Очерки Петербургской мифологии, или Мы и городской фольклор

Синдаловский Наум Александрович

5

 

По законам языковой практики всякое собирательное имя предполагает его внутренне деление на самостоятельные составляющие, то есть на собственные, личные имена. В фольклоре такое конкретное имя может стать редким, но исключительно важным элементом фразеологической конструкции. Оно придает пословице или поговорке особую лингвистическую устойчивость. Персонифицированная фраза обладает удивительной особенностью. Она углубляет смысл сказанного, придает информации более убедительный, достоверный и доверительный характер. Если согласиться с тем, что фольклор – это душа города, то личное имя в фольклоре – это и есть та неуловимая субстанция, которая поддерживает в душе жизненную инерцию. Имя, по определению, обладающее первородной сакральностью, придает пословице дополнительную значимость. Оно сродни поцелую Бога на челе гения. Такая несмываемая мета дорогого стоит.

Попасть в пословицу или поговорку – большая привилегия и еще более высокая честь. Пословичный жанр настолько немногословен, что выбор строительного материала для создания устойчивой лексической конструкции весьма ограничен по определению. Для того чтобы попасть в половицу, слово должно обладать максимальной точностью и быть самым необходимым. А уж если выбор падает на личное имя, то, можно с уверенностью сказать, что оно достойно того. При этом неважно, какой оценочный знак это имя заслужило в истории. Для создания нарицательного образа фольклору годятся все имена как положительные, так и отрицательные. Равное право на продолжение жизни в городском фольклоре получили и великий полководец Кутузов, спасший Россию от наполеоновского нашествия, и бесславный генерал-губернатор Петербурга Эссен, которого считали олицетворением николаевской эпохи и говорили, что он ничего не делает не от недостатка усердия, но за совершенным неумением: «Пришел Кутузов бить французов» и «Эссен – умом тесен».

Яркими образными метафорами стали и многие другие имена, вошедшие в городскую фразеологию: «Петр, да не первый»; «Я что, Пушкин, чтобы много знать?!»; «Шаляпин непризнанный»; «Райкин нашего двора»; «Темен, как Ганнибал». Последняя лексема особенно характерна своим переносным значением, поскольку речь в ней идет вовсе не о цвете кожи знаменитого африканского предка Пушкина – арапа Петра Великого – Абрама Петровича Ганнибала, а о характеристике всякого невежественного или некомпетентного человека.

О некоторых именах мы уже довольно подробно говорили в связи со словосочетаниями «завод Чарлза Берда», «фабрика Максвелля», «завод имени Егорова». Но здесь эти имена не обладают понятийной или смысловой самодостаточностью и играют, скорее, вспомогательную роль, являясь всего лишь составной частью неделимого названия. Между тем у фольклора есть и другой опыт использования имени. В 1827 году некий предприимчивый немец Корнелиус Отто Шитт основал в Петербурге семейную торговую фирму по продаже вина. Дело оказалось выгодным, фирма процветала. К началу XX века, когда дело возглавил его внук Вильгельм Эдуардович Шитт, в Петербурге насчитывалось 37 винных погребов в самых различных районах города, от Невского и Вознесенского в центре до Забалканского и Сампсониевского проспектов на рабочих окраинах. Практически весь Петербург был опутан хорошо продуманной сетью рюмочных, распивочных, винниц, кабачков, закусочных и иных подобных торговых точек. Большинство из них располагались на самых выгодных местах: в угловых частях зданий, на людных перекрестках, возле заводских и фабричных проходных. С тех пор имя купца 1-й гильдии, коммерции советника и потомственного почетного гражданина города Василия Эдуардовича Шитта, как его звали в Петербурге, стало нарицательным и вошло в золотой фонд городской фразеологии: «Шитт на углу пришит» и «В Петербурге все углы сШиты».

Любопытное применение в фольклоре нашло имя потомственного почетного гражданина Петербурга Жоржа Бормана, знаменитого владельца шоколадной фабрики на Английском проспекте и многочисленных кондитерских магазинов на улицах, проспектах и в переулках города. Имя Жоржа Бормана красовалось на всех обертках, коробках и упаковках его сладких изделий. Рекламные страницы газет и журналов пестрели призывами: «Лучше нету угощенья, чем Жоржа Бормана печенье». Дополнительную рекламу его товарам создавала питерская детвора, скандируя из-под каждой подворотни дразнилки: «Жоржик Борман нос оторван» и «Жорж Борман наср… в карман». Видимо, такие примитивные физиологические ассоциации вызывал вид шоколадных плиток, расплавленных от температуры жарких ребячьих тел в карманах дворовых мальчишек.

В городской фразеологии социалистического Ленинграда особой популярностью пользовались два имени, олицетворявшие дореволюционную жизнь, с утратой которой долгое время втайне не могла примириться советская интеллигенция. Одним из них ленинградцы с завидной настойчивостью называли гастроном № 1 на Невском проспекте, который до революции принадлежал одному из самых богатых петербургских купцов Елисееву. Другое имя всплыло в фольклоре неожиданно, когда первым секретарем ленинградского обкома КПСС был назначен случайный однофамилец царского рода Григорий Васильевич Романов. Родилась ностальгическая поговорка, пытавшаяся соединить и примирить две непримиримые эпохи: «Елисеев торгует, Мариинка танцует, Романов правит». Напомним, что третье имя в этой поговорке принадлежит супруге императора Александра II Марии Александровне, в честь которой был назван петербургский театр оперы и балета. В советское время он был переименован в театр им. С.М. Кирова, но в народе так и остался «Мариинкой», или в просторечии – «Маринкой».

Советская эпоха была суровой, и возможностей для того, чтобы остановиться и задуматься, было не так много. Но все-таки они были. В 1947 году на Московском проспекте был установлен памятник Чернышевскому, автору знаменитого романа «Что делать?». Писатель изображен сидящим на скамье, установленной на высоком пьедестале. В руках у него книга. По иронии судьбы, в 1964 году позади памятника было выстроено здание гостиницы с выразительным говорящим названием «Россия». Знал ли об этом автор монумента скульптор Лишев при выборе места установки памятника, а тем более мог ли предполагать, какой будет реакция на это городского фольклора, сказать трудно, но она последовала незамедлительно: «Чернышевский сидит спиной к „России“ и думает, что делать».

С началом Перестройки раскрепостились закованные в партийные догмы души и освободились задавленные идеологическим прессом умы. Вырвались из темноты слепого подчинения и развязались языки. То, что говорилось в рабочих курилках, во время богемных застолий и на домашних кухнях, стало достоянием улицы. Уходили в прошлое запретные темы. Расширились и возможности фольклора. Выбор материала для строительства новых лексем стал практически неограниченным. Не стало неприкасаемых имен. Фольклор обратился к образу Ленина, мощный метафорический потенциал которого до тех пор был востребован довольно односторонне. Спектр возможностей при этом раздвинулся от невинного «Рванулся точно Ленин в Петроград» и нейтрального «Ленин умер, но тело его живет» до небезопасного на первых порах гласности «Ленин и теперь лживее всех лживых».

Из последних образцов городской фразеологии с использованием питерского именослова можно привести пословицу-восклицание, появившуюся в фольклоре в связи с неоднократными попытками московского скульптора Зураба Церетели внедрить свои творения в петербургскую архитектурную среду. Однажды ему это удалось. Не надеясь на положительное решение городских властей, он просто по окончании своей персональной выставки оставил одну из скульптур Петра I на ступенях Манежа, оформив ее как подарок Петербургу. С трудом нашли памятнику подходящее место. Его установили на площади перед зданием гостиницы «Прибалтийская» на Васильевском острове. Но возмутилась творческая общественность, и при очередном предложении Церетели отозвалась возмущенным: «Поменять Растрелли на Церетели?!»