Нагая мишень

Вишневский-Снерг Адам

Девушка с острова

 

Небо над Капри было синим. Мы появились там перед стеклянной стеной «Голоса Тишины», а точнее — если по правде — это она появилась рядом с нами. Во всяком случае, на месте входа на станцию римского метро появились двери, ведущие в холл гостиницы. Здесь контактные поля были практически невидимыми: они маячили на фоне асфальтовой мостовой словно отражения плит тротуара в витрине магазинов. Но человек, знающий про их существование, все же мог их заметить. Этот факт имел для нас огромное значение, ведь в случае реальной угрозы взрыва в Неаполе мы могли бы быстро перенестись в другой стереон.

На лифте мы поднялись на двадцатый этаж небоскреба, откуда мне хотелось взглянуть на Неаполитанский залив. Небо над северным горизонтом было такое же мирное и голубое, как и в любом другом месте.

Мои часы показывали два часа. Мы были промокшие и голодные. Поэтому, прямо с крыши мы спустились вниз, в гостиничный ресторан. Лючия уже обрела память дней, проведенных на острове, и вспомнила, что тоже проживает в «Голосе Тишины». Разговора на эту тему я не поддерживал, ибо полное объяснение нашей ситуации могло бы выявить и остальную часть правды: тот самый факт, что до сих пор Лючия находилась под влиянием гипнотического внушения.

После обеда мы еще несколько раз воспользовались лифтом. Сначала мы съездили в номер 1205, откуда лючия забрала свой костюм, потом на шестнадцатый этаж — за моими плавками. Двери номера 1628 были закрыты. Поэтому пришлось спуститься вниз, к администратору, за ключом, где агент МТ проинформировал меня, что мой приятель сейчас находится в другой гостинице, где пьет водку в дамской компании. Ибрагим никаких выездов не планировал. Это известие меня весьма успокоило: после переживаний последних дней мне очень хотелось отдохнуть, в чем мне мог бы помешать очередной удар рамы экрана.

Мы с Лючией возвратились наверх, в номер, который я делил с Ибрагимом. На столе стояла бутылка водки. Мы выпили по рюмке. Лючия побежала к себе в номер за нагревателем, я же выкупался и сбрил щетину. Когда я со всем справился, ванну заняла Лючия.

Ожидая ее, я заварил кофе и повесил нашу одежду на балконе. Чувствовал я себя совершенно здорово — курил сигарету и осматривал залитую солнцем комнату. В очередной раз я задумался над тем, каким образом этот фиктивный мир, которому фабрика снов придала форму трехмерного фильма, может столь верно подражать истинному окружению человека, давая ему полнейшую иллюзию во всех мелочах созданной здесь реальности. Стереоскопический образ обладал достоинствами материального совершенства: он был четким, ясным, цветным и красивым. Про себя я сравнивал его с миражом катастрофы. Чем была она? Предостережением? Пророчеством? Что делали бы мы в другом стереоне, если бы, несмотря ни на что, взрыв произошел, и если бы несомая термоядерным дыханием волна добралась бы и до берегов Капри?

Я не верил в силу рока, и только лишь потому вернулся на остров: только здесь, где находились террористки, за оставшиеся два дня я мог выявить правду, и здесь мне всего хватало для счастья, если не считать уверенности — как следует поступать дальше, чтобы разрешить, наконец, эту сложную загадку. До того, как Лючия вернулась в комнату, я позвонил Мельфеи. Тот меня успокоил и пообещал, что через два часа будет возле бассейна.

Лючия в купальном костюме выжимала мокрые волосы. Она была очень грациозной, и в свете дня выглядела совершенно не так, как в Сорренто.

— Ты помнишь, когда мы встретились впервые? — спросил я.

Она не колебалась ни секунды.

— В вагоне фуникулера, едущем в Марина Гранде.

— Там ты глядела на меня.

Девушка улыбнулась и подала мне кофе; затем она закурила. Я поставил чашку на стол.

— А та пожилая дама, которая ехала с тобой…

— Это моя мать.

— Так ты приехала сюда с матерью?

— Нет.

— Она приехала к тебе?

— Нет, Антонио. Мы живем на Капри.

— То есть как? Живешь с семьей здесь, на острове?

Лючия кивнула.

— И где же?

— Вон там. — Лючия вывела меня на балкон и показала на группу небольших домов на склоне. — Видишь ту розовую крышу на фоне белой стены?

Домик стоял в нескольких сотнях метров от гостиницы. Я был потрясен.

— И давно ты там живешь?

— Уже двадцать лет. Я родилась в этом домике. Отец построил его тогда, когда меня еще не было на свете. Родители тоже провели здесь всю свою жизнь.

— Странно. Я мне казалось, будто бы ты туристка. Но если у тебя на Капри семья и дом, тогда зачем ты платишь за номер в гостинице?

— Я уже не могу жить с матерью под одной крышей…

— Ты ее не любишь?

— Мне не хочется об этом говорить.

— Ну, если не хочешь…

Я вернулся в комнату и наполнил две рюмки. С самого начала нашей беседы я заметил, что Лючия говорит о себе без особой охоты. Приходилось вытягивать из нее слово за словом. Нет, это не имело смысла.

Я присел на кровати, выпил водку и уставился на пол. Выражение лица, наверняка, было обиженное. Помолчав какое-то время, Лючия села на ковер и заглянула мне в глаза.

— Ты на меня обиделся?

— Давай не будем об этом говорить…

— А ты и не должен. Послушай… — Лючия взяла чашку с кофе; когда она отпила, зубы стучали о край чашки. — Ты никому не скажешь?

Под давлением ее взгляда я опустил глаза.

— Клянусь.

— Даже и не знаю, как тебе это сказать…

— Зачем ты сбежала из дома?

— Мне не тринадцать лет, чтобы убегать. Просто-напросто, положила в сумочку пару мелочей и перебралась сюда. Так я сделала первый самостоятельный шаг. А теперь собираю силы перед долгим путешествием.

— И куда ты хочешь ехать?

— На континент. Я должна отправиться туда, потому что за последние дни атмосфера дома сделалась совершенно невыносимой. У матери вечно какие-то видения. Она боится моря. С самого детства она воспитывала меня в страхе перед ним. Мы давно уже перебрались бы на континент, если бы мать могла преодолеть страх перед плаванием. Нам никак не удается убедить ее войти на корабль. Как только она приближается к берегу, так сразу же представляет катастрофу. Точно так же она опасается и за меня, и потому ни разу не разрешила мне выйти в море. В это трудно поверить, но за двадцать лет я не видела ничего, кроме клочка земли на этом острове. До вчерашнего дня… Лючия помолчала. — Я даже и не знаю, когда это случилось. Во всяком случае, до того времени, как поехала с тобой в Рим, я никогда не была в Помпее или даже в Сорренто. Мать очень меня любит. Но под влиянием ее больного воображения я давно уже утратила уверенность в себе самой. Она забила мне голову своими представлениями, довела до того, что и у меня тоже начинают появляться похожие галлюцинации. Вскоре после того, как я перебралась в гостиницу, я своими глазами увидела то, о чем мне она столько раз рассказывала.

— В лифте?

— Откуда ты знаешь?

— Я тогда ехал с тобой.

— Тебя я не помню. В тот миг я была настолько перепугана, что не видела ничего, кроме того кошмара.

— И что же это было?

— Гигантская волна, цунами…

— Ты видела ее через стенку кабины лифта?

— В том-то и дело, что никакой кабины я не видела! У меня было такое впечатление, будто бы я вишу в пространстве, и передо мной вздымается гигантская, словно гора, стена воды, которую ничто не остановит от того, чтобы обрушиться мне на голову.

Я выпил водку, что была в рюмке Лючии. Приходилось молчать, ведь мои объяснения только заострили бы страхи девушки и ее неуверенность в завтрашнем дне.

— И воспоминания той волны мучают меня во сне и наяву, — продолжила девушка.

— Здесь ты занимаешь номер на одного?

— Нет. Я живу еще с одной девушкой. Ее зовут Катарина.

— А она кто такая?

— Я ее почти что и не знаю. Сюда она приехала из Рима. Нас поселили вместе, потому что гостиница переполнена.

— А еще каких-то других видений у тебя не было?

— Нет. Но за последние дни уже трижды у меня были провалы в памяти, пьяницы называют такие разрывами в биографии…

— Но ты точно была трезвой?

— Ты же сам знаешь…

— И как это выглядело?

— Первый раз — на рынке на Капри.

— Перед рестораном «Кампанилле», когда увидала меня там и выбежала навстречу?

— Ты тоже был там?

— А ты меня не заметила?

— Нет.

— Тогда, к кому же ты бежала?

— К Альберто, четырехлетнему сыну моей сестры. Я его обожаю, и не видела несколько дней. Малыш вышел с моей сестрой погулять, я его увидела…

— И что произошло?

— Я потеряла память.

— В тот самый момент, когда бежала к пацану?

— Да.

— А когда ты пришла в себя?

— Только лишь в саду возле дома Софии. Там я узнала, что нахожусь в Сорренто.

Лючия сидела передо мной, на ковре. В ее рассказе не все соответствовало правде. Я понимал, почему она не знала, каким образом мы перенеслись с Капри в Сорренто. До момента открытия контактных переключателей я и сам не подозревал, что такое молниеносное перемещение возможно. Но почему она не упоминала о нашей встрече у обрыва, которая произошла вскоре после смены канала — перед самой атомной вспышкой? Тогда она подбежала ко мне и произнесла три магических слова: «Бомба взорвется в Неаполе».

— Лючия, — я охватил ее лицо своими ладонями. — Попробуй вспомнить поточнее, где и когда ты увидела меня в первый раз в Сорренто.

— В доме Софии, когда ее отец отвечал на вопросы журналистов. Помнишь? Ты тогда вошел в комнату и сел рядом со мной.

— А раньше? Ты не помнишь нашей встречи у моря? Я ожидал тебя возле самого края обрыва. Когда ты подошла ко мне, вдруг сделалось так светло, словно бы ночью вспыхнуло солнце.

— Этого я не помню. Мне так кажется, что на берегу в Сорренто я никогда не была. Не помню я и нашей поездки из Помпеи в Рим или же из Рима на Капри. Вот дорогу в Неаполь помню хорошо. А потом опять два многочасовых провала в памяти. В себя я пришла на рынке в Помпее, а еще раз — на Пьяцца Венеция в Риме. После того мне показалось, что в одно мгновение переношусь в место, удаленное на несколько сотен километров: словно бы я заснула возле Колизея, а проснулась возле нашей гостиницы на Капри. От той поездки не могу вспомнить ни малейшей подробности. Я даже не знаю, на чем мы ехали: на поезде, на автобусе?… А корабль? Как я могла его забыть? Ведь, с того момента, как увидела ту громадную волну…

Я не позволил ей закончить — не говоря ни слова, схватил ее за руки и притянул к себе. Губы я ей замкнул долгим поцелуем. Мне уже не хотелось размышлять о тактике фабрики снов и беспокоиться о судьбе миража, затерянного в семьдесят восьмом стереоне. Здесь мне хотелось переживать одни только приятные иллюзии. Впрочем, Лючия тоже — во всяком случае, в течение часа — предпочитала не думать о том, что так мало запомнила из нашей поездки в Рим.

К бассейну мы спустились в четыре часа. Все так же было жарко, погода стояла превосходная. Поскольку в это время «Лунный Цветок» (отель-близнец, стоящий напротив «Голоса Тишины») отбрасывал длинную тень на бассейны, мы перенесли лежаки на траву, где светило солнце. Вода была прохладная, что, по сравнению с раскаленным воздухом, мне очень подходило. Я плавал, нырял до самого дна, выходил на берег и снова прыгал в воду с трамплина. Наконец-то мне можно было забыть о всех тех проблемах, что мучили меня в течение множества необычных дней. В воде Лючия несколько раз улыбнулась мне. Она всегда плавала рядом со мной, но, чтобы не замочить волос, спускалась в бассейн по лесенке.

Потом мы загорали на лежаках. Лючия еще раз вспомнила про Сорренто. Она сказала мне, что там чувствовала себя так, будто бы перед тем, как прибыть в дом Софии, у нее была свадьба. И под впечатлением этого брака она оставалась много-много часов. Это чувство сопровождало ее по дороге в Помпею (которую она помнит со всеми мельчайшими деталями), и окончательно покинуло ее только после возвращения на остров, перед входом в «Голос Тишины». Никогда раньше в ее жизни не было столь убедительной иллюзии. И хотя она понимает, что чувство это образовалось в ней в результате общего нервного кризиса, точно так же, как другие амнезии и видения, за развитие которых в огромной степени несет ответственность ее бедная мама, но, возможно, под воздействием чего-то другого, о чем сейчас она предпочла бы не говорить, и хотя сейчас ее подавляет грусть — об этой одной иллюзии она не будет жалеть до конца жизни. Когда я спросил у Лючии, кто в этом сне завоевал ее сердце, она ответила очень серьезно: «Ты же знаешь, кого я имею в виду».

В этот самый миг я увидел Мельфеи. Он стоял в плотном костюме под трамплином и глядел в нашу сторону. Он был не сам: сюда пришел с Паолой, внучкой де Стины. Я извинился перед Лючией и подошел к нему. Паола осталась возле бассейна, а мы уселись на лавке под стеной гостиницы, где больше никого не было.

— Где это вы так загорели? — спросил он.

— В Сорренто. Мне удалось обмануть бдительность ваших агентов и поплыть туда с Софией. Эту девушку я подозреваю в занятиях террористической деятельностью.

— Мы тоже следили за ней. Вот уже неделю она находится в нашем списке. Но на острове она появляется редко. В гостиницу приходит в компании своего отца. У него сломан нос, и, похоже, он известный психолог. Сегодня они находились здесь до полудня. У них есть домик в Сорренто, но София снимает номер в «Голосе Тишины». Она интересуется вашими песнями. Много информации относительно нее нам передал Нузан, который флиртует с Еленой, ее приятельницей. Обе девушки занимают номер 1123. Это хорошо, что вы заключили такое близкое знакомство. Поздравляю вас и благодарю. Вас повела интуиция?

— И она меня не подвела! После моего звонка у вас было достаточно времени, чтобы провести все операции. В данный момент, от установленного в ультиматуме Черных Перьев «часа-ноль» нас отделяет два полных дня. То есть, я могу сказать, что свое задание выполнил с опережением, которое гарантирует угрожаемому городу полнейшую безопасность.

— Еще раз, от своего имени и от имени своего начальства благодарю вас за передачу нам необычайно ценных сведений. Мы вам очень обязаны.

— Когда власти ввели контроль дорог вокруг Неаполя?

— Вчера, ровно в шестнадцать ноль-ноль. Вы позвонили мне в половину первого дня. Сообщение я сразу же передал наверх. В час дня были приняты все необходимые решения, и в течение трех часов власти реализовали разработанный ранее тактический маневр под криптонимом «Концентрация — Блокада — Проявление». Заключенных, которые находились в дальних от угрожаемого города тюрьмах, в Неаполь перевезли на самолетах. В шестнадцать ноль-ноль наступил финал этой операции. Все четыреста шестьдесят восемь экстремистов, осужденных за террористическую деятельность в рамках нелегальной организации Penne Nere, были разделены на небольшие группы и под плотным эскортом размещены в казармах карабинеров на всей территории Неаполя.

— После этих слов камень упал у меня с сердца. Теперь я буду спать спокойно.

— Синьор Антонио, я не сидел бы с семьей на Капри, если бы у меня не было абсолютной уверенности, что со стороны Неаполя нам ничего не угрожает. Сейчас мы здесь находимся в большей безопасности, чем где-либо еще. Обратите внимание на тот факт, что концентрацию заключенных и блокаду дорог необходимо было провести одновременно. Сквозь тюремные стены всегда проходит какая-нибудь информация. То есть, если бы заключенных начали собирать раньше, террористы могли бы перевезти бомбу в другой город. А в том случае, если бы вначале были перекрыты дороги, наши не знающие никаких угрызений совести противники имели бы возможность провести покушение до того, как мы успели бы свезти в город заключенных. И тогда ответственность за катастрофу возложили бы на армию.

— А сообщение про концентрацию «Черных Перьев» в Неаполе?

— Оно было распространено прессой, радио и телевидением сразу же после завершения нашей операции. Понятное дело, про бомбу и угрозу со стороны террористов (если не считать их и нас) никто ничего не знает, а «собрание экстремистов» в Неаполе — официально — объясняется необходимостью проведения повторных расследований и перекрестных допросов. И неважно, поверят ли все в такую версию: для нас самое главное то, чтобы не вызвать паники. Так или иначе, Неаполь под контролем. Поиски бомбы там уже начались. Проверку автомобилей на дорогах, ведущих в город, и обыски в центре мы проводим под предлогом поиска нескольких экстремистов, сбежавших во время перевозки.

— То есть, мы можем вернуться в Лондон?

— Вы можете, хотя бы и сегодня. А вот Нузан должен еще задержаться.

— Не понял.

— Мы не позволим ему уехать до момента подтверждения полученной от вас информации.

— Вы хотите, чтобы Елена повторила ему то же самое, что один раз уже мне сказала София?

— Это обязательное условие.

— Вы мне не верите?

Мельфеи усмехнулся и положил свою руку мне на колено; затем полез в карман за своими сигаретами «Лорд».

— Синьор Антонио. Мне было бы ужасно неприятно, если бы вы на меня обиделись; только де Стина знает, насколько вы мне симпатичны. Ибрагима же я только пытаюсь понять. Вам двоим я доверяю полностью, но вы инее нравитесь в большей степени, и я верю в сведения, которые вы сообщили вчера по телефону. В противном случае, никаких действий мы бы не предпринимали! Но там, где речь идет о столь высокой ставке, мое личное мнение решающего значения играть не может. Безопасность поезда одному человеку не доверяют. Космонавты летают парами. Всегда кто-то дублирует другого. Человек способен ошибаться, и потому мир сделался системой взаимных страховок. Я уже сказал, что со стороны Неаполя нам уже никакая опасность не грозит. Но кто знает, в каком городе бомба спрятана на самом деле?

Бассейн опустел. Лючия издали махнула мне рукой и зашла в воду. Мельфеи огляделся по сторонам.

— В каких обстоятельствах София доверила вам эту тайну? — спросил он.

— Я сказал ей, что шестнадцатого собираюсь в Неаполь. Поскольку она в меня влюбилась, то попыталась выбить эту идею у меня из головы, а когда я заявил, что вечером поеду туда без всякого, поскольку подписал договор и должен буду выступить на концерте, от которого будет зависеть моя дальнейшая карьера — она рассказала мне всю правду.

— Вы это замечательно придумали. Но было бы лучше, если бы этот разговор состоялся на Капри.

— А какая вам разница, где мы разговаривали? Не понимаю я ваших расчетов. Ведь завтра утром Ибрагиму может стать скучно с Еленой. И тогда — исключительно ради святого покоя — он наберет номер телефона «Бриллиантового Поместья» и еще раз сообщит вам сведения, которые я вчера вытянул из Софии, даже если бы Елена ничего ему не сказала. Я мог бы склонить его сделать это, поскольку абсолютно уверен, что бомба находится в Неаполе. И снова мы возвращаемся к вопросу, почему вы мне не верите. Согласен, неподготовленному агенту нельзя доверить судьбы державы. То есть, с вашей точки зрения, дело безнадежное. А кому можно доверять в ситуации, когда от одного слова зависит результат игры со столь высокими ставками?

— Микрофонам, установленным в номерах «Голоса Тишины».

— Микрофонам?

— Да. Послушайте-ка меня. Только беседа, зарегистрированная на пленке, сможет нас окончательно убедить в том, что вы разговаривали с настоящими экстремистками. Нам не достаточно ответа на вопрос, где они спрятали эту бомбу: слово «Неаполь» способна произнести любая невинная девочка. Мы должны быть свидетелями вашего разговора, поскольку нам о «Черных Перьях» известно кое-что, чего вам не сказали, что способно выйти на поверхность только во время дискуссии про терроризм, и по чему мы с легкостью узнаем наших милых дам.

Мне пришло в голову: а не подозревает ли меня Мельфеи, случаем, в том, что я перешел на сторону преступников.

— Выходит, мы не можем разговаривать с ними вне зоны действия ваших микрофонов?

— Да болтайте себе, где вам только нравится. Но в гостинице вы еще раз обязаны вернуться к этой теме. При случае, хочу сообщить, что мы установили подслушку и в вашем номере.

— Когда?

— Чего это вы так переполошились? Ведь речь идет исключительно о вашей выгоде. Нузану удобнее будет склонить вас покинуть комнату, где ему хотелось бы иногда пофлиртовать с Еленой, чем искать укрытия у них и просить прогуляться ее подружку.

— Понятно. Но когда же?

— Во время вашего отсутствия.

— О кей. Я спрашивал затем, поскольку любой нормальный человек, за исключением актера, который по профессии обязан быть эксгибиционистом, чувствует себя не слишком хорошо, когда за ним наблюдают в интимных ситуациях.

Мельфеи глянул в сторону Лючии.

— А что скажет влюбленная София, когда увидит вас в компании той вот блондиночки?

— А это пускай вас не беспокоит. Свое я сделал, и теперь реакция Софии уже не изменит свершившихся фактов. Мне лишь грозит презрение со стороны ее приятелей. Но не будем об этом. Скажите лучше, как вы поступите в ситуации, если бы Ибрагиму не удалось получить подтверждения переданной вам информации.

— У него есть еще сорок шесть часов.

— А если он не успеет?

Мельфеи закурил следующую сигарету.

— Тогда нам придется выпустить на свободу всех экстремистов. Мы освободим их за час до истечения срока ультиматума. Мы возлагали большие надежды на операцию МТ, но в неуверенной ситуации никакой политик не рискнет жизнями жителей Милана, Рима или Палермо.

Мельфеи поднялся.

— Мне пора. Вы останетесь на Капри?

— До самого конца.

— Дай Бог, чтобы конец нам благоприятствовал.

Он попрощался и ушел. Весь разговор мы вели на английском языке; впрочем, эта осторожность была излишней, поскольку рядом с нами никто не проходил.

Я переплыл бассейн и вернулся к Лючии. Потом мы пошли поужинать в бистро. Там никого знакомого я не встретил. Лючия рассказывала мне о своей жизни на острове. Понятное дело, что ничего общего с терроризмом она не имела. По пути наверх мы договорились, что через час я зайду за ней, и уже вместе мы спустимся в подвальное помещение «Голоса Тишины», где была дискотека, которая открывалась в девять вечера.

Я поднялся на шестнадцатый этаж. Ибрагима в номере не было. Тут я вспомнил про микрофон. Разыскивая его по всем закоулкам и щелям, я размышлял над тем, почему Лючия не помнит наших встреч на рынке Капри и на берегу моря в Сорренто.

Вторая встреча произошла в другом стереоне вскоре после смены канала. Посвященный психоаналитик заявил наверняка, что поцелуи Лючии в течение этих двух встреч являются вымыслом моего подсознания. Встреча на рынке Капри произошла на следующий день после неудачного ухаживания в лифте, где я не был уверен, как отреагирует Лючия, увидав меня, но она приняла меня дружелюбно. Для меня она была важна, поэтому в тот миг, когда она с улыбкой направилась к кому-то, стоящему дальше, мне представилось, будто бы это я стал целью ее радостного бега. И вот тут, я, видимо, отступил на пару шагов, и в тот момент, когда девушка пробегала рядом, наступил на контактный переключатель.

Таким вот образом мы оба перенеслись на берег моря в Сорренто, где я испытал чувство угрозы и сразу же (под влиянием подозрения, что на Капри Лючия встречалась с другим мужчиной) представил себе вспышку и катастрофу, образ которой вот уже несколько дней носил в своем подсознании.

Мельфеи и не должен был знать механизм появления разных иллюзий. Может, он и подозревал меня в переходе на сторону заговорщиков или же и вправду знал о них что-то больше, о чем нам не сообщили. Скорее всего, он не был легкомысленным, и в столь серьезном деле не желал полагаться на непроверенные сведения. Во всяком случае, его осторожность имела под собой основания. Размышляя обо всем этом, я совершенно утратил уверенность в себе.

То есть, нужно было продолжать поиски экстремисток. Из всех подозреваемых женщин только Лючию я мог исключить со всей уверенностью, и потому же должен был порвать с ней, ведь она мешала мне поддерживать другие знакомства. Ну не мог же я ей сказать, кто я на самом деле и какую миссию выполняю на Капри.

Я обыскал весь номер, но не нашел ничего, что походило бы на подслушивающее устройство. Агенты Мельфеи спрятали его очень тщательно.

Я выпил водки и отправился к Лючии. Я все же решил плюнуть на наше знакомство, объясняя это себе тем, что при расставании дистанционно управляемый призрак не может испытывать каких-либо неприятных переживаний. Ведь вся эта игра заключалась в обмане моих органов чувств. Трудно говорить о чувственной связи двух лиц там, где существует всего один человек, засмотревшийся в объемную фотографию. Все это я прекрасно понимал, но формально для разрыва с Лючией мне не хватало хоть какого-то, но повода. Что-то сказать я ей был обязан. Конечно, фабрике снов никакого соблюдения приличий и даром не было нужно, но для кого-то, кто решился на расставание, даже если он намеревается уничитожить собственные иллюзии в форме хранимой где-то в ящике стола фотографии, всегда легче потом жить, если фотографию порвет по приличествующему поводу.

Для себя у меня имелся просто замечательный повод, вот только я не мог представить его этой перепуганной девочке. Но истинной причиной моего нежелания поддерживать знакомство с Лючией вовсе не была забота о судьбе угрожаемого катастрофой города (ведь какой такой Рим или Милан мог поместиться в той коробке, за стенками которой никакой Италии и не было): она относилась ко мне серьезно, я же искал здесь только приключений и развлечений, желая пережить эту фикцию без невозможных для выполнения обязательств или же иллюзорных тревог, как читатель с дюжинной книжонкой — пролистать и выбросить.

Когда я вошел в номер Лючии, то почувствовал себя не в своей тарелке и разговор о нашем расставании решил отложить на потом. Девушка ожидала меня с двумя чашками кофе. На вечер она одела брюки; подкрасила глаза и сушила свежий лак на ногтях. Лючия приветствовала меня улыбкой, но даже если бы она была и печальной. Все равно сложно было бы отменить совместную забаву. Мы направились к лифту.

В подвале «Голоса Тишины» уже царил адский грохот, издевавшийся над названием гостиницы и над случайными посетителями, по недоразумению приходящими на дискотеку, чтобы побеседовать или же подумать о своем с рюмочкой в уголке. В многочисленной компании мы развлекались до часа ночи. Там я встретил всех встреченных на острове девушек: повисшую на японце Франческу и массивную Розу, равно как и ее подружку — веселую, настоящую туристку — Клару; Катарину, которая делила номер с Лючией; и даже Софию, когда Елена вытащила ее из дома в Сорренто. Парой слов я обменялся с Марисой: она вовсе даже и не имела претензий, что я перед ней разделся. В танце я столкнулся с гипнотизером. Он пригласил всех нас к себе на виллу. Я пообещал, что очень скоро мы его посетим.

Ибрагим появился только после полуночи. Глаза у него были стеклянные. В качестве приветствия он расцеловал меня. По дороге в буфет, я выслушал его отчет по самым главным событиям, случившимся на острове во время моего отсутствия.

— Клара и Катарина уже засчитаны, — сообщил он. — Толстуху Розу тоже не пропустил. Вот только с Еленой переспать пока не удалось. А ты? Как пошло в Сорренто?

— Не удалось…

— Потому что ты все время открываешь карты и не можешь разыгрывать тузов.

После этого он вернулся к более подробным характеристикам своих обожательниц. Слово «бомба» в его коротком рапорте прозвучало дважды: сначала он воспользовался им, чтобы подчеркнуть вес Розы, а потом — описывая сексуальный опыт Катарины. Агент Мельфеи, прислушивавшийся к нашему разговору, понял только одно это слово и обратил мое внимание, на итальянском языке, чтобы синьор Нузан в публичном месте не выдавал государственную тайну.

Протанцевали мы до часа ночи. Ибрагиму не хотелось прекращать забавы, даже когда прозвучал последний шлягер. После закрытия нашей дискотеки, вместе с Катариной он отправился в другую.

У Лючии в глазах была видна усталость. Я провел ее на двенадцатый этаж, после чего вернулся к себе в номер. Свет я не зажигал — на стену падал отсвет из окон стоящего напротив отеля. Я сел на кровати и целых полчаса тупо пялился на ковер на полу. Потом в голову мне пришла мысль о телефоне.

Я набрал номер Лючии.

— Ты спишь?

— Нет, не могу заснуть — все время думала о тебе, о Риме. Мне так хотелось бы остаться там. Зачем мы возвратились сюда?

— Потому что в ближайшее время мне нужно быть на Капри. Я не могу сказать, что здесь делаю. В любом случае, я буду очень занят, и потому мы не сможем встретиться ни завтра, ни послезавтра. А через пару дней мы с Ибрагимом вылетаем в Нью-Йорк.

Я вылил остатки виски в стакан.

— Антонио…

Я вслушивался в тишину. Выпил содержимое стакана, потом потянулся за тоником. После минутного молчания я положил трубку.

Потом я развалился на кровати — курил и смотрел через окно на отражения огней в воде бассейнов.

Заснул я одетым.