Очерки Петербургской мифологии, или Мы и городской фольклор

Синдаловский Наум Александрович

4

 

К середине XVIII века нужда в принудительном переселении «на вечное житье» в Петербург отпала. К тому времени город сам превратился в мощный магнетический центр, притягательная сила которого с каждым годом росла. Всем желающим Петербург предоставлял невиданные возможности: оплачиваемую работу семейным, доступные развлечения холостякам, яркие впечатления романтикам и неожиданные приключения мошенникам и авантюристам. С окончанием уборочных работ на селе начинались хлопоты по отправке мужиков на сезонные работы в ближайшие города. Петербург был наиболее предпочтительным. Об этом свидетельствует сохранившаяся с тех пор провинциальная поговорка: «От каждого порога на Питер дорога». Работа была тяжелой. В деревнях знали, что «в Петербурге денег много, только даром не дают». В Пудожском уезде Петербургской губернии записана пословица: «В Питери деньги у потоки не вися». Потока – это нижний свес кровли, желоб, по которому самотеком стекает вода. Так что метафора весьма убедительна, деньги с неба не падают. Другая пословица услышана в Вологодской губернии. Она столь же образна и наглядна: «В Питере денег кадка, да опущена лопатка; кадка-то узка, а лопатка-то склизка». Конечно, Питер предоставляет огромные возможности для заработка, обогащения и даже продвижения по карьерной лестнице, но добиться этого совсем непросто. Претендентов на первые, вторые, десятые и другие места было более чем достаточно. В Петербург надо было не только влюбиться самому и ждать от него милостей, но и влюбить его в себя. Приезжие провинциалы хорошо знали: «Кого Питер не полюбит, последнюю рубаху слупит».

В середине XVIII века, с увеличением количества наемных извозчиков и транспортной теснотой, на улицах была предпринята первая попытка введения правил дорожного движения, предписывавших ограничение скорости движения конных экипажей до двенадцати верст в час. Среди ямщиков родилась профессиональная поговорка: «В Питере всех не объедешь». Первоначально она служила неким вынужденным оправданием перед нетерпеливыми седоками. Но со временем смысл поговорки углубился и расширился. Он приобрел ярко выраженную социальную окраску. Поговорка стала универсальной и применимой ко всем слоям общества – от пролетарских низов до государственных служащих.

Особенно тяжелой в Петербурге считалась поденная работа по разгрузке кирпичей с барж на Калашниковой набережной. На берег их переносили на спинах, на деревянных поддонах, укрепленных специальными проволочными крючьями, накинутыми на плечи. Красная кирпичная пыль насквозь пропитывала потные полотняные рубахи поденщиков. Стряхивать или отстирывать было бесполезно. Тяжелая въедливая пыль навечно впитывалась в ткань и долго еще напоминала о себе. «Наша деревня Питером красна», – говорили парни, возвращаясь домой, и трудно сказать, чего здесь было больше: обидной досады на свою нелегкую провинциальную судьбу или гордости за возможность прикоснуться к столичной жизни.

Не менее тяжелым и неблагодарным был труд и на промышленных предприятиях. В Петербурге заводы и фабрики в основном строились вдоль берегов самых выгодных и дешевых транспортных магистралей – Невы, Обводного канала, Финского залива. Городской фольклор одним из первых обратил внимание на эту географическую особенность трудового Петербурга. Появились пословицы: «Вошь да крыса до Елагина мыса»; «Матушка Нева испромыла нам бока»; «Батюшка-Питер бока наши вытер, братцы-заводы унесли годы, а матушка-канава и совсем доконала». Канавой в старом Петербурге называли грязный, зловонный и замусоренный отходами промышленного производства Обводный канал.

Со временем образы рек и каналов Петербурга в низовой культуре стали использоваться в качестве удобного материала для иносказательных, аллегорических лексических построений. Но и тогда они не смогли избавиться от первоначального смысла, связанного с безысходностью тяжкого существования. Например, вместо грубого «утопиться» или казенного «совершить самоубийство» фольклор предложил изящный эвфемизм: «Броситься в объятия красавицы-Невы». А после трагических событий в январе 1837 года, взамен банального вызова на дуэль с помощью общеевропейской формулы «бросить перчатку», Петербург изобрел свой собственный, уникальный, чисто петербургский речевой оборот: «Пригласить на Черную речку».

Не отличались удобствами не только условия труда, но и условия быта рабочих. Скученность и антисанитария казарменных общежитий вошла в пословицы и поговорки. Одна из них родилась на Бумагопрядильной мануфактуре, принадлежавшей владельцу многих текстильных предприятий барону Кнопу: «Что ни церковь – то поп, что ни казарма – то клоп, что ни фабрика – то Кноп». Не лучше обстояло дело и на Спасо-Петровской мануфактуре за Невской заставой, управляющим которой был англичанин Максвелль: «Кто у Максвелля не живал, тот и горюшка не знал». Иногда трудности быта формулировались в яркой сравнительной форме. Так, в советское время работники фабрики «Скороход» с завистью отзывались о рабочих соседнего вагоностроительного завода имени Егорова: «Здорово у ворот Егорова, а у „Скорохода“ все наоборот». А о качестве продукции знаменитого в свое время Ленинградского оптико-механического объединения, хорошо известного ленинградцам по аббревиатуре ЛОМО, в городе говорили: «Все, что делает ЛОМО, то ломается само».

Вместе с тем в Петербурге было немало промышленных предприятий, которыми рабочие гордились и работать на которых считалось престижным. Это находило отражение в городском фольклоре. Об английском инженере Чарлзе Берде, основателе одного из старейших судостроительных предприятий в Петербурге, мы уже говорили в очерке «Кровное родство». Другим успешным предприятием, вошедшим в питерскую фразеологию, была Экспедиция заготовления государственных бумаг – фабрика, основанная в начале XIX века на левом берегу Фонтанки для изготовления бумажных денежных знаков, вексельных документов, государственных бланков, почтовых марок и других гербовых бумаг. По тем временам это был современный промышленный городок с казармами для охраны, домами для рабочих, производственными цехами, собственной типографией, литографией и другими сооружениями. Ныне это фабрика «Гознак». В XIX веке она пользовалась исключительным уважением и высочайшей репутацией. В Петербурге сложилась даже этакая шутливая формула ворчания при просьбе дать денег взаймы: «У меня не Экспедиция заготовления бумаг».

Промышленной революции, произошедшей в России в XIX веке, в немалой степени способствовало стремительное развитие железнодорожной сети. Для страны, раскинувшейся на многие тысячи километров по территориям сразу двух континентов – Европы и Азии, железные дороги превратились в кровеносные сосуды, поддерживающие жизнь могучего организма огромного государства. Железные дороги позволили не только упростить, удешевить и ускорить доставку сырья и вывоз готовой продукции, но и в значительной степени изменить социальный состав крупных промышленных центров. Миграционные процессы, до того носившие локальный характер и развивавшиеся в сравнительно незначительном ареале вокруг столичных и губернских городов, стали приобретать всеобщий характер.

Рост производства требовал все нового и нового привлечения рабочей силы. Это в свою очередь привело к росту численности городского населения. Петербург, который к моменту отмены крепостного права в 1861 году насчитывал всего полмиллиона жителей, к началу XX века занял четвертое место в мире по количеству населения, уступая лишь Лондону, Парижу и Константинополю. Причем, согласно переписи 1900 года, из полутора миллионов жителей столицы более половины составляли крестьяне, переселившиеся в Петербург из 53 губерний необъятной России.

Не считая пригородной железнодорожной колеи до Царского Села, первая полноценная железная дорога дальнего следования из Петербурга в южном направлении прошла по землям Псковской и Витебской губерний. Она и сегодня известна как Витебская. Благодаря этому, в Петербург в буквальном смысле слова хлынул поток сезонных, временных и постоянных рабочих. Судьба их складывалась по-разному Многие потрепанные жизнью и понявшие, что «Питер, кому дорог, а кому – ворог», вдоволь «напитирившись», возвращались в свои деревни. Особенно не везло юным беглянкам, мечтавшим избавиться от дедовских домостроевских порядков и обрести в большом городе личное женское счастье. Получалось это далеко не всегда. Чаще всего они возвращались в деревни с младенцами, прижитыми от неизвестных или отказавшихся от своих чад отцов. В деревнях о таких бедолагах говорили: «В Питер с котомочкой, из Питера с ребеночком».

Но многие все-таки выдерживали суровые испытания Питером и становились петербуржцами в первом поколении. Они растворялись среди горожан, ассимилировались, становились на ноги, образовывались, обзаводились семьями, рожали детей, создавали поколения – второе, третье… И сегодня, пытаясь обнаружить наши генеалогические корни, многие из нас могут с гордостью констатировать, что «псковский да витебский – народ самый питерский».

По наблюдениям остроумного и проницательного фольклора, петербуржцами в полном смысле этого слова становились не сразу. В одном случае о них можно было сказать: «Всякий – сам себе Исаакий», в другом – «Парголовский иностранец», как говорили о провинциалах с претензиями на рафинированных аристократов. Но все они были «граждане и гражданки от Купчина до Ульянки» и все, в конце концов, заслуживали одного общего собирательного имени – петербуржцы. В советские времена о них говорили: «Братцы-ленинградцы».