Повелитель гроз. Анакир. Белая змея

Молва о славных деяниях Ральднора — мага и меченосца — летит из королевства в королевство.

Уже сейчас ему, герою-одиночке, незаконному сыну короля Перворожденных Висов и жрицы черной Богини-Змеи, нет и не может быть равных.

Но существует смутное предсказание — однажды Ральднор обретет ИСТИННОЕ МОГУЩЕСТВО.

И тогда содрогнется ВЕСЬ МИР!

Трилогия «Висские войны» в одном томе.

Повелитель Гроз

(пер. с англ. И. Тетериной)

Янтарная ведьма

1

Огромная перевернутая чаща небес над Равниной набухла закатной кровью. Солнце уже скрылось за Гранью Мира, но луна еще не взошла, и лишь одинокая алая звезда скалывала плащ сгущающихся сумерек.

По бесплодным склонам скакала группа примерно из двадцати человек — охотники, но не с Равнин. Они подгоняли своих чистокровных скакунов, часть из которых была запряжена в легкие охотничьи колесницы, похожие на заравийские. Но они не были заравийцами. Их поведение дышало той особой, почти специфической самоуверенностью, которая выдавала в них чужаков куда определеннее, чем даже их черные волосы и отливающая темной бронзой кожа. Но все же именно чешуйчатые насечки на их латах свидетельствовали о точном характере угрозы, которую они несли, ибо это были дорфарианцы, драконы, среди которых был и Верховный король.

Редон, Король Дорфара, Повелитель Гроз. Этот богоданный титул означал владычество над целым континентом Виса, этой планеты, на которую сейчас опускались сумерки. Король, властелин королей. Даже его охотничий шлем венчал драконий гребень, из-под которого смотрели на мерцающую алую звезду два змеиных глаза.

Застис. Замкнутые жители Элира, привыкшие говорить обиняками, звали так пору свадеб. Но все было гораздо примитивнее и прозаичнее. Это было время сильнейших сексуальных желаний, торжества плоти, чей голос властно звучал в каждом, но среди знати Дорфара не терпел прекословия ни в чем. По странной прихоти судьбы этим отличалась вся династия Рарнаммона.

Взошла луна. Свет звезды окрашивал ее красным.

2

Дорфар, земля драконов, Дорфар, голова дракона, горы — его зубчатый гребень, озеро Иброн — его белый глаз, Корамвис — его мыслящая жемчужина в центре, его сердце-мозг.

Город лежит в предгорьях скал, точно гигантская девственно-белая птица на гнезде из огня. Старый город, надвое разделенный рекой, уходит своими корнями в самые дальние закоулки прошлого; как и Драконьи врата в Зарависсе, он отчасти является воспоминанием, физическим местом, обремененным грузом легенд, древним пепелищем, куда с небес сошли боги Гроз, скрытые в утробах бледных драконов.

В полдень, в первый застианский месяц над его сторожевыми башнями поднялись клубы жирного черного дыма, знака смерти, и Корамвис открыл ворота навстречу своему мертвому королю.

Покои Вал-Малы наполнял тусклый и дымный от многочисленных курильниц свет. Треща, мерцали огоньки свечей, ее фрейлины были одеты во все черное. По щекам девушки, проводившей их внутрь, струились нарисованные серебряные слезы.

3

Ломандра услышала голос, произносящий ее имя.

Она вгляделась в слабо освещенный коридор, который был пуст, и голос послышался снова — внутри ее черепа.

Ашне’е.

Ломандра торопливо взбежала по мраморной лестнице башни, отдернула занавеску и застыла. Девушка лежала на постели, и по ее бледному лицу ничего было нельзя сказать, но Ломандра увидела расплывающееся по тонкой сорочке пятно крови.

— Началось? — вскрикнула Ломандра хриплым от подступившего к горлу страха голосом.

4

В полночь город был разбужен зловещим заревом костров, мечущимися огнями факелов и тревожным боем колоколов. Облаченные в черно-рыжие ливреи Дворца Гроз люди мелькали во всех людных местах Корамвиса, всадники галопом носились по улицам и переулкам, во всю мощь своих глоток выкрикивая воззвания, как будто наступил конец света.

Наступала ночь огня и террора.

Измена. Святотатство.

Амнор, лорд-правитель Корамвиса, Советник покойного Повелителя Гроз, навлек на себя немилость богов. Он привез в город ведьму из Степей, чьи злые чары погубили Редона, и сделал из нее свою шлюху. Это его ублюдок, а не законный наследник Повелителя Гроз, вырос в ее греховном теле.

Все было продумано безукоризненно. Нелепая гордыня дорфарианской черни, считающей себя, даже в пучине нищеты и бесправия, произошедшей от богов, раздулась до болезненных высот. На улицах стояли вопли, требовавшие убить Ашне’е, вогнать кол в ее лоно, и примерно то же самое происходило и под воротами дворца Амнора, ибо толпа вообразила себя обманутой и получила право на отмщение.

Руины и блестящие башни

5

Жара уже схлынула до следующего года, и небо отливало тусклой бронзой, когда с десяток селян отправились провожать Эраз в храм. Она лежала на похоронных носилках, очень белая и неподвижная, похожая на любого другого покойника во всем, за тем лишь исключением, что ее волосы все еще отливали рыжиной, ибо она была женщиной средних лет.

Спереди носилки держал охотник. Как и все они, за исключением одного, он казался совершенно бесстрастным. Ни один житель Степей не мог рассчитывать на долголетие, ведь здешняя жизнь была суровой и по большей части тщетной. Но молодой мужчина, сжимавший задние ручки носилок, неотрывно смотрел на лицо усопшей, и его собственное мучительно кривилось в попытках не заплакать.

Все дело было в кусочках янтаря в ее ушах. Он так часто вспоминал, как они поблескивали у нее в волосах; пожалуй, это было самое первое из его детских воспоминаний. Сейчас они невыносимо бередили его душу, а он не хотел проливать слезы на глазах у этих людей. Они редко плакали по своим мертвым — если вообще плакали, потому что он лично никогда этого не видел. Они не выказывали никаких эмоций: ни боли, ни горя, ни радости. Они. Он ощутил во рту застарелую горечь, ибо несмотря на то, что отчасти он был одним из них, он все равно оставался для них посторонним, чужаком. Она понимала это, Эраз, его приемная мать, и дарила ему свою любовь, настолько демонстративную, насколько могла, и тщательно скрываемую от других нежность.

Они вошли в рощицу красных деревьев и направились к темному прямоугольнику храмовой двери. Появились два жреца. Они подплыли, точно сотканные из тьмы призраки, к носилкам, и забрали их у охотника и у молодого мужчины. Без единого ритуального слова жрецы понесли Эраз в темноту. Селяне немного постояли, не двигаясь с места, потом развернулись и медленно разошлись. Один охотник, проходя мимо него, буркнул:

— Теперь она у Нее, Ральднор.

6

Свое путешествие он начал с того, что повернулся спиной к Зарависсу. Теперь его снедало нетерпение пересечь границу страны Висов, найти города, бурлящие жизнью, и темноволосых женщин,  похожих на его погибшую мать. Оно охватило его внезапно, он даже сам не понимал, почему, на следующий день после того, как он убил волка и освежевал его, лишив всей красоты.

Орвану понадобилось два дня, чтобы взять в городских предместьях напрокат повозку и двух зеебов. Рас с Ральднором сходили за пестрой тканью в дом Аниси — развалины дворца, где жила ее бабка. Здесь они оставили May, вынюхивающую крыс среди рухнувших колонн.

Старая женщина, похоже, отнеслась к Ральднору с подозрительностью. Она ухватила Раса за рукав и принялась о чем-то шептаться с ним, и лицо Ральднора запылало от гнева. Он пошел за Аниси в разрушенный садик и поймал ее за руку.

— Поехали с нами в Зарависс.

— Нет. Я не могу оставить ее здесь одну.

7

Металлические колонны изгибались, точно причудливые леденцы, а из распахнутых железных ворот бил свет факелов. За ними темнела улица, окаймленная голыми деревьями, закутанными в плотную снежную вату.

Раздался визг колес.

Один из драконов протянул руку, сжав ее правую грудь.

— Как тебе нравится дворец Тханна Рашека, а, малышка?

Второй захохотал, повернув колесницу к временным казармам дорфарианцев. Копье с красным подсыхающим наконечником было прислонено к ограждению. Ночь обещала быть очень забавной. Но внезапно на дороге загорелись новые факелы, и прозвучал повелительный приказ остановиться. Солдат натянул поводья; его товарищ вполголоса выругался. Гвардия Драконов. Их черные плащи украшала личная эмблема Амрека, белая молния.

8

Она въехала в Лин-Абиссу, столицу ее деда, на спине ржаво-красного великана.

Они с ним составляли отличную огненную пару в этот белый полдень, шествуя в процессии, замыкали которую ярко одетые акробаты, фантастические танцоры и танцовщицы и немыслимые существа, одетые в костюмы из заравийских легенд. Нареченная Амрека под песни, рев труб и приветственные крики ехала по улицам, точно какая-то богиня из незапамятных времен.

Скакун, везший ее, был гигантским палюторвусом из субтропических болот Закориса. Она восседала в золотом приспособлении с крышей из перьев. На ней было отороченное каштановым мехом тускло-красное платье с глубоким декольте, а в ложбинке между грудями сиял оранжевый камень. С высокой прически, украшенной золотыми цветами, ниспадал дымчатый поток алой вуали. Ее волосы своим цветом в точности напоминали кровь.

Толпа переговаривалась и вытягивала шеи, чтобы получше разглядеть ее. И, как это всегда бывает со всеми безукоризненными вещами, она казалась нереальной. Они инстинктивно искали в ней что-то человеческое, хоть какой-нибудь крошечный изъян, но в ее красоте было что-то от саламандры, жгучее, мифологическое, не вписывающееся в рамки никаких канонов.

Она ехала, не глядя по сторонам. Она была точно изваяние самой себя.

Герой на час

9

Запертые в белой утробе холода, восточные земли ждали в своем трехмесячном коконе. Практичная зима сменила их очертания на рельеф снежного мрамора, выглаженного ветром льда и суровую тишину пустыни. Но в конце концов солнце все же заявило свои права на эти обледенелые просторы. Внезапные яркие и шумные первые дожди висской весны обрушились и взломали эти алебастровые печати, как всегда обрушивались и взламывали их.

По сточным канавам Лин-Абиссы бежали пенистые потоки, а в нарядных садиках уже расцветала новая жизнь.

Сумерки омывали башни гостевого дворца Тханна Рашека, вызывая застарелую ностальгию у Яннула Ланнца, занятого чисткой своего снаряжения в прозаических и безликих казармах. Безликих даже несмотря на тот факт, что за три месяца новобранцы эм Элисаара наполнили их личными вещами — тупыми, но дорогими их сердцам ножами, подарками от своих девушек, трофеями, безделушками, милыми пустячками, оставшимися от прошлой жизни. Ибо Яннулу казалось, что все они странным образом перевоплотились в этих солдат, вставших под желтые знамена Катаоса, стали новыми людьми, отказавшимися от своего прошлого, о котором большинство из них предпочитало умалчивать. Взять вот хотя бы Ральднора Сарита. Они с Яннулом вроде бы считали себя друзьями, но что они рассказывали друг другу о своей былой жизни? Оба вышли из крестьян — Ральднор, как он говорил, из окрестностей Сара, Яннул — с колышущейся голубой груди Ланнских Холмов. Потом оба оказались в городах Зарависса: Яннул выступал с фокусами и акробатическими трюками на ярмарках, Ральднор занимался какими-то темными делами, о которых ничего не говорил — пока вербовщики Катаоса не приметили и не завлекли обоих под желтое знамя. Яннул озабоченно потер затылок. Солдатская служба означала стрижку длинных, до лопаток волос Ланнца.

— На

этой

службе варварам не место, — протарахтел словоохотливый цирюльник. Пришлось расстаться и с метательными ножами, а вместе с ними и с частью своей предполагаемой варварской гордости.

10

Ясным заравийским утром одного из теплых месяцев свита Повелителя Гроз и его невеста покинули Лин-Абиссу.

Путешествие обещало стать долгим — то был миниатюрный город на колесах, снаряженный не только всем необходимым, но и всевозможными предметами роскоши. Сумерки застигли их между Илой и Мигшей на пустынных склонах, и расставленные шатры казались стайкой пестрых птиц, опустившейся отдохнуть. Когда взошла луна, стада зеебов, скачущих под безмолвными звездами, далеко обегали красные мигающие огоньки их костров.

Гонец, всю дорогу из Корамвиса гнавший своего скакуна и привезший новости, вызвавшие неудовольствие Амрека, за едой  принялся расспрашивать.

— А тот светлоглазый мужчина в шатре Повелителя Гроз — кто он?

11

Светская жизнь в Корамвисе была крайне насыщенной. Ральднор обнаружил, что он в моде, и богатые мужчины и красивые женщины наперебой пытались заполучить его к себе на ужин. Его сарское происхождение восхищало их. Он стал опытным лжецом. Он знал, что большинство считало его бастардом императорской династии — отпрыском Редона или кого-нибудь из его младших братьев. Они с их кивками и заигрываниями забавляли Ральднора, но тем не менее он сделал Котона своим телохранителем. Он, как и прочие люди его ранга, считал, что теперь у него есть в этом необходимость.

Его популярность вызвала непонятные странности.

За обедом во Дворце Гроз он познакомился с офицером личной гвардии королевы по имени Клорис — смазливым, но неумным хвастуном. Он ясно дал ему понять, что ненавидит Ральднора и его головокружительное возвышение и жаждет заполучить все то, что ему принадлежало — от его положения до его женщины. Весь месяц, что они провели в городе, он увивался за Лики в исключительно пошлой и избитой манере, но лишь потому, что она принадлежала Ральднору. Ральднор гадал, не утратила ли она теперь, когда они расстались, для Клориса всю свою прелесть.

После обеда ненадолго появилась королева. На ней было складчатое льняное платье и парик из золотого шелка. Издали она казалась белокожей и золотоволосой. Он был наслышан о вражде между Вал-Малой и ее сыном — была ли то скрытая насмешка над ним, на которую она не отважилась бы в ее присутствии, но которая непременно должна была дойти до него в Таддре?

Она грациозно прошлась среди важных гостей, а стайка ее фрейлин тянулась за ней, точно пестрый шлейф. Он увидел, что закорианки среди них нет, но она была не из тех, кого стоило показывать публике.

12

Долгий ласковый закат жарких месяцев опустился на горы и холмы, раскрасив их в нежные розовые, лавандовые и золотистые тона. Ральднор гнал свою колесницу, катившуюся из Корамвиса по малоизвестным тропкам и окольным дорогам. Но он был слишком искусным возничим — управление колесницей не занимало весь его ум целиком. Он правил и думал о ней.

Амрека ожидали через три дня. Ральднор не приближался к ней с самого дня землетрясения. Он видел ее, как и прежде, лишь издалека, движущуюся на веревочках куклу. Временами, хотя и не часто, он ощущал в своем мозгу еле уловимые, точно трепет крылышек мотылька, шевеления ее разума. Она не доверяла ему среди чужаков — или же не доверяла себе самой. Иногда в темноте он чувствовал ее бесплотное присутствие, очень похожее на прикосновение. Даже в эти краткие минуты контакта их мысленный разговор простирался далеко за пределы слов, в те отвлеченные, но вместе с тем понятные обоим области, которые составляют душу разума.

Он сходил с ума по ней, а она — по нему. Он знал это. Звезда терзала их обоих. Теперь он не звал никого из женщин в свою постель, потому что не желал никого, кроме нее. Он почти не спал. Его сжигал какой-то внутренний пламень, как когда-то раньше. Она снова сделала из меня жителя Равнин, — думал он. Она была девственницей. Это не удивило его, ведь в тот короткий миг их мысленного единения он узнал всю ее жизнь. До него она никогда не желала ни одного мужчину. Теперь ее страсть была столь же всепоглощающей, как и его. Но ни один из них не пытался искать другого. Они были ограничены строгими правилами дворцового этикета — эти двое, подобных которым не было.

Он очутился за озером. Тропы стали ненадежными, потом непроходимыми. Он стреножил скакунов и пошел пешком. Какой-то инстинкт гнал его вверх. Солнце почти зашло, растекшись лужицей ослепительного прощального света на вершинах гор.

Неожиданно он наткнулся на хижину и чахлое поле. Дальше  склон поднимался вверх, уходя в черноту пещеры. Он остановился, глядя на нее. Ему приходилось слышать о людях, которых какая-то незримая сила приводила к краю обрыва и заставляла броситься в ущелье, на верную смерть. Что-то в черной пасти пещеры притягивало его с той же леденящей кровь неумолимостью.

13

Амрек повертел украшенное драгоценными камнями ожерелье в руках. Прекрасная вещица, достойная быть принесенной ей в дар. Но доставит ли она ей хоть какое-то удовольствие? Она, похоже, никогда не замечает, что носит. Он кивнул ювелиру и его помощнику, не отводя глаз от камней, вспыхивающих в свете лампы. Ему было не по себе. Он виделся с ней на пиру, и она показалась ему такой же далекой, как и прежде — но при этом странно изменившейся. Он не мог бы определить эту перемену, просто ощущал ее. Когда в вестибюле он обнял ее, то почувствовал в ней что-то странно новое, как будто какой-то исходящий от нее бесплотный аромат. Но не он вызвал в ней эту перемену; она была не из-за него и не для него. Ему казалось, что он потерял все то, чего успел с ней достичь. Проклятая Таддра! Он тосковал по этой женщине каждую одинокую ночь в горах. Откуда теперь ему придется начинать снова?

Из-за приоткрытой двери донесся еле слышный шум. Амрек поднял голову и увидел Вал-Малу.

— Моя царственная матушка. Какая неожиданная радость.

— Отошлите своих людей, — сказала она. — То, что мне предстоит вам сказать, не для их ушей.

Он отложил ожерелье и поднялся.

Жгучие синие моря ада

14

Закат превратил горы в запекшиеся корки пламени.

Когда закат догорел, медленно опустились сумерки, чернилами разлившиеся по ущельям. Великанские вершины скрылись во тьме, и больше ничего не было видно, кроме далеких красных пятен охотничьих костров да время от времени поблескивавших глаз диких зверей.

Каждый раз, когда в горах наступала ночь, в ее сознании что-то слабо колыхалось. Но большую часть времени она была мертва. Однажды ей в голову пришла мысль:

Я рабыня.

Но вообще-то это почти ничего не значило.

Астарис никогда не задумывалась, не уготовил ли ей Амрек эту участь вместо сожжения на костре. В действительности, купец взял дело в свои руки.

В серый предрассветный час на базаре появился незнакомец, закутанный в плащ с капюшоном.

15

Всю ночь напролет слышался негромкий плеск воды под веслами. Ему он казался звуком смерти.

Они плыли на узенькой плоскодонке, везущей в Закорис нефть и железо. Ральднор, как и все случайные ее пассажиры, спал под брезентовым навесом на палубе.

Из Дорфара до закорианской части Лота он добрался за сутки, и все эти сутки он был полон лихорадочной надежды, он не прекращал поиска, потому что тогда еще знал, что она жива, и слышал невероятные истории, бродившие по Корамвису. Астарис не приняла яд. Могущественные друзья помогли ей бежать, а куда еще она могла отправиться, если не в Таддру, которая так часто скрывала людей и их прошлое? Да и сам Ральднор нуждался в убежище.

Крин финансировал его путешествие по тайным тропам Дорфара и из Дорфара в относительную безопасность, на запад. Из Закориса ему предстояло перебраться в Таддру, перейдя горный кряж. Его долги перед Крином были неисчислимы. Он собирался расплатиться с ним, когда сможет — и если только сможет. Но ему дали понять, что от него не ждут ни возврата долгов, ни чувства обязанности.

Что же касается того, что он потерял — мифическую корону, власть, о которой он прежде не мог даже и мечтать — после того, как схлынула первая волна смятения, все это показалось ничтожным рядом с мучительной, не дающей ему покоя потребностью найти Астарис.

16

В заштопанных парусах пел ветер.

— Мы больше не держим курс, — сказал Элон. — Наши инструменты испорчены. Звезды указывают, что мы далеко от Элисаара, но их очертания очень странные, и доверять им совершенно нельзя. Таллат говорит, что по его мнению пыль от огненной горы искажает размер и очертания всего в небе. Кто может в этом усомниться? Прошлой ночью луна была огромной и цвета синей сливы. Нет, мы не можем определять путь по звездам.

— Нужно вернуться назад, — рявкнул Джарл, сидевший напротив него за столом Дроклера.

— И снова пройти через Огненные врата? Буря и горящая гора унесли половину нашей команды, и еще десять гребцов. Они поднимут бунт, если я прикажу им снова пойти на такой риск.

— Ты слишком мягкий и безвольный, Элон. Они поднимут бунт потому, что знают, что ты спустишь им это с рук. Уступи свое место мне. Вот увидишь, я все улажу.

17

Пригнав корабль почти к самой земле, ветер покинул их. Побережье, изрезанное узкими бухточками и окаймленное темными лесами, щерилось скалами. Пейзаж казался суровым и безлюдным.

Дневная жара упала с небес и поднялась с поверхности океана.

Ральднор, в одиночестве сидевший на палубе, заметил в воде какое-то движение, решив, что это играют рыбы. Но рыбы резвились на поверхности, никогда не уходя в глубину. Вскоре он понял, что это узкая лодка, сделанная из выдолбленного ствола какого-то черного дерева, схожая с рыбачьими челноками Закориса. В ней сидела одна фигура — мужчина, без усилия двигающий веслами. Когда он приблизился, явно направляясь к кораблю, Ральднор увидел его загорелое лицо, на котором не было ни удивления, ни любопытства, лицо, странно замкнутое на себе, но при этом умиротворенное. У мужчины были очень длинные волосы, рассыпающиеся по плечам, груди и спине.

Они были пшенично-желтого цвета.

Кровь бешено застучала в жилах. Ральднор поднял руку, приветствуя гребца. Тот в ответ тоже поднял руку, но в ответ ничего не крикнул.

18

Путь занял три дня. Сначала они миновали россыпь деревушек и два небольших городка, платящих подати городу, который за это защищал их от разбойников. Хотя внешне и напоминающие степной народ Виса, желтоволосые жители Равнины совершенно отличались от них нравом. Они были деятельными, общительными, а иногда и хитрыми. У них не существовало загадочного негласного кодекса чести — у них были свои грабители и мятежники, да и стычки тоже случались. Всего пять лет назад город воевал со своим ближайшим соседом. Кто знает, сколько мертвых тел, покоящихся в земле, помогало ныне питать ниву?

Ральднор, похоже, умел бегло говорить на их языке. Яннул начал усердно ему учиться. Приучился он — как и Реша — и натягивать капюшон, приближаясь к населенным местам или встречаясь на дороге с другими путниками. Обитатели Равнины не проявляли никакой враждебности к обладателям невиданных черных волос, но их любопытство и удивление временами очень докучало. Мысленная речь, похоже, не была здесь в большом почете. Видимо, процветание и обилие земных благ понемногу приводило это искусство в упадок.

Они добрались до города вечером третьего дня. Обнесенная прочными стенами крепость с высокими башнями, возведенная на насыпном холме, словно парила в восьмидесяти футах над Равниной. Этот город не мог похвастаться красотой висских городов. Несмотря на башни, он казался каким-то съежившимся, приземистым. Он носил имя Ваткри. За его стенами по Равнине и склону холма стекали многочисленные дома и таверны, повсюду расхаживали солдаты в синей форме, которую они уже видели в городках. Несмотря на это, никакой проверки у ворот не было. Вежливые ответы на несколько кратких вопросов — и они уже внутри. Был День правосудия — день, когда король давал публичную аудиенцию, разрешал споры и судил преступников на площади перед своим дворцом.

— У нас в Лане тоже есть такой обычай, — сказал Яннул, — а в Дорфаре нас называют варварами.

Город ступенями поднимался к своей цитадели. Узкие, извилистые улочки были полны прохожих, виноторговцев и карманников. В суматохе с головы Реши упал капюшон, и по толпе пробежал взволнованный шум. Девушка окинула зевак надменным взглядом и зашагала дальше. Толпа расступалась перед ней, глядя на нее с разинутыми ртами. Яннул тоже скинул свой капюшон, и после этого они передвигались по городу уже более свободно. Когда они добрались до площади перед дворцом, там уже была изрядная давка.

Змея пробуждается

19

Приблизившись к городу, он увидел дымки, поднимающиеся над ним и сливающиеся в красное марево раннего зимнего заката. Несмотря на дым, повсюду витала атмосфера разрухи и запустения; городом уже владела тьма. Яннул заметил над воротами обрывок знамени — черный дракон Дорфара. Так значит, расплывчатые слухи, ходившие по Равнинам, оказались правдивыми и город действительно был занят. Развалины жили недоброй, чуждой жизнью. Яннул немедленно вспомнил о некоторых колдунах, горных шарлатанах, которые клялись, что могут оживлять мертвецов, вселяя в них демонов и заставляя их есть, пить, совокупляться и плясать.

Он негромко выругался, но его спутник ничего не сказал.

До последней деревушки каждый из них ехал на своем зеебе. После нее, вот уже примерно двадцать миль, Ральднор шагал пешком, а Яннул ехал верхом. Это было вполне логичным выражением их предполагаемых взаимоотношений — висский хозяин и невольник с Равнин. Однако же «невольник» казался полностью поглощенным своими мыслями, тогда как Яннулу было не по себе, все его тело было напряжено. Такая роль не вполне ему подходила, или, возможно, он просто слишком долго путешествовал с этим человеком с тех пор, как шансарский корабль высадил их на берегу темной серповидной бухты. Они добрались дотуда по другому пути, ведшему из далекой страны желтоволосых людей — пути, обозначенному на их древних картах, свободному от огненных гор и пылающей воды и испещренному крошечными островками. Яннул играл в кости с пиратами, откалывал шутки, пил и травил байки. В первобытной бухте на краю Равнин — почти не посещаемой, поскольку она находилась слишком близко от входа в море Эарла — он очутился один на один с человеком, который больше не был человеком в том смысле, который обычно в него вкладывают. Он чувствовал безмерную преданность этому существу. И сострадание, восхищение и даже желание служить ему — ту древнюю дань, которую, по легенде, собирали истинные короли. Но все же былой симпатии и дружбе пришел конец. Яннулу нелегко было путешествовать в этом безмолвии и трепете по холодным и  одиноким Равнинам к городу отчаяния.

У ворот стояли солдаты.

Он снова выругался. Они казались здесь совершенно неуместными, и эта угрожающая неуместность подействовала на него словно удар хлыстом. Яннул сплюнул, чтобы избавиться от тошнотворного привкуса гнева во рту.

20

Снег пылал на ветру. Ветер полыхал снегом.

Когда снегопад прекратился, Равнины в своей девственной белизне распростерлись под выдохшимся пурпурным небом.

Отряд солдат черным шнурком вился по ослепительно белой земле. Свою задачу — сбор провианта для гарнизона — они костерили на все лады. Наспех сколоченные загоны, когда-то полные отнятого за летние месяцы у обитателей Равнин скота, стремительно пустели по мере того, как длилась оккупация. Вот уже выпал снег, а Амрек все еще прохлаждался в Саре, а второй Затяжной Снег уже был не за горами. Ходили слухи, что им, возможно, даже придется зазимовать здесь, в этой вшивой вонючей дыре.

Капитан гаркал сердитые приказы, потирая руки одна о другую. Промерзший до костей, он думал о женщине, которую оставил в Дорфаре, о мерзавке, которая — он был в этом совершенно уверен — найдет себе развлечения на время его отсутствия и у которой теперь будут все холодные месяцы, чтобы подцепить какую-нибудь дрянь, которой она, разумеется, по возвращении непременно наградит и его. Вдобавок они встретили на пути одну ферму и одну деревушку, каждая из которых оказалась совершенно пустой.

21

Во дворце на Аллее Рарнаммона поспешно собрали Высший Совет. Многие не пришли, оставшись в этот промозглый и зловещий день в постелях и сославшись на своих лекарей, которые якобы запретили им подниматься с постели. Матон, Глава Совета, нервозно потирал заледеневшие руки. Это был дряхлый старик, выбранный на эту должность за свою удобную нерешительность и полное отсутствие честолюбия — а эта ситуация была явно ему не по зубам.

Осунувшийся, с совершенно больными глазами, Амрек сидел на кресле с ножками в виде лап дракона. Он оправился от своего ужасного припадка, настигшего его в Саре, лишь для того, чтобы тут же с неистовством безумца броситься в Дорфар. Предательская оттепель закончилась, и к тому времени, когда он добрался до Мигши, уже снова валил густой снег. Снегопад не испугал его. Он скакал через караванные пути Равнин и через холмы, останавливаясь на ночлег в отсыревшем шатре и упрямо прорываясь сквозь бураны, которые на два дня заперли его в оммосском городишке Гопарре, потому что его колесница увязла в снегу. Его гвардия осталась позади. Он опередил их, бросив на произвол судьбы сражаться с волками и лютым морозом. Он перешел границу Дорфара с десятком человек. Никем не узнанный, он проехал через весь Корамвис и немедленно отправился во Дворец Совета. Заляпанный грязью плащ валялся на полу за креслом.

— Значит, мы все согласны, — подытожил Амрек. — Ни одна армия не может выступить в поход, пока не сошел снег. Необходимо послать гонца в Зарависс. Они все страшные лентяи, но зато у них достаточно войск, чтобы усмирить этот сброд с Равнин.

— Милорд, — осторожно заметил Матон, — боюсь, что Зарависс уклонится от этой задачи.

— Они — наши вассалы, — сказал Амрек, — они подчинятся нам. Пошлите гонца.

22

Корамвис, когда он подошел к нему, показался ему сотканным из белого пламени.

Застианские месяцы уже начались. Днем стояла небывалая жара, такая оглушающая, что казалась дурным предзнаменованием, что для Раса не значило ничего. Стражники у огромных ворот, не ожидавшие ничего необычного от одинокого пешего путника и одуревшие от солнца и неба, едва взглянули на него.

Через несколько миль от Хетта-Пары Рас влился в большую группу оммосцев, намеревающихся оставить между собой и степняками как можно больше миль. К тому времени он уже выкрасил волосы и кожу едкой черной краской. Делая это, он не ощущал предательской насмешки судьбы — даже тогда, когда вошел в Корамвис. Он не вспоминал прошлое Ральднора, ибо для него Ральднор стал просто целью — не больше и не меньше.

Краска оказалась слишком едкой; его кожа покрылась мокнущими язвами, которые он едва замечал. Оммосцы, однако, старались держаться от него подальше, считая его струпья какой-то новой разновидностью чумы.

Благодаря эпидемии караван задержали на границе Дорфара. Солдаты грозили им копьями, прижимая к реке, служившей естественной границей. Они не хотели, чтобы недуг распространился по их земле. Рас спустился по течению, под покровом ночи перешел реку вброд и продолжил путь в одиночестве.

23

Катаос улыбнулся гостю.

— Надеюсь, вино вам нравится, лорд Матон. Изысканный сорт из Кармисса, где, боюсь, уже никогда не будет расти виноград. Надо наслаждаться им, пока еще можно.

Матон поежился и отставил вино, которое внезапно показалось ему солоноватым, как кровь.

— Да, похоже, ничто уже не остановить.

— А это, лорд Глава, оттого, что были предприняты неверные шаги.