Очерки Петербургской мифологии, или Мы и городской фольклор

Синдаловский Наум Александрович

4

 

Особенно яростное сопротивление городского фольклора вызывали идеологические символы советской власти, зафиксированные в топонимике, как бы они ни выглядели – в виде обезличенных собирательных названий или в персонифицированном образе конкретных лиц с собственными именами и фамилиями. В 1981 году в Польше огромным влиянием среди населения пользовалось всепольское профсоюзное движение «Солидарность», возглавившее борьбу польского народа за построение нового демократического государства. Последний президент социалистической Польши Войцех Ярузельский, напуганный освободительным движением «Солидарности», боровшимся в том числе за выход Польши из коммунистического лагеря, объявил в стране военное положение, распустил все профсоюзы и тем самым загнал Польшу в экономический, социальный и политический тупик, выход из которого грозил революционным взрывом.

По иронии судьбы, за 10 лет до описываемых событий в Ленинграде одной из транспортных магистралей на правом берегу Невы присвоили название «Проспект Солидарности». Никакого отношения к польским профсоюзам этот топоним не имеет. Проспект, как утверждают все топонимические справочники, был назван в память о солидарности всех трудящихся, осуществивших

Октябрьскую революцию. Но желание фольклора намекнуть власти о возможных последствиях антинародной политики своего государства было так велико, что для этого годился любой повод, тем более такой эффектный, как полное совпадение названий ленинградского проспекта и непокорного польского профсоюза. И появилась блестящая ядовитая шутка, вошедшая бесценной жемчужиной в золотой фонд петербургского городского фольклора: «Ленсовет постановил переименовать проспект Солидарности в тупик Ярузельского».

На том же правом берегу Невы, к северу от Веселого Поселка раскинулся новый жилой район, транспортные магистрали которого названы собирательными именами активных участников социалистического строительства – передовиков производства, кадровых рабочих, молодых рационализаторов, энтузиастов социалистического строительства. Это проспекты Наставников, Ударников, Энтузиастов и Передовиков. Между тем к концу советской эпохи все более и более отчетливо проявлялась подлинная суть взаимоотношений трудового народа и партийной власти. В низовой культуре эти отношения были выражены в убийственной формуле того времени: «Они делают вид, что нам платят, мы делаем вид, что работаем». Всякое лицемерное заигрывание с народом вызывало ответную негативную реакцию в фольклоре. Не осталась без внимания и неприкрытая лицемерная фальшь новых топонимов. Вот почему эти жилые кварталы до сих пор известны как «Страна дураков» или «Район идиотов».

Эти «идиоты» и «дураки» находились на одном полюсе противостояния. На другом полюсе маячили недосягаемые и неприкасаемые партийные начальники. Они пользовались личным транспортом, спецмагазинами, продовольственными наборами и другими привилегиями, недоступными производственным рабочим и творческой интеллигенции в лице передовиков, наставников, энтузиастов и ударников. Жизнь этой советской и партийной элиты олицетворял Смольный, подступы к которому бдительно охранялись от простого люда. В народе они ассоциировались с главарями уголовных банд, которые на блатном жаргоне назывались паханами. В ленинградской низовой культуре были хорошо известны прозвища аллеи, ведущей к центральному входу в Смольный: «Аллея партийных паханов» и «Тупик КПСС». Кстати, и сам Смольный заслужил в народе немалое количество нелицеприятных прозвищ, среди которых и «Дом придурков», и «Дворец мудозвонов», и «Желтый дом» в значении «дом сумасшедших», и «Дом красных мастурбаторов». Заданная инерция оказалась настолько мощной, а ассоциации недавнего советского прошлого так ярки и незабываемы, что когда в здание Смольного въехала администрация первого, всенародно избранного мэра Санкт-Петербурга, Смольный остался в народном сознании как «МэрЗкое место».

Возможности фольклора расширялись и возрастали параллельно с ростом и расширением городских территорий. Массовое строительство на Гражданке разделило этот новый жилой район на две неравные части: фешенебельную – южнее Муринского ручья и более скромную – на северо-востоке от него. Разный социальный статус районов тут же нашел отражение в фольклоре. Один из них был обозначен аббревиатурой ФРГ, то есть «Фешенебельный Район Гражданки», что вполне соответствовало аббревиатуре Федеративной Республики Германии с ее капиталистическими успехами в экономике и социальной жизни. Второй район удостоился других литер. В народе его называли ГДР, что полностью совпадало с литерами, обозначавшими Германскую Демократическую Республику – государства, испытавшего на себе все прелести строительства коммунизма по примеру и под руководством Советского Союза. Для усиления различия между двумя немецкими государствами аббревиатуру ГДР в применении к Гражданке Дальше Ручья еще расшифровывали как «Говенный Демократический Район».

Для реализации своих политических планов использование только обезличенных топонимов большевикам было недостаточно. Они понимали, что в стране почти поголовной неграмотности, какой досталась им Россия, городская топонимика в распространении новых идей играла исключительно важную роль, как, впрочем, любой зрелищный вид искусства. Не зря Ленин так ратовал за цирк и кино, как наиважнейшие художественные жанры. Для восприятия зрелищ не нужны ни умственные усилия, ни знание родного языка. Конечно, и топонимический язык требовал кое-каких грамматических навыков, но ярко выписанные, состоящие всего из одного-двух, редко трех слов, широко растиражированные на десятках, а то и сотнях адресных табличек, названия улиц были восприимчивы и понятны как митинговые лозунги. Кроме того, они были у всех на слуху. В этом смысле уличная топонимика обещала стать идеальным инструментом для усвоения пропагандистских материалов. Большевики не преминули им воспользоваться.

В рамках этой программы полностью был заменен привычный штат «небесных покровителей» заводов и фабрик, учебных заведений и общественных организаций. Среди новых патронов оказались не только те, кто сложили головы на алтарь отечества, но и те, что благополучно здравствовали на этом свете и вовсе не собирались на тот. Титульные доски на фасадах советских организаций запестрели именами революционных деятелей, отчеканенными в бронзе и выбитыми на граните и мраморе.

Наиболее массовое переименование было приурочено к пятой годовщине Октябрьской революции. В народе оно получило название «Красное крещение», и сопровождалось политическими декларациями типа: «Шаг за шагом, черта за чертой мы будем стирать надписи старого времени. Пройдут годы, и ничто больше не будет напоминать проклятого прошлого».

Одновременно адресные таблички Петрограда заполонили имена новых героев, среди которых на первых ролях подвизались заговорщики, террористы, бомбисты и экспроприаторы самого высшего пошиба. Успех превзошел все ожидания. Степан Халтурин, Андрей Желябов, Иван Каляев, Софья Перовская стали образцами для подражания миллионам юных пионеров, готовых слепо подчиняться, безоглядно идти и бездумно верить. Призрак Софьи Перовской, террористки, участницы злодейского покушения на императора Александра II, в поисках неокрепших душ, готовых продаться дьяволу в обмен на обещания коммунистического рая, до сих пор бродит по Малой Конюшенной улице, с 1918 по 1991 год носившей ее имя. А жители улицы Чайковского так до конца и не разобрались, чье имя в 1923 году было присвоено бывшей Сергиевской улице – композитора Петра Ильича Чайковского или его однофамильца – народника, затем эсера и потом врага советской власти Николая Васильевича Чайковского.

Откуда пошла эта топонимическая путаница? Действительно, в октябре 1923 года постановлением Петроградского губисполкома одновременно были упразднены названия четырех параллельно идущих улиц – Захарьевской, Фурштадтской, Шпалерной и Сергиевской. Первым трем присвоили имена революционеров первого поколения: Ивана Каляева, Петра Лаврова и Ивана Воинова. Бывшей же Сергиевской было дано название: улица Композитора Чайковского. Однако, несмотря на то, что Петр Ильич

Чайковский учился вблизи этой улицы, на Фонтанке, в Училище правоведения, и одно время на этой улице жил, многим казалось более логичным и уместным, если бы в ряду имен революционеров стояло и четвертое имя не композитора, а революционера, пусть даже и бывшего. И в городе родилась легенда о том, что улицу назвали именем Николая Васильевича Чайковского.

В то послереволюционное время имя народника Чайковского еще не было забыто, как сегодня. Политическая биография Николая Васильевича начиналась в середине 1860-х годов, когда он вступил в основанную М.А. Натансоном революционную организацию студентов-медиков. Как ни странно, в названии кружка сохранилось не имя его основателя, но имя Чайковского. Во всех энциклопедиях советского периода члены этого кружка называются «чайковцами».

В 1904 году Чайковский вступает в партию эсеров, верно и преданно ей служит, а после октября 1917 года естественно становится яростным противником советской власти. Его послужной список в этом качестве впечатляет. Судите сами. Он входит во Всероссийский комитет спасения Родины и Революции, который готовил восстание против большевиков. В 1918 году участвует в «Союзе возрождения», а после высадки союзного десанта в Архангельске возглавляет Верховное управление Северной области. В 1920 году Чайковский становится членом Южно-русского правительства при генерале Деникине. Коллекционеры хорошо знают подписанные им денежные знаки, известные в фольклоре под названием «чайковки». Понятно, что с такой биографией Николай Васильевич Чайковский никак не мог претендовать на место в советском топонимическом своде.

В современной редакции, без уточняющего слова «композитора», улица Чайковского известна только с 1931 года. Между тем именно это обстоятельство, более технического, нежели смыслового свойства, придало легенде о народнике Чайковском еще большую достоверность. Легенда распространилась и приобрела такую широкую популярность, что редколлегии ежегодных справочников «Весь Ленинград» приходилось рядом с топонимом «Улица Чайковского» в скобках давать разъяснение: «комп.», чтобы доверчивый обыватель, не дай Бог, не спутал великого композитора с бывшим народником и эсером.

Все поставило на свои места время. В 1990-х годах трем улицам были возвращены их исторические названия, и только бывшая Сергиевская продолжает носить имя великого композитора Петра Ильича Чайковского.

С января 1924 года, сразу после смерти Ленина началась стремительная топонимическая ленинизация страны. В целях увековечения имени вождя мирового пролетариата переименовывались города и поселки, фабрики и заводы, улицы и проспекты, заводские клубы, школы и институты. Обгоняя друг друга в творческом рвении, партийные чиновники придумывали самые невероятные варианты возвеличивания и прославления основателя советского государства. Когда количество подлинных фамилий Ленина на титульных досках казалось уже избыточным, в ход пускались другие паспортные данные. Сгодился партийный псевдоним, в дело пошло даже отчество. В Ленинграде открыли клуб имени Ильича и переименовали Большой Казачий переулок в переулок Ильича. Правда, если судить по фольклору, образцом социалистического быта, приличествующему своему новому имени, переулок не стал. В Ленинграде он был хорошо известен по местной поговорке: «В переулок Ильича не ходи без кирпича».

В городе год от года возрастало количество памятников Ленину. Десятки бронзовых, гранитных и гипсовых вождей с характерно поднятой указующей рукой встали на страже революционной идеи, так до конца и не понятой народом. В зависимости от того, к земле или к небу протянулась рука Ленина, памятники в фольклоре получили соответствующие оценки. В одном случае о них говорили: «Сам не видит, а нам кажет», в другом: «Мы все там будем».

Со временем фольклор пошел еще дальше. Он отделил Ленина от политики, идеологии и революционной риторики. Во время пресловутой горбачевской борьбы с пьянством памятник Ленину у Смольного превратился в обыкновенный уличный указатель. «Куда указывает рука Ленина?» – «На одиннадцать часов – время открытия винно-водочных магазинов».

В 1924 году площадь Финляндского вокзала переименовали в площадь Ленина и установили на ней памятник основателю Советского государства. Предполагалась, что площадь станет революционным символом Ленинграда. Однако этого не случилось. Со временем для нового поколения петербуржцев некогда высокое значение топонима «Площадь Ленина» вообще превратилось в малопонятную и отвлеченную архаику. Смысл такой трансформации легче всего объяснить анекдотом.