Нагая мишень

Вишневский-Снерг Адам

Увидеть Неаполь

 

Лючия сидит на пушистом ковре. На ней то же самое платье, застегиваемое на пуговки, в котором я видел ее в последний раз. Склонив голову на плечо, она пересматривает диски. Ее волосы доходят до пола, лицо в приглушенном блеске термоядерного взрыва приняло таинственное выражение.

«Какая красивая девушка», — думаю я. Думает ли она до сих пор, что я ее муж? Сколько это раз я ее встречаю, но мне почти что ничего о ней не известно. Постоянно какое-нибудь странное событие разделяло нас, не давая возможности поговорить. Фуникулер в порт Марина Гранде — вспоминаю я — потом лифт в «Голосе тишины», затем встреча в центре Капри перед рестораном «Кампанилле», во время которой мы перенеслись на берег моря в Сорренто, и, наконец, трагический финалу обрыва под указателем, дающим направление к молодежному лагерю «Ostello per la Gioventu», и такой убедительный сон о нашей совместной жизни в домике на лесной поляне, вызванный в комнате Софии ее отцом, гипнотизером Лиситано. Так часто она находилась рядом со мной, и в то же самое время была так далеко, словно бы она вообще не существовала.

«Глупо, что я выбросил того нахала за двери», — думаю я. Этот парень не играет тут никакой роли. Может быть, со стороны таинственной Лючии, если она террористка и знает английский, после разговора с Мельфеи нам всем грозит гораздо большая опасность. Хотя во время этой беседы я ничего открыто и не сказал, кто-то, ознакомленный с ситуацией и принадлежащий к организации «Черных Перьев», легко мог бы сориентироваться, к чему я вел.

Ну почему я такой неосторожный? Что привело меня к тому, что именно это, наиболее секретное сообщение я передал Мельфеи в тот самый момент, когда рядом со мной находилась женщина, которую подозревают в террористической деятельности? Боже, как мне далеко до совершенства асов разведки, приключения которых представлены в шпионских кинофильмах. Я уже пробуждаюсь от волшебного сна, но до полного сознания еще далеко.

Как поведут себя террористы, когда узнают, что все их планы нам известны? Догадываются ли они о том, что мы собираемся сделать? Если они размышляют подобным образом, то будут спешить, чтобы развеять наши надежды, связанные с концентрацией заключенных. То есть, они взорвут бомбу до шестнадцатого июля или же вывезут бомбу из Неаполя еще до того, как город будет окружен плотным кольцом. Во втором случае, поиски придется начинать с самого начала.

Только вот, о чем я, собственно, думаю? Ведь взрыв произойдет в Неаполе! Выглядываю через окно. Точно ли, все будет именно так? А вдруг картина катастрофы, это какая-то иллюзия, техническая ошибка фабрики материальных снов, которая допустила ошибку не только во времени, но и в месте планируемого взрыва? Такая ошибка может случиться в кинотеатре, когда киномеханик включить два проектора одновременно; бывает и такое, что на фоне одного изображения на телевизионном экране маячит некий таинственный мираж. Если такая композиция задумана не специально, диктор извиняется за технические помехи. Наверняка, в стереонах тоже случаются помехи, хотя трудно ожидать, чтобы в них появлялись надписи «Просим прощения за технические накладки». Но почему стереовидение взрыва действует только на мои чувства? Никто, кроме меня, не замечает вспышку, освещающую дневной мрак над Неаполем, никто не слышит грохота и треска безумствующих по сторонам пожаров. Неужто все это происходит только лишь потому, что в Сорренто я единственный живой человек? Видимо, так оно и есть, поскольку стереонные миражи (точно так же, как и действующие лица фильмов на плоских экранах) не могут видеть посторонних изображений, проникающих сквозь их окружение: их замечает лишь наблюдатель, не управляемый центрами фабрики снов — то есть, некто, обладающий вольной волей и не подчиняющийся установленным правилам. Ведь киногерой не заметил бы картины катастрофы, проектируемой на экран другим аппаратом. Он попросту не заметил бы ее — он продолжал бы играть собственную роль, в соответствии с беззаботным сценарием, который был ранее зафиксирован на кинопленке. Правда, в стереоне фабула зрелища не определена заранее во всех подробностях, ведь в каждый данный момент поведением всех персонажей управляет механизм, спрятанный под Крышей Мира, но в ситуации, когда две различные станции демонстрируют программы на одном канале, естественная реакция на помехи в приеме возможна только лишь со стороны живого зрителя.

Лючия пересматривает пластинки. Она берет их из лежащей на ковре кучи и, время от времени, заинтересованно поглядывает на меня.

— Ты знаешь английский язык? — спрашиваю я ее по-итальянски.

— Не знаю.

Девушка поднимает голову и, всматриваясь в меня, застывает над дисками. Мне кажется, что она вот-вот о чем-то меня спросит. Но на ее губах появляется легкая улыбка. Похоже, Лючия чем-то весьма заинтригована.

— И ты никогда не учила английский?

— Никогда.

Из прихожей доносится голос Софии, которая прощается с группой гостей. Я похожу к двери и закрываю ее на ключ. Лючия следит за моими действиями.

— Антонио, а тебе известно, что у тебя есть двойник?

— Да!? И кто же он такой?

— Посмотри.

Я опускаюсь на ковер рядом с девушкой. Она подает мне цветной конверт, на котором вижу собственную фигуру. На мне тот же самый костюм, что был в тот самый момент, когда на Крыше Мира нас окружила призрачная сцена и толпа экранных поклонников нашей песенки.

Я гляжу прямо в глаза Лючии.

— Не узнаешь?

— Кого?

— Это я.

— Ты?

— А ты что, не знала?

— Откуда твоя фотография на обложках всех этих пластинок?

Она раскладывает перед собой и другие обложки — их много. После разговора с Софией я уже не удивляюсь тому, что именно эти диски были собраны в ее доме. Фотографии представляют группу «То тут, то там» в полном составе. У меня и у Ибрагима в руках гитары.

Лючия в шоке. Ее изумление выглядит совершенно неподдельным. Я смеюсь:

— Но ведь я и есть тот самый поп-певец. Ты что, ничего не слышала про группу Нузан — Кейз — Сухари?

— Нет.

Я включаю проигрыватель и ставлю на него одну из пластинок. В комнате раздаются музыка и пение. Среди других я узнаю и свой собственный голос. Нет никаких сомнений, что это пою именно я, хотя записанный на диске голос настолько чистый, словно бы запись появилась при помощи другого мужчины, одаренного абсолютным слухом, и являющегося моим недостижимым идеалом.

После того приходят мысли, откуда фабрика снов могла знать, что когда-то я мечтал о карьере певца. Понятия не имею, как они все это сделали. Лючия слушает очень внимательно и отрывает взгляд от проигрывателя только тогда, когда музыка замолкает.

— Хорошая песня, — говорит она. — Даже и не знала, что у тебя такой замечательный голос.

Я приближаю губы к ее лицу. Девушка опускает взгляд и отводит мою руку, затем глядит на кучу дисков.

— Почему я этого не знаю? — спрашивает она.

— О чем?

— Что ты певец.

— Все просто. Видимо, тебе еще не довелось встретиться с записями нашей группы. Итальянское телевидение начало рекламировать нас только с начала июня.

Но все равно, чего-то Лючия не понимает. Не поднимая взгляда, она задумчиво гладит мою руку. Но вдруг смотрит прямо в глаза.

— Но ведь я ничего о тебе не знаю.

— Совсем ничего не знаешь?

— Почти.

Я улыбаюсь в ответ.

— А почему тебе кажется, будто бы ты должна знать обо мне больше других?

— Ну, ведь мы… мы…

— Вместе?

Лючия подтверждает движением головы и только через какое-то время еще раз спрашивает:

— Так мы вместе, правда?

— Ну конечно.

Я прижимаю девушку к себе. Она очень серьезная. В ее глазах есть нечто такое, чего до сих пор я не находил ни у одной из женщин. Глаза ее затенены длинными ресницами, и в то же самое время они блестят в сиянии застывшего взрыва. Я вижу эти глаза прямо перед собой. Лючия приближает свои губы к моим и целует меня. Я чувствую движение ресниц на своей щеке, когда девушка закрывает глаза. Одновременно с тем. Она приоткрывает мягкие, горячие губы. Я кладу одну руку ей на колено, а второй расстегиваю ей платье.

Кто-то стучит в дверь. Лючия обнимает мою шею и тянет меня на ковер. Раздеваясь, я замечаю тень людской фигуры, которая подбегает к окну и тут же исчезает. Лючия призрака не видит. Я глажу ее по бедрам, по груди. Я совершенно уверен в том, что необыкновенная девушка, которую я держу в своих объятиях, не слышит бушующего вокруг нас пламени; впрочем, довольно скоро я забываю о нем и сам.

Елена пришла к Софии и уговаривает ее отправиться в бассейн. Мы стоим перед домом, ожидая гипнотизера Лиситано, который задержался в саду, чтобы переговорить с людьми, спрятанными в тени горящих деревьев. Лючия сжимает мою руку.

Сейчас немного светлее, но цвет изменился. Сейчас — вместо подкрашенной фиолетовым белизны — повсюду царит багрянец. В его сиянии белый дом Софии сделался пурпурным. Предметы и люди уже не отбрасывают таких глубоких теней. По моим подсчетам, это утро четырнадцатого июля.

И все время я вижу две частично накладывающиеся одна на другую картины. То видение, которое соответствует обычному пейзажу Сорренто, значительно выразительнее, чем мираж умирающего города; но всех мелочей я не замечаю, скорее всего, потому что все еще ослеплен. В обеих картинах силуэты домов точно накладываются один на другой. Резкими остаются и контуры железных или бетонных колонн. Но весьма часто в постоянных рамах дверных проемов на одних и тех же петлях висят двойные двери: одни из них открыты, а другие закрыты. Внутренние части улиц затуманены. Силуэты деревьев тоже не резкие: в одном изображении дерево стоит вертикально и колышет живыми листьями; в другом — черные скелеты под напором дующего с севера вихря склонились в южную сторону.

Лючия положила мне голову на плечо. По улице движется живописный хоровод. София обменивается с Еленой замечаниями относительно нашей группы, а Лиситано крутится среди гостей, что сидят за столом прямо под голым небом и уговаривает их выпить вина.

Повсюду тихо. Даже не знаю, почему я не слышу треска огня. Я предполагаю, что пожар леса и города продолжался не более пары десятков секунд. Именно столько времени нужно, чтобы до побережья добралось первое, еще робкое, дуновение урагана, которое пророчит смерть в форме страшного удара фронта воздушной волны. Дуновение это — как ребенок пламя спички — за ночь, проведенную в доме Софии, сдуло все пожары и пепел безумствующей радиоактивной преисподней. Вскоре после него придет удар спрессованной волны, движущейся быстрее звука, так что рвущий пространство грохот взрыва в Неаполе доберется до Сорренто только через десяток секунд, к тому самому времени, когда город уже будет сметен с лица земли.

Над восточным горизонтом на черном небе маячит едва заметный кружок солнечного диска. София заявляет, что я рассеянный, и что со мной сложно контактировать. Она спрашивает про Нузана, ей хотелось бы узнать, когда мы с ним познакомились и как легче всего сделать карьеру в сфере популярной музыки. Я отвечаю ей вежливо, но кратко, после чего поворачиваюсь в сторону Неаполитанского залива.

В течение прошедшей ночи в картине морской панорамы произошли принципиальные изменения. На северном горизонте вырастает гигантская ножка атомного гриба. Гигантская его шляпка достигает стратосферы и окрашена багровым отсветом. Темно-красное сияние падает справа, где маячит треснувший силуэт Везувия. Пропасть кратера раздирает землю вдоль краткого отрезка от эпицентра взрыва до вершины вулкана. Из внутренностей земли в небо вздымается застывшая струя раскаленной лавы. Огненный шар термоядерного взрыва, который до сих пор резал глаза бело-фиолетовой вспышкой, уже погас. Теперь весь залив покрыт алым цветом. В мраке ясного дня единственным источником света для ослепленных сделался вулкан.

София имеет претензии ко мне за то, что я ударил, а затем выбросил за дверь ее гостя. Парень, вроде бы, весьма крутой.

— Ренато не простит тебе этого, — говорит она. — Он позовет своих дружков. Было бы лучше, чтобы ты с ними не встретился.

— Я и не собираюсь их ждать здесь, — отвечаю я. — Вообще-то, я бы с удовольствием с ними поговорил, но именно сейчас мы с Лючией собираемся в Неаполь. Можешь сказать им об этом.

— Ну почему же ты такой раздраженный? Мне бы не хотелось здесь каких-либо скандалов.

— Если бы ты знала, почему я такой…

— Никакой осмысленной причины, скорее всего, и не было. Обычная ревность, потому что Ренато хотел потанцевать с твоей девушкой.

— Знаешь что? Не исключено, что вскоре мы еще вернемся к этой теме.

Я держу Лючию за руку. К нам подходит отец Софии и дружелюбно улыбается. Он принес нам апельсины.

— А мы плывем на Капри, — говорит он. — Девушек забираю с собой. Вы могли бы отправиться туда с нами. Не желаете?

Лючия отрицательно качает головой.

— На остров мы поплывем вечером. А сейчас мы бы хотели осмотреть Неаполь. Я там никогда не была.

— Увидеть Неаполь… — Лиситано смотрит вдаль сквозь стеклянистый мираж гигантской волны, которая, принимая форму огромной арки, уже достигла высоты горы и застыла посреди залива по пути к берегам Сорренто. — До свидания на Капри.

Все они спускаются вниз, за калиткой оглядываются и смотрят в глубину сада. Лючия махает им рукой.

— Попутного ветра!

Первый раз я вижу, как она улыбается.

— Пошли за ними, — предлагаю я. — Интересно, действительно ли они спустятся на пристань.

— Ты думаешь, они не сядут на корабль?

— Есть у меня такое предчувствие.

— Они спускаются вниз, за калиткой поворачиваются и глядят в глубину сада. Лючия машет им рукой.

— Попутного ветра!

Первый раз я вижу, как она улыбается.

— Пошли за ними, — предлагаю я. — Интересно, они и вправду сойдут на пристань.

— Думаешь, им не удастся сесть на корабль?

— Есть у меня такое предчувствие.

— Но зачем им нас обманывать?

Я не могу дать ей ответ. Мысли в голове совершенно запутались. Нужно решить такую кучу вопросов, что, в конце концов, мне не ясно, какой из них самый главный.

Мы идем по направлению главной улицы. Лиситано с девушками значительно опережают нас. Перед первым перекрестком гипнотизер задерживается и оглядывается через плечо. София с Еленой тоже глядят в нашу сторону. На мостовую они выходят задом. Я на секунду оборачиваюсь, считая, будто бы за нами что-то случилось, но в глубине улицы ничего необычного не происходит. И в тот самый миг, когда я отвожу от троицы взгляд, они исчезают.

Мы подбегаем к месту, где я видел их в последний раз; осматриваемся по сторонам. По перекрестку проходят какие-то посторонние люди. Наши знакомые не могли успеть забежать в какую-нибудь подворотню или лавку. Перед моими глазами все еше стоят их фигуры, как они, со средины мостовой отступают к противоположному тротуару. И вот теперь, стоя на нем, мне кажется, будто бы они расплылись в пространстве.