Легенды петербургских садов и парков

Синдаловский Наум Александрович

Часть II

Пригород

 

 

Зеленое ожерелье

 

С высокой степенью вероятности можно смело утверждать, что общепринятое в современном мире понятие «пригород» появилось на Руси одновременно с возникновением Петербурга. Во всяком случае аналоги этому удивительному явлению в градостроительной практике допетровской Руси найти трудно, если вообще возможно. В самом деле, издревле на Руси существовал город, беспорядочные постройки которого окружались земляными валами, рвами с водой и обносились, то есть огораживались, крепостными стенами. Далеко за ними, разбросанные на бескрайних пространствах земли за городом, строились загородные резиденции царей, князей и боярской знати. Чаще всего эти поселения были наследственными, родовыми, принадлежали фамилии, то есть имени, и потому назывались имениями. Чем дальше они находились от города, тем самостоятельнее и безопаснее чувствовали себя в них владельцы. Они были не при городе, а за городом. «Бог высоко, а царь далеко», — любили говаривать, поглаживая сытые животы, несговорчивые бояре и добавляли при этом, удовлетворенно оглядывая свои фамильные усадьбы: «Близ царя — близ смерти». Пригороды были просто опасны, и потому пригородов как таковых, не было вообще. Одна из самых известных подмосковных царских резиденций XVI–XVII веков — село Коломенское, ныне находящееся в границах Москвы, никогда не обладала статусом пригорода. До сих пор все понятийные словари определяют его всего лишь как «усадьбу русских царей».

Первым русским пригородом в современном понимании этого слова стал приморский ансамбль Петергофа. Он же считался личной загородной резиденцией императора. Петергоф выглядел ярким, праздничным антиподом холодному, строгому, официальному Петербургу. Он встал парадным подъездом у моря, весь пронизанный политической символикой XVIII века, изначально заложенной в самом плане ансамбля. Торжественная лестница, идущая от роскошного царского дворца вниз, к морскому простору, объединенная с морем символической фигурой могучего библейского Самсона, разрывающего пасть льву. Петергофский ансамбль сразу же стал мощной художественной метафорой, аллегорией, безошибочно понятой современниками. В Самсоне виделся русский богатырь, поражающий шведского льва — царя зверей, хорошо известного на Руси по изображениям на государственном флаге Швеции.

Стараясь ни в чем не отставать от своего государя, первый губернатор Петербурга светлейший князь Александр данилович Меншиков закладывает на южном берегу Финского залива, напротив кронштадта, дворцовый комплекс Ораниенбаум. Княжеский дворец положил начало великолепному парку, достигшему своего наивысшего расцвета в середине XVIII века благодаря праздничной архитектуре раннего классицизма, блестяще исполненной итальянским зодчим Антонио Ринальди.

К первой четверти XVIII века относится и возникновение первого каменного дворца с регулярным садом на Саарской мызе, давшим толчок к развитию Царскосельских парков, равно знаменитых как парковой архитектурой, так и образами русской поэзии, сначала пушкинской, а затем поэзии Иннокентия Анненского, Николая Гумилева, Анны Ахматовой. Однажды прозвучавшая здесь поэтическая музыка бережно хранится в «лицейских садах» всемирно известного города муз — Пушкина.

Некоторым особняком в ряду петербургских пригородных парков стоит Гатчинский парк с загадочным ринальдиевским колоссом царского дворца и блестящей львовской землебитной миниатюрой Приората, равно удаленного от уровня земли, как в небо, так и зеркальную бездонность озера. В петербургской архитектуре нет аналогов ни тому, ни другому. Разве что Михайловский замок вызывает смутные ассоциации и легкую грусть по неразвившейся средневековой ветви петербургского архитектурного древа.

И, наконец, Павловск. Это, пожалуй, наиболее драгоценная жемчужина в зеленом убранстве Петербурга. Волею судьбы Павловский парк превратился в колыбель, лабораторию и школу русского классицизма. На страницах своей более чем двухсотлетней истории Павловск среди множества славных имен особенно хранит бессмертное имя шотландца Чарльза Камерона, дерзнувшего заполнить древнерусскую долину реки с характерным названием Славянка клонами и двойниками античных построек, поразивших его при раскопках в Помпее и Геркулануме.

В середине XVIII века в России наиболее популярными считались регулярные сады и парки. Они олицетворяли сущность государственного порядка, выражали математическую точность и строгую отлаженность социально-политического механизма управления монархическим государством. Парки поражали геометрически четкой планировкой дорожек, каждая из них замыкалась скульптурной композицией или павильоном, аккуратно подстриженными кустами и деревьями, послушным кронам которых придавались точные геометрические формы шаров, квадратов и треугольников, яркими цветниками, напоминающими наборные паркеты дворцовых покоев. Кроткая и доверчивая природа демонстрировала завидные образцы покорности, согласия и послушания. В регулярной части Екатерининского парка, куда любили водить иностранных путешественников и дипломатов, было светло и чисто, как в Зимнем дворце. Во всем виделся исключительный порядок. Дипломаты могли смотреть, анализировать, сопоставлять. Путешественники должны были оставить об увиденном документальные и художественные свидетельства потомкам.

На смену регулярному пришел пейзажный тип парка. Просветительские идеи Жан Жака Руссо воспитали в человеке сознание его изначальной зависимости от Природы. На знаменах общественной жизни привычные лозунги неограниченной власти Человека над Природой сменились демократическими призывами к единству того и другого. Это единство, хотя и предполагало вмешательство в природу, но вмешательство это должно было лишь подчеркивать красоту, первозданную прелесть и самостоятельную значимость естественной жизни.

Первой реакцией на изменение стиля стала реабилитация таких пород деревьев как дуб, ива, береза. Они не поддавались культурной стрижке и потому практически исключались из жизни регулярных парков. Постепенно от стрижки отказались вообще. Дорожки и берега водоемов приобрели извилистые, близкие к естественным, очертания. В структуру парков включались дикие лесные массивы и естественные долины рек. Парки приобрели налет декоративной театральности. Неслучайно в пригородное паркостроение на смену профессиональным архитекторам классической школы пришел выдающийся итальянский театральный живописец Пьетро Гонзаго. Созданные им павловские парковые пейзажи на пологих склонах Славянки оказались сродни его же декорациям к спектаклям в Ла Скала или в Эрмитажном театре, где он в разное время служил.

Параллельно развивался срединный тип пригородного парка — каскадный. По своим романтическим, живописным свойствам он был более близок к пейзажному парку. В Павловском парке это активно проявилось на границе между районами Старой и Новой Сильвий. Правда, в данном случае этому способствовали не столько художественные предпочтения паркостроителей, сколько своенравные очертания берегов реки Славянки.

Впрочем, многие районы пригородных парков представляют собой гармоничное сочетание взаимозависимых участков, распланированных в регулярном, или французском, каскадном, или итальянском и пейзажном, или английском стилях. В разных случаях это проявлялось по-разному. Но везде исключительный художественный вкус и внутренняя культура паркостроителей давали возможность уживаться на одной территории носителям порой полярно противоположных эстетических принципов. Дополняя и обогащая друг друга, они в конце концов сложили тот тип национального русского парка, который, отвечая насущным требованиям своего времени, в то же время вырабатывал в себе вневременные приметы. Вот уже три столетия они делают старые парки современными.

Золотой век русского пригородного паркостроения практически уложился в хронологические рамки одного XVIII столетия. Эта временная ограниченность, несмотря на сравнительно частую смену стилей и перемену общественных вкусов, позволила создать дворцово-парковые ансамбли, отличающиеся композиционным единством и цельностью. При этом в границах одного художественного стиля был распланирован только комплекс Нижнего и Верхнего парков Петергофа. Их регулярный характер в сочетании с ликующим буйством вырвавшейся на свободу воды многочисленных каскадов и фонтанов наиболее полно отвечал государственному размаху и императорским амбициям при абсолютной регламентации всего жизненного уклада русского общества первой четверти XVIII века. Все остальные пригородные парки отличаются сравнительно свободной планировкой в сочетании с образцами всех трех типов европейского пригородного паркостроения.

Ни девятнадцатое, ни двадцатое столетия ничего практически нового петербургскому паркостроению не дали. Отдельные попытки создания новых парков ограничивались, как правило, городской территорией и сводились к формированию еще одного более или менее однообразного зеленого уголка отдыха или развлечения. Дальше конспективного повторения прошлого дело не шло.

Между тем ближние пригороды Петербурга пригородами в привычном понимании этого слова, строго говоря, называть нельзя. Фактически, да и юридически они являются составной и частью огромного мегаполиса по имени Санкт-Петербург. У Петербурга и его пригородов общая история и общая судьба. Возникшие практически одновременно с метрополией как загородные царские резиденции, они сразу же стали не только местом проведения монаршего досуга, но и местом напряженной работы царствующих особ. Здесь выслушивались доклады и здесь же принимались важнейшие решения, влиявшие на дальнейшие пути развития государства.

С появлением железнодорожного сообщения малые и кратковременные миграционные перемещения, вначале необходимые для исполнения служебных обязанностей исключительно государственным сановникам и особо приближенным придворным для ежедневных докладов и совещаний, распространились и на постоянных жителей, как столицы, так и его пригородов в их повседневной жизни. Для павловчан, царско-селов и других жителей ближних пригородов Петербург стал местом приложения рабочих сил, в то время как петербуржцы, наоборот, стали постоянно посещать пригородные сады и парки для короткого воскресного отдыха.

И, наконец, напомним об одном, весьма характерном в контексте нашего повествования обстоятельстве. Железнодорожные вокзалы, некогда возведенные на городских окраинах, ныне оказались стоящими в самом центре Петербурга, а маршруты пригородных электричек сегодня в значительной своей части проходят внутри жилых городских кварталов. Все идет к тому, что пригороды когда-нибудь сольются с городом. Понятно, что произойдет это не скоро, но обратим внимание на то, что прецедент уже существует. Мы даже не заметили, как пригородная Стрельна вплотную подошла к Петербургу, или, наоборот, что, может быть, даже точнее, Петербург приблизился к Стрельне. Важно и то, что уже сейчас этот, пока еще не очень заметный процесс слияния влияет на подсознательное восприятие петербургских пригородов как неотъемлемой части собственно Петербурга. Найден даже более или менее удачный общий, собирательный эвфемизм для всех ближних пригородов, делающий их частью одного целого. Их называют «Зеленым ожерельем Петербурга».

 

Стрельнинский парк

В 1703 году, нарезая участки земли вдоль приморской дороги на Петергоф для раздачи в пользование своим приближенным, Петр оставил Стрелину мызу за собой. Мыза, расположенная на южном берегу Финского залива, в 20 километрах от Петербурга по Петергофской дороге, была известна еще в XV веке. В Писцовой книге водской пятины великого Новгорода 1500 года упоминается деревня «на реке Стрельне у моря». Со старославянского языка название реки переводится как «движение», «течение». Однако в XVIII веке родилась легенда, что эта быстрая речка, берущая начало на Ропшинских высотах и впадающая в Финский залив, названа вовсе не по стремительному бегу воды, а в память «переведения стрелецкого войска Петром I» в 1698 году.

К 1707 году здесь уже стояли особые «путевые хоромы», где царь любил останавливаться на отдых во время поездок в Петергоф и Кронштадт. Тогда же возникла в Стрелиной мызе и первая церковь. По преданию, после своего тайного бракосочетания с Екатериной в Екатерингофской церкви Петр повелел в память об этом событии перенести церковь в Стрельну, и сам будто бы участвовал в ее установке на новой месте. Правда, есть и другое предание, согласно которому первоначальная стрельнинская православная церковь по указанию Петра была переделана из немецкой кирки, некогда здесь стоявшей. От Екатерингофской церкви здесь долгое время сохранялись иконостас, иконы, ритуальные сосуды, а также «готический стул с вышитою золотою полосою на спинке», на котором, если верить местным легендам, перед бракосочетанием сидел царь, ожидая свою невесту.

Современная Стрельна возникла примерно в 800 метрах западнее Большого стрельнинского дворца. Здесь, на высоком холме, согласно преданиям, находилась старинная шведская усадьба с обширным плодовым садом, огородом, хозяйственными постройками и водяной мельницей. В 1710 году на этом месте Петр строит для себя деревянный дворец. Павел Свиньин в одном из ранних описаний Стрельны рассказывает об огромной липе, возрастом в несколько сотен лет, росшей возле оранжереи. «При Петре Великом построена на ней была беседка, в которую вела высокая круглая лестница. Здесь часто монарх сиживал и кушал чай, наслаждаясь зрелищем столь любимой им стихии — моря. Сюда Петр приглашал иногда голландских шкиперов и угощал их чаем. Близ сей липы находится большой ильм, который тоже заслуживает внимания: Петр, отбывши в Курляндию, заметил, что из дерева сего делают многие прочные вещи, а как его не было в окрестностях Петербурга, то, отправляясь из Митавы, приказал он вырыть небольшой ильм с корнем и привязать сзади своего экипажа. Таким образом, он привез его сюда и собственными руками посадил на сем месте».

Петром же в Стрельне была заведена «древесная школа для молодых дубов, вязов, кленов, лип и других деревьев и плодоносных кустарников. Здесь неутомимый хозяин сам сажал семена, собранные им во время путешествий. Они называются Петровыми питомцами и старательно сохраняются». Считается, что из этого замечательного рассадника высажено много деревьев в Петергофе и Царском Селе.

Стрельна была не только «древесной школой». Если верить легендам, именно здесь, в Стрельне, посадили первые клубни картофеля, подаренные Петру I голландцами. Другое дело, что экзотический заморский корнеплод вблизи моря не прижился. Уже позже «голландский подарок» начали культивировать в Новгородской губернии, откуда он начал поистине победное шествие по всей России.

В книге В. Я. Курбатова «Петербург» находим упоминание о круглом островке в Стрельне, сосны на котором, по преданию, тоже посажены Петром.

У главного фасада Большого дворца берет свое начало стрельнинский Нижний парк. Строительство дворца началось в 1720 году по первоначальному плану архитектора Н. Микетти. При Петре Стрельна становится одной из самых представительных загородных царских резиденций. Стрельну называют не иначе как «версаль», или «версаль Петра великого». Но скоро интерес Петра к Стрельне угас, строительные работы прекратились, а саму Стрельну Петр подарил своей дочери Елизавете. В царствование Анны Иоанновны Большой стрельнинский дворец сгорел. Только в 1751 году строительная жизнь в Стрельне вспыхивает вновь. Дворец «возобновляется» по проекту архитектора Б.Ф. Растрелли.

Но, как и Петр I, все последующие владельцы Стрельны предпочитали ей блистательный Петергоф. При Екатерине II заброшенный Стрельнинский дворец пришел в окончательное запустение. К концу XVIII века, как утверждают очевидцы, войти во дворец «без опасения было невозможно». Здание разрушалось на глазах. Среди петербургской публики начали ходить страшные рассказы про «ужасы старинного замка», про тени мертвецов, стоны и крики которых раздаются по ночам. Правда, неисправимые прагматики относили все эти небылицы к особенностям здешней акустики. Каждое произнесенное во дворце слово трижды «диким голосом ответствовало из развалин». Рассказывали, что любители подобной экзотики специально приезжали из Петербурга послушать стрельнинское эхо.

Дворец в Стрельне. Неизвестный литограф. 1840-е годы

Одно время Стрельнинский дворец принадлежал сыну Павла I Константину. Но только в 1847 году, когда и дворец, и парк перешли в собственность сына уже другого императора — Николая I Константину Николаевичу, дворец получил официальное название — Константиновский.

В советское время во дворце располагалось Ленинградское арктическое училище. В самой Стрельне находится дом для престарелых и инвалидов, в народе он известен под именем «Богадельня» и торгово-кулинарное училище на Театральной аллее, прозванное «Танковым».

К 300-летию Петербурга Стрельна превратилась в петербургскую резиденцию Президента России. Дворец и всю прилегающую территорию привели в порядок и отреставрировали. Появились и новые микротопонимы. Саму Стрельну стали называть «Малым Петербургом», а Большой Константиновский дворец — «домиком Путина».

 

Верхний сад и Нижний парк Петродворца

Петергоф в «Походном журнале» Петра I упоминается уже в сентябре 1705 года. По преданию, своим появлением он обязан супруге Петра — Екатерине Алексеевне. Петр, озабоченный строительством кронштадтской крепости, которая должна была защищать возводимый Петербург от вторжения неприятеля с моря, часто посещал остров котлин. И так как поездки совершались морем, что представляло, особенно в бурную осеннюю непогоду, постоянную опасность, то Екатерина будто бы уговорила Петра построить на берегу Финского залива, напротив острова, заезжий дом, путевой дворец, или, как говорили в то время «попутные светлицы», где можно было бы переждать ненастье. Такие светлицы якобы и построили на краю Фабричного канала, напротив первоначальной Знаменской церкви будущего Петергофа. По преданию, Петр великий, бывая впоследствии в Петергофе, посещал эту церковь и даже пел на клиросе. Место для возведения «попутных светлиц» на возвышенности между старинными чухонскими деревушками Похиоки и кусоя Петр, говорят, выбрал лично. Если верить преданиям, здесь же им была устроена и «алмазная мельница», которая, правда, вскоре сгорела. Вероятно, вместе с мельницей сгорела и первая деревянная Знаменская церковь, отстроенная заново уже при императрице Елизавете Петровне.

Есть и другие свидетельства более ранней задумки строительства Петергофа. Во всяком случае замысел его строительства возник задолго до этого. В одном из документов того времени можно прочитать, что «26 мая 1710 года царское величество изволило рассматривать место сада и плотины грота и фонтанов Петергофскому строению». Речь шла о будущем Петергофе, парадной загородной резиденции, которую начали возводить восточнее всех первоначальных «попутных светлиц».

Между тем формально датой основания Петергофа принято считать 1714 год, когда на самой кромке залива царь заложил так называемые Малые палаты, или Монплезир.

До окончания Северной войны оставалось еще целых семь лет, но Россия так прочно врастала в топкие балтийские берега, что могла себе позволить политическую демонстрацию. В самом деле, мы знаем, что строительство Петербурга и Кронштадта в значительной степени определялось условиями военного времени, соображениями тактического и стратегического характера. Появление Петропавловской и Кронштадтской крепостей было обусловлено исключительно необходимостью защиты отвоеванных у шведов земель. Но строительство Петергофа? Чем, как не яркой и убедительной декларацией воинской мощи, экономического могущества и политической зрелости можно объяснить появление в разгар войны загородной резиденции с веселыми и дерзкими затеями, радостными забавами и праздничными водяными шутихами?

Петр сам принимал участие в планировке и строительстве Петергофа. Еще в первые годы XIX века местные жители знавали столетнего старика, чухонца из деревни Ольховка, что вблизи Ропши, тот не раз видел царя и неоднократно бывал с ним на работах по строительству водовода для фонтанов Верхнего сада и Нижнего парка Петергофа. Он носил за Петром межевые шесты, когда тот, нередко по колено в болоте, «вымерял землю для своего Петергофа». Старый чухонец хранил как святыню серебряный рубль, пожалованный ему государем за работу. Правда, как утверждает Пыляев, Таицкий водовод, о нем, скорее всего, идет речь, проведен на средства богача Демидова, владевшего в то время мызой Тайцы. Но тот же Пыляев и опровергает эту легенду, указывая, что расходы на проведение водовода обозначены не где-нибудь, а именно в дворцовых документах.

Возведение Большого Петергофского дворца, или, как тогда говорили, Верхних, или Больших, палат, Петр поручает ученику знаменитого немецкого зодчего Шлютера архитектору Иоганну Фридриху Браунштейну, которому указал на образец, выбранный им в одной из архитектурных книг собственной библиотеки. Вероятно, и расположение дворца на границе Верхнего сада и Нижнего парка определил сам император. Браунштейн был первым архитектором Петергофа, но проработал в нем всего два года. Затем строительство продолжили архитекторы Жан Батист Леблон, Николо Микетти, Михаил Земцов. А завершил возведение Петергофского дворца выдающийся архитектор Бартоломео Франческо Растрелли, он и превратил скромные первоначальные верхние палаты в Большой дворец, известный нам без каких-либо изменений до сих пор.

К 1755 году в законченном виде со стороны моря Большой дворец предстал вытянутым на 260 метров единым ярким фасадом, в котором отчетливо выделялись несколько симметрично расположенных разновысоких объемов. Центральная трехэтажная часть, завершенная на семнадцатиметровой отметке высокой фигурной кровлей, переходит в симметричные, тоже трехэтажные, но с более низкой кровлей корпуса, они, в свою очередь, сменяются резко контрастирующими по высоте одноэтажными застекленными галереями. Эти последние заканчиваются блестящими по замыслу и исполнению павильонами — Церковным и Гербовым, золоченые главы которых торжественно завершаются с одной стороны православным крестом, с другой — вращающимся подобно флюгеру орлом. Для достижения постоянного зрительного эффекта, при котором с любой точки обзора орел должен выглядеть двуглавым, Растрелли выполнил его с тремя головами.

Внутренняя отделка дворца отличается подчеркнутой парадностью помещений, пышностью декоративных элементов, изысканностью обстановки. Особенно выделяются Тронный и Портретный залы, куропаточная гостиная. Все интерьеры несут в себе отчетливые следы различных художественных вкусов, архитектурных стилей, школ и направлений. Кроме И. Браунштейна к строительству дворца в разное время оказались причастными Ж.-Б. Леблон, М. Земцов, К. Растрелли, Ю. Фельтен, Л. Руска, Ж.-Б. Валлен-деламот, В. Стасов, А. Штакеншнейдер и многие другие. Но, несмотря на это, известный художественный такт и высокое уважение друг к другу позволили зодчим различных эпох создать цельное художественное произведение, и сегодня воспринимаемое как творение одного выдающегося мастера.

О праздничном великолепии растреллиевского дворца и щедрости, проявленной царствовавшей в то время императрицей Елизаветой Петровной при его строительстве, рассказывает характерное предание. Будто бы, заказывая Растрелли лестницу, которая предназначалась для прохода купцов на придворные праздники, Елизавета Петровна велела использовать при ее отделке побольше золота, так как купцы его особенно любят. На самом деле, как утверждают специалисты, на Купеческой лестнице золота использовано не больше, чем в остальных интерьерах дворца, да и вообще во всех растреллиевских интерьерах, будь то в Царском Селе, Петергофе или Петербурге. Искусствовед В.Я. Курбатов вообще считает, что эта легенда появилась уже после того, как лестницу назвали Купеческой, и именно потому, что по ней действительно приглашенные купцы являлись на дворцовые праздники. Между тем абсолютно все интерьеры дворца и в самом деле поражали избыточным обилием золота.

Среди многочисленных помещений Петергофского дворца особое место принадлежит Кабинету Петра I. Он создан по проекту архитектора Жана Батиста Леблона в 1718–1720 годах. Стены Кабинета сверху донизу отделаны резным дубом. Существует предание, что некоторые части дубовой обшивки император вырезал сам.

В так называемом Кабинете мод и граций Большого Петергофского дворца по проекту архитектора Жана Батиста Валлен-Деламота размещено 368 картин итальянского художника графа Ротари, который приехал в Петербург в 1756 году. В 1762 году он скончался от приступа колик, но перед смертью, если верить легендам, будто бы успел подарить все свои картины Екатерине II. Государыня распорядилась выделить для этой коллекции отдельный зал. Правда, по утверждению современных исследователей, императрица то ли не приняла подарок, то ли он вообще не был ей предложен, а картины она приобрела сама и за немалые деньги. По одним сведениям, она заплатила за них 14 000, по другим — 17 000 рублей.

О жизни в Петергофском дворце Екатерининского времени нам известно из местной легенды. Однажды Екатерина, рассказывается в легенде, написала своему заграничному корреспонденту барону гримму, что у нее в Петергофе, во дворце, есть так называемая диванная комната, почти все пространство которой занимает диван. «На нем, — писала императрица, — могут, скорчившись, разместиться двенадцать человек». Впрочем, легенда утверждает, что Екатерина упустила в своем письме маленькую пикантную подробность: диван был захвачен в качестве трофея у турок, и привезен с театра военных действий специально для Потемкина. С тех пор, как утверждает известный бытописатель Пыляев, мода на подобные диваны распространилась по всей России. Гостиные барских домов буквально загромождались огромными сооружениями для отдыха, они впервые появились после взятия Очакова и назывались не иначе как «Потемкинские диваны».

Южный фасад дворца, обращенный к старой Петергофской дороге, решен в традиционных формах русской усадебной архитектуры. Это П-образный объем, флигели которого образуют границы внутреннего двора, чаще всего, по традиции являющегося одновременно и парадным двором. На черновых набросках, сделанных Петром I, видны следы этого дворового пространства, ограниченного каналами для отвода воды.

В 1714–1724 годах архитекторы Браунштейн и Леблон совместно с садовником Л. Горинхфельтом осуществили первоначальную планировку верхнего сада с водоемами, боскетами, крытыми аллеями, в первой четверти XVIII века они прекрасно сочетались с плодовыми деревьями и огородными грядками. Но уже в конце 30-х годов того же века саду придали парадный вид. Теплицы убрали, а огороды перенесли в другое место. В саду расставили золоченые скульптуры, поставили кадки с декоративными деревьями, водоемы украсили фонтанами. Имперскую представительность верхнего сада окончательно подчеркнул Растрелли. В соответствии с перестроенным Большим дворцом он расширил границы сада и обнес его монументальной оградой со строгими коваными створами ворот, навешанными на мощные десятиметровые пилоны, декорированные коринфскими колоннами с барочными завершениями.

Пять фонтанов верхнего сада постепенно подготавливают посетителей к восприятию праздничной феерии Большого каскада. Первый из фонтанов Межеумный. Свое оригинальное название фонтан получил от старого русского слова в значении «промежуточный». Фонтан действительно находится на полпути от входа в сад к его середине. Он представляет собой тридцатиметровый в диаметре бассейн с бронзовой фигурой разъяренного дракона в центре и четырьмя дельфинами, выбрасывающими пенные струи воды.

В центре Верхнего сада находится один из самых знаменитых фонтанов Петергофа — фонтан «Нептун». Он создан в Нюренберге в 1650-1670-х годах в честь окончания Тридцатилетней войны и приобретен в свое время Павлом I для Гатчины. Затем его передали в Петергоф и в 1799 году установили в Верхнем саду на месте существовавшей здесь с 1737 года свинцовой золоченой скульптурной композиции «Нептунова телега», работы Растрелли. Фонтан «Нептун» — это многосложная скульптурная композиция, состоящая из более чем тридцати фигур и декоративных элементов, одновременно низвергающих десятки струй воды.

В 1737 году на территории Верхнего сада создается два строгих Квадратных пруда, в центрах которых в обрамлении фонтанирующих струй воды устанавливаются свинцовые вызолоченные фигуры на мотив мифов о богине Диане. В 1773 году свинцовые скульптуры пришли в негодность и были сняты. Только в 1929 году на их месте появились мраморные копии с античных скульптур богини любви Венеры и бога солнца Аполлона.

Свое великолепие Большой Петергофский дворец сохранял в течение двух столетий, и в одночасье утратил его во время Великой Отечественной войны. Споры о причинах гибели Большого Петергофского дворца продолжаются до сих пор. Точнее, до какого-то времени считалось бесспорным, что Петергофский дворец подожгли немцы перед самым своим бегством из Петродворца под натиском Советской армии. Между тем сохранилась легенда о том, что дворец подорвали наши, советские разведчики. Фашисты хорошо знали о стремлении советского военного командования во что бы то ни стало сохранить дворец в целости и сохранности. Поэтому они расположились в нем как у себя дома, чувствуя себя в полной безопасности. Даже новый, 1942 год гитлеровские офицеры решили встретить во дворце. Каким-то образом об этом узнало советское командование и решило будто бы преподнести немцам необыкновенный новогодний подарок. Под прикрытием непогоды группа разведчиков — недавних жителей Петергофа — пробралась к стенам дворца и забросала «устроенный в первом этаже банкетный зал вместе с пировавшими гитлеровцами противотанковыми гранатами». Вспыхнул пожар — и дворец сгорел. Согласно легенде, никто из разведчиков живым не вернулся.

По другой легенде, Петергофский дворец уничтожили кронштадтские моряки. Однажды в кронштадте распространился слух, что в Петродворец прибыл сам Гитлер. К тому же по какой-то необъяснимой причине в тот вечер во дворце были освещены все окна. И это хорошо видели из кронштадта. Не долго думая, кронштадцы ударили по Петергофу из всех своих островных пушек, и дворец на глазах восторженных моряков запылал.

За окнами кабинета раскинулся Нижний парк и величественная панорама необозримого морского простора, соединенного с дворцом грандиозным гидротехническим сооружением — Большим каскадом. В представлении склонного к символам и аллегориям человека XVIII столетия каскад олицетворял выход России к морю — событию исключительной государственной важности, делу, которому Петр посвятил всю свою жизнь. Строительство каскада началось в 1715 году архитектором И.Б. Браунштейном по эскизам и указаниям Петра I. Затем оно было продолжено архитекторами Леблоном и Микетти, последний и завершил его в 1723 году. Скульптурное убранство и декоративные детали выполнялись из позолоченного свинца одновременно в мастерских Англии, Голландии и России.

Для питания фонтанов проложили самотечные каналы от Ропшинского водохранилища.

Большой Петергофский каскад представляет собой композицию из семнадцати водопадных ступеней, украшенных сорока одной бронзовой золоченой статуей, двадцатью девятью барельефами, четырьмя бюстами, семью маскаронами и ста сорока двумя звенящими струями бьющей в небо хрустальной воды.

В центре всей этой фантастической композиции высится скульптурная композиция «Самсон, раздирающий пасть льва». Дата появления скульптуры Самсона теряется в легендах и преданиях того времени. По одной из легенд, она установлена едва ли не позже всех скульптур каскада — в честь 25-летия Полтавской битвы. Будто бы символический библейский герой был сооружен в 1725 году, уже после смерти Петра I, повелением Екатерины I. Именно она якобы задумала увековечить Полтавскую победу в виде аллегорических фигур — Самсона и льва: Самсон символизировал Россию, а лев — побежденную Швецию. По другим преданиям, Самсон установлен еще при Петре I, в 1715 году, в память знаменитого Гангутского морского сражения, в котором Россия впервые одержала победу над шведами. Фигуру Самсона исполнили в свинце, по модели Растрелли.

Большой каскад Петродворца. Современное фото

Вид на Большой дворец и Большой каскад с фонтаном «Самсон»

К концу XVIII века большинство первоначальных, выполненных из свинца скульптур Большого каскада из-за недолговечности материала пришло в негодность. В 1799 году их решили заменить бронзовыми. К изготовлению скульптур привлекли лучших скульпторов того времени, в том числе Ф.Ф. Щедрина и И.П. Прокофьева. Первый из них выполнил скульптуру «Нева», второй — «волхов». Установленные по обе стороны Большого каскада, они тут же породили замысловатую легенду, кочующую с тех пор по многочисленным литературным источникам. Будто бы скульптурную группу «Нева и волхов» первоначально выполнил один автор, и представляла она собой единую композицию, но затем «была расчленена на две отдельные фигуры».

В 1802 году заменили и фигуру Самсона. На этот раз ее выполнил из бронзы скульптор М.И. Козловский.

Во время великой Отечественной войны скульптуру Самсона похитили немецкие оккупанты и вывезли в Германию. Найти ее не удалось. В 1947 году по модели скульптора В. Л. Симонова на основе сохранившихся фотографий ее заново воссоздали. Впрочем, бытует на этот счет одна любопытная легенда. Будто бы в начале войны скульптуру «Самсона» закопали в землю, но свидетелей не осталось. В машину с рабочими будто бы попала бомба, и все до одного погибли. Очень может быть, что нам с вами, или нашим потомкам когда-нибудь предстоит стать свидетелями нового археологического открытия.

В XIX и, тем более, в XX веках яркий и образный язык символов, которым прекрасно владели в XVIII веке, был забыт, а затем и вовсе исчез из привычного обихода. Некогда грандиозные художественные аллегории превратились в обыкновенные скульптурные украшения. Такая судьба постигла и знаменитый фонтан «Самсон». В связи со столетием со дня рождения В. И. Ленина фонтан «Самсон» в народе получил название «Струя Ильича».

Еще через два десятилетия на страну обрушилась эпидемия дикого средневекового телевизионного знахарства. С утра до вечера два телегероя тех незабываемых лет Анатолий кашпировский и Алан Чумак, чередуясь друг с другом, заряжали своей целительной энергией бутылки с водопроводной водой у доверчивых телезрителей и останавливали кровь при полостных операциях, проводимых на расстоянии тысяч километров от телестудии. Их «подвиги» во благо человечества не остались незамеченными в ленинградском городском фольклоре. Фонтан «Самсон» в народе получил характерное прозвище: «кашпировский, разрывающий пасть Чумаку». Оба телевизионных экстрасенса и в самом деле были непримиримыми антиподами.

Затем, когда имена телезнахарей стали стираться из памяти одураченных обывателей, «Самсон» превратился в обыкновенный «Памятник стоматологу». Эпоха победного наступления капиталистических отношений на социалистическую систему хозяйствования наложила свой отпечаток и на современный фольклор. В композиции «Самсона» острословы разглядели символ превосходства экономики Южной кореи над Северной и окрестили петергофский фонтан: «Самсунг, разрывающий пасть ким Ир Сену».

С Большим Петергофским каскадом связана любопытная традиция. С окончанием летних лагерных учений и маневров воспитанники петербургских кадетских корпусов вывозились в Петергоф. В присутствии Императорской фамилии они должны были штурмом брать ступени каскада. И когда, сбиваемые с ног мощными струями воды, юные кадеты достигали верхней площадки, их встречала императрица и из собственных рук награждала самых успешных «небольшими вещицами из сердолика и других драгоценных камней».

Место впадения вод Большого каскада в Морской, или Самсоновский, канал в 1724 году было зафиксировано двумя деревянными галереями с так называемыми клок-шпилями — водяными органами. В 1803 году по проекту архитектора А.Н. Воронихина обветшавшие галереи заменили кирпичными, облицованными пудостским камнем, с водяными фонтанами на куполах и гранитными львами у входов.

Тем же целям фиксации и организации пространства служат и симметрично расположенные в створе Марлинской аллеи грациозные фонтаны «Адам» и «Ева», украшенные мраморными статуями прародителей человечества, изваянными в 1718 году венецианским скульптором Д. Бонацца.

Условия узкой и неровной прибрежной полосы не позволили устроителям Нижнего парка в полной мере следовать основному принципу регулярного паркостроения — симметрии. И тем не менее там, где это возможно, этот принцип последовательно соблюдался. Так, если на восточном участке парка на берегу моря был возведен Монплезир, то на таком же расстоянии от Самсоновского канала в западном направлении по проекту Браунштейна в 1721–1725 годах строится изящный павильон «Эрмитаж», предназначенный для уединенного времяпрепровождения царя и его ближайших «четырнадцати персон». «Эрмитаж» с французского языка переводится как «хижина уединения». Эту «хижину», оформленную роскошными дворцовыми интерьерами, оборудовали первыми в России подъемными машинами, доставлявшими приглашенных «персон» на второй этаж. Из сада в «Эрмитаж» можно было попасть только по подъемному мосту, перекинутому через глубокий ров, наполненный водой.

На границе западного участка парка находится еще один миниатюрный дворец, возведенный в первой четверти XVIII века, — Марли. Его скупая, лаконичная, но выразительная архитектура сегодня может дать представление о первых загородных домах петербургской знати. В композицию Марлинского ансамбля включен один из крупнейших фонтанов Нижнего парка — «Золотая гора», по 22-м ступеням которой падает вода, бьющая из трех маскаронов, выполненных по рисунку Михаила Земцова. Сам фонтан в 1722 году спроектировал Н. Микетти. Ему же принадлежит идея декорировать вертикальную часть ступеней листовой позолоченной медью, чему и обязан фонтан своим названием.

Перед Марлинским каскадом, вызывая всеобщее удивление и восхищение одновременно, на 15-метровую высоту вздымаются два полых внутри столба воды. Этот необычный эффект достигнут при помощи сконструированной лично Петром специальной заглушки, вставленной в выходные отверстия фонтанных труб. Оставленное между трубой и заглушкой воздушное кольцо для выброса воды обеспечивает при необычно большой высоте струи достаточно малый расход воды, отчего и фонтан назвали Менежерным, то есть экономным, по-французски.

Марлинскому каскаду на восточной стороне парка соответствует созданный по проекту Михаила Земцова грандиозный каскад драконов, или «Шахматная гора», — гигантское фонтанное сооружение, декорированное черными и белыми клетками, на верхних ступенях которого выбрасывают пенные струи воды три монументальные бронзовые фигуры драконов. Десять мраморных героев античных мифов на высоких постаментах украшают композицию каскада.

Следуя принципам строгой симметрии, перед «Шахматной горой» в 1739 году построили два Римских фонтана, аналогичных тем, что украшают площадь Святого Петра в Риме.

Среди местных жителей бытуют легенды о том, что некоторые фонтаны Петергофа придуманы лично императором. Например, по его проекту якобы выстроен оригинальный фонтан в виде «пирамиды водяной с малыми кашкадами». Хотя из документов известно, что проект фонтана «Пирамида» исполнен архитектором Николо Микетти.

Петру будто бы принадлежит идея создания четырех так называемых фабольных, по мотивам фабол, то есть басен Эзопа и Лафонтена, фонтанов, один из которых — фонтан «Фаворитка», сохранился до сих пор. Фонтан представляет собой небольшой круглый бассейн, по периметру которого безостановочно кружат четыре крякающие утки и бегущая за ними лающая собачка. Из клювов уток и пасти собачки бьют веселые фонтанчики воды. В XVIII веке кроме своей основной, развлекательной функции, фонтан выполнял и просветительскую, нравоучительную роль. Как известно, Петр всегда придавал этому особое значение. Рядом с бассейном была укреплена табличка с сюжетом соответствующей басни и моралью, которая из нее вытекает. Первоначально фигуры плавающих зверюшек выточили из дерева. В 1730 году их заменили на медные, вычеканенные по моделям скульптора Пино. Вероятно, тогда же родилась легенда о том, что фонтан создан по приказу императрицы Елизаветы Петровны в честь своей собачки Фаворитки. Позже появилась другая легенда, утверждающая, что фонтан — это памятник любимой собачке Екатерины II по имени Земира.

Фонтан «Фаворитка» принадлежит к группе фонтанных устройств, занимающих особое место в архитектурно-планировочной структуре Нижнего парка. Это так называемые механические забавы, водяные затеи и фонтаны-шутихи — характерные обязательные атрибуты регулярных садов XVIII века. Если следовать театральной традиции XVIII столетия, эти фонтаны блестяще выполняли роль веселых бесхитростных интермедий, заполняя паузы между классической игрой фонтанов.

В самых неожиданных местах Нижнего парка можно встретить и другие шутихи. Это различные «Скамьи» и «Диванчики», одна попытка сесть на которые вызывает к жизни коварные струи воды. «Ёлочки» и «Дубок», чьи ветви в самую неподходящую минуту превращаются в предательские водометы. «Зонтик», с деревянного купола которого неожиданно низвергаются потоки воды.

К этой же группе парковых забав можно отнести и фонтан «Солнце», устроенный в 1719 году по проекту Леблона и Браунштейна. Фонтан представляет собой вращающуюся бронзовую колонну с тремя дисками, из которых бьют, разлетающиеся подобно солнечным лучам струи воды. Полтора столетия этот удивительный фонтан скрывали от посетителей парка глухие стены царских купален, и только в 1926 году, когда ликвидировали купальни, фонтан «Солнце» вновь оказался включенным в парковый ансамбль.

Согласно местным легендам, всем 175 петергофским фонтанам покровительствует нимфа Аганиппа. Как и древние греки, верившие в то, что эта богиня вдохновляла поэтов, пивших воду из ее источника у горы Геликон, современные посетители петергофских парков верят, будто бы именно она ежедневно запускает многочисленные механизмы водяных струй и следит за тем, чтобы они исправно работали. В петергофском парке есть скульптурное изображение Аганиппы. Появилось оно не сразу. В 1720 году архитектор Николо Микетти разработал проект Львиного каскада в виде колоннады, в центре которой находилась бронзовая скульптура легендарной нимфы с кувшином, из него вытекала вода. Однако идею каскада реализовали только в самом конце XVIII века по проекту уже другого архитектора — А.Н. Воронихина. Каскад украшали фигуры бронзовых львов, исполненных по модели скульптора И.П. Прокофьева. Но из-за разрушения непрочного пудожского известняка, из которого каскад был изготовлен, уже в середине XIX века его пришлось разобрать.

Львиный каскад. Современное фото

Новый Львиный каскад сооружен в 1854–1857 годах, его проект исполнил архитектор А.И. Штакеншнейдер. Представлял собой замкнутую четырехугольную колоннаду ионического ордера, между ее четырнадцатью колоннами установлены беломраморные плоские круглые фонтанные чаши с бьющими из них мощными струями воды. Внутренняя часть колоннады превращена в бассейн, вода которого вытекала из разверстых пастей маскаронов, укрепленных на внешней стороне цоколя колоннады. По ее сторонам стояли бронзовые львы, в поднятых лапах они удерживали шары, а в центре — фигура древнегреческой нимфы Аганиппы, отлитая по модели Федора Толстого. Во время Великой Отечественной войны и оккупации Петродворца фашистскими войсками Львиный каскад взорвали, а скульптурное убранство похитили. В настоящее время Каскад полностью восстановлен.

В начале XVIII века одной из наиболее любимых построек Петра в Петергофе оставался Монплезир. Он часто бывал здесь, любуясь утренним морским простором безбрежного Финского залива. В царской спальне бережно хранилась его постель, согласно преданию, поставленная им самим таким образом, чтобы при пробуждении «первым предметом глазам его представился Кронштадт, ясно отсюда видимый».

На мраморной террасе Монплезира стоит довольно необычная бронзовая статуя Нептуна. Она менее всего напоминает греческого бога морей и потоков с трезубцем в руке и более — ярославского мужика с вилами. Известно, что Нептун отлит в 1716 году на Московском литейном заводе по рисунку Петра I. На этот счет живет в Петергофе стародавнее предание. Будто бы у Петра в Петергофе появился хороший приятель, богатый купец из местных жителей, часто посещавший государя в Монплезире. Рассказывают, что купец отличался застенчивостью и был похож на красную девицу, разглядывающую срамные картинки. Когда Петр водил его по залам своего «голландского домика», приходил в замешательство, стыдливо отводил глаза, смущался и не знал, куда деться при виде обнаженных тел на полотнах. Петра это приводило в неподдельный восторг. И вот однажды, рассказывает легенда, ему пришла в голову вздорная мысль подшутить над простодушным провинциалом. Петр набрасывает рисунок, и образ стыдливого мужика, выполненный в лучших традициях древнерусской деревянной скульптуры, запечатлевается в бронзе. Правда, снисходительный Петр оставил на бедрах несчастного что-то вроде повязки, опять же весьма далекой от античных образцов.

В Монплизере хранится еще один курьезный «памятник» петровским шуткам. В западной галерее находится картина, которую Петр I будто бы специально заказал в Голландии только затем, чтобы посмеяться над «мундкохом Яном», своим обер-кухмистером. Ян, или как его называли в Петербурге, Иван Иванович Фельтен, датчанин по происхождению, служил в России с 1704 года. Это был верный, преданный и незаменимый слуга, но, как это часто бывает, Фельтен сразу же стал объектом постоянных шуток Петра, многие из них носили жестокий средневековый характер. Благодаря Якобу Штелину до нас дошли некоторые анекдоты, связанные с любимым поваром императора. Один из них связан с этой злополучной картиной.

На полотне изображена романтическая сцена: женщина с любовником, а рядом трубач, подвязанный поварским передником. Современники легко узнавали в любовнике самого императора Петра I, ласкающего жену личного повара под музыку играющего на трубе Яна Фельтена. Говорят, Петр решил заказать эту картину после того, как узнал, будто Фельтен в очередной раз разболтал, то есть раструбил, что кто-то снова наставил ему рога.

Несмотря на то что Петр любил своего обер-кухмистера и доверял ему, он редко прощал проступки, «сделанные с намерением или по небрежению». Видимо, и Фельтен не однажды знакомился со знаменитой дубинкой императора. Во всяком случае сохранилась легенда о том, как однажды, уже после смерти Петра, Фельтен посетил кунсткамеру, «где хранится изображение Петра великого в собственном его платье со многими другими вещами, которые государь употреблял, и, увидев, между прочим, государеву трость, стоящую в углу, сказал господину Шумахеру, своему зятю: „Эту мебель, зятюшка, можно бы и спрятать, чтобы она не всякому в глаза попадалась, может быть у многих, так же как и у меня, зачешется спина, когда они вспомнят, как она прежде у них по спине танцевала“».

Фамилия Фельтена хорошо знакома петербуржцам. В XIX веке, если верить М.И. Пыляеву, считалось, что он был отцом архитектора Ю.М. Фельтена. Однако, согласно утверждениям современных историков, герой многочисленных легенд и преданий обер-кухмистер Фельтен является не отцом, а родным дядей знаменитого зодчего — автора всемирно известной ограды Летнего сада, Дворцовой набережной с мостиком через Зимнюю канавку, Старого Эрмитажа, Чесменского дворца на Московском проспекте и многих других сооружений Петербурга и его пригородов.

В 1872 году в Нижнем парке открыли памятник основателю Петергофа Петру I работы скульптора М.М. Антокольского. Во время Великой Отечественной войны статую похитили фашисты и увезли в Германию. В 1957 году ее вновь отлили по сохранившейся авторской модели. Петр изображен в форме офицера Преображенского полка. Среди курсантов Петергофского военно-морского училища с давних пор существует традиция. Каждую весну перед выпуском происходит так называемый ритуал разоружения Петра. Он утрачивает свою офицерскую шпагу, местным властям приходится ежегодно восстанавливать ее.

Очень скоро петербуржцы поняли, что Петергоф вполне может соперничать с лучшими дворцово-парковыми ансамблями Европы. Его начинают называть «Русским Версалем», а чуть позже — «Столицей фонтанов». В словаре питерской городской фразеологии хранится уникальная формула некой иллюзорной устойчивости, которую пытались обрести целые поколения ленинградцев: «Музей функционирует, фонтаны фонтанируют». Значит, все в порядке, все идет нормально, жизнь продолжается. А уж если надо кого-то поставить на место, снизить чей-нибудь творческий статус, или усомниться в способностях, то трудно найти более подходящую формулу, чем снисходительноуничижительное восклицание: «Не фонтан!»

Теплые волны домашнего патриотизма захлестывали не только петербуржцев, но и заезжих провинциалов, души и сердца которых наполнялись неподдельной гордостью за петергофские фонтаны. Старинные анекдоты говорят о том, что поездки «На фонтаны» издавна стали неотъемлемой частью петербургского быта: «А знаешь, мне наш Петергоф больше Венеции нравится». — «Да ведь ты в Венеции не был?!» — «Все равно, я на карте видел. Ничего особенного». И второй анекдот: «Господин кассир, дайте мне, пожалуйста, билет в Петергоф». — «Старый или Новый?» — «Нет уж — вы по-новее, пожалуйста».

Посещение Петергофа для большинства петербуржцев становилось праздником, а для многих — памятным событием, способным оставить в биографии человека заметный след на всю жизнь. Поездкам «На фонтаны» не могла помешать даже переменчивая и непредсказуемая петербургская погода. С легкой руки Николая II, считается, что в Петродворце всегда хорошая, или, как говорили в старом Петербурге, «Лейб-гвардии Петергофская погода». Сложился нехитрый, но знаменательный ритуал. Уходя из Нижнего парка Петродворца, посетители бросают монетку в бассейн фонтана «Фаворитка». Чтобы обязательно еще раз сюда вернуться.

 

Ораниенбаумский парк

Стараясь ни в чем не отставать от своего монаршего повелителя, губернатор Петербурга и всесильный герцог Ижорский Александр данилович Меншиков заложил на южном берегу Финского залива, напротив кронштадта, собственный дворцовый комплекс.

Некогда эти земли принадлежали великому Новгороду, и в Переписной книге водской пятины значились как дятлинский погост копорского уезда. Затем, в период централизации Руси, они вошли в состав Московского государства и, находясь на северо-западных рубежах последнего, долгие века противостояли ливонским рыцарям и шведской армии. Оскорбительный для России Столбовский мирный договор 1617 года официально признал эту территорию шведской, окончательно отрезав тем самым Московскую Русь от моря. Северная война, объявленная Петром I Швеции в 1700 году, важнейшей своей задачей и ставила обеспечение выхода России к Балтике путем возвращения собственных земель. Уже первые успехи в этой войне позволили Петру основать Петербург и военно-морскую крепость кронштадт. Наблюдение за строительством того и другого Петр поручил Меншикову.

История собственно Ораниенбаума началась в октябре 1703 года, когда Петр I лично определил кратчайший путь от кронштадта до побережья. От этой точки вдоль всего южного берега Финского залива вплоть до строящегося Петербурга царь провел трассу приморской дороги, по сторонам которой приказал нарезать участки земли для загородных резиденций высших государственных сановников и царедворцев. За собой Петр оставил земли для строительства будущих резиденций в Стрельне и Петергофе, а Меншикову достался конечный от Петербурга участок этой дороги. Здесь и началось строительство Ораниенбаума.

В 1780 году, через пятьдесят один год после смерти Меншикова, городу Ораниенбауму, только что возведенному в ранг уездного, пожаловали герб. Загадочная и необычная для русской геральдики символика его — померанцевое дерево с экзотическими плодами на серебряном поле — восходит к первому десятилетию XVIII века. Скорее всего, этот герб первоначально относился к меншиковской усадьбе. Во всяком случае еще в 1761 году, задолго до утверждения герба, на гравюре Ф. Внукова и Н. Челнокова по рисунку М.И. Махаева «Проспект Ораниенбаума, увеселительного дворца ее императорского величества при Финляндском заливе против Кронштадта», уже изображен геральдический знак с померанцевым деревом в кадке. На той же гравюре, слева от дворца, хорошо видна не сохранившаяся до наших дней Померанцевая галерея, в ней кроме лимонов, винограда, ранних овощей и ягод к столу хозяина выращивались декоративные померанцевые деревья. Существует предание, что «при первом прибытии сюда русских было найдено оранжевое дерево».

Экзотическое название города Ораниенбаума всегда вызывало повышенный интерес и вполне понятное любопытство обывателей. Немецкое Orange (апельсин) плюс Baum (дерево) — сочетание прозрачное и ясное, тем не менее, не всегда удовлетворяло пытливый русский ум. Появлялись другие версии. В 1703 году Петр посетил усадьбу Меншикова вблизи Воронежа и будто бы назвал ее Ораниенбургом, в соответствии с тогдашней модой на немецкие названия городов. А Меншиков, желая польстить царю, слегка изменив это имя, назвал свой приморский замок на берегу Финского залива Ораниенбаумом.

Есть и другие легенды. Так, по одной из них, Петр, прогуливаясь однажды по усадьбе своего любимца, наткнулся на оранжерею с различными деревьями в кадках. К ним были приставлены разъяснения на специальных табличках. Дойдя до таблички «Oranienbaum», Петр прочитал ее и расхохотался. Меншиков льстиво поддержал его веселым смехом. Так будто бы и родилось название имения. По другой легенде, загородную усадьбу Меншикова назвали в честь кумира Петра I английского короля вильгельма III Оранского.

Ассоциации, связанные с цветом просыпающейся природы, никогда не покидали жителей этого приморского пригорода Петербурга. По воспоминаниям старожилов, в 1930-х годах утопающий в кустах сирени Ораниенбаум выглядел таким ухоженным и красивым, что в народе его называли «Сиреневым городом». Впрочем, еще в XVIII веке предпринимались попытки русифицировать труднопроизносимое немецкое слово «Ораниенбаум», сделать его по возможности простым и удобным в произношении. Вначале его называли «Аренбог», а затем еще более упростили. Так появился «Рамбов».

По Неве плывет трамвай В сторону Рамбова. В Питере опять шуруют Бандиты из Тамбова.

В конце XVIII века часть земель в Ораниенбауме принадлежала видному государственному деятелю адмиралу Н.С. Мордвинову. От тех времен в современном Ораниенбауме сохранился микротопоним «Мордвиновка». Так ораниенбаумцы частенько называют свой городской парк.

В годы великой Отечественной войны фашистам не удалось оккупировать Ораниенбаум. Эта, так называемая «Малая земля», или «Ораниенбаумский пятачок», прочно удерживался нашими войсками.

В октябре 1948 года, в период непримиримой борьбы советской власти с космополитизмом и подражанием Западу, город Ораниенбаум преименовали в Ломоносов. Нашелся и достаточно удобный повод. В 1753 году по проекту М.в. Ломоносова в Усть-Рудице, что вблизи Ораниенбаума, создали первую в России фабрику по производству мозаичных смальт и цветного стекла. «Вблизи» — это мягко сказано. Усть-Рудица находится в 26 километрах от Ораниенбаума, да и фабрика просуществовала недолго, чуть более пятнадцати лет. Но и этого оказалось достаточно, чтобы лишить город с 200-летней к тому времени историей своего родового имени. От камня, брошенного неосторожной рукой в мутные воды примитивного сознания, круги расходятся до сих пор. «А вы знаете, что Ломоносов еврей?» — «Как? И он тоже?» — «Представьте себе, его настоящая фамилия Ораниенбаум».

Впрочем, каких только курьезов не случалось в биографии славного города Ораниенбаума. Например, еще в 1917 году одна из старейших улиц города — Еленинская, названная так в честь владевшей тогда Ораниенбаумом великой княгини Елены Павловны, одним отсечением первой буквы была превращена в Ленинскую. Кстати сказать, этот веселый каламбур, пришедший в голову кому-то из местных революционных матросов, стал первым в новой России топонимом, посвященным «вождю всемирного пролетариата».

Но вернемся в начало XVIII века. В 1711 году архитектор Джованни Фонтана, занятый на строительстве петербургского дворца Меншикова на Васильевском острове, приступает к возведению загородной резиденции Александра Даниловича на самом берегу Финского залива. Первоначально на высокой естественной гряде выстроили двухэтажный корпус, продолженный впоследствии одноэтажными полуциркульными галереями, завершенными двумя эффектными павильонами в виде башенок. От павильонов, в одном из которых была устроена церковь, а в другом — Японский зал, уходили на юг одноэтажные, украшенные аркадами, корпуса служебных флигелей, образующих гигантских размеров внутренний двор.

Ощущению небывалой высоты и грандиозности дворца со стороны моря способствовали террасы, декорирующие северный склон естественной возвышенности, служившей как бы пьедесталом всему сооружению. На террасы вели пологие пандусы и живописные торжественные веерообразно расходящиеся лестницы, нарядно украшенные балюстрадами, вазами, нишами и скульптурой.

Это был типичный барочный загородный особняк, гипертрофированные размеры которого, чрезмерная величественность и подчеркнутая парадность отражали свойства характера владельца, чье непомерное честолюбие и тщеславие не позволяли тому оставаться на втором плане. Его петербургский дворец слыл самым большим в столице, не исключая царские палаты, а дворец в Ораниенбауме значительно превышал размеры царского петергофского дворца. Современники называли Меншиковский дворец на берегу моря «Увеселительным замком». Его вид с гигантской короной над крышей и княжескими вензелями на балконных решетках издалека привлекал внимание морских путешественников. В свою очередь, плоские крыши галерей, огражденные в XVIII веке балюстрадой и служившие для прогулок, открывали удивительно прекрасные перспективы Финского залива и кронштадта.

В 1713 году «княжим архитектором» становится Шедель, работавший в Ораниенбауме вплоть до опалы и ссылки Меншикова. Затем проектными и строительными работами во дворце в разное время занимались Михаил Земцов, Бартоломео Растрелли, и, наконец, Антонио Ринальди. Каждый из них, привнося элементы собственного архитектурного почерка, тем не менее сумел сохранить единство первоначального художественного замысла и цельность пространственной композиции. Однако в дальнейшем на сохранность дворца в известной мере сказалось отсутствие постоянных владельцев. В разное время он принадлежал Морскому госпиталю, Морскому кадетскому корпусу, наследнику престола Петру Федоровичу, другим особам царской фамилии. В нем располагались различные учреждения и ведомства. Дворец постепенно приходил в упадок. Исчезали элементы, наличие которых придавало дворцу величественность и грандиозность. Так, например, утрата аркадной обработки каменных стенок террасы начисто лишила восприятие дворца как многоэтажного сооружения.

Одновременно со строительством Большого дворца перед его северным фасадом разбили регулярный Нижний сад с партерным сквером, боскетами и скульптурой. По замыслу его создателей сад предполагалось украсить фонтанами в количестве большем, чем в царском Петергофе. В сочетании с подстриженными на европейский манер кустарниками в саду высадили огромное количество деревьев по примеру старомосковских усадебных садов. Согласно описи 1736 года, только «яблонь было 314, а вишен — 600 старых дерев».

От главного входа во дворец, разделяя сад на две равные половины, проложили широкую центральную аллею, он, продолжаясь за воротами сада, пересекала старую Копорскую дорогу и упиралась в причалы специально вырытого ковша для захода судов. От ковша к заливу тянется широкий, почти километровой длины канал, как и в случае с Петергофом, напоминавший о неразрывной связи России с морем.

В городском фольклоре сохранилось предание, что и первоначальный Меншиковский дворец и Морской канал строились по просьбе Екатерины I. Как и в случае с «путевыми светлицами» в Петергофе, Екатерина, беспокоясь о безопасности супруга во время его поездок в Кронштадт, считала, что в бурную погоду Петр на обратном пути непременно заедет к своему любимцу. А уж от него сможет вернуться в Петербург менее опасным путем — по береговой дороге на лошадях. Канал, по преданию, вырыли всего за три дня. В работах участвовали девять тысяч крепостных Меншикова, снятых для этого со всех строек, которыми руководил светлейший в то время в Кронштадте и Петербурге.

По другому преданию, тот же канал прорыли по иному случаю. Однажды Меншиков ожидал царя на дороге, ведущей из Петербурга в Ораниенбаум. Но, на беду, Петр решил отправиться к нему по заливу в легкой шлюпке. Однако мелководная прибрежная полоса, заросшая камышом, не дала лодке подойти к берегу. Разгневанный царь велел поворачивать обратно. Тогда-то Меншиков прервал на три дня все строительные работы в Кронштадте, чтобы прорыть канал к Нижнему саду Ораниенбаума. Проехав по нему, Петр будто бы сказал: «Дело знатное, хотя, должно быть, немного и коштовато». Герцог Ижорский, замечает Пыляев, «не любил скупиться, когда дело требовало издержек». Как мы знаем, сам император был равнодушен к роскоши, но поощрял страсть к ней в других.

От Капорской дороги Нижний сад отделяла эффектная ограда, перестроенная в середине XVIII века архитектором Растрелли во время предпринятой им перепланировки Нижнего сада. Металлические звенья ограды объединялись чередующимися каменными малыми и большими столбами, в XVIII веке они завершались воинской арматурой и бюстами.

Западная сторона ограды примыкала к одноэтажному, на высоких подвалах дому с мезонином, построенному, по некоторым предположениям, самим Растрелли и служившему в прошлом увеселительным целям. В одной его половине размещалась опера, отчего в документальных источниках иногда этот дом называют «Бывшим оперным домом», на другой — библиотека, кунсткамера и помещения для развески картин. «картинный дом», как называли его при первых владельцах, стал чуть ли не первым в России специальным зданием для размещения и хранения художественных коллекций. Этот исключительно ценный памятник архитектуры середины XVIII столетия сумел сохранить свой первоначальный облик, несмотря на солидный 200-летний возраст и множество различных, порой совершенно случайных владельцев, среди которых были и военный госпиталь, и реальное училище, и средняя школа.

Восточное крыло садовой ограды в свое время замыкала адекватная по архитектуре «картинному дому» Померанцевая оранжерея, о ней мы уже упоминали. К сожалению, до наших дней она не сохранилась. За оранжереей, образованный сложной системой запруд и плотин, возник Нижний пруд, в Петровскую эпоху носивший характерное название: «Малое увеселительное море», служившее для острых развлечений пресыщенной знати.

После падения и политической смерти Меншикова Ораниенбаум потерял значение загородной резиденции и приморского увеселительного парка. В тридцатых годах XVIII века из Большого дворца вывезли почти все декоративное убранство, мебель и украшения и начали приспосабливать его для размещения Морского госпиталя.

Однако вскоре все вернулось на свои места, а строительная жизнь Ораниенбаумского парка резко активизировалась и приобрела новую окраску. В 1743 году императрица Елизавета Петровна объявила своего племянника, сына дочери Петра I Анны — Петра Федоровича, наследником русского престола и подарила ему Ораниенбаум. С 1746 года наследный принц и его молодая супруга принцесса София-Фредерика Августа Ангальт-Цербтская летние месяцы проводят в Ораниенбауме со своим так называемым «Малым двором».

Будущий русский император Петр III, немец по отцовской линии, детские годы проведший в Германии и преклонявшийся перед военной системой Фридриха II, все свои юношеские забавы и развлечения свел к изучению воинского устава и играм в оловянные солдатики. С возрастом эта болезненная страсть заполнила почти все его свободное время, с той только разницей, что деревянные игрушки заменили живыми — специально выписанными из Гольштинского герцогства солдатами. Для них Петр Федорович решил построить в Ораниенбауме настоящую крепость, полностью отвечавшую требованиям фортификационного искусства XVIII века.

Крепость, названная на немецкий манер Питерштадтом, в плане представляла собой двенадцатиконечную звезду, окруженную рвами, заполненными водой, с подъемными мостами и земляными валами. Пять крепостных бастионов имели на вооружении двенадцать пушек. Солдаты располагались в миниатюрных казармах. Для офицеров и двух гольштинских генералов выстроили специальные дома. Вход в крепость оформляли так называемые Почетные ворота, на оси которых находился каменный «Комендантский дом», известный в истории как дворец Петра III. Авторство и того, и другого принадлежит одному из крупнейших архитекторов XVIII столетия Антонио Ринальди, незадолго до этого приехавшему из Италии в Россию и ставшего главным архитектором Ораниенбаума.

Дворец Петра III — одно из первых произведений зодчего — создавался в период наивысшего расцвета петербургского барокко. Это было время, когда сам факт существования таких авторитетов, как Растрелли и Чевакинский, определяли суть и направление архитектурной политики, когда над водами Невы и Крюкова канала поднимались такие признанные барочные шедевры, как Зимний дворец и Никольский Морской собор, когда будущий классицизм еще только нащупывал дорогу в умах передовой архитектурной общественности. И тем не менее построенный в этот период дворец Петра III принадлежал уже классицизму, несмотря на барочную усложненность плана, сложный рисунок балконных решеток, балюстраду на дворцовой кровле. Признаками нового стиля стали: отсутствие во внешнем оформлении крупных криволинейных деталей, четкость и ясность вертикальных и горизонтальных членений, скупость и лаконичность декоративной обработки.

В настоящее время во дворце Петра III расположен музей одного из самых малоизвестных и потому загадочных русских императоров. Через полгода после его воцарения его свергнет с престола собственная супруга Екатерина Алексеевна. Еще через несколько дней, если, конечно, верить фольклору, он был злодейски убит. Это произошло в Ропшинском дворце, куда Петра III заточили после насильственной отставки. Его смерть, и без того легендарная, окружена таинственным ореолом. Рассказывают, например, что убийство в Ропше увидел из Стокгольма знаменитый шведский ученый, теософ-мистик Эммануэль Сведенберг. Убиенный император, по свидетельству современных сотрудников музея во дворце Петра III в Ораниенбауме, до сих пор напоминает о себе. Так, предметы его личного пользования «имеют привычку менять свое положение». То шпага императора изменит свое положение, то ботфорты развернутся, то обшлага мундира загнутся. Музейщики к этому давно привыкли и, входя в комнату императора, не забывают произнести: «Здравствуйте, ваше величество, извините, что мы вас побеспокоили».

Рядом с Питерштадтом, в долине реки карость, Ринальди разбивает миниатюрный, под стать дворцу, Петровский парк. Его украшают каскады, деревянные лестницы и павильоны со скульптурой и смотровыми площадками, деревянный китайский домик, Эрмитаж и Зверинец. Все это, едва дожив до конца XVIII столетия, обветшало, и в 1798 году было разобрано. Сегодня ничто, кроме дворца и Почетных ворот, похожих на триумфальную арку с прозрачным фонарем и высоким шпилем над ним, не напоминает о существовании в не так уж далеком прошлом исправно действовавшей модели военного поселения.

Стремясь противопоставить грубым солдатским играм ненавистного мужа утонченную изысканность беззаботного времяпрепровождения в узком кругу избранных среди роскоши и великолепия живописи, архитектуры и скульптуры, Екатерина, еще будучи великой княгиней, возводит на противоположном берегу Карости по проекту того же Ринальди живописный ансамбль Собственной дачи с архитектурным шедевром Китайского дворца в центре. Вокруг дворца Ринальди разбивает пейзажный парк, включая в него практически весь Верхний парк с Концертным залом и колоссальной игрушкой — Катальной горкой, более чем на половину к нашему времени утраченной.

От Концертного, или, как его называли в XVIII веке, Каменного зала, к Китайскому дворцу Ринальди проложил широкую Тройную липовую аллею, несколько сместив ее ось от оси дворца, как того требовали каноны пейзажного паркостроения. Благодаря этому безошибочному приему дворец открывается взгляду путешественника неожиданно, поражая тонким изяществом уравновешенного фасада, сохраняющего в пластике черты уходящего барокко, уже классического в своей простоте и ясности. Особенно привлекателен северный фасад. Его центральная часть отмечена трехгранными, декорированным колонными выступами, увенчанными сложным скульптурным завершением. Южный фасад, на судьбе которого сказалась перестройка, предпринятая архитекторами Л. Бонштедтом и А. Штакеншнейдером в середине XIX века, менее эффектен, хотя и он выглядит празднично и нарядно на фоне высоких вековых дубов. Эта праздничность деликатно подчеркнута очень ринальдиевской по рисунку низкой барочной оградой, окружающей со всех сторон дворец.

Особенное внимание Ринальди уделил внутренней отделке Китайского дворца, в которой слились воедино все виды изобразительных и прикладных искусств. Наибольшее значение представляют Малый и Большой китайские кабинеты, иллюстрирующие довольно смутные представления современников зодчего о далеком Китае, и знаменитый Стеклярусный кабинет. Его стены полностью покрыты двенадцатью уникальными панно, на которых изображены экзотические птицы на фоне фантастических восточных пейзажей. Все они вручную вышиты шерстью на холсте, предварительно покрытом стеклярусом — мельчайшими стеклянными трубочками молочного цвета. Панно изготовлены отечественными мастерицами под руководством француженки де Шен в петербургской мастерской.

Китайский дворец стал любимым местом одинокого пребывания будущей императрицы Екатерины II в пору ее «соломенного вдовства», в то время, когда супруг устраивал шумные оргии в кругу ее молоденьких и невзыскательных фрейлин. Здесь она пыталась преодолеть вынужденную скуку в узком кругу верных и преданных друзей. Может быть, поэтому в Петербурге жила легенда о том, что панно для Стеклярусного кабинета китайского дворца Екатерина вышивала собственноручно в долгие часы вынужденного одиночества. Говорят, тень императрицы до сих пор время от времени посещает китайский дворец и бродит по его анфиладам.

В начале XX века Ораниенбаум принадлежал герцогу Г.Г. Мекленбург-Стрелицкому, который вместе со своей морганатической женой Н.в. Карловой и дочерью Наташей жил в китайском дворце. Герцог умер в 1910 году. Через три года скончалась его юная дочь. Оба они похоронены здесь же в парке, вблизи китайского дворца. После революции их могилы вскрыла и осквернила революционная матросня. Местные жители утверждают, что в ночной тишине парка до сих пор можно услышать тяжелые шаги герцога и легкое постукивание детских туфелек его дочери.

 

Парки Царского Села

Еще одним пригородным парком, основанным при Петре I в первой четверти XVIII века, был Екатерининский парк Царского Села. Об основании этого знаменитого пригорода рассказывают легенды. В начале XVIII века единственная дорога из Петербурга в будущее Царское Село, минуя Пулковскую гору, поворачивала направо, шла вдоль огромного лесного массива и затем, резко повернув на юго-восток, пробиваясь сквозь дремучий лес, заканчивалась при въезде на бывшую шведскую мызу Saris hoff, что значило «возвышенное место». Правда, легенды возводили это название к имени какой-то «госпожи Сарры» — по одной версии, и «старой голландки Сарры» — по другой. Легенда выглядит вполне логично: в XVIII веке действительно название царской резиденции писали с буквы «С» — Сарское Село, что для простого народа, рассказывается в легенде, было не очень привычно, и слово «Сарская» они будто бы произносили как «Царское». Так или иначе, к этой мифической Сарре Петр I якобы иногда заезжал угоститься свежим молоком. В 1710 году эту мызу на сухом возвышенном месте царь пожаловал своему любимцу Александру Даниловичу Меншикову, но через какое-то время передал ее во владение будущей своей жене Екатерине Алексеевне, бывшей ливонской пленнице Марте Скавронской.

В отличие от Петергофа, Сарская мыза не превращается в официальную загородную резиденцию царя. Екатерина живет здесь простой помещицей в деревянном доме, окруженном хозяйственными постройками, огородами и садами. Временами, чаще всего неожиданно, сюда приезжает царь, любивший в этой уединенной усадьбе сменить парадные официальные застолья на шумные пирушки в кругу близких друзей.

Только в эпоху уже другой Екатерины — императрицы Екатерины II, Царское Село превращается в загородную императорскую резиденцию. Вместо «Деревни царя», как называли его при Петре I, Царское Село стали называть «Дворцовым городом», «Петербургом в миниатюре», или «Русским Версалем».

В 1718 году петергофский архитектор И.Ф. Браунштейн построил для супруги императора небольшой каменный дом, с которым связана одна сентиментальная легенда, записанная Штелиным. Приводим ее в пересказе И.Э. Грабаря.

«Угождение, какое сделал государь императрице, построив для нее Катерингоф (Екатерингофский дворец. — Н. С.), подало ей повод соответствовать ему взаимным угождением. Достойная и благодарная супруга сия хотела сделать ему неожиданное удовольствие и построить недалеко от Петербурга другой дворец. Она выбрала для сего высокое и весьма приятное место, в 25 верстах от столицы к югу, откуда можно было видеть Петербург со всеми окрестностями оного. Прежде была там одна небольшая деревенька, принадлежавшая ингерманландской дворянке Саре и называвшаяся по ее имени Сариной мызою. Императрица приказала заложить там каменный увеселительный замок со всеми принадлежностями и садом. Сие строение производимо было столь тайно, что государь совсем о нем не ведал. Во время двухлетнего его отсутствия работали над оным с таким прилежанием и поспешностью, что в третий год все было совершенно отделано. Императрица предложила будто бы своему супругу по его приезде совершить прогулку в окрестностях города, обещая ему показать красивейшее место для постройки дворца, и привела его к возведенному уже дому со словами: „вот то место, о котором я вашему величеству сказывала, и вот дом, который я построила для моего государя“. Государь бросился обнимать ее и целовать ее руки. „Никогда катенька моя меня не обманывала", — сказал он».

«Неожиданное удовольствие», о котором говорится в легенде, сводилось к тому, что Петр, круто повернув с основной дороги в сторону Сариной мызы, должен был поразиться открывшейся перспективе с каменным дворцовым фасадом в центре. К тому времени домовитая Екатерина, вовсе не помышляя о блестящей судьбе будущей царской резиденции, высадила вокруг дворца тысячи яблонь, сотни вишен и бесчисленное множество кустов смородины и крыжовника.

В 1743–1751 годах дворец претерпел первую перестройку по проекту архитекторов А.в. Квасова и С.И. Чевакинского. Квасов возвел два флигеля, объединив их с первоначальным каменным дворцом открытыми галереями. Он же начинает строительство одноэтажных служебных флигелей, определив тем самым блестящие пропорции и размеры парадного двора.

Еще с Екатерининских времен парк вокруг дворцовых построек начинает утрачивать старомосковские садовые черты. Вырубаются плодовые деревья, прокладываются прямые аллеи, выращивание овощей и фруктов переносится в специально построенные оранжереи. Более того, квасов предлагает создать перед дворцом на территории бывшего Зверинца регулярную планировку, которая должна раскрыть перед зрителем весь фасад дворца.

Но уже к концу этой перестройки в нее вмешивается величайший зодчий XVIII столетия Б.Ф. Растрелли. В 17521756 годах он практически заново перестраивает старый Царскосельский дворец. Растрелли уничтожает галереи, надстраивает флигели и возводит дворцовый комплекс, размерами превосходящий все построенное ранее в Петербурге. Кроме того, он создает пластическую декорацию фасадов, равной которой по силе эмоционального воздействия русское барокко в период своего наивысшего расцвета не знало. Исключительное многообразие эффектных деталей в виде мужских, женских и львиных масок, картушей, раковин, кронштейнов, наличников и лопаток, множество сверкающих позолотой статуй и ваз, обилие колонн, белизна и стройность которых подчеркнута изящной вызолоченной чернью балконных решеток, по свидетельству современников, производили неизгладимое впечатление.

Екатерининский дворец. Общий вид

Парадный двор со стороны старой Петербургской дороги Растрелли замыкает кованой решеткой с Золотыми воротами, названными так из-за обилия позолоченных деталей, делающих металлические створы легкими и нарядными. В XVIII веке пилоны ворот украшала скульптура.

О впечатлении, производимом на посетителей Екатерининским дворцом, можно судить и по преданию, записанному П. Свиньиным. «когда императрица Елизавета приехала со своим двором и иностранными министрами осмотреть оконченный дворец, то всякий, пораженный великолепием его, спешил изъявить государыне свое удивление. Один французский посол маркиз де ла Шетарди не говорил ни слова. Императрица, заметив его молчание, хотела знать причину его равнодушия, и получила в ответ, что он точно не находит здесь самой главной вещи — футляра на сию драгоценность».

В царствование Екатерины II дворец, из которого, как утверждают легенды, были прорыты подземные ходы ко всем основным парковым павильонам, становится ее любимой загородной резиденцией. Однако серьезных изменений дворец уже не претерпевает. Более того, сохранилось предание об отказе государыни вторично золотить крышу Царскосельского дворца. В свое время на внутреннюю и наружную отделку дворца было израсходовано более шести пудов золота. В народе про дворец рассказывали чудеса, уверяя, будто вся крыша его золотая. Карнизы, пилястры, кариатиды действительно были позолочены. На ослепительно-белой, луженого железа, крыше стояла золоченая деревянная балюстрада, украшенная такими же деревянными золочеными фигурами и вазами.

Но уже через несколько десятилетий позолота в значительной степени утратилась и требовала восстановления. После некоторых колебаний Екатерина отказалась от больших трат, и позолоту частично закрасили, частично заменили бронзой. Но в народе сложилось предание, что не скупость государыни послужила тому причиной. Говорили, что ослепительный блеск золота в солнечную погоду не однажды вызывал панику и ложную тревогу. С криками: «Пожар!» конные и пешие, светские и военные, мужчины и женщины, дети и подростки, опережая друг друга, спешили к царскому дворцу, и затем, смущенные невольным обманом, расходились по домам и казармам. Потому-то, говорится в легенде, заботливая императрица и велела снять позолоту. Впрочем, по другой легенде, сама государыня, взглянув однажды на крышу дворца, пришла в ужас, и едва не закричала: «Пожар!» Да вовремя опомнилась. После этого курьеза будто бы и приказала императрица закрасить позолоту краской.

По местным преданиям, только за право счистить с крыши остатки позолоты подрядчики предлагали Дворцовому ведомству «20 000 червонных», но Екатерина будто бы гордо ответила, что не продает своих обносков, и велела все закрасить охрой. Позолоченным остался только купол дворцовой церкви.

Однако случались и подлинные пожары. Один из них произошел в июне 1863 года. Это был второй пожар Царскосельского дворца. В 1820 году, по преданию, огонь удалось унять с помощью Святой иконы Божьей Матери, вынесенной из Знаменской церкви. Увидев икону, Александр I будто бы воскликнул: «Матерь Божия, спаси мой дом». Рассказывают, что в эту минуту переменился ветер, и пожар удалось быстро прекратить. И на этот раз, уже по указанию Александра II, икону вынесли из церкви и обнесли вокруг дворца. Пламя, еще мгновение назад не поддававшееся пожарным, говорят, тут же стало затихать.

При Екатерине II в ансамбле Екатерининского дворца произошли очередные изменения. В 1779 году Ю.М. Фельтен пристраивает к дворцу так называемый Зубовский флигель. Несмотря на свое укоренившееся в литературе название, Зубовский корпус связан не только с именем Платона Зубова. Еще до него здесь, в комнатах на первом этаже, поочередно жили и другие фавориты императрицы: Григорий Потемкин, Александр Ланской, дмитриев-Мамонов. Личные покои Екатерины находились на втором этаже. Лестница, связывавшая оба этажа, в местном фольклоре называлась «Лестницей фаворитов».

Интересно отметить, что при строительстве флигеля Фельтен предпринял архитектурный эксперимент, значение которого далеко не сразу поняла и оценила архитектурная общественность. Дело в том, что фасад Зубовского флигеля, являющийся продолжением фасада дворца, обработан в одном с ним стиле барокко, а фасад, обращенный в сторону Большого луга, — в формах нарождающегося нового стиля — классицизма. Это была, пожалуй, первая попытка столь близкого существования двух полярно противоположных архитектурных направлений, в дальнейшем получившая блестящее развитие в таких петербургских архитектурных ансамблях, как дворцовая площадь и ансамбль Смольного.

В это время архитектором Царского Села становится Чарлз камерон, еще до приезда в Россию известный в архитектурных кругах Европы как исследователь и знаток античной архитектуры. Он — автор нашумевшего исследования «Термы римлян», авторитетный ученый и участник раскопок в Помпее и Геркулануме. Камерон начинает работу в Петербурге, полный надежд на возрождение античных образцов архитектуры древней Греции и Рима. Первой его работой в Царском Селе становится проект Холодной бани — двухэтажного помещения с купальней на первом и «Агатовыми комнатами» для отдыха на втором этаже.

Камеронова галерея. Современное фото

В 1787 году Камерон заканчивает грандиозное здание галереи для торжественных обедов, парадных приемов и прогулок в плохую погоду. Получившая впоследствии название Камероновой, эта галерея на уровне второго этажа объединялась с холодной баней открытой террасой — висячим садом, и была решена в единых стилистических формах с последней.

Камеронова галерея имеет два спуска в парк. С торца один из них оформлен величественной парадной лестницей, украшенной бронзовыми фигурами Геркулеса и Флоры, работы скульптора Ф. Гордеева. Второй спуск оформлен в виде знаменитого и единственного в своем роде Пандуса с романтическими античными жертвенными треножниками и гигантскими маскаронами на замковых камнях арок. В XVIII веке Пандус производил необыкновенное впечатление. Восхищенные петербуржцы окрестили его «Лестницей богов». Однако, едва вступив на престол, Павел I, который во всем стремился подчеркнуть свое неприязненное отношение к матери, велел перенести скульптуры в Павловский парк. Там они до сих пор украшают ансамбль Двенадцати дорожек.

Высокий художественный такт и безупречный вкус камерона сказался еще и в том, что оба его произведения — и Холодная баня, и Галерея, при том что во исполнение прихоти монаршего заказчика, непосредственно соприкасаются с Большим дворцом, имеют самостоятельное значение и зрительно воспринимаются отдельными павильонами.

В истории камероновой галереи был случай, когда известное сходство фамилии знаменитого архитектора и названия сборника новелл эпохи возрождения однажды напомнило о себе. Как рассказывал автору этих строк ныне ушедший из жизни крупнейший в свое время обладатель коллекции петербургских открыток Николай Павлович Шмидт-Фогелевич, в его собрании находится открытка, изданная до революции книжным магазином Митрофанова. На открытке изображено здание камероновой галереи с надписью: «декамеронова галерея». Надо полагать, среди филокартистов этот досадный издательский курьез превратился в микротопоним и стал одним из фольклорных названий камероновой галереи.

В самом конце XVIII века архитектор И.в. Неелов строит для внучек Екатерины II — дочерей Павла Петровича четырехэтажный великокняжеский корпус. Из корпуса через Садовую улицу была перекинута галерея для непосредственной и более удобной связи с Екатерининским дворцом. Стареющая Екатерина таким образом могла чаще навещать своих внучек. Лестниц она не любила. В 1811 году архитектор В. И. Стасов приспосабливает великокняжеский корпус для размещения в нем Лицея. Возведением великокняжеского корпуса заканчивается почти 70-летнее формирование архитектурного ансамбля Екатерининского дворца.

Если верить фольклору, во время великой Отечественной войны фашистские солдаты, которые оккупировали город Пушкин, однажды попытались снять позолоту с крыши Екатерининского дворца. Однако попытка провалилась. Говорят, что каждый раз, едва на крыше появлялись подозрительные фигуры, в дело вмешивались советские снайперы и точными выстрелами сбивали мародеров. Но сам дворец был разрушен и подвергнут варварскому разграблению. Возрождение дворца началось сразу по окончании войны и продолжается до сих пор.

Одной из самых значительных утрат, связанных с фашистской оккупацией, стало похищение немцами знаменитой Янтарной комнаты. Так в научной литературе принято называть один из залов Екатерининского дворца в Царском Селе, стены которого полностью были облицованы янтарными панно. В начале XVIII века эти художественные панно из балтийского янтаря исполнил немецкий архитектор Андреас Шлютер для одного из кабинетов королевского дворца в Берлине. В 1716 году Фридрих вильгельм I решил подарить этот кабинет Петру I. Говорят, что, убеждая прусского короля расстаться с Янтарным кабинетом, Петр I предложил ему взамен несколько гренадер, каждый из которых был выше шести футов ростом. Правда, есть легенда, утверждающая, что Петр I просто выклянчил Янтарный кабинет у вильгельма. Так или иначе, но кабинет разобрали на отдельные части и доставили в Петербург. В 50-х годах XVIII века Янтарный кабинет перевезли в Екатерининский дворец и смонтировали в одном из его залов. С тех пор Янтарная комната приобретает все более широкую популярность. По свидетельству очевидцев, она производила неизгладимое впечатление, успешно соперничая с позолотой, живописью и драгоценными камнями в интерьерах дворца.