Мифология Петербурга: Очерки.

Синдаловский Наум Александрович

Улица Веротерпимости, или

Фольклор многоязычного Петербурга

 

Для Петербурга понятие «многоязычный» никогда не было ни идеологической пропагандистской формулой, ни расхожим литературным штампом. Петербург действительно с самого рождения был городом многонациональным. Первыми его строителями, наряду с солдатами армии генерал-адмирала Апраксина, были финны, издавна населявшие Приневскую низменность. Первым архитектором был швейцарец Доменико Трезини. А первыми жителями становились так называемые работные люди или «переведенцы» – крестьяне и мастеровые, согнанные на строительство новой столицы из всех губерний многонациональной России.

Прорубив «Окно в Европу» для россиян, Петр Великий одновременно широко распахнул двери России для европейцев. В Петербург буквально хлынул поток ремесленников и торговцев, корабелов и волонтеров, кондитеров и строителей разных национальностей. Едва ли не с первых дней своего существования Петербург становится многоязычным и веротерпимым. Молитвенные дома различных вероисповеданий возводятся в буквальной близости к царскому дворцу и, что главное, рядом друг с другом. На Невском проспекте до сих пор в непосредственном соседстве равноправно красуются Голландская церковь, костел Святой Екатерины, Армянская церковь, Лютеранская церковь, православный Казанский собор. В начале XIX века некий француз предлагал даже изменить название Невского проспекта на проспект Веротерпимости. Городом веротерпимости, видя в этом одно из главных отличий его от других городов мира, называл Петербург повидавший многие страны Александр Дюма.

Конечно, среди тех, кто рискнул попытать счастья на бескрайних и чуть ли не безжизненных просторах России были и неисправимые романтики, и отъявленные негодяи, и отчаянные авантюристы, и просто преступники, скрывавшиеся от своих правительств. Но абсолютное большинство этих иностранцев, без сомнения, были глубоко порядочные, добросовестные и честные работники и солдаты, политики и учителя, чиновники и актеры – все те, кто, став петербуржцами в первом поколении, составили честь и славу своего города.

Петербург гордился своей многонациональностью. На масленичных и пасхальных праздниках на Адмиралтейском лугу или Марсовом поле балаганные деды, неторопливо раскручивая бумажную ленту потешной панорамы с изображением различных городов, бойко слагали стихотворные строки:

А это город Питер, Которому еврей нос вытер. Это город русский, Хохол у него французский, Рост молодецкий, Только дух немецкий! Да это ничего – проветрится.

Ему вторил другой балаганный затейник с накладной бородой и хитроватой улыбкой:

…Черной речкой немцы завладели, В Павловске евреи засели, А с другой стороны чухонские иностранцы – Господа финляндцы…

Отсутствие (или незначительное присутствие) в приведенных текстах оценочных интонаций не должно вводить в заблуждение. Они еще будут. Мы с ними встретимся. Достаточно вспомнить легенду о заговоре иностранцев, в результате которого один иностранец – голландский посланник Геккерн – организовал убийство Пушкина, другой – француз Дантес – смертельно ранил поэта, третий – немец Арендт – не вылечил его, четвертый – Данзас – был секундантом на этой злосчастной дуэли и не предотвратил ее; или погромный антинемецкий шабаш ура-патриотов на улицах Петрограда в августе 1914 года; или издевательскую частушку в пору высшего расцвета государственного антисемитизма, вылившегося в пресловутое «дело врачей»: «В кинотеатре „Колизей“, что ни зритель, то еврей», – достаточно вспомнить все это, чтобы понять, что не все было благополучно в городе Санкт-Петербурге. Однако современный фольклор, коллективными авторами которого стали потомки тех, первых, строителей города, свой приговор вынес:

Когда б не инородец Фальконе, И Петр не оказался б на коне.

Более того. Когда в 1990 году редакции московских журналов «Молодая гвардия» и «Наш современник» решили провести в Ленинграде так называемые «Российские встречи» с явно выраженным националистическим душком, городской фольклор тут же окрестил эту акцию «Расистскими встречами».

Но вернемся в XVIII век. К середине столетия из 75 тысяч жителей столицы иностранцы составляли 7,5 %. Селились, как правило, кучно – городскими слободами и пригородными колониями, строго соблюдая национальный принцип. Так, например, в районе Дворцовой площади находилась Немецкая слобода с центральной Немецкой улицей, позже переименованной в Миллионную, на Васильевском острове – Французская слобода. Среди жителей столицы были финны, поляки, шведы, греки, татары и представители многих других народов. Когда в 1712 году из Москвы в Петербург наконец переехали все ближайшие родственники Петра I – вдовствующие царицы, сестра Наталья Алексеевна, сын Алексей Петрович, – то все они, включая многочисленных приближенных и огромную дворню, поселились вблизи Литейного двора, в районе нынешней Шпалерной улицы. В отличие от иностранных слобод, всю эту территорию вплоть до Смольного двора в народе прозвали «Русской слободой».

Вопреки расхожему мнению, ведущему свое начало от блестящей пушкинской метафоры «на берегу пустынных волн», Петербург вырос далеко не на пустом месте. Только в границах исторического центра города существовало около сорока различных поселений. Некоторые из них еще до шведской оккупации этих земель принадлежали Новгороду и носили русские названия: Спасское, Одинцово, Волково, Максимово. Однако большинство этих поселений были финскими. До сих пор в топонимике многих петербургских районов отчетливо слышатся финские корни: Купчино, Парголово, Автово, Шушары…

Вблизи упомянутой Немецкой слободы, от Мойки в сторону современной Дворцовой площади, в начале XVIII века протянулась еще одна – финская – слобода, из-за чего всю эту местность в народе называли «Финскими шхерами». Многие финны проживали на далекой Выборгской стороне. Они старательно подчеркивали свою самостоятельность и автономность, и даже Петербург называли по-своему – Пиетари.

Если с огромной долей условности называть финнов иностранцами, то именно эти иностранцы первыми оставили в памяти поколений фольклорную реакцию на неожиданное появление в устье Невы такого крупного города. Известными в то время строительными способами город построить было невозможно. Он бы просто утонул в болоте. Одна из красивейших финских легенд рассказывает, что Петербург на пучине возводил богатырь. Построил первый дом своего города – болото его поглотило. Построил второй дом – та же судьба. Богатырь не унывает. Он строит третий дом, но и третий дом съедает безжалостное болото. Тогда, утверждает легенда, богатырь задумался, нахмурил свои черные брови, наморщил свой широкий лоб, в черных больших глазах загорелись упрямые огоньки. Долго думал богатырь и придумал. Растопырил он свою богатырскую ладонь и построил на ней сразу весь город. Затем осторожно опустил его на болото. Съесть целый город болото не могло, оно должно было покориться. И город Петра остался цел.

Авторитет трудолюбивых и добросовестных финских крестьян в Петербурге был настолько высок, что среди русских молочниц сложилась традиция произносить «молоко», «масло», «сливки» на финский манер, подчеркивая тем самым высокое качество своего товара. А широко распространенный в Петербурге XIX века образ девушки-молочницы с Охты – был запечатлен Пушкиным в «Евгении Онегине»: «С кувшином охтенка спешит,/Под ней снег утренний хрустит». «Охтенка-молочница» – такое поэтическое фольклорное прозвище девушек-разносчиц молока с Охты – навсегда осталось в истории Петербурга.

Кроме молока, финские крестьяне снабжали растущее население столицы и другими продуктами, как животноводства, так и земледелия. Постепенно складывался так называемый «Финский пояс Петербурга», который долгое время довольно успешно справлялся с этой задачей.

Финские крестьяне были постоянными и непременными участниками всех, особенно зимних, петербургских гуляний. Тысячи извозчиков наезжали в Петербург на две короткие масленичные недели со своими легкими расписными, празднично украшенными санками, которые, как и их возниц, петербургские обыватели называли вейками – от финского слова veikko, что в переводе означает «друг», «товарищ», «брат». Считалось, что не прокатиться на масленице, как тогда говорили, «На чухне», все равно что и самой масленицы не видеть. Это было красиво и весело. А главное – дешево. Плата за проезд в любой конец города составляла тридцать копеек. Широко известна была в Петербурге поговорка финских легковых извозчиков, которую, коверкая язык, любили повторять горожане: «Хоть Шпалерная, хоть Галерная – все равно рицать копеек».

Вейки в Петербурге были любимыми персонажами городского фольклора. До сих пор от старых людей можно услышать: «Расфуфырился, как вейка». Их называли «Желтоглазыми», или «Желтоглазыми гужеедами», чаще всего не понимая смысла этого насмешливого, а порой и бранного прозвища. На самом деле оно появилось еще в первой половине XVIII века: в 1735 году был издан указ, обязывавший извозчиков красить свои экипажи в желтый цвет.

О финнах ходили добродушные анекдоты. Приехал чухна на Пасху в Петербург и по совету русских приятелей пошел в церковь. «Ну, как, – спросили его друзья, когда он вернулся, – понравилось?» – «Понравилось-то понравилось, только, вот, ничего не понял». – «?!» – «Выходит поп и, обращаясь к толпе, кричит: „Крестовский остров“, а толпа ему хором отвечает: „Васильевский остров“». Русские хохочут над простодушным финном, которому в обыкновенном: «Христос воскрес – воистину воскрес» слышатся названия островов. Финн не понимает, но тоже смеется.

Но, как и всем инородцам, финнам жить в России было непросто. Сохранилась легенда о том, как Николай I посетил однажды 1-ю гимназию. Указывая на одного из учеников, он будто бы грубо сказал директору: «А это что там у вас за чухонская морда? – И добавил: – Первая гимназия должна быть во всем первой. Чтоб таких физиономий у вас тут не было».

До сих пор бытует в Петербурге и ругательство: «Чухна парголовская», впрочем, скорее всего оно имеет не национальный, а территориальный характер, по типу: «Шпана лиговская».

Можно вспомнить сохранившиеся с давних пор либо появившиеся совсем недавно фольклорные топонимы, связанные с финнами. «Чухонка» – так в народе называют парковую зону в Колпине. Этим же именем окрестили реку Ижору. «Чухляндией» называют в Петербурге гостиницу «Карелия» на улице Тухачевского. «Чухонской Швейцарией» гордо именовали петербуржцы дачный район Парголова – одно из самых популярных мест отдыха горожан в XIX веке. Да и сам Петербург в разное время в обиходе называли то «Финским болотом», то «Финополисом». И даже тщетно пытаясь противопоставить инородческому Петербургу «русскую Москву», наши доморощенные петербургские славянофилы придумали ругательное прозвище «Финский Петербург».

Они же, то есть славянофилы, изобрели и «Немецкий Петербург».

Среди этнических групп населения Петербурга в течение всей его двухвековой дореволюционной истории немцы неизменно занимали устойчивое второе место после русских. Наивысший пик их присутствия пришелся на конец 1860-х годов. Статистика утверждает, что в 1869 году немцы составили 6,8 % всего населения столицы. При этом надо отметить, что в тот же период русских в Петербурге было 83,2 %. Легко подсчитать, какой гигантский процент немцы составляли среди всех иноязычных групп населения.

Основными районами расселения немцев в Петербурге были центральные. Еще в первой четверти XVIII века, как утверждал ганноверский резидент в Петербурге Ф. X. Вебер, Адмиралтейский остров в народе именовался «Немецкой слободой», так как «в этой части города живет большинство немцев». Вторым районом по численности проживания немцев был Васильевский остров, точнее его восточная часть. Аккуратные, добросовестные и талантливые умельцы, они снискали среди горожан всеобщее уважение, а такой фольклорный фразеологизм, как «Василеостровский немец», стал символом добротности, основательности, солидности и благополучия. По воспоминаниям Ирины Одоевцевой, когда хотели кого-то похвалить, именно так и говорили: «Какой-то весь добротный, на иностранный лад, вроде Василеостровского немца». Интересно отметить, что в Петербурге имел хождение другой, противоположный по смыслу фразеологизм. О франтоватом петиметре, сквозь показное щегольство которого за версту несло откровенным провинциализмом, говорили: «Парголовский иностранец».

В 1770-х годах по указу Екатерины II на Старой Муринской дороге было построено поселение для немецких колонистов, названное Гражданкой. К северу от него постепенно появилось другое поселение, где жили русские. В петербургской фольклорной микротопонимике эта часть Гражданки стала называться «Русской Гражданкой». Такие же сельскохозяйственные немецкие колонии в екатерининское время выросли вдоль Царскосельского тракта и на окраине Царского Села. До сих пор пруды у Московского шоссе города Пушкина местные жители называют «Колонистскими», а всю местность вокруг этих живописных водоемов – «Колоничкой».

Большая немецкая община в середине XIX века существовала на Выборгской стороне, в Лесном. Характерной особенностью жизни немцев было не только компактное, но и автономное существование. Со своими школами и учителями, со своим пастором, со своим традиционным жизненным укладом. Со своими легендами. Вот уже более ста лет среди горожан живет совершенно немецкая по духу, но вполне петербургская романтическая легенда о двух семьях из немецкой слободы за Лесным. К одной семье принадлежал юный Карл, к другой – прекрасная Эмилия. Чувствительное сердце Карла было пленено прелестью молодой красавицы. Но папы и мамы – и те и другие, – узнав об их любви, дружно сказали: «Найн!» – и на чисто немецко-петербургском диалекте добавили: «Подождем, пока Карл будет зарабатывать достаточно, чтобы начать откладывать „зайн кляйнес Шатц“» – свои маленькие сбережения. Прошло десять лет. Карл стал зарабатывать вполне достаточно и уже отложил некоторое «Шатц», но папы и мамы, обсудив вопрос, снова сказали «Найн». Прошло еще двадцать лет – детки снова попросили разрешения пожениться. Но и на этот раз родители ответили: «О найн!» И тогда пятидесятилетние Карлхен и Эмилия грустно посмотрели друг на друга, взялись за руки, пошли на Круглый пруд и бросились в него. И когда их тела наутро баграми вытащили из пруда, они еще держали друг друга за руки. И тогда господин пастор и господин учитель посоветовали прихожанам назвать именами влюбленных одну из самых красивых улиц поселка, чтобы отметить столь удивительную швабскую любовь и не менее дивное послушание родителям.

Эта легенда, рассказанная в свое время Львом Васильевичем Успенским, имеет под собой вполне реальную основу. Такая драматическая история действительно случилась на северной окраине Петербурга в 1855 году. Молодой немецкий слесарь Карл влюбился в дочь местного булочника Эмилию. Отчаявшись получить согласие своих родителей, петербургские Ромео и Джульетта покончили с собой, бросившись в искусственный пруд. До 1917 года жителям Лесного была хорошо известна и общая могила несчастных влюбленных с простым металлическим крестом. Ее всегда украшали свежие цветы. Могилу чтили. Она считалась достопримечательностью Петербурга. Выпускались даже почтовые открытки с ее изображением. Долгое время о событиях той давней поры напоминал и проспект Карла и Эмилии. Но в 1952 году с чьего-то партийного благословения он был переименован в Тосненскую улицу.

Рассказывали в Петербурге легенды и о необыкновенном немецком трудолюбии. Будто бы даже во время театральных представлений работящие немки, чтобы не терять времени даром, вязали на спицах. В самых трогательных местах они все, как одна, отрывались от работы, утирали слезы аккуратно выглаженными платочками, а затем снова все, как одна, принимались за работу. Мало того, чтя сложившиеся годами традиции, в петербургском немецком театре по вторникам и пятницам спектакли не ставились, поскольку «купечествующий немец в эти дни по вечерам занимается приготовлением писем на почту».

В 1870-е годы петербургские немцы широко праздновали Иванову ночь, или ночь на Ивана Купала. Центром праздника был Крестовский остров. Посреди острова издавна находился песчаный холм, на верхней площадке которого, по свидетельству современников, одновременно помещалось около ста человек. Фольклорное название этого холма – «Кулерберг» произошло, по мнению многих, от глагола «kullern», что приблизительно означает «скатываться, ложась на бок». Будто бы так в очень далеком прошлом развлекались прапрадеды петербургских немцев в ночь на Ивана Купала. Со временем этот старинный ритуал приобрел более респектабельные формы, и в петербургский период немцы уже не скатывались с «Кулерберга», а сбегали с вершины холма, непременно парами – кавалер с дамой. Остался в собрании петербургского городского фольклора и микротопоним «Кулерберг».

Влияние немцев на все сферы жизни России вообще и Петербурга в частности было необыкновенно высоким. Сказывался не только значительный процент немецкого населения Петербурга, но и многолетние родственные связи императорских домов России и Германии.

Сходство государственного устройства обеих стран приводило, порой, к досадным курьезам. Так, о солдатах, переодетых Павлом I в неуклюжую прусскую форму, в Петербурге говорили: «Русс а ля прусс». Но если с воцарением Александра I солдаты сбросили ненавистную, а главное, неудобную прусскую форму, то национальный состав российского офицерства еще очень долго в значительной степени оставался немецким. Как рассказывает одно предание, известный своими прославянскими взглядами Александр III, самый русский император, как его любили называть в Петербурге, на представлении ему группы офицеров одного из армейских штабов, услышав фамилию Козлов, не смог удержаться от радостного восклицания: «Наконец-то!» Все остальные фамилии оканчивались на «гейм» или «бах» и имели звучные приставки «фон».

В августе 1914 года началась первая мировая война. Антинемецкие настроения в России и особенно в Петербурге оказались настолько сильными, что сопровождались разгромами немецких магазинов, демонстрациями протеста у здания германского посольства, построенного крупнейшим немецким архитектором П. Беренсом, и даже переименованием Санкт-Петербурга (это название казалось уж очень немецким) в Петроград. Подогреваемая ура-патриотическими лозунгами толпа лавочников сбросила с карниза германского посольства огромные каменные скульптуры коней. С тех пор считается, что эта конная группа безвозвратно утрачена. Однако и сегодня можно услышать легенду о том, что кони, целые и невредимые, до сих пор покоятся на дне то ли Невы, то ли Мойки. И ждут своего часа.

По другой легенде, рухнувшие наземь кони раскололись, и перед изумленными глазами толпы из чрева одного из них выпал шпионский радиопередатчик. Разгоряченные увиденным, люмпены бросились в гостиницу «Астория», где засели, согласно их воспаленному воображению, немецкие шпионы. Но в гостинице, владельцами которой были действительно немцы, их постигло разочарование. Сотрудников и след простыл. По легенде, хитроумные и коварные немцы давно готовились к бегству и потому задолго до августовских событий прорыли подземный ход из гостиницы в германское посольство.

С этого времени немецкое присутствие в Петербурге резко пошло на убыль. После октябрьского переворота одни немцы уехали сами, другие были изгнаны или уничтожены, третьи старались забыть о своем происхождении, четвертых, которые вопреки всему оставались немцами, было так мало, что городской фольклор просто забыл об их существовании.

Наконец, в 1945 году немцы в огромном количестве вновь появились на улицах Ленинграда, но уже в ином качестве. Они были военнопленными. В основном их использовали на строительных и восстановительных работах. Ленинградцы старшего поколения хорошо помнят многочисленные бригады пленных немцев, занятых восстановлением разрушенного войной города. И опять, как и много лет назад, немецкое трудолюбие и аккуратность стали гарантией высокого качества построек и тщательности их отделки. Фольклор вновь заговорил о немцах. До сих пор дома, построенные ими в Кировском районе Ленинграда, в обиходе называются «Немецкими домами», а дома на Черной речке – «Немецкими особнячками».

И еще один дом петербургский фольклор прочно связывает с немецкими военнопленными: дом № 7 в Угловом переулке. Согласно легенде, строившие его немцы, сжигаемые ненавистью и жаждой мести, включили в орнамент фасада свастику. Этот одиозный знак на фасаде ничем не примечательного жилого дома действительно хорошо виден с набережной Обводного канала. Однако известно, что дом этот во время войны вообще не был разрушен, И немцы к его послевоенной истории никакого отношения не имели. Дом был построен в 1875 году по проекту архитектора Г. Б. Пранга в так называемом «кирпичном» стиле. Его центральный фасад выложен серым кирпичом и пестро орнаментирован красно-кирпичными вставками. В этот орнамент действительно включен ярко выраженный, хорошо различимый знак свастики – древнейший символ света и щедрости, зафиксированный в традиционных орнаментах многих народов в различных частях мира. Но это произошло задолго до того, как этот символ был использован немецкими фашистами в качестве эмблемы своего «арийского» начала.

Несмотря на большую численность немцев и степень их влияния на экономическое, общественное и культурное развитие Петербурга, не они были первыми иностранцами в новой русской столице. Ими были голландцы. Хотя они и идут в статистике этнического состава населения Петербурга в графе «прочие». «Herr aus Holland», что буквально значит «человек из Голландии», появился в Петербурге едва ли не в первые недели существования города. Первый торговый корабль, прибывший в новый русский порт, был голландским. Широко известна легенда о том, как капитан никак не мог поверить, что кормчим, который привел его судно в устье Невы, был сам государь Петр I, а простой деревянный домик на берегу реки, где его угощали роскошным обедом, был не чем иным, как дворцом русского царя. Простодушный голландец, ничего не подозревая, одаривал Екатерину заморскими тканями и знаменитым на весь мир голландским сыром, прося ее каждый раз целовать его за это. А «кормчий» подзадоривал и подбадривал его, пока наконец голландец не понял шутки царя и не упал к его ногам, прося прощения. Но Петр, как рассказывает легенда, поднял его, купил все его товары и «пожаловал многие привилегии на будущее время».

Менее известна легенда о другом голландском шкипере, которого Петр однажды спросил, где ему кажется лучше: в Архангельске или в Петербурге. «Всем бы хорошо здесь, – ответил шкипер, – да нет в Петербурге оладьев». И Петр в тот же день угостил заморского моряка оладьями и впредь всем строго-настрого повелел готовить их для голландских шкиперов.

Следы голландского присутствия до сих пор хорошо заметны как в официальной, так и в фольклорной топонимике. Из официальной – это Голландская церковь на Невском проспекте и остров Новая Голландия со старинными складами для просушки корабельного леса по прогрессивной в то время голландской технологии, Голландский сад в Екатерининском парке Царского Села. Из неофициальной, фольклорной микротопонимики можно назвать «Голландскую биржу» – район Васильевского острова у здания Биржи и «Голландский домик» – Монплезир, дворец Петра I в Петергофе. Уже упомянутый Голландский (или Старый) сад в Царском Селе местные жители называют «Голландкой».

Голландцы, появлявшиеся в начале XVIII века в Петербурге, были в основном моряками и потому редко оседали здесь. Однако голландский фразеологизм «Herr aus Holland», попав на русскую почву, прижился, но расцвел уже в новом качестве. Первая часть этой лексической конструкции, созвучная с названием двадцать третьей буквы славянской кириллицы «х», утратила мягкость своего произношения и стала произноситься «хер», а вся лексема в русской транскрипции превратилась в расхожее ругательство. Впрочем, голландцы здесь ни при чем.

Шведская община в Петербурге была малочисленной. По количеству своих членов она опережала только англичан. В начале XX века на два миллиона жителей Петербурга насчитывалось только три тысячи шведов. Но, несмотря на это, вклад их в экономику и культуру Петербурга велик. Достаточно вспомнить архитектора Федора Лидваля и промышленника Альфреда Нобеля. Тем не менее упоминаний в фольклоре о шведах автору долгое время не попадалось. Только совсем недавно, во время работы над этой книгой, пришло письмо из Швеции, из Института славистики Лундского университета. Бывший наш соотечественник, ныне гражданин Швеции, спрашивает, сохранился ли в Петербурге «Шведский тупик»? В самом деле, этот фольклорный топоним, о котором знают в современной Швеции, напоминает о старинном шведском уголке Петербурга. Так называют в быту часть Малой Конюшенной улицы перед фасадом Лютеранской шведской церкви Святой Екатерины, в который упирается короткий Шведский переулок.

Среди первых строителей Петербурга, согнанных сюда из дальних российских губерний, были казанские и астраханские татары. Они были заняты на строительстве земляной тогда Петропавловской крепости. Здесь же, вблизи Кронверкского пролива, они и селились. Их войлочные юрты занимали большой участок, называвшийся в то время Татарской слободой, или Татарским становищем. Позднее здесь был проложен переулок, названный Татарским в память о тех первых петербургских татарах. По сложившейся впоследствии традиции, татары в Петербурге занимались в основном мелкой торговлей. С этим родом деятельности связан и городской фольклор о них. Так, первый в Петербурге толкучий рынок, возникший в 1710 году на Березовом острове, недалеко от Кронверка, в обиходе называли «Татарским табором». «Татарским пассажем» называли в Петербурге крытый Александровский рынок, который занимал огромную территорию от Садовой улицы до Фонтанки вдоль Вознесенского проспекта, а на самом рынке место, где торговали так называемые «татары-халатники», народ окрестил «Татарской площадкой». Эти знаменитые «халатники» были достопримечательностью старого Петербурга. Они регулярно обходили город, заглядывая во дворы и пронзительно выкрикивая: «Халат-халат!» Их ожидали. На крик выходили домработницы, за бесценок продавая вышедшую из моды одежду, сношенную обувь, пришедшую в негодность домашнюю утварь. В Петербурге этих старьевщиков так и называли: «Халат-халат». Упоминаниями о них буквально пестрит петербургская литература.

Национальный татарский обычай употребления в пищу конского мяса оставил в фольклоре свой след. В свое время Крестовский остров был изрезан протоками, прорытыми во второй половине XVIII века для осушения болотистой почвы. Протоки образовывали островки, на одном из которых петербургские татары забивали лошадей. В народе остров называли «Татарским». В XIX–XX веках протоки были засыпаны и «Татарский остров» прекратил свое существование.

В 1910 году на Кронверкском проспекте было начато строительство первой и единственной в Петербурге мусульманской Соборной мечети. Окончательно завершена она была только в 1920 году. Мечеть оставалась действующей вплоть до 1941 года, затем по распоряжению властей ее закрыли. Вновь открыли мечеть в 1956 году. Несмотря на то, что мечеть была молельным домом для верующих мусульман всех национальностей, исповедующих ислам, за ней прочно закрепились два фольклорных названия, и оба они были связаны только с татарами. Мечеть одновременно называют и «Казанским собором» – по Казани, столице Татарстана, и просто – «Татарской мечетью». А весь район вокруг мечети петербуржцы называют «Татарстаном».

Евреи в Петербурге появились рано. Еще при Петре I. Хотя ни о каком землячестве или общине не могло быть и речи. Первый российский император Петр I евреев не любил. Несмотря на то, что в его ближайшем окружении было относительно много крещеных евреев. Польским евреем был вице-канцлер Шафиров, португальским евреем – первый генерал-полицмейстер Девиер, испанским евреем – любимый шут Петра Ян Акоста. Подобными парадоксами национальной политики напичкана вся история России. Даже в периоды наивысшего расцвета антисемитизма в верхних эшелонах власти всегда находились два-три «любимых еврея». По большому счету, евреев в Петербурге не было до 1770-х годов. Это дало повод к легенде о том, что подобная странность определена свыше, чуть ли не Богом, что евреи не жили в Петербурге только потому, что в летние месяцы, в период белых ночей, «ночи нет» и поэтому нет возможности определить время утренней и вечерней молитв. Известно, что ортодоксальные евреи время начала молитв определяют по заходу солнца.

Только после присоединения к России Польши и Литвы, в результате чего евреи, проживавшие на этих территориях, автоматически стали подданными Российской империи, они постепенно начали появляться в столице. Процесс этот сопровождался различными, порою абсурдными ограничениями. Так, например, Сенат почти одновременно издал два указа, взаимоисключавшие друг друга. По одному из них в Петербурге имели право жить фармацевты, но только до тех пор, пока не становились торговцами. По другому – евреи-торговцы могли селиться в столице и жить в ней, пока не поменяют своей профессии. Сохранился старый анекдот. Встречаются в поезде два еврея. Оба Рабиновичи. «Вас за что выслали?» – спрашивает один. «Я дантист, но мне надоело лечить зубы и я стал торговать. А вас?» – «Мне противно стоять за прилавком, поменял профессию, вот меня и выселяют». – «Знаете, есть комбинация». – «Какая?» – «Давайте поменяемся документами. Не все ли равно русскому правительству, какой Рабинович служит, а какой торгует».

Ограниченной для евреев была и служба в царской России. Однако они служили. В Петербурге любили рассказывать не то анекдот, не то легенду о том, как однажды во время Пасхи император после богослужения в кафедральном соборе начал целовать присутствующих, говоря при этом: «Христос воскресе!» Наконец дошел до часового, с теми же словами поцеловал его и к удивлению своему услышал в ответ: «Никак нет. Это неправда». Оказывается, часовой был евреем.

Основным районом расселения евреев в Петербурге была Коломна. Один из участков Коломны позади Мариинского театра в начале XX века, по свидетельству Осипа Мандельштама, в народе называли «Еврейским кварталом». Фольклорная традиция называть районы города по национальности его основных жителей была продолжена и в советское время. Правда, верные ленинцы-интернационалисты подкрашивали подобные микротопонимы сладким сиропом антисемитизма. Так, участок проспекта Тореза в Сосновке на советском жаргоне назывался «Кварталом еврейской бедноты». Как, впрочем, и многие дома, где, по мнению черни (в пушкинском понимании этого слова), процент проживающих инородцев превышал допустимую квоту, назывались «Еврейскими домами», «Домами еврейской бедноты», «Башнями Сиона» и т. д. и т. п.

В 1893 году в Коломне была выстроена Большая Хоральная синагога. Среди евреев города бытует легенда о том, что для строительства этой синагоги – «самой большой и красивой в Европе», место именно на Большой Мастерской улице в Коломне выбрано не случайно, что эта земля принадлежала самому махровому антисемиту и что синагога могла бы выглядеть еще краше и богаче, если бы царь разрешил украсить ее золотом и серебром. Синагога возводилась стараниями барона Горация Гинцбурга – крупного банкира, золотопромышленника и щедрого филантропа. Гинцбург прожил в Петербурге более пятидесяти лет и долгое время был бессменным лидером еврейской общины. Но когда в 1909 году он умер, то похоронили его в Париже согласно воле покойного. Однако, по широко распространенной среди евреев легенде, Гораций Гинцбург покоится на Преображенском кладбище в Петербурге.

Более того, желающие могут увидеть и само захоронение с гранитной плитой, наклонно лежащей на постаменте и украшенной каменными гирляндами. Могила безымянна. Никаких надписей на ней нет. По другой версии, эта плита установлена петербургской еврейской общиной сразу после смерти Гинцбурга в память о знаменитом бароне.

О возникновении первого в Петербурге еврейского Преображенского кладбища сохранилась любопытная легенда. Согласно ветхозаветной традиции еврейского народа, обрекать душу умершего на одиночество в загробном мире запрещалось. Поэтому первое захоронение на любом новом кладбище должно было быть двойным. Случилось так, что зимой 1875 года в лаборатории Охтенского порохового завода при взрыве погибли два лаборанта еврейской национальности. На Преображенском кладбище сохранилась их общая могила, отмеченная стелой. На ней надпись по-русски и по-еврейски: «Берка Бурак, Мошна Фрисна. Лаборатисты Охтенского порохового завода 23 лет от роду. Погибли при взрыве лаборатории 28 февраля 15 адера и погребены на кладбище 2-го марта 1875 года». Будто бы это и есть первая могила первого еврейского кладбища в Петербурге.

В 1970-х годах в петербургском фольклоре появился новый микротопоним. Преображенское еврейское кладбище стали называть «Линией Маннергейма». Здесь нашли свое упокоение те, над кем насмехались и кого ограничивали в правах. На языке идеологов ленинской национальной политики – «окопались». И теперь уже никто не мог лишить их родины.

Антисемитизм, как инструмент политического манипулирования, всегда присутствовал в арсенале русских правительств. С этим связана легенда о древних сфинксах, привезенных в Петербург из Египта в 1832 году. Будто бы давным-давно они закрыли глаза, увидев кровавые кресты, которыми погромщики пометили двери еврейских жилищ, и раскрыли их только на новом месте, в Петербурге. Проснулись от холода и вновь увидели над промерзшей белой рекой блеснувший золотом тот же самый знак креста. Это в день Крещения перед Зимним дворцом проходила церемония водосвятия… И сфинксы вновь, и уже навеки, сомкнули глаза.

Пик советского антисемитизма пришелся на послевоенные годы. Сигналом к нему послужила пресловутая борьба с космополитизмом и сфабрикованное затем «дело врачей». Откровенно антиеврейской политике предшествовали лицемерные иезуитские акции, которые должны были доказать мировому общественному мнению, что в СССР нет и в помине национализма и антисемитизма. Так, в разгар кампании по борьбе с космополитизмом лучший друг всех евреев Иосиф Сталин приказывает издать молитвенник на иврите. В Ленинграде собирают издателей, которые, хоть и были евреями, ни слова не понимали на иврите. Тем не менее, согласно легенде, они достают молитвенник 1913 года и отдают его в типографию. Когда тираж был готов, оказалось, что сборник начинается молитвой за здравие царя Николая II. Тираж пустили под нож. Что было с издателями, догадаться нетрудно.

Цветущее дерево государственного антисемитизма регулярно приносило свои горькие плоды. Смачные анекдоты ненавязчиво напоминали, кто есть кто. Чтобы не забывали.

Трамвай идет по Ленинграду. Кондуктор объявляет остановки:

– Площадь Урицкого.

– Бывшая Дворцовая, – комментирует старый еврей.

– Улица Гоголя.

– Бывшая Малая Морская.

– Проспект 25-го Октября.

– Бывший Невский.

– Замолчите наконец, товарищ еврей, бывшая еврейская морда.

* * *

– А вы знаете, что Ломоносов еврей?

– С чего вы взяли?

– Настоящая его фамилия Ораниенбаум.

Наконец, евреи попробовали огрызнуться.

В отделе кадров:

– Имя? Отчество?

– Аркадий Исаакович.

– Еврей?

– Нет.

– Но ведь Исаакович?!

– По-вашему, если Исаакиевский, то тоже не церковь, а синагога?

Кстати, место встречи у Исаакиевского собора в Питере называют «у Исаака Киевского».

Накануне московских Олимпийских игр 1980 года, в обмен на некоторые уступки Запада, был разрешен выезд евреев из Советского Союза. И тут же «Большой дом» в Ленинграде, где размещалось Управление КГБ по Ленинграду и области, стали называть «КПП» – аббревиатура, означающая «контрольно-пропускной пункт», естественно, за границу. Поток эмиграции оказался таким мощным, что не появиться анекдотам на эту захватывающую тему было просто нельзя. И они появились.

Если эмиграция пойдет такими темпами, то в стране останутся всего два еврея: в Ленинграде Аврора Крейсер и в Москве – Мишка Талисман.

* * *

После такой эмиграции в Ленинграде останутся всего два еврея: Аврора Крейсер и Дора Говизна.

Ситуацию прокомментировал даже далекий Сыктывкар. Вот анекдот из «Обстоятельного собрания современных анекдотов», выпущенного в свет сыктывкарским издательством в 1991 году:

Ленинградский строительный трест соревнуется с гражданами, уезжающими из СССР: кто больше квартир сдаст государству? Евреи обгоняют.

В конце 1980 – начале 1990-х годов, благодаря известным демократическим изменениям в России, положение заметно стабилизировалось. Выезд евреев из страны несколько сократился. Фольклор тут же на это отозвался:

Армянское радио спросили:

– Чем отличается канал Грибоедова от Суэцкого канала?

– Евреи на канале Грибоедова живут по обе его стороны.

* * *

У памятника Суворову в величественной позе стоит высокий генерал. Мимо проходит старый еврей.

– Товарищ генерал, – с сильным еврейским акцентом обращается он к генералу, – это памятник Суворову?

– Суворову, Суворову, – передразнивая и сильно картавя, отвечает генерал.

– Да что же вы мне-то подражаете? Вы ему подражайте.

* * *

Твердыми продолжателями дела Ленина-Сталина остались только настоящие патриоты. Их лозунг был последовательным и недвусмысленным: «Октябрьская революция – это результат жидомасонского заговора… и мы никогда не отступим от ее завоеваний».

Надо сказать, что вся национальная политика коммунистической партии невольно была направлена на выработку стойкого иммунитета против идеологии коммунизма. И прививка оказалась долгосрочной и надежной. В Израиле, среди бывших советских евреев, которых там зовут русскими и которые искренне любят свою бывшую родину и особенно сердечно относятся к Ленинграду, с удовольствием рассказывают анекдот:

– Что будет, если крейсер «Аврора» начнет совершать чартерные рейсы в Израиль?

– Ничего особенного. Нас, евреев, на холостой выстрел не возьмешь.

Евреи были не единственными персонами «non grata» в петровском Петербурге. Ими были еще цыгане. Петр I цыган не жаловал. Их веселые шумные таборы, если верить легенде, стояли на правом берегу Невы к югу от Малой Охты. Гулянки там шли до утра, и поэтому Веселый поселок будто бы так и называется. Согласно той же легенде, Петр I ссылал туда неисправимых пьяниц.

Об отношении Петра к цыганам сохранилось предание. Когда ему доложили, что в Петербург приехали «плясуны, балансеры и другие фокусники, представляющие разные удивительные штуки» и готовы дать веселое представление, то царь будто бы сказал генерал-полицмейстеру Девиеру: «Здесь надобны художники, а не фигляры. Я видел в Париже множество шарлатанов на площадях. Петербург не Париж: пусть чиновные смотрят дурачества такие неделю, только с каждого зеваки брать не больше гривны, а для простого народа выставить сих бродяг безденежно перед моим садом на лугу; потом выслать из города вон. К таким празднествам приучать не должно. У меня и своих фигляров между матросами довольно, которые на корабельных снастях пляшут, головами вниз становятся на мачтовом верхнем месте. Пришельцам-шатунам сорить деньги без пользы – грех».

Так или иначе, но ранее 1763 года в официальных документах постоянного присутствия цыган в столице или Петербургской губернии не зафиксировано. Именно с тех пор цыгане становятся юридически равноправными жителями Санкт-Петербурга. Основным местом обитания их остается район Охты. Во всяком случае, когда в 1930-х годах решено было приучить цыган к оседлой жизни, то именно на Охте для них построили барачного типа деревянные дома. Весь небольшой поселок, состоящий из нескольких таких невзрачных домов, в Ленинграде стали называть «Цыганской слободкой».

Октябрьские события, перевернувшие вверх дном сложившиеся устои петербургской жизни, наложили свой отпечаток и на жизнь городских цыган. В. С. Шефнер, перебирая в памяти воспоминания о своем детстве на Васильевском острове, рассказывает о большом красивом доме на 4-й линии, хозяин которого после революции сбежал за границу, так и не успев его достроить. В пустых неотделанных квартирах поселились цыгане. Милиция туда заходить боялась: в нижнем этаже цыгане держали четырех медведей, с которыми они ходили по дворам и давали представления. Местные жители называли этот дом «Цыганским».

К началу XX века в Петербурге насчитывалось 60 этнических групп. Среди них были традиционно крупные национальные общины, о которых мы уже говорили. Но и многие другие, малочисленные группы столичного населения, оставили в Петербурге значительные меты, свидетельства о которых сохранились в городском фольклоре. Вот некоторые из них.

В царствование императора Павла I в Петербурге было только семь французских «модных магазинов». Согласно одной легенде, император не позволял открывать больше, говоря, что терпит их по числу семи смертных грехов.

В конце XVIII века в доме № 118 по Фонтанке, построенном архитектором Н. А. Львовым для поэта Г. Р. Державина, короткое время располагалась Римско-католическая консистория. С тех пор сквер во дворе этого дома в народе называют «Польским садиком».

В 1835 году в слободе Измайловского полка был освящен белокаменный Троицкий собор, построенный по проекту архитектора В. П. Стасова. По свидетельству современников, строительство собора обошлось казне неправдоподобно дешево. В городе сложилась легенда о том, что деньги на строительство собирали среди болгар, проживавших как в России, так и в самой Болгарии. Это было знаком признательности болгарского народа за участие России в освобождении Болгарии от многовекового турецкого ига. Основания для таких легенд были. В 1886 году в память о русско-турецкой войне 1877–1878 годов, в ходе которой Болгария получила самостоятельность, перед Троицким собором был установлен памятник – увенчанная фигурой Славы чугунная колонна, основой которой служили 140 стволов трофейных пушек, отбитых у турок при освобождении братской славянской страны. Видимо, совсем не случайно Троицкий собор имеет и второе, народное название – «Болгарский собор». В 1930-х годах Колонна Славы была разобрана и отправлена на переплавку. Согласно легендам, это сделали будто бы в знак нерушимой дружбы между советским и турецким народами, накануне посещения Турции наркомом Ворошиловым, о чем мы уже говорили.

На берегу Лиговского канала, в то время еще не засыпанного и доходившего до Мальцевского рынка, в 1866 году по проекту архитектора Р. И. Кузьмина была построена церковь во имя Димитрия Солунского. В народе ее называли «Греческой», или «Посольской». Церковь предназначалась для греков, живших в Петербурге, и принадлежала греческому посольству. Все службы в ней велись на греческом языке. Судьба церкви оказалась типичной для множества культовых зданий, доживших до советской власти. В 1961 году ее снесли. Снесли потому, что Н. С. Хрущев принародно обещал показать «последнего попа» по телевизору, и все власти на местах старались ему в этом помогать. А еще и потому, что, как сказал Иосиф Бродский, «Теперь так мало греков в Ленинграде,/Что мы сломали Греческую церковь, /Чтобы построить на свободном месте/Концертный зал».

Согласно одной ленинградской легенде, дело было так. Пятидесятилетие Октябрьской революции решено было отметить возведением в Ленинграде нового концертного зала. Идея будто бы принадлежала первому секретарю Ленинградского обкома КПСС Г. В. Романову, и он лично курировал проектирование зала. Но когда проект был готов и времени на его реализацию почти не оставалось, вдруг выяснилось, что и место для строительства не определено. Сроки поджимали. Исполнители нервничали. Как утверждает легенда, в очередной раз Григорию Васильевичу об этом осторожно напомнили в машине по дороге с Московского вокзала в Смольный. Романов не выдержал и нетерпеливо махнул рукой в сторону открытого окна машины. «Вот здесь и стройте!» В этот момент проезжали мимо Греческой церкви. Так была решена ее судьба.

В 1915–1916 годах петроградцы стали замечать, что на улицах появились китайцы. Их было много. Родилась легенда. Будто бы китайцев пригласило русское правительство для строительства крепостей против немцев. Строили крепости китайцы или нет, этого никто определенно не знал, но утверждали, что после революции и заключения мира с немцами китайцы остались не у дел. Их побаивались, но в лицо называли палачами и дразнили: «Ходя, ходя, почему у тебя походя руки в крови?» Говорили, что это те «ходи», что по ночам приходят в ЧК за душами замученных и расстрелянных. Потом поползли слухи, что однажды их всех до одного перебили на рынках.

Зинаида Гиппиус в своих воспоминаниях пишет: «Трупы расстрелянных, как известно, „чрезвычайка“ отдавала зверям Зоологического сада. И у нас, и в Москве. Расстреливали же китайцы. И у нас, и в Москве. Но при убивании, как и при отправке трупов зверям, китайцы мародерничают. Не все трупы отдают, а который помоложе – утаивают и продают под видом телятины. И у нас, и в Москве. У нас на Сенном рынке. Доктор N (имя знаю) купил „с косточкой“, – узнал человечью. Пошел в ЧК. Ему там очень внушительно посоветовали не протестовать, чтобы самому не попасть на Сенную».

Петербургская микротопонимика, связанная с китайцами, вряд ли имеет какое-то отношение к героям тех страшных легенд. Скорее всего образование «китайских» фольклорных названий напрямую связано с фактом чудовищной удаленности Китая от Петербурга и его экзотикой. Так, по признаку удаленности от центра города один из первых в Ленинграде жилищных городков для рабочих Кировского завода в районе Тракторной улицы называют «Шанхаем». В Павловске «Шанхаем» окрестили далекую окраину за военным городком. В то же время «Шанхаем» зовут районы обитания бродяг и бомжей у Витебского и Варшавского вокзалов, правда, уже по другим признакам.

Многие дома, длина которых намного превосходит обычную, в фольклоре называют «Китайской стеной». Вот адреса некоторых: дом № 29 на улице Типанова, дом № 51 на Серебристом бульваре, дом № 21 на Придорожной аллее, дом № 51 на Варшавской улице. Булочную в доме № 40 на Невском проспекте местные домохозяйки с давних пор называют «Китайской». Наконец, на лагерно-блатном жаргоне «Китайским банком» называли ленинградский Госстрах – вероятно, в силу его отдаленности от нужд обитателей лагерей и тюрем.

Нетрудно предположить, что многие анекдоты, главным героем которых стал незадачливый и простодушный чукча, как, впрочем, и другие анекдоты подобных сериалов, придумываются в Петербурге. Вместе с тем так же легко допустить, что в многонациональном пятимиллионном городе проживают и чукчи. Так или иначе в богатейшем арсенале петербургского городского фольклора один анекдот о чукче есть.

Стоит чукча, упираясь обеими руками в Казанский собор. Собралась толпа.

– Что ты делаешь, чукча?

– Да вот, однако, собор купил, домой толкаю.

– Ну и далеко уже оттолкал?

– Да вроде далеко, – оглядывается по сторонам, – чемоданов уже не видно.

Определенные изменения в этнический состав Петербурга внесли события, связанные с распадом Советского Союза и переходом стран СНГ на рыночные отношения. Заметно увеличилось количество людей из бывших закавказских республик. Забеспокоились ревнители чистоты национальных рядов. Масло в огонь подлили, как всегда, непродуманные действия федеральных и местных властей. Унизительные проверки документов, бесконечные телевизионные прения на тему, кто должен продавать арбузы и хурму на петербургских рынках: белокурые дети вологодских равнин или чернобровые сыны кавказских гор, наконец, безумная чеченская война, которая моментально свела все национальности кавказского региона к одной, нареченной в лучших традициях дружбы народов СССР – кавказской, – все это не могло не сказаться на микротопонимике Петербурга. Реакция фольклора оказалась вполне предсказуемой. Кузнечный рынок стал называться «Восточным базаром», а Мальцевский и Невский – «Черными рынками». Причем, «черные рынки» были и раньше, еще в Ленинграде. Ими называли места перепродажи с рук дефицитных товаров. «Черный рынок», например, одно время был в сквере магазина подписных изданий на Литейном, затем он перекочевал на тротуар Литейного проспекта вдоль домов № 49–51. К какой-либо национальности этот микротопоним отношения не имел. Национальный привкус появился, как мы уже говорили, позже. «Черным пятаком» стал микрорайон у дома № 1 по Лиговскому проспекту, вблизи Некрасовского рынка. Горой «Арарат» стали называть сортировочную горку Витебской железной дороги, куда приходили цистерны с армянским коньяком для разливочных заводов и где по сходной цене можно было легко приобрести жгучий виноградный напиток. А эшелоны с винными цистернами у разливочного завода на Полевой аллее, 9, охраняемые мощным вооруженным конвоем, в местном фольклоре прозвали «Армянскими бронепоездами».

Дело дошло до того, что на заре пресловутой горбачевской перестройки немереные богатства, финансовая власть и могущество зачастую ассоциировались не с «новыми русскими», а с людьми с Кавказа. Сохранился анекдот.

Стоит грузин на Невском проспекте и, не обращая внимания на снующую толпу, пересчитывает деньги.

– Простите, как пройти к Эрмитажу? – обратился к нему прохожий.

Грузин, не поднимая головы, продолжает считать.

– Простите, ради Бога, вы не знаете, где находится Эрмитаж? – с мольбой повторяет прохожий.

Грузин молча продолжает считать.

– Извините пожалуйста, как пройти?..

– Послушай, – раздражается грузин, – что ты заладил «Эрмитаж, Эрмитаж». Дело делать надо.

Вот тогда-то и вошел в петербургский городской фольклор бредовый по смыслу и алогичный по содержанию топоним «Санкт-Кавказия». В самом деле, «сон разума рождает…»

И все-таки кавказский след в петербургском фольклоре, как нам кажется, не ведет в безысходный тупик «Санкт-Кавказии». Лучшие образцы искрометного и лучезарного кавказского юмора тому свидетельство.

Вокруг Медного всадника бегает, восторженно причмокивая и размахивая руками, армянин.

– Вах, какой армян! Какой армян! Вах! Вах!

– Какой же это армянин? – осторожно спрашивает его удивленный прохожий. – Это русский царь Петр Первый.

– Какой царь?! Какой царь?! Ты что не видишь написано: Га́зон Засея́н?!

Надо сказать, ничего необычного в некоторой, как может показаться, преувеличенной многонациональности Петербурга нет. Все крупные города мира, а тем более столицы, отмечены этой особенностью. Но есть, по меньшей мере, два обстоятельства, которые делают эту ситуацию для Петербурга уникальной. Во-первых, уникальность самого возникновения Петербурга – вдруг, в непригодном для жилья месте; города, длительное существование которого для большинства представлялось сомнительным. Не случайно ведь, согласно одной легенде, чуть ли не полтора столетия купеческая Москва с завидным терпением ожидала «скорейшего потопления Петербурга в своей финской яме». И во-вторых, необычное географическое положение новой столицы на самом краю империи, вдали от людских ресурсов, от природных богатств, от плодородной земли, или, как остроумно заметил один тонкий наблюдатель, «на кончиках пальцев» огромного организма государства. На кончиках пальцев, а не в центре грудной клетки, где, по логике, более уместно быть сердцу страны.

Эти парадоксальные, на первый взгляд, обстоятельства и превратили Петербург в некий уникальный полигон, лабораторию, где предоставлялась редкая возможность реализовать мощный потенциал наиболее пассионарной, по терминологии Льва Гумилева, части народа. Хлынул поток иностранцев из Европы, появилась армия иноязычных из собственных внутренних губерний. Все смешалось на единой и общей рабочей площадке. Но при этом в Петербурге, как нигде, сохранялись национальные особенности всех групп населения, хотя из фольклора известно, что на вопрос о национальности все чаще жители Петербурга отвечают: «Петербуржец».