники, узнав от заключенных об этих ночных видениях, начинали ломать стены. И оказывались либо в гулком и пустом тюремном коридоре, либо в соседней, как две капли воды похожей на собственную, камере, а то и вообще во дворе. Никакой тысячной камеры так никогда и не находили.

За семьдесят лет советской власти, несмотря на непрерывный количественный рост арестованных и заключенных, в Ленинграде не было построено ни одного нового тюремного здания. Зато в самом центре города появился так называемый «Большой дом», который в глазах ленинградцев сразу стал мрачным олицетворением всего политического сыска и всей тюремной системы Советского Союза. «Большой дом» ассоциировался с огромной многофункциональной тюрьмой, в которой допрашивали, пытали, осуждали на смерть и уничтожали одновременно. Страшные призраки «Большого дома» до сих пор не покидают воображение ленинградцев, переживших «мирный» 1937-й и блокаду военных 1941–1944 годов.

История «Большого дома» началась в феврале 1917, когда восставшим народом был подожжен и затем разрушен один из символов свергнутой монархии – Окружной суд, построенный еще в XVIII веке архитектором В. И. Баженовым на углу Шпалерной улицы и Литейного проспекта. За несколько дней до этого по Петрограду пронесся слух, что некая дама видела во сне Окружной суд, охваченный пламенем. Развалины здания долгое время так и стояли, напоминая о разрушительном красном пламени революции. Рядом с Окружным судом на Литейном проспекте стояла Сергиевская Всей Артиллерии церковь, возведенная в конце XVIII века в память о национальном герое Древней Руси Сергии Радонежском. В народе церковь называли «Артиллерийской». В самом начале 1930-х годов она была взорвана. В 1931–1932 годах на месте этих двух зданий вдоль Литейного проспекта в квартале между улицами Воинова (ныне Шпалерная) и Чайковского (в прошлом Сергиевская) были выстроены два административных здания: № 4 – по проекту архитекторов А. И. Гегелло, Н. А. Троцкого и А. А. Оля и № 6, спроектированное И. Ф. Безпаловым. Решенные в монументальных формах конструктивизма и выходящие фасадами сразу на три городские магистрали – Литейный проспект и улицы Чайковского и Шпалерную, они заняли ведущее положение в окружающей архитектурной среде и давно стали архитектурными доминантами всего Литейного проспекта.

Оба дома, объединенные общими переходами и коридорами, были так же соединены еще с одним зданием – старинной царской тюрьмой, расположенной на участке № 25 по Шпалерной улице. Это так называемый Дом предварительного заключения (ДПЗ), или знаменитая в свое время «Шпалерка». Это была внутренняя тюрьма, или «Глухарь» на языке заключенных, в которой сидел еще сам Владимир Ильич Ленин, и где, по местным преданиям, он неоднократно «ел чернильницу, изготовленную из хлеба, и запивал чернилами из молока». В мрачном фольклоре советского периода истории тюрьмы ее аббревиатура ДПЗ была хорошо известна расшифровкой: «Домой Пойти Забудь» и небезызвестными «Шпалерными тройками» – внесудебными органами из трех человек, назначенными от КГБ и ВКП(б). Через эти пресловутые «тройки» прошли десятки тысяч расстрелянных и замученных в советских тюрьмах и лагерях людей. О «Шпалерке» пели песни, слова которых до сих пор с содроганием вспоминают, пережившие ужасы заключения, питерцы:

Шпалерка, Шпалерка, Железная дверка…

Поэтическое творчество мало чем отличалось от песенного. Темы были столь же болезненными и тягостными:

На улице Шпалерной Стоит высокий дом. Войдешь туда ребенком, А выйдешь стариком. Литейный четыре, Четвертый подъезд. Здесь много хороших Посадочных мест.

Внутренний коридорчик между тюрьмой и административным зданием известен по имени «Таиров переулок». Он такой же криволинейный, как и подлинный в районе Сенной площади. Здесь заключенные, ведомые из камер на допросы и обратно, могли случайно встретиться. Среди арестантов он назывался: «Мостик вздохов». Согласно тюремным правилам, при такой встрече одного из арестантов останавливали и поворачивали лицом к стене.

Легкий, едва уловимый вздох был единственным способом отметить свое присутствие и обратить на себя внимание собрата по несчастью, и им широко пользовались. О нем хорошо помнят многие петербуржцы.

С 1932 года в помещениях всех трех зданий расположилось управление НКВД – зловещая организация, получившая в народе соответствующие прозвища: «Жандармерия», «Девятый угол», «Девятый вал», «Мусорная управа», «Черная сотня». Столь же характерными были фольклорные наименования всего комплекса этих сооружений. Его называли: «Большой дом», «Литейка», «Белый дом», «Серый дом», «Собор Пляса-на-крови» или «Дом на Шпалерной» – по ассоциации со старинной тюрьмой «Шпалеркой», и даже «Малой Лубянкой» – по аналогии с печально знаменитой московской Лубянкой. «Большой дом» стал страшным символом беззакония и террора, знаком беды, нависшей над городом. Этот мрачный институт советской власти оставил неизгладимый след в судьбах сотен тысяч ленинградцев.

В 1950-х годах, когда деятельность НКВД была предана огласке, начали появляться первые оценки, которые народ формулировал в анекдотах. Приезжий, выходя из Финляндского вокзала, останавливает прохожего: «Скажите, пожалуйста, где здесь Госстрах?» Прохожий указывает на противоположный берег Невы: «Где Госстрах не знаю, а госужас – напротив». И второй анекдот. Армянское радио спросили: «Что такое комочек перьев, а под ним ужас?» – «Это воробей сидит на крыше „Большого дома“».

Согласно одной из легенд, «Большой дом» под землей имеет столько же этажей, сколько над ней. В фольклоре это легендарное обстоятельство превратилось в расхожий символ:

«Какой самый высокий дом в Ленинграде?» – «Административное здание на Литейном. Из его подвалов видна Сибирь».

В трамвае стоит гражданин, читает газету и говорит вполголоса: «Доведет он нас до ручки». Его тут же забирают. В «Большом доме» допрос: «Так что вы сказали? Кто доведет нас до ручки?» – «Как кто? Конечно, Трумен»! – «А-а так! Ну ладно, идите в таком случае». Он выскочил. Потом вернулся, просунул голову в дверь: «Скажите, а вы кого имели в виду?»

«Вы знаете Рабиновича, который жил напротив „Большого дома“? Так вот, теперь он живет напротив».

«Что выше – ОГПУ или Исаакиевский собор?» – «Конечно, ОГПУ. С Исаакиевского собора виден Кронштадт, а из ОГПУ – Соловки и Сибирь». (В скобках напомним, что ОГПУ – аббревиатура Объединенного Государственного Политического Управления, в функции которого в советские времена входила охрана государственной безопасности, в народе расшифровывалась: «О Господи, Помоги Убежать» и наоборот: «Убежишь – Поймают, Голову Оторвут»).

Ленинградцы со знанием дела уточняли: «С Исаакиевского собора виден Кронштадт, хотя до него 30 километров, а из подвалов Большого дома видны Соловки, хотя до них – 300». Говорят, первоначально подвалы «Большого дома» были разделены на три отсека, в одном из которых и производились расстрелы. Сейчас он будто бы замурован. Правда, среди сотрудников самого «Большого дома» ходят легенды о том, что здесь будто бы велись только допросы, а расстрелы якобы производились в «Крестах» на противоположном берегу Невы. Действительно, есть легенда, согласно которой между «Большим домом» и «Крестами» существовал подземный ход. Сохранились легенды и о самих допросах. Будто бы в кабинетах следователей стояли большие книжные шкафы, которые на самом деле были пустыми внутри и служили для изощренных пыток над заключенными.

По воспоминаниям ленинградцев, во время блокады в городе рассказывали о том, что даже в то жуткое время в секретных подвалах «Большого дома» днем и ночью не прекращалась работа специальной электрической мельницы по перемалыванию тел замученных и расстрелянных узников сталинского режима. Ее жернова прерывали свою страшную работу только тогда, когда электричества не хватало даже для освещения кабинетов Смольного. Но при этом, утверждает легенда, не прекращалось исполнение расстрельных приговоров «Шпалерных троек». Трупы казненных просто сбрасывали в Неву. Для удобства энкаведешников была проложена специальная сливная труба, по которой кровь замученных и казненных стекала прямо в Неву. Ленинградцы с тех пор уверены, что именно поэтому цвет воды напротив «Большого дома» навсегда приобрел красновато-кирпичный оттенок. Убедить их в том, что причина такого цвета воды кроется в природной особенности донного грунта, не представляется возможным. Сохранился леденящий душу рассказ о подводных призраках, с которыми столкнулся один водолаз. Как писал в своем блокадном дневнике ленинградец Г. А. Князев, бедный водолаз чуть не «сошел с ума от ужаса», когда увидел на дне Невы множество вертикально расположенных трупов. Оказалось, что к ногам утопленных был привязан груз и их «подняло быстрым течением и трепало так, что мертвецы размахивали руками, качали головами, и получалась странная картина митинга мертвецов».

Время от времени напоминают о себе и другие призраки «Большого дома». Известно, что за все время блокады в дом на Литейном не попала ни одна бомба. Легенды утверждают, что немецкие летчики знали о живом щите, устроенном советскими чекистами. В верхнем этаже «Большого дома» якобы содержались пленные немецкие офицеры. Подозрительная осведомленность об этом фашистов вызывала странное ощущение у блокадников. Они были уверены, что утечка информации произошла намеренно. До сих пор среди ленинградцев жива легенда, согласно ей, в башенках над крышей «Большого дома», которые на самом деле первоначально предназначались для соляриев, во время войны были размещены зенитные орудия, направленные в сторону Литейного моста. Так гэпэушники собирались отражать возможное нападение немцев со стороны Финляндского вокзала.

На фоне этих кошмаров родилась легенда о том, что жизнь большинства строителей этого одиозного дома трагически оборвалась в его пыточных камерах. Новые хозяева, утверждает легенда, позаботились о том, чтобы тайна бесчисленных секретных застенков НКВД была навеки сохранена теми, кто о них знал. Так перекликаются страшные легенды «Крестов» и «Большого дома».

Петербургский фольклор до сих пор обращается к зловещей деятельности одного из самых чудовищных учреждений советской власти, сумевшей вовлечь в безумную пляску смерти и откровенных противников режима, и ее верноподданных, и просто законопослушных граждан. Не нам с вами, с высоты наших сегодняшних знаний и информированности, судить или осуждать их. Фольклор этим не занимается. Он просто констатирует. И поэтому каждый, даже самый ничтожный штрих той жизни, сохраненный для нас в фольклоре, важен как бесценное свидетельство очевидцев и участников событий нашей истории.

Надпись на дверях «Большого дома»: «Посторонним вход воспрещен». Двое останавливаются. Читают. «А если бы было разрешено, ты бы сам вошел?»

Объявления у входа в «Большой дом»: «Звонок не работает. Стучать по телефону»; «Прием граждан круглосуточно».

Такая была жизнь. Она добросовестно отражалась в зеркале фольклора.

В заключение интересно напомнить, что еще в начале XX века перед фасадом Арсенала на нечетной стороне Литейного проспекта стоял целый ряд старинных пушек с дулами, направленными на противоположную сторону проспекта, где высилось здание Окружного суда. Петербургские умники того времени злословили: «Пушки направлены на правосудие». Затем на месте Окружного суда появился «Большой дом» и пушки долгое время были «нацелены» на него. Что при этом говорили ленинградцы, нам не известно. Но пушки убрали. Где-то в конце 1960-х годов.

 

Призраки снов, дневных видений и предзнаменований

До сих пор, путешествуя в таинственном пространстве петербургского Зазеркалья, мы встречались с призраками, если можно так выразиться, общедоступными; с ними может столкнуться каждый, чье воображение так или иначе к этому подготовлено. Но есть категория призраков, монопольное право на встречу с которыми принадлежит исключительно одному-единственному человеку. И происходит это либо в ночном сне, либо во время пригрезившегося дневного видения, адресованного только этому человеку и толкуемое впоследствии как вещее предзнаменование грядущих событий или в его личной жизни, или в судьбах окружающих, но зависящих исключительно от него. В богатой трехвековой истории петербургского городского фольклора таких примеров много.

Надо сказать, значение вещего сна в судьбе Петербурга всегда было огромным. Об этом свидетельствует городской фольклор. В совокупной памяти поколений сохранились удивительные легенды о событиях, на которые в значительной степени повлияли ночные видения.

Так, в ночь на 15 июля 1240 года, перед исторической битвой Александра Невского с немецкими рыцарями, новгородскому воину Пелгусию приснился чудесный сон, в нем святые мученики Борис и Глеб спешили на помощь «своему сроднику» князю Александру Ярославичу. Ночной сон Пелгусия стал известен и князю, и всей дружине. Как утверждает легенда, воодушевило воинов и принесло победу Александру Невскому. А это через полтысячелетия, в свою очередь, известие предопределило решение Петра I основать на берегах Невы город-крепость Санкт-Петербург.

Городской фольклор знает и другой случай из допетербургской истории города. В 1611 году знаменитый шведский полководец Делагарди, этот «вечный победитель русских», как его называли на родине, однажды во время своего очередного похода на Русь на привале вблизи Шлиссельбурга увидел сон, в нем у него на шее выросла сосна. С огромным трудом, и, как утверждает старинная легенда, только с помощью какого-то шведского злого духа Делагарди освободился от сосны, но, истолковав этот сон как признак близкой и неминуемой смерти, полководец по тревоге поднял свои войска и в страхе навсегда покинул эти места.

С основанием Петербурга загадочный мир вещих снов прочно и надолго становится составной частью городского фольклора. О некоторых из них нам уже известно из предыдущего повествования. Например, мистический сон майора или капитана Батурина, в котором ему привиделась ожившая статуя Петра I, сошедшая со своего пьедестала и проскакавшая по улицам Петербурга от Сенатской площади до Каменноостровского дворца. Знаем мы и о мучительных сновидениях самого мистического русского императора Павла I накануне его трагической гибели.

Хронологически первый со времени основания Петербурга и известный петербургскому городскому фольклору сон привиделся супруге Петра I Екатерине Алексеевне, когда она еще не была императрицей. Известно, что однажды в отношениях венценосных супругов образовалась опасная трещина. Это произошло в связи с печально известным делом Виллима Монса, любовника императрицы. В деле были замешаны многие из приближенных Екатерины. Витиевато стараясь обойти опасную тему неверности монаршей супруги, члены специально созданной следственной комиссии обвиняли их в «обогащении себя чрез злоупотребление доверием императрицы». И следствие, и суд были скоротечны и продолжались всего восемь дней. Кого били кнутом, кому рвали ноздри, кого сослали в Сибирь. Красавцу камергеру отрубили голову.

Екатерина всячески старалась смягчить гнев своего супруга. Но, как утверждает фольклор, ее постоянные просьбы о прощении обвиняемых однажды все-таки вывели императора из терпения. В фольклоре сохранился диалог, произошедший между супругами в одной из комнат Зимнего дворца у окна с венецианскими стеклами. «Видишь ли ты это стекло, которое прежде было ничтожным материалом, а теперь, облагороженное огнем, стало украшением дворца? – сказал император. – Достаточно одного удара моей руки, чтоб обратить его в прежнее ничтожество». И с этими словами он разбил окно. Екатерина едва заметно вздрогнула. Бывшая солдатская портомойка, волею судьбы вознесенная на вершину славы, «Чухонка Маланья», как ее называли в народе, хорошо понимала намеки. Она тут же сумела взять себя в руки. «Но неужели разрушение это, – ответила она Петру со вздохом, – есть подвиг достойный Вас и стал ли от этого дворец Ваш красивее?» Петр по достоинству оценил ответ Екатерины. Он обнял ее и удалился.

Однако на другой день, катаясь с ней в фаэтоне, проехал очень близко от столба, к которому была пригвождена голова Монса. Впрочем, есть легенда, согласно которой, в день казни Виллима Монса Екатерина, таясь от супруга, находилась поблизости, в своем Екатерингофском дворце и, таким образом, присутствовала при казни своего любовника. По другой довольно распространенной легенде, голову несчастного камергера по указанию Петра отрезали, положили в банку со спиртом и поставили в комнату Екатерины. Но и тут, если верить фольклору, Екатерина не растерялась. «Вот видите, – с наивной непосредственностью говаривала она приближенным, – до чего доводит разврат придворных».

В счастливый исход этой неприятной истории Екатерина будто бы искренне верила. Недели за две до ареста Монса она видела странный сон. Постель ее внезапно покрылась змеями. Самая большая из них вдруг начала душить Екатерину. Та изо всех сил стала бороться со змеей и наконец удушила ее. Тогда все остальные змеи исчезли. Екатерина сама истолковала этот необычный сон. Да, ей грозят серьезные и опасные неприятности, но она сумеет преодолеть их и остаться невредимой.

И еще одно сновидение явилось Екатерине буквально за несколько дней до ее кончины. Во сне она увидела себя, сидящей за столом в окружении придворных. Вдруг «появляется тень Петра, одетая, как одевались древние римляне. Петр манит к себе Екатерину. Она идет к нему, и они уносятся под облака». Оттуда она бросает взор на землю и видит там своих детей среди шумно спорящей между собой толпы разноплеменных народов. Екатерина просыпается и пытается истолковать этот сон. Да, похоже, она скоро умрет, и «по смерти ее в государстве будут смуты».

Через короткое время Екатерина I скончалась, то ли от «сильного ревматизма», то ли от «нарыва в легких». Правда, появились и другие слухи. Так, в народе говорили о какой-то «обсахаренной груше, которая была отравлена и поднесена ей графом Девиером».

Из других снов, рассказы о которых хранятся в арсенале петербургского городского фольклора, известно ночное видение архитектора Огюста Монферрана. Согласно одной из современных литературных легенд, еще во время подготовки к отъезду из Франции однажды во сне Монферран отчетливо увидел собственный проект грандиозного собора, который он непременно построит в России. Мы об этом уже знаем. Важно подчеркнуть, что именно этот, увиденный во сне, проект архитектор будто бы реализовал в Петербурге.

Знаменитый русский ученый Дмитрий Иванович Менделеев более всего известен открытием знаменитой Периодической таблицы химических элементов, названной впоследствии его именем. У этой гениальной таблицы есть своя легендарная предыстория. Будто бы однажды Менделеев увидел ее во сне. Наутро, по памяти записав таблицу, ученый обнаружил, что это именно то, над чем он долго, мучительно и безуспешно думал все последнее время. В Петербурге, на Московском проспекте, у здания НИИ метрологии имени Д. И. Менделеева, как сейчас называется Главная палата мер и весов, находятся два памятника великому ученому. Один из них достаточно традиционный – скульптура ученого перед так называемым «Красным домом», в котором Менделеев жил и работал. Второй памятник представляет собой мозаичное панно «Периодическая таблица элементов», укрепленное на глухой стене соседнего дома. Художественной особенностью этого своеобразного памятника является обозначение элементов: открытых к тому времени – красными знаками и предсказанных Менделеевым – синими. Излишне говорить, что большинство из них уже давно открыты учеными.

Известны фольклору и так называемые вещие сны. Единственное, что в них смущает, – это удивительно точное, едва ли не буквальное, вплоть до мелких деталей, совпадение событий, увиденных во сне, с теми, что произошли в реальной действительности. Остается предположить, что некоторые легенды о таких провидческих снах появились гораздо позже и являются не чем иным, как неким социальным заказом. Так, после казни пятерых руководителей восстания декабристов в июле 1826 года, в Петербурге рассказывали легенду о снах матери одного из повешенных – Кондратия Рылеева, в которых она будто бы увидела весь тернистый путь своего сына вплоть до его казни на эшафоте Кронверка Петропавловской крепости. О другом подобном сне говорили в Петрограде в тревожные февральские дни 1917 года. Ранее уже говорилось о том, как некая дама во сне увидела горящий в пламени пожара Окружной суд на Литейном проспекте, который и в самом деле был разграблен, а затем подожжен восставшими петроградцами. На его месте в 1930-х годах был выстроен так называемый «Большой дом», о страшных призраках которого мы уже говорили.

Но самый удивительный сон, легенда о котором хранится в золотом фонде петербургского городского фольклора, привиделся одному из крупнейших петербургских скульпторов первой половины XIX века Василию Ивановичу Демут-Малиновскому. Петербуржцам он хорошо известен как автор скульптур Горного института, Казанского собора, арки Главного штаба. Менее известны широкому читателю бронзовые изваяния двух мощных быков, созданные скульптором в 1827 году для оформления центрального въезда в Скотопригонный двор, что находился в то время на углу Московского проспекта и Обводного канала. Они поражали современников естественной мощью и производили впечатление двух живых разъяренных гигантов, в ужасе выбегающих из ворот скотобойни. Эффект подлинности происходящего усиливался тем, что скульптуры животных были установлены на низких пьедесталах и, казалось, что ноги быков отталкиваются от земли.

Об этих быках и их авторе известна мистическая легенда. Будто бы однажды скульптору приснилось, что изваянные им могучие животные пришли к нему в гости. Проснувшись, он долго не мог придти в себя, не понимая, что может означать этот странный сон. Не смогли помочь ему в этом и друзья. Так и прожил скульптор, всю свою жизнь мучаясь догадками о подлинном смысле увиденного во сне.

Умер Демут-Малиновский в 1846 году, и был похоронен в Некрополе Александро-Невской лавры. Прошли многие десятилетия. В 1936 году в Ленинграде, на самой окраине города, за Средней Рогаткой было построено новое здание мясокомбината. Быков сняли с пьедесталов у Обводного канала, перевезли туда и установили у входа на предприятие. А когда в 1941 году фронт подошел к стенам города, их буквально под огнем, с помощью трактора перевезли в Александро-Невскую лавру. Здесь скульптуры быков, представлявших немалую художественную ценность, должны были укрыть под землей. Однако на это у истощенных голодом ленинградцев сил уже не хватило. Так быки всю войну и простояли у ворот Некрополя, не подозревая, что «пришли» (как это и было предсказано в легендарном сне) к своему создателю, могила которого находилась тут же, за оградой, в нескольких шагах от них.

Сразу после окончания войны знаменитые быки были вновь установлены у входа в главное здание Мясокомбината у Средней Рогатки.

Но еще более, чем полуночные сны, любопытны легенды о дневных грезах, видениях астрального, или, как сказано в фольклоре, божественного характера, якобы имевших место в петербургской истории. Большинство из них связаны с предсказаниями или знамениями грядущей смерти.

Как утверждает фольклор, такое щемящее душу и холодящее сердце состояние не раз испытывала на себе императрица Анна Иоанновна. Из письма французского посла маркиза де Торси Людовику XV известно, как на балу, данном еще ее дядей Петром I, из всех присутствовавших только она одна приняла близко к сердцу выкрики пьяной шутихи царя княжны Ржевской: «Чую, ангел смерти летает над невскими болотами». Анна, пишет маркиз де Торси, стремительно выбежала из залы, будто эти жуткие слова были адресованы именно ей.

Якоб Штелин рассказывает о случае, происшедшем сразу же по прибытии Анны Иоанновны из Москвы в Петербург. К встрече императрицы были приготовлены фейерверки, один из которых представлял собой портрет Анны Иоанновны в полный рост с короной и скипетром. Увидев свой портрет в ярком освещении праздничных огней, впечатлительная Анна заметила стоявшему рядом Бирону: «Неужели им больше нечего делать, кроме как сжигать меня как ведьму?»

На престоле Анна чувствовала себя неуверенно. Она хорошо понимала, что у родной дочери Петра I цесаревны Елизаветы оснований сидеть на русском троне значительно больше, чем у нее, всего лишь его племянницы. В то время Елизавета жила в Смольном доме, стоявшем на месте будущего Смольного монастыря. Говорят, что, всерьез опасаясь за свою судьбу, Анна Иоанновна вблизи Смольного дома на всякий случай расквартировала верный ей полк Конной гвардии.

Смерть настигла Анну Иоанновну 17 октября 1740 года. За несколько дней до этого по Петербургу распространились слухи о некой таинственной процессии, которая вышла из-под арки Адмиралтейства, проследовала до ворот Зимнего дворца и скрылась в них. В руках шедших были факелы, ярким светом озарявшие улицу. Между тем ни один дворцовый караульный ничего не видел. И только случайные прохожие, заметив траурное шествие, торопливо перекрестившись, пугливо прятались в подворотнях. Что это были за призраки, так и осталось неизвестным.

А еще через несколько дней во дворце произошло, как говорили современники, «неразгаданное явление». Однажды за полночь, когда императрица уже удалилась во внутренние покои и у Тронной залы был выставлен караул, а дежурный офицер уселся отдохнуть, часовой вдруг скомандовал: «На караул!» Солдаты мгновенно выстроились, а офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь вдруг появившейся в Тронной зале государыне, которая, не обращая ни на кого внимания, ходила взад и вперед. Взвод замер в ожидании. Офицер, смущаясь странностью ночной прогулки, и видя, что Анна Иоанновна не собирается идти к себе, решается выяснить о намерениях императрицы. Тут он встречает фаворита императрицы герцога Бирона и докладывает о случившемся. «Не может быть, – отвечает тот, – я только что от государыни. Она ушла в спальню». – «Взгляните сами, – возражает офицер, – она в Тронной зале». Бирон идет туда и тоже видит женщину, удивительно похожую на императрицу. «Это что-то не так. Здесь или заговор, или обман», – говорит он и бежит в спальню императрицы, уговаривая ее выйти, чтобы на глазах караула изобличить самозванку. Императрица в сопровождении Бирона выходит и… сталкивается со своим двойником. «Дерзкая!» – говорит Бирон и вызывает караул. Солдаты видят, как стоят две Анны Иоанновны и отличить их друг от друга совершенно невозможно. Императрица, постояв минуту в изумлении, подходит к самозванке: «Кто ты? Зачем ты пришла?» Не говоря ни слова, привидение пятится к трону и, не сводя глаз с императрицы, восходит на него. Затем неожиданно исчезает. Государыня произносит: «Это моя смерть», – и уходит к себе. Через несколько дней Анна Иоанновна умирает.

Одной из самых суеверных и богобоязненных русских императриц, как утверждают историки, была Елизавета Петровна. Ее постоянно мучили призраки надвигающейся смерти. Она искренне боялась своего смертного часа и старалась всячески отодвинуть его. Из ее обихода старательно изгонялось все, что могло так или иначе навести на мысль о смерти. Помня о том, что все дворцовые перевороты на Руси, в том числе и тот, что привел к власти ее, совершались ночью, Елизавета боялась этого времени суток, и ночь во дворце искусственно превращалась в день. Дворец освещался множеством свечей. Все придворные должны были бодрствовать. При дворе нельзя было появляться в темных платьях. Мимо Зимнего дворца категорически запрещалось провозить покойников. Вид кладбища, а тем более запах мертвечины вызывал у государыни искреннее негодование. В связи с этим время сохранило одно предание. Оно утверждает, что кладбище в Ораниенбауме, расположенное вблизи любимого царского аттракциона Катальной горки и находившееся недалеко от дороги, по которой часто ездила Елизавета, было перенесено на другое место, ближе к морскому берегу. По другому преданию, однажды, проезжая мимо Вознесенской церкви, Елизавета вдруг почувствовала острый запах мертвечины, так как могилы на приходских кладбищах рылись обычно неглубоко. Если верить ему, в тот же день Елизавета подписала высочайший указ о закрытии всех приходских кладбищ и об устройстве на окраинах города «в пристойных местах» общегородских погостов.

Елизавета Петровна умерла в день Рождества Христова 25 декабря 1761 года. Согласно преданию, смерть ее за несколько дней предсказала Ксения Блаженная.

Не обошли знамения смерти и самую прагматичную и любвеобильную императрицу, какой была Екатерина II. За несколько месяцев до кончины, как утверждает фольклор, начались предзнаменования, истолкованные самой императрицей как приближение смерти. То громовым ударом были повреждены любимые украшения императрицы в ее комнате, то яркий метеор упал прямо за каретой, в которую она должна была вот-вот сесть. А то вдруг Екатерина была кем-то вызвана в Тронную залу, и когда явилась туда, то будто бы увидела собственную тень, сидящую на троне, как это однажды уже произошло с Анной Иоанновной. Но самой удивительной была легенда об огненном шаре, или змее, как его называли в народе. Этот «змей» за несколько дней до смерти императрицы якобы пролетел над Зимним дворцом и скрылся за Петропавловской крепостью. Такой «огненный змей», согласно древнерусским языческим традициям, обычно посещал женщин, лишившихся мужа. После этого они начинали сохнуть и в конце концов умирали. «Змей», явившийся потрясенным петербуржцам осенью 1796 года над Зимним дворцом, легко ассоциировался со шведским королем Густавом Адольфом IV, который именно в то время сватался к внучке императрицы – Александре Павловне. По тщательно разработанному сценарию обнародовать сватовство Екатерина предполагала во время дворцового бала, куда должен был прибыть счастливый жених. Однако сватовство расстроилось. Скандал усугублялся тем, что Густав Адольф вообще не появился во дворце. О его отказе жениться, после долгого и оскорбительного ожидания, Екатерина узнала от посторонних лиц. Там же на балу с ней случился удар, от которого она уже не оправилась. Через несколько дней Екатерина скончалась.

В 1873 году в сквере перед Александрийским театром по проекту скульптора М. О. Микешина Екатерине II был установлен памятник. Статуя Екатерины, стоящая на высоком фигурном, круглом в плане пьедестале, исполненном архитектором Д. И. Гриммом, давно уже стала одним из любимых объектов городского фольклора. Наименее обидные его прозвища: «Микешинская сонетка», «Печатка», или «Катька». Место встреч и свиданий молодежи в сквере перед Александрийским театром называется: «У Катьки». Мифология бронзового монумента богата и разнообразна. Еще в XIX веке начались разговоры о том, что место для установки памятника выбрано вовсе не случайно. Что так и должна стоять лицемерная распутница – спиной к искусству и лицом к публичному дому, который, по одной версии, находился на месте Елисеевского магазина, по другой – на Малой Садовой улице. Записные столичные зубоскалы и остроумцы ни на минуту не оставляли памятник без внимания:

Где стоит такая дама, Позади которой драма, Слева – просвещение, Справа – развлечение, А спереди не всякому доступно?

Этакая пикантная игра, в которой и правила всем понятны, и ответ заранее известен. Позади памятника находится Театр драмы, слева – Публичная библиотека, справа – Сад отдыха, а спереди Елисеевский магазин, цены на товары в котором доступны далеко не всякому.

Невинная литературная игра. Не более того. И все-таки… Рассказывать подобные рискованные байки о любвеобильной императрице давно превратилось в моду. Туристы внимательно разглядывают бронзовые фигуры екатерининских сподвижников на скамье, или «Екатерининской скамейке», как ее называют в народе, вокруг ее пьедестала, которые, как утверждает фольклор, жестами демонстрируют размеры своих детородных органов. Полководцы и адмиралы: Суворов, Румянцев, Потемкин, Алексей Орлов, Чичагов. Государственные и общественные деятели: Безбородко, Бецкой. Один только Державин виновато разводит руками, да Екатерина Дашкова исподлобья всматривается в хвастливую жестикуляцию своих знаменитых современников. А над ними возвышается величественная и недосягаемая императрица с лукавой улыбкой на чувственных губах и скипетром-эталоном в монарших руках.

Иногда, если верить городскому фольклору, в снежном вихре декабрьских вечеров эта выразительная живая картина мистическим образом вдруг распадается. Затем в сквере появляются вельможные призраки. Оживает и сам монумент императрицы Екатерины II. Государыня торопливо сходит с величественного пьедестала, чтобы вернуть на свои места подгулявших и расшалившихся сподвижников.

 

Виртуальные призраки

Из всех крупнейших городов мира, население которых превышает один миллион человек, Петербург – самый северный. Он находится на 60-й параллели, в мировой системе географических координат расположен севернее Новосибирска и Магадана, всего на два градуса южнее Якутска и находится на одной широте с северной Камчаткой. Шестидесятая параллель, некогда воспетая впавшими в неизлечимую романтику поэтами-песенниками, по авторитетному мнению специалистов, считается «критической для существования человека». По их утверждению, именно здесь возникает «крайнее напряжение ума и психики, когда благодаря рубежным состояниям нашего существования – сну, бреду, лихорадке – границы этого мира и мира иного, потустороннего стираются». – Все двоится и начинается «искушение разума и искушение разумом», способствующее развитию неврозов и некого «шаманского комплекса», при котором отличить оригинал от его двойника, отраженного то ли в зеркальных стеклах витрин, то ли в мутных зеркалах петербургских каналов, невозможно. Это клиническое состояние усугубляется еще и тем, что климат Петербурга в значительной степени определяется болотистыми испарениями, миазмами, насквозь принизывающими все существование обитателей приневской низменности. Неслучайно несчастный, отчаянно балансирующий на грани этого «шаманского комплекса», знаменитый герой ранней повести Ф. М. Достоевского «Двойник» Яков Петрович Голядкин именно в Петербурге, да еще и на набережной Фонтанки, впервые сталкивается со своим двойником, господином Голядкиным-младшим. Вся эта печальная история, названная Достоевским «петербургской повестью», заканчивается для бедного чиновника казенной квартирой с отоплением и светом, то есть обыкновенным сумасшедшим домом, и это очень напоминает известную уже нам судьбу пушкинского знакомца, закончившего свою жизнь в специальном отделении для умалишенных Обуховской больницы.

Болезненный призрак господина Голядкина не единственный виртуальный герой, рожденный воображением петербургских писателей. Достаточно вспомнить малолетнего Витушишникова, чей «героический» поступок по спасению тонущей крестьянки, отмеченный вниманием императора Николая Павловича и памятной доской на полицейской сторожевой будке, был, как утверждает Юрий Тынянов, от начала до конца придуман усилиями пишущей братии и раздут до мифологической героики в низовой, народной культуре.

Столь же невероятной в контексте нашего рассказа выглядит история вымышленного поручика Киже, рождением которого мы обязаны исключительно болезненному воображению императора Павла I. Легендарный герой петербургского городского фольклора родился из анекдота в непредсказуемую эпоху, когда, засыпая с вечера, большинство служивого люда не знало, каким государственным сюрпризом, оформленным в виде высочайшего указа, встретит рассвет. Суть этого анекдота сводилась к курьезной описке штабного писаря, который в одном из ежедневных приказов по гарнизону обыкновенное и привычное словосочетание «прапорщики же (далее шли фамилии) в подпоручики» написал в две строки, разбив слово «прапорщики же» на слоги. При этом, вероятно, на миг отвлекшись от нудного занятия, вторую половину слова начал с прописной буквы «К».

Приказ лег на стол государю. Павел в то утро нервничал, читал второпях и, увидев слова «Ки же» в ряду других армейских фамилий и не заметив пробела между слогами, начертал резолюцию: «Подпоручик Киже в поручики». На другой день поручик был произведен в штабс-капитаны, на третий – в капитаны и так далее, вплоть до генерала. Замешательству штабных офицеров не было предела. Никто не решался признаться в ошибке и возразить императору.

В оправдание собственной беспомощности по всей России искали хоть какого-нибудь офицера с такой экзотической фамилией. Случайная и вполне объяснимая досадная ошибка полуграмотного писаря привела в действие хорошо отлаженную бюрократическую машину. По всей стране, обгоняя друг друга, летели фельдфебели. Писались и подписывались приказы и распоряжения. Каждый шаг всякого исполнителя доводился до сведения вышестоящего начальника. Все было подчинено одной лишь возможной прихоти капризного государя. А вдруг этого Киже потребуют к императору?

Так оно и случилось. Но когда наконец мифического «Киже» будто бы нашли, было уже поздно. Павел потребовал «генерала Киже» к себе немедленно. Выхода, казалось, не было никакого. И тогда кому-то в голову пришла спасительная мысль, которой тут же воспользовались. Императору доложили, что генерал Киже неожиданно умер, на что Павел I, если верить фольклору, задумчиво ответил: «Жаль, хороший был офицер».

Через несколько лет в Петербурге появился еще один виртуальный призрак, прописанный городским фольклором в параллельном мире. Внешний вид этого мифического героя был несколько необычен и даже невозможен, однако удивительно то, что это ровно никого не смущало. Впрочем, все по порядку.

Как мы уже знаем, в 1828 году в Петербург приехал Николай Васильевич Гоголь. Здесь он создает свои бессмертные «Петербургские повести». Но если «Невский проспект», «Шинель» или «Портрет» – это вполне реалистическое отражение подлинного быта петербургских улиц, то откуда взялась фантасмагория «Нос», на первый взгляд не очень понятно. Где он сумел увидеть или, если уж быть абсолютно точным, не увидеть такой нос в повседневной жизни Петербурга? И тут выясняется одно любопытное обстоятельство из истории петербургского городского фольклора. Оказывается, в описываемое нами время среди «золотой молодежи» пользовались скандальным успехом и широко ходили по рукам непристойные картинки с изображением разгуливающего по улицам мужского детородного органа. Пешком и в карете. В чиновничьем сюртуке и в расшитом золотом генеральском мундире. При орденах и лентах. С моноклем и щегольской тростью. Этакое олицетворение напыщенного служебного чванства. Чернильная душа. Крапивное семя. Канцелярская крыса в пугающем государственном мундире. В народе чиновников не любили и с нескрываемым издевательским сарказмом называли древнейшим коротким и выразительным словом, состоящим всего из трех букв. Именно этого чиновника и изобразил неизвестный художник.

С высокой долей уверенности можно утверждать, что эти скабрезные рисунки были хорошо известны Гоголю. Оставалось только придать им более пристойный вид, а в содержание вложить побольше юмора и иронии. Тогда-то, видимо, и появился в голове писателя образ «симметричного по вертикали» органа асессора Ковалева, предательски покинувшего своего хозяина и самостоятельно разгуливающего по улицам Петербурга. Так что взрывной интерес современников к гоголевскому «Носу» не был случайным. Ассоциации, вызванные гениально найденным эвфемизмом, были вполне определенными.

Майор Ковалев, судя по исследованиям петербургских литературоведов, жил в доме на Вознесенском проспекте, 38. Во всяком случае, в Петербурге его так и называют: «Дом майора Ковалева». Несколько лет назад по инициативе участников ежегодного петербургского фестиваля юмора и сатиры «Золотой Остап» на фасаде этого дома появилось барельефное изображение самого настоящего носа, якобы некогда принадлежавшего тому самому несчастному майору.

В начале XX века в Петербурге родился еще один удивительный призрак – экзотический плод изящной литературной мистификации, автором которой стал известный литературный деятель той поры. Имя этого продукта богатого воображения и неуемной фантазии Черубина де Габриак до сих пор пользуется в литературе едва ли не официальным статусом. Окутанное флером таинственной экзотики, оно и сегодня волнует романтические души любителей отечественной поэзии. Даже те, кто хорошо знает происхождение этого поэтического псевдонима, не могут примириться с бесхитростной очевидностью фактов и не хотят видеть в подлинной истории этого имени самую грандиозную литературную мистификацию, какой и была она на самом деле.

Все началось с того, что однажды, не то в 1909, не то в 1910 году, в редакцию только что основанного литературно-художественного иллюстрированного журнала «Аполлон», что располагалась на набережной реки Мойки, 29, пришла никому не известная юная поэтесса Елизавета Дмитриева. Она работала преподавательницей младших классов в гимназии, жила на весьма скромную зарплату и была исключительно застенчива. С детства страдала комплексами, была стеснительна и считала себя уродом. Юная поэтесса и в самом деле была девушкой довольно некрасивой, что усугублялось еще и заметной природной хромотой.

Главным редактором «Аполлона» был сын художника Константина Маковского Сергей Маковский, эстет с претензиями на элегантность и аристократизм. Достаточно сказать, что одним из условий к сотрудникам редакции было требование являться на службу во фраках. Понятно, что вид застенчивой хромоножки, читающей стихи, не вызвал у Маковского воодушевления. К его идеалу поэтессы более подходил образ демонической недоступной светской красавицы. Стихи он прослушал невнимательно и отверг их.

На этом все могло и закончиться, но судьбе было угодно другое. На счастье ли, или на беду, но Елизавета была знакома с неистощимым выдумщиком и любителем розыгрышей поэтом Максимилианом Волошиным. Именно ему и пришла в голову идея наказать Маковского, поиздевавшись над его эстетством, а заодно и опубликовать таким образом стихи Дмитриевой. Для этого неплохо подходил жанр подзабытой к тому времени мистификации. Для реализации этой идеи решили создать образ роковой женщины с потомственными корнями в Южной Америке. Выбрали имя. Оно было составлено из имени одной из героинь американского писателя Френсиса Брет Гарта – Черубина и одного из имен беса – Габриак. Получилось довольно загадочно и романтично – Черубина де Габриак. Письмо Маковскому написали на прекрасной бумаге и запечатали сургучной печатью с девизом на латинском языке: «Vae vintis!», что, как полагали выдумщики, будет легко переведено Маковским на русский язык: «Горе побежденным!» Очень скоро стихи Елизаветы Дмитриевой под псевдонимом Черубина де Габриак и в самом деле были опубликованы в журнале.

С этого момента легенда о Черубине со скоростью молнии распространилась по Петербургу. Все виднейшие петербургские поэты были в нее влюблены. Сам Маковский посылал Черубине букеты роскошных роз и орхидей. Изображал влюбленность и автор мистификации Волошин, однажды из-за Черубины он дрался на дуэли с Гумилевым.

Казалось, конец этой блестящей игры никогда не наступит. Но вдруг Елизавету Дмитриеву будто бы начала мучить совесть, и она решила во всем признаться Маковскому. Правда, по некоторым преданиям, ее выследили сами сотрудники редакции «Аполлона» и разоблачили.

Так или иначе все тайное стало явным. Дмитриева явилась к Маковскому с повинной. Понятно, что тот постарался «сохранить лицо» и сказал, что «сам обо всем догадывался и лишь давал возможность поэтессе довести игру до конца».

В заключение остается добавить, что виртуальный призрак таинственной Черубины де Габриак с тех пор исчез, уступив место подлинной Елизавете Ивановне Дмитриевой. Вскоре она вышла замуж, в замужестве стала Васильевой. Совсем недавно в печати появился томик стихов этой талантливой и незаурядной поэтессы, благодаря которой копилка петербургских розыгрышей пополнилась еще одной замечательной и красивой литературной мистификацией.

Среди современных обитателей рассматриваемого нами параллельного петербургского мира следует назвать и пресловутого поручика Ржевского, чей призрак с характером прямолинейного армейского служаки до сих пор не дает покоя неокрепшим умам наших петиметров.

Впервые поручик Ржевский стал персонажем целой серии городских анекдотов в 1960-х годах после выхода на экраны популярного фильма Эльдара Рязанова «Гусарская баллада», сценарием которого стала пьеса А. Гладкова «Давным-давно». Род Ржевских старинный, он упоминается в летописях еще в 1315 году, когда Ржевские были удельными князьями во Ржеве Тверской губернии. Именно оттуда происходит их фамилия. Первый известный Ржевский в звании поручика при Петре I служил в Преображенском полку. Возможно, это тот Иван Иванович Ржевский, которому в начале XVIII века были подарены земли на окраине Петербурга, известные сегодня как Ржевка. Два брата Ржевские участвовали в войне 1812 года, один из них – полковник – служил у Дениса Давыдова. Николай Ржевский был соучеником Пушкина в Царскосельском лицее, известны и другие Ржевские, однако фильм «Гусарская баллада» не о них. Как утверждая сам Гладков, он просто воспользовался понравившейся ему фамилией. Шагнув из кинофильма в анекдоты, красавец-бретер с говорящей фамилией из кинофильма превратился в простоватого солдафона, от которого всегда можно ожидать только какой-нибудь непристойности. Вот только некоторые из многочисленных анекдотов о поручике Ржевском, простите, весьма «соленых»:

Гвардия его величества на балу в Смольном институте. Смоляночка подбегает к одному из столиков: «Господа офицеры, посоветуйте, что мне делать. Мне сегодня исполнилось шестнадцать лет, мне подарили торт, но в нем семнадцать свечей, господа. Что мне делать с лишней, господа?» Полковник стремительно вскакивает с места: «Господа офицеры! Молчать! Всем молчать! А вы, поручик Ржевский, выйдете вон отсюда!»

Екатерина II, опершись о перила, смотрит с моста на речку, оттопырив свой зад. «А!!! Кто это?!» – воскликнула она сквозь зубы от приятной боли. «Поручик Ржевский», – клацает тот каблуками. «Продолжайте, полковник Ржевский! А-а-а-а… Хорошо, генерал Ржевский».

8 часов вечера. «Алло! Это господин Елисеев?» – «Елисеев. С кем имею честь?» – «Поручик Ржевский. Когда откроется магазин вашего имени?» – «В 9 часов». – «Спасибо». 11 часов ночи. «Алло! Господин Елисеев, когда наконец откроется ваш магазин?» – «Поручик, в 9 часов. Я уже говорил вам. В 9 часов». 5 часов утра. «Алло!!! Елисеев?!?!» – «Я слушаю, черт возьми». – «Откроется когда-нибудь ваш магазин или нет?!?!?!» – «В 9 часов! В 9! Но вас, поручик, именно вас, туда никогда не пустят». – «Меня не надо туда пускать. Я выйти оттуда хочу».

Поручик Ржевский гуляет с девушкой по Летнему саду. «Поручик, а вы не хотели бы стать лебедем?» – «Голым задом и в мокрую воду? Нет уж. Увольте».

Надо добавить, что анекдоты с поручиком Ржевским в качестве главного героя стали, кажется, первыми серийными произведениями фольклора в этом жанре. Чапаев, Штирлиц и Вовочка появились уже потом.

Даже в ряду призраков, не имеющих ничего общего с реально жившими людьми, некоторым особняком стоит призрак знаменитого ленинского броневика. История его появления в Петербурге ничего особенного не представляет. Броневик был изготовлен и доставлен в Россию в 1915 году английской фирмой «Остин» по заказу русской армии. Однако на вооружение армии броневик не попал. Он был забракован и отправлен в запасную бронеавтомобильную роту для учебных занятий. В апреле 1917 года председателю Военно-революционного комитета большевистской партии Н. И. Подвойскому пришла в голову мысль послать к Финляндскому вокзалу для встречи прибывшего из-за границы Ленина несколько броневиков. Одним их них и был тот самый забракованный броневик. Именно взобравшись на него, Ленин произнес речь перед встречавшими его рабочими. Кстати, с тех пор произнести патриотическую речь с трибуны на блатном жаргоне называется: «Трекнуть с броневичка». В октябре того же года броневик стоял перед Смольным, охраняя его вход. Тогда-то его и стали называть: «Враг капитала». После революции броневик несколько раз переходил от владельца к владельцу, пока следы его не затерялись.

В 1924 году, после смерти Ленина, было принято решение собрать и сохранить все, что так или иначе было связано с его жизнью и деятельностью. Броневик обнаружили на складе одного из лагерей Осоавиахима в Сосновке. Тогда-то его и установили на пьедестале перед входом в Ленинградский филиал Центрального музея В. И. Ленина, который в то время находился в Мраморном дворце. В годы войны броневик, считавшийся уже тогда уникальной реликвией революции, хранился в одном из закрытых помещений музея.

Однако среди солдат Ленинградского фронта бытовала героическая легенда о том, что «ленинский броневик взят из музея, мобилизован и сражается под Ленинградом». Его якобы не раз видели на самых различных участках фронта, и чаще всего там, «где совсем плохо – говорили солдаты, – там ленинский броневик идет и большая победа с ним».

После войны броневик вновь занял место на пьедестале у входа в Музей В. И. Ленина. В настоящее время он находится внутри Мраморного дворца, а на его месте перед входом во дворец установлен памятник императору Александру III (говорят, что временно). Появится ли еще где-нибудь призрак броневика, сказать трудно.

 

Безымянные призраки

Было бы ошибочно думать, что названные нами обитатели петербургского Зазеркалья исчерпывают все население параллельного мира такого огромного мегаполиса, каким на самом деле является Санкт-Петербург. Как уже говорилось, еще древние знали о количественном преимуществе погребенных над живущими. А ведь с тех пор эта разница только увеличивалась. Эти общие замечания в равной степени касаются как всего мира в целом, так и Петербурга в частности. Такая статистика печальна по определению. Там действительно больше, чем здесь. И имя им легион. Мы их помним. Мы их чтим. Правда, делаем это чаще всего в рамках фамильных традиций. Со светлыми призраками своих близких мы встречаемся в семейных легендах и на кладбищах в так называемые родительские дни. И только немногие из них приобретают общегородское значение. Такие призраки становятся героями городского фольклора, о них начинают складывать легенды и предания. Некоторых мы назвали по имени, большинство же остаются безымянными, хотя и они достойны упоминания.

Рассказы о пресловутом фаворите императрицы Анны Иоанновны курляндском герцоге Эрнесте Бироне переплетаются с таинственными легендами о тенях жертв этого временщика, замученных в секретных службах, расположенных в разных частях города. Одна из таких тайных служб находилась будто бы на берегу реки Ждановки. По старым преданиям, петербуржцы не раз встречались здесь с призраками загубленных Бироном душ. Другие секретные службы Бирона находились на левом берегу Фонтанки, вблизи Прачечного моста, в самом ее устье, там, где она вытекает из Невы. На этом месте впоследствии был разбит сад Училища правоведения. По свидетельству Пыляева, сад пользовался «особенно дурной» славой, «люди суеверные видели здесь по ночам тени замученных злым герцогом людей».

К этому же ряду легенд можно отнести и более поздние легендарные свидетельства малолетних кадетов Училища правоведения. С суеверным ужасом кадеты утверждали, будто бы еще во времена Петра I на месте училища стоял дом Персидского посольства. Однажды за какую-то провинность одному тамошнему персу отрубили голову. С тех пор обезглавленная тень того перса бродит по ночным коридорам училища, наводя неподдельный страх на будущих правоведов.

Знающие люди говорят, что к началу XX века на учете петербургской полиции было более двадцати обывательских домов, известных своей «дурной репутацией». Так, например, двухэтажный особняк на Песках считался среди окрестных жителей «Клубом самоубийц». По ночам из его окон доносились стоны и похоронная музыка. На Петербургской стороне такой же нехорошей славой пользовался дом на Большой Дворянской улице. Говорили, что в нем собираются «замаскированные покойники» и при тусклом свете черепов, пустые глазницы которых горят неземным светом, играют в карты, притом, окна, двери и ворота этого дома были всегда закрыты. Там же на Петербургской стороне был еще один загадочный, так называемый «Каменный дом», над которым постоянно витали таинственные духи.

Хорошо был известен полиции и дом, несколько жильцов которого почти одновременно покончили жизнь самоубийством. В народе его называли «Чертов дом».

Много говорили в старом Петербурге и о «заколдованном доме на Университетской набережной рядом с Академией художеств». Дом был наглухо закрыт от посторонних взглядов черным забором, в нем более четверти века никто не жил, но многие с ужасом утверждали, что в этом пустующем доме «воют привидения и вообще происходит нечто загадочное».

Писатель Иван Лукаш отмечал в «Старых снах», что на исходе XIX века в Петербурге все еще жили привидения. Призрак «николаевского солдата в аршинном кивере, тускло блестевшем в потемках», являлся на Васильевском острове в Первом кадетском корпусе; жило по привидению в Академии художеств и Медицинской академии. «Призрак женского пола по виду богаделка в наколке и черной пелеринке, тощенькая Шишига в прюнелевых башмаках верещала и шмыгала в старом доме, что напротив Николаевского моста, в том самом доме, крашеном желтой краской, где открылась позже зубная лечебница. Танцевали изредка стулья на Конюшенной и, кроме привидений и танцующих стульев, жил в Петербурге престарелый черт».

Еще один призрак живет в бывшей летней резиденции великого князя Николая Николаевича «Знаменке», что находилась вблизи Петергофа. В начале XVIII века это была обыкновенная загородная мыза, которая принадлежала А. Д. Меншикову. Затем ее владельцами были стольник И. И. Ржевский, адмирал Н. Ф. Головин, генерал-фельдмаршал А. Г. Разумовский, сенатор И. В. Мятлев. Современный вид «Знаменке» придал в 1835 году архитектор А. И. Штакеншнейдер. От старой «Знаменки» сохранились пустующие корпуса старинных конюшен, вокруг них до сих пор витают самые невероятные легенды. Там постоянно появляются призраки, причем в разное время и разным людям они являются в одних и тех же образах «высокой тучной старухи в сопровождении карлика».

В 1784–1788 годах в северной части Царицына луга по проекту архитектора Джакомо Кваренги строится дом купца Ф. Гротена. Четырехэтажное здание выходит фасадами одновременно на Неву и Марсово поле. Здание часто меняло своих хозяев и, может быть поэтому, обросло преданиями и легендами. В Петербурге говорили, что в доме появились привидения. По комнатам и лестничным переходам будто бы бродит призрак самого Петра Великого, который «водит за собой призрачную молодую даму и обвиняет ее в клятвопреступничестве». Очевидцы слышали даже крепкую петровскую брань. Правда, как и за что ругает Петр свою жертву, разобрать не могли. В конце концов дом приобрела Екатерина II и подарила его фельдмаршалу Салтыкову, под именем которого он и остался в истории петербургского зодчества. Привидения будто бы исчезли. В обществе считали фельдмаршала человеком скучным, и злоязычная молва утверждала, что даже привидениям в его доме стало невесело. В настоящее время дом Салтыкова принадлежит петербургской Академии культуры.

В Ленинградской области, в 40 километрах от Петербурга расположен небольшой поселок Саблино. Название поселка происходит от речки Саблинки, которая в свою очередь носит такое имя якобы потому, что в плане имеет форму сабли. В советское время поселок назывался Ульяновкой, в память о пребывании здесь семьи Ульяновых – матери В. И. Ленина Марии Александровны, его сестры Анны Ильиничны и ее мужа М. Т. Елизарова. Здесь они жили в 1904–1906 годах. Бывал здесь и сам Ленин.

Широкую известность Саблино приобрело своими искусственными пещерами. Во второй половине XIX века в них добывали песок для изготовления стекла. Всего таких пещер восемь, но входы в две из них некогда были завалены породой. В пещерах до сих пор можно обнаружить окаменелые останки обитателей древнего моря. Особенно славится пещера «Левобережная»: внутри нее расположено подземное озеро, гремящие водопады, зал спящих летучих мышей и прочие диковинки пещерного царства. Вход в саблинские пещеры разрешается только в сопровождении специалистов-спелеологов. Согласно местным легендам, в Саблинских пещерах живет призрак некогда погибшего спелеолога, появляется он только перед взорами неорганизованных и заблудившихся посетителей пещер. Якобы он заманивает их все дальше и дальше от входа, пока последние отблески дневного света не исчезнут за спинами.

Между прочим, легенда о погибшем спелеологе тесно переплетается с легендой о «Белой даме» подземелий, широко распространенная среди тех, кто занимается изучением и исследованием подземных пещер – диггеров. Она никого специально не заманивает вглубь подземных ходов, но тот, кто с ней случайно повстречается, обязательно погибнет.

А теперь выйдем из подземного царства на нашу грешную землю и обратим свои взоры в небо. Жителям современной Гражданки известна современная легенда о летящем мальчике, который жил на березовой аллее, в одном из многоэтажных панельной постройки жилых домов, на территории бывшего совхоза «Ручьи». Однажды впечатлительному ребенку показалось, что он способен летать. Взобравшись на вершину одной из березок, он раскинул руки и… взлетел в сторону другого дерева. Мальчик погиб. Несколько лет на ветвях той самой березки виднелся кем-то укрепленный лоскут красной материи. Жители окрестных кварталов до сих пор утверждают, что, если очень захотеть, то над березовой аллеей и сегодня можно увидеть тень летящего мальчика.

Не так давно в Петербурге распространились слухи об одном невероятном явлении, которое неожиданно возникло в Петербурге в последнее время, на рубеже третьего тысячелетия: на стеклах некоторых домов и витрин магазинов были обнаружены необъяснимые круглые отверстия, размером около двух миллиметров в диаметре на входе и с трехкопеечную монету на выходе. Особенно много таких дырочек было на стеклах, ограждающих билетные кассы Финляндского вокзала. Попытки выяснить причину их появления ни к чему не привели. Ясно было одно: явление имело явные признаки астрального происхождения. После проведения специальной баллистической экспертизы оказалось, что траектории гипотетического полета «пули» упирались либо в глухие стены, либо в пол, либо вообще уходили в небо. Предполагаемого небесного стрелка тут же окрестили «фантомом-снайпером». Выяснилось, что при этом больше всего пострадал огромный район вокруг Финляндского вокзала: таинственными отверстиями были буквально испещрены торговые киоски, телефонные будки, окна жилых домов. Специальными службами было проведено несколько уникальных экспериментов. Стреляли из всего, что может стрелять, в том числе из рогаток – шариками от подшипников. Удалось-таки получить похожие отверстия, но все они были с острыми, рваными или потрескавшимися краями, в отличие от отверстий, оставленных фантомом-снайпером, которые абсолютно все имели оплавленные гладкие кромки.

Но вернемся еще раз на землю. В октябре 1945 года в южной части Московского проспекта, между Кузнецовской и Бассейной улицами, на месте карьеров довоенного кирпичного завода был заложен парк в честь победы советского народа в Великой Отечественной войне. На 68 гектарах земли были проложены прогулочные аллеи, высажены деревья, разбиты цветники и лужайки для отдыха, вырыта целая система искусственных прудов.

Парк стал одним из любимых мест отдыха не только жителей Московской заставы и Средней Рогатки, но и горожан из самых отдаленных районов города. Всеобщую любовь к этому парку выразили «Митьки» – известная популярная группа питерских художников. С их общей легкой руки парк нередко называют: «Паркушка Победушка».

Между тем по городу расползались слухи о неких необычных явлениях, происходивших с посетителями парка. Многие чувствовали себя тут неважно: кружилась голова, терялась ориентация, в глазах мелькали какие-то неясные блики. Тогда-то и вспомнили, что здесь, в печах кирпичного завода, в обстановке особой сверхсекретности сжигали трупы погибших во время блокады ленинградцев. Кроме того, как рассказывали старожилы, на всей территории современного парка производились массовые захоронения. Вопреки тысячелетним общечеловеческим традициям, места этих захоронений ничем не отмечались – ни креста, ни оградки, ни холмика, ни какого-нибудь другого памятного знака. Потому и напоминали о себе духи погибших, которые, как известно, никогда никуда не исчезают.

В последние годы тщательно скрываемая правда, наконец, обнаружилась. Действительно, территория современного Московского парка Победы в 1941–1944 годах стала общей могилой тысячам ленинградцев и воинов Ленинградского фронта, погибших и умерших от голода, холода и вражеских артиллерийских обстрелов и бомбежек.

В 1996 году в парке, наконец, был установлен памятный знак – православный крест над общим погребением. После этого дышать здесь, как утверждают петербуржцы, стало легче. Но парк с тех пор стали называть «Второй Пискаревкой».

В этой связи хочется еще раз напомнить о трагикомической истории, якобы случившейся на Пискаревском мемориальном кладбище и хорошо известной в ленинградской городской мифологии. Легенды об этой нашумевшей истории из уст в уста передавались в 1950 – 1960-х годах. Оказывается, посмертной справедливости к себе требовали не только забытые потомками безвестные обитатели общей могилы в Московском парке Победы. Напомнили о себе и тени тех, кого вроде бы никогда не забывали, а всегда чтили и поминали. Напомнили несколько странным, но достаточно поучительным образом.

Впервые эта легенда получила художественное воплощение в литературе в одной из новелл Михаила Веллера. И теперь читателю стало еще труднее понять, то ли она была где-то услышана писателем, то ли придумана самим Веллером и затем, растиражированная в его книгах, пошла самостоятельно гулять по белому свету. Легенда связана с давней традицией бросать в бассейн при входе на кладбище монетку на память о посещении. В ней рассказывается о том, как ежедневно, после закрытия Пискаревского кладбища для посетителей, милицейский наряд, постоянно дежуривший при мемориале, в полном составе уходил на промысел. Сержант, раздевшись, залезал с сачком в бассейн и тралил, ефрейтор стоял на страже, а рядовой складывал горсти мелочи в мешочки. Поработают, выпьют, поделят деньги и ждут следующего дежурства.

Только однажды в полночь сержанту приспичило по-большому. Вышел он в темь глухую, в дождь проливной, зашел в могильную чащу, присел, полы шинели за голову закинул. Все бы ничего, да встать обратно не может. Тянет его потусторонняя сила вниз. Осквернил, значит, святое место, оскорбил прах погребенных. Вот Бог и наказывает. Ополоумевшего от ужаса несчастного сержанта нашли через полчаса: «сидит и скулит, глаза зажмурены, уши руками зажал, а полой шинели прочно наделся на сломанное острие могильной оградки за спиной. Окликнули – скулит. Отцепили, подняли – скулит». На другой день сдали сержанта в психушку. Не гневи Бога. Не оскверняй прах погибших. Не обогащайся за счет мертвых.

В Петербурге есть еще одно памятное место, где вот уже в течение нескольких десятилетий можно встретиться с массовым скоплением безымянных призраков, историческая справедливость к которым только в последнее время начала восстанавливаться. Это призраки моряков, погибших в морских глубинах во время Русско-японской войны 1904–1905 годов.

В 1911 году на набережной Ново-Адмиралтейского канала на деньги, собранные по всей России, была выстроена церковь во имя Происхождения Честных Древ Креста Господня и Святителя Николая Чудотворца. В народе храм называли «Церковью Христа Спасителя», «Спасом-на-водах» или «Цусимской церковью». Храм стал «символом братской могилы для погибших без погребения героев-моряков» и одновременно памятником морякам. Собор строился по проекту архитектора M. М. Перетятковича, в ретроспективном стиле и напоминал древнерусский белокаменный храм Покрова Богородицы на Нерли. Говорят, на этот прототип указала архитектору греческая королева Ольга Константиновна, возглавлявшая Комитет по увековечению памяти моряков. На внутренних стенах собора были укреплены бронзовые доски с именами 12 тысяч погибших моряков – от рядовых до адмиралов. «Летописью ужаса» называли этот скорбный список в Петербурге. Над досками висели копии судовых икон и были начертаны названия кораблей.

После революции храм несколько раз закрывали. Наконец, в 1932 году его взорвали. Сценарий уничтожения церкви был тщательно разработан в кабинетах Смольного. По этому поводу был устроен настоящий праздник. Очевидцы рассказывают, что на противоположной стороне Невы, на Васильевском острове, был сооружен специальный деревянный помост, откуда руководители города наблюдали за гибелью «символа старого режима». Согласно одной из городских легенд, доски с именами погибших предварительно были сброшены в Неву. Правда, по другой легенде, местные жители собирали разбросанные взрывом осколки мемориальных бронзовых плит и прятали их по домам. Одну из этих досок, говорят, еще долго можно было увидеть в магазине вблизи Большого дома, на ней разделывали мясные туши. Согласно той же легенде, камни разрушенного храма пошли на строительство Большого дома.

Остается добавить, что «Спас-на-водах» считался одним из красивейших храмов города. В его оформлении участвовали такие известнейшие художники как, В. М. Васнецов, Н. А. Бруни, В. М. Микешин и другие. Церковь украшали мозаики, среди которых была самая почитаемая прихожанами, изображавшая лик Иисуса Христа. Рассказывают, что во время взрыва именно этот лик в целости сорвался со стены и упал в воды Ново-Адмиралтейского канала. Согласно преданиям, глаза Спасителя еще долго укоризненно и печально глядели со дна канала в небо.

В настоящее время разрабатывается проект восстановления мемориального храма. Надо полагать, будут восстановлены и памятные доски с именами всех погибших. Тогда души их успокоятся, а тени перестанут тревожить прихожан.