Очерки Петербургской мифологии, или Мы и городской фольклор

Синдаловский Наум Александрович

7

 

Чуткий к любым изменениям в городской жизни, фольклор раздвигал круг своих интересов вместе с расширением границ города. Включение в городскую черту новых территорий вызывало ответную реакцию в низовой культуре. По несмываемым фразеологическим метам можно и сегодня легко проследить развитие Петербурга вширь. Еще в то время, когда Парголово считалось одновременно и далеким пригородом, и излюбленным местом летнего отдыха горожан, петербуржцы говаривали: «Ехать в Парголово, как будто в Африку». Это был не единственный опыт фиксации своего отношения к пригородам. Еще в XVIII веке петербуржцы определяли расстояния удаленностью от городской границы: «Твоя бабушка моего дедушку из Красного Села за нос вела».

Несколько высокомерное, если не сказать уничижительное отношение к окраинам сохранилось до наших дней. Когда началось массовое жилищное строительство в поселке Рыбацком, то получение квартиры в этом глухом отдаленном районе с нескрываемой иронией ленинградцы называли «рыбацким счастьем».

В 1980-х годах появились новые городские жилые кварталы в другом старинном пригородном поселке – Коломягах. В прошлом Коломяги входили в так называемый Финский пояс Петербурга, сельскохозяйственное, молочное и мясное производство которого в значительной степени обеспечивало потребности столицы в этих продуктах. Массовое жилищное строительство напрочь уничтожило этот доходный промысел, и район приобрел иную, далеко не лестную репутацию: «Бедняги Коломяги».

С недоверием относились ленинградцы и к новостройкам в Купчине, самом южном, так называемом спальном, районе Петербурга. Мифология Купчина издавна ориентирована на дальние экзотические страны и континенты. Среди прозвищ этого удаленного района встречается такие невероятные микротопонимы, как «Рио-де-Купчино», «Нью-Купчино», «Чукчино».

Купчино давно тесно связано с Петербургом. В начале XVIII века эта финская деревушка вместе с соседней деревней Волковкой и со всеми их жителями была приписана к Александро-Невскому монастырю. Тогда же здесь появился один из самых первых петербургских погостов – Волковское, или Волков о, кладбище. В 1930-х годах к кладбищу протянули трамвайную линию. Это был самый протяженный городской маршрут. Он начинался на острове Голодай, пересекал Васильевский остров, проходил по Невскому и Лиговскому проспектам и заканчивался у ворот кладбища. Длина маршрута была столь необычной, что ленинградцы запечатлели его в городском фольклоре. Во время блокады на вопрос: «Как дела?» – горько шутили: «ПоГолодаю, поГолодаю, и на Волково».

Впоследствии, с улучшением обслуживания купчинцев общественным городским транспортом и особенно с введением в эксплуатацию линии метрополитена, отношение к Купчину несколько смягчилось. Появилась и примирительная пословица: «Даже из Купчина можно успеть».

Надо сказать, стремительное развитие транспортных услуг несколько изменило массовое сознание. Расстояние как бы сократилось. Внимание фольклора перекинулось с городских окраин на ближние и дальние петербургские пригороды, которые становились все более и более доступными из-за активного развития дачного строительства. Преимущества пригородного существования по сравнению с городским были очевидны: «Коломна всегда голодна», а «тот, кто в Автово живет, сытно ест и сладко пьет». В конце XIX века жители петербургских пригородов с гордостью восклицали: «Как не жить под Петербургом! Огурец, что яблоко, а петух за коня сойдет».

В конце 1940-1950-х годах все большую популярность приобретали многочисленные дачные поселки в северном направлении. Ленинградцы осваивали дороги на Сестрорецк и Зеленогорск. Привлекала не только их непосредственная близость к Финскому заливу, но и возможность разбить огород, высадить овощи и ягодные кусты, что в условиях послевоенного голода ценилось особенно высоко. Дачное огородничество становилось средством выживания. Одним из таких дачно-огородных поселков был Лисий Нос, расположенный в двух десятках километров от тогдашней границы Ленинграда. Воскресные поездки в Лисий Нос превращались в сельскохозяйственные будни. В народе это называлось «ковыряться в Лисьем Носу».

Но и воскресный отдых на пляжах Финского залива не был противопоказан ленинградцам. В летние дни переполненные пригородные электрички вывозили изголодавшихся по солнцу и жадных до воды горожан из закованного в асфальт каменного города к морю. Эти путешествия нашли отражение в городской фразеологии благодаря озорному каламбуру, рожденному некоторыми неудобствами железнодорожного сообщения. Иногда электричка Зеленогорск – Петербург вместо того, чтобы идти по прямой линии к Финляндскому вокзалу, неожиданно от станции Дибуны поворачивала к станции Тарховка, расположенной на противоположной стороне озера Сестрорецкий разлив, и, делая огромную петлю вокруг озера, следовала в Петербург через Сестрорецк. Теряя драгоценное время и путаясь в догадках, пассажиры нервно поглядывали на часы и слали в адрес железнодорожников самые нелицеприятные восклицания, по созвучию переводя злосчастные названия станций с хрестоматийного русского языка на молодежный сленг. Один из таких возмущенных возгласов сохранился в арсенале городского фольклора: «С бодуна на трахалку!»

Напомним 300-летнюю эволюцию центробежного развития города. Первая граница Петербурга проходила по реке Мойке, затем по Фонтанке, Обводному каналу и так далее, и так далее. Город, раздвигая свои границы, захватывал все новые и новые пригороды, которые становились его историческими районами. Автово, Ульянка, Купчино, Коломяги, Рыбацкое и многие другие городские территории в прошлом имели статус деревень и поселков. Говоря о сегодняшних ближних и даже дальних пригородах, нельзя исключать того, что и они в будущем войдут в черту города. Так что сегодняшний фольклор петербургских пригородов вполне может оказаться фольклором Петербурга. А он, о чем уже не раз было сказано, наряду с официальными документами является бесценным свидетелем нашей истории. И именно так к нему надо относиться.