Лабиринт розы

Харди Титания

Книга-сенсация, признанная одной из лучших в жанре романа-загадки. Ее тайны с азартом и упоением разгадывают читатели более 20 стран, в каждой из которых «Лабиринт розы» Титании Харди произвел фурор.

На протяжении многих поколений в семье Стаффордов от матери к дочери передавались старинный лист пергамента с загадочным текстом и простой серебряный ключик. Но у Дианы Стаффорд не было дочери, и она завещала бесценные вещицы своему младшему сыну со странным напутствием: «Уиллу, когда он станет не таким, какой он сейчас…» Стремясь разгадать тайный смысл наследства, Уилл отправляется в Европу. Невероятным образом эти поиски связывают его с судьбой Люси Кинг, которую ожидает сложная операция на сердце. Но поможет ли девушка разгадать многовековую тайну? И кто, кроме Уилла, стремится постичь истину в самом сердце Лабиринта розы?

 

ПРОЛОГ

День святого Георгия, апрель 1600 года

Постоялый двор по дороге в Лондон

Во главе трапезного стола, у самого камина, понурив голову восседает седобородый старик. В тонких пальцах правой руки он теребит что-то темное и блестящее. Стол перед ним усыпан лепестками «Розы мира» — белыми, с ярко-розовыми прожилками. Те, кто делит с ним компанию, знают: перед их глазами разворачивается таинство, единение Духа с душой каждого из них, рождение долгожданного чуда — алхимического гомункула. Не в пример бубнящим в соседних комнатах обитателям гостиницы, присутствующие сохраняют молчание, не сводя глаз со старика.

Дверь тихо открывается и так же тихо затворяется, и тишину нарушает шарканье подошв. Слуга, которого никто не удостаивает вниманием, вкладывает в сухонькие руки старика записку. Тот неторопливо читает, и на его высоком лбу — удивительно гладком для человека таких преклонных лет — залегает глубокая складка. Он долго медлит, затем оглядывает лица людей, собравшихся за длинным столом, и наконец обращается к ним голосом тихим, как вечерняя молитва:

— Всего какой-то месяц назад синьора Бруно сожгли на костре на Кампо де Фиори. Перед этим ему дали сорок дней, чтобы он мог отречься от своих ересей, будто Земля вовсе не средоточие мира, кроме нее есть еще много солнц и планет, и будто божественность Спасителя нельзя принимать за буквальную истину. Монахи предложили ему для целования распятие, чтобы он мог покаяться в грехах, но он лишь отвернул голову. В доказательство милосердия к нему церковники перед тем, как разжечь костер, надели ему на голову венец, начиненный порохом, чтобы ускорить смерть. Они также пришпилили ему во рту язык, чтобы помешать ему произносить крамольные речи.

Старик снова оглядывает сотрапезников и немного погодя продолжает:

— И вот некоторые из нас уже держат в руках нить, уводящую далеко отсюда…

Его глаза задерживаются на человеке на другой стороне стола, по левую руку от него. Тот сидит сгорбившись, уткнувшись в пивную кружку, и соседу приходится подтолкнуть его локтем и шепотом обратить его внимание на главу собрания, вперившего в него взгляд. Оба некоторое время смотрят друг на друга, будто в поединке, пока более молодой не уступает. Улыбка смягчает его застывшие черты, и тогда старик спокойно спрашивает, еще больше понизив голос:

— Возможно ли, используя самые неистовые ухищрения ума, сохранить росную свежесть его идей о любви и всеобщей гармонии? Сумеют ли «бесплодные усилия любви» все преодолеть?

 

1

Черный дрозд нарушил его беспокойный сон песенкой, проникшей сквозь плотно закрытые ставни дома.

Накануне Уилл приехал поздно, когда тусклые сентябрьские сумерки уже сгустились в ночь, но лунного света хватило, чтобы отыскать спрятанный среди гераней ключ от входной двери. Теперь он очнулся в темноте — перепуганный, странно смятенный, хотя тонкая полоска света, пробивающаяся в щель меж ставен, ясно говорила, что он не заметил, как наступило утро.

Он выпрыгнул из постели и подбежал к окну. Со щеколдами пришлось повозиться: деревянные засовы разбухли от дождей, и ставни никак не хотели открываться. Наконец нащупав правильное положение, он неожиданно окунулся в яркий свет. За окном стояло прекрасное утро ранней осени, и стелющийся туман уже прорезали первые солнечные лучи. Вместе со светом и сыростью в комнату вплыло благоухание роз, в котором безошибочно угадывалась лавандовая нотка, вероятно долетавшая с чьей-то живой изгороди. Запахи исподволь принесли с собой сладостно-горькие воспоминания, но одновременно и восстановили душевный покой, развеяв навязчивые образы тех, кто так долго населял его сны.

Вчера он забыл, что захватил с собой кипятильник, но ему до смерти захотелось ополоснуться в душе после долгой и пыльной дороги из Лукки. Прохладная вода показалась вполне бодрящей, хотя жаль было охлаждать тело: в дороге мышцы и так онемели. Его «Дукати-998» не какой-то прогулочный мотоцикл, это настоящая супермодель, и с каким норовом! Стремительный, фантастически капризный, зато всегда рвущийся вперед, «дукати» превосходно отвечал веселому и эксцентричному характеру Уилла. Однако нельзя не признать, что долгие безостановочные переезды на нем не очень комфортны — вчера вечером Уилл чувствовал, что колени в крагах уже сводит, словно в судороге, но предпочел не обращать на это внимания. Если ты рохля, то нечего и заморачиваться ездой на таком мотоцикле.

Отражение в зеркале в очередной раз подтвердило правоту слов матери, называвшей его «слегка падшим ангелом». Уилл подумал, что с такой щетиной на подбородке он вполне годится в статисты для какого-нибудь фильма Дзефирелли. Пораженный этой мыслью, он расхохотался. Да, пожалуй, его нынешний вид огорчил бы даже мать. В чертах скалящегося в зеркале отражения проступило нечто маниакальное, и Уилл подумал, что во время поездки не слишком ревностно отгонял демонов от своей души.

Он соскреб с лица поросль нескольких дней — едва ли это можно было назвать бритьем — и, очищая лезвие от мыльной пены, неожиданно заметил засохшую и поблекшую, но превосходно сохранившуюся розу, стоящую в старой бутылке из-под чернил рядом с умывальником. Наверное, в эти две недели братец Алекс привозил сюда какую-нибудь девчонку… В последнее время Уилл был так поглощен своими собственными мыслями, что едва ли мог следить за чужими перемещениями. Но сама идея его заинтриговала, и он улыбнулся.

— Позвоню ему сегодня, ближе к вечеру, как только доберусь до Канна, — произнес он вслух, удивленный непривычным звучанием собственного голоса.

Отправления парома придется ждать едва ли не до полуночи, а сейчас у Уилла найдутся другие дела. В светлой утренней безмятежности кухни он впервые за этот месяц начал отходить от напряжения, от тревожных и мимолетных ощущений, неотступно преследовавших его все последние дни. В открытую дверь из сада прокрался аромат яблок, принося умиротворение осени — уже в тридцать второй раз за его жизнь. Он сбежал от всего и от всех, но домой возвращаться было приятно.

Уилл смыл с бокала вчерашний красноватый винный налет и закинул в микроволновку остатки французской булки — пусть немного подогреется. Он решил проверить мотоцикл и понял, что даже не помнит, как его поставил: мысль о пристанище не отпускала его, когда он мчался сюда из Лиона, с трудом преодолевая последние оставшиеся до дома мили, когда потом доставал из рюкзачка пикантный сыр бри и отламывал куски от багета, запивая отцовским «Сент-Эмильон», когда ложился спать…

Снаружи был завораживающий покой. По фасаду расползлись поздние побеги глициний. Если не замечать легких признаков запустения вроде неподстриженной лужайки или неподметенных дорожек, то ничто в доме не выдавало семейной трагедии, из-за которой это жилище опустело на долгие месяцы. После внезапной кончины матери Уилла, ставшей для всех ужасной утратой, никто больше не изъявлял желания наведываться в коттедж, хотя, если выдавались трехдневные выходные, из их дома в Гемпшире добраться сюда ничего не стоило. Здесь было ее царство, ее убежище, где она с радостью предавалась живописи и садоводству, и ее призрак все еще обитал в каждом уголке жилища, даже при солнечном свете. Отец страдал молчаливо, почти не разговаривал и все время пропадал на работе, чтобы не изводить себя лишними мыслями. Алекс вроде бы принимал все как есть, но никого не впускал в свои сокровенные переживания. А Уилл был воистину мамин сын: живо откликался на все, что происходило вокруг, а отношения с людьми наполнял свойственной ей пылкостью. И здесь, в ее волшебном уголке, он очень скучал по ней.

Он пробежался взглядом по короткой, посыпанной гравием тропинке, ведущей от дороги к входным дверям, но не заметил там ничего необычного. Пустота, граничащая с разочарованием, — но так даже лучше. Кажется, никто толком не знает — или не хочет знать, — куда он запропастился, по крайней мере пока. Уилл стал непроизвольно поигрывать серебряным украшением, подвешенным у него на шее на короткой цепочке, потирая вещицу между пальцами. Затем он отправился в розарий.

Мать потратила более двадцати лет на создание коллекции старых сортов в знак уважения к знаменитым садоводам; от такого разнообразия не отказался бы и Мальмезон. Она рисовала свои розы, вышивала их, добавляла в пищу; но если они и заметили ее отсутствие, то никому не шепнули об этом ни словечка.

Среди клумб красовался фонтан с выложенной на дне разноцветной мозаикой из фарфоровых осколков — Уилл был еще ребенком, когда мама собственноручно сложила ее. Черепки образовывали спираль, а в самый центр она поместила изображение Венеры — покровительницы роз. На Уилла эта мозаика оказывала прямо-таки магнетическое действие.

Мельком удостоверившись, что его жизнерадостно-желтый, но чрезвычайно замызганный после множества пройденных миль мотоцикл мирно стоит в тени дома, он вернулся на кухню. Аромат хорошего кофе вернул его к действительности. Уилл запустил пальцы в нечесаную шевелюру. Вымытые волосы уже просохли на теплом ветерке, но срочно нуждались в стрижке. Лучше заняться этим до воскресенья, когда состоится их семейный обед по случаю дня рождения Алекса: в его отношениях с отцом и без того пробежал холодок, и имидж бродяги может только ухудшить дело. Его более благопристойный братец всегда причесан как следует, одет опрятно, а вот Уилла, проведшего в Риме больше месяца, в конце его пребывания там уже принимали за местного. Это его вполне устраивало: везде, куда бы Уилл ни приехал, он стремился раствориться в толпе.

Масла не нашлось, но Уилл с удовольствием сжевал подогретый хлеб, щедро намазав его оставшимся в маминой кладовой вареньем. Облизывая пальцы, он вдруг заметил на кухонном столе открытку, начинавшуюся словами: «Уилл и Шан». Почерк был, несомненно, ее. Он взял записку, недоумевая, когда мама могла это написать.

Уилл и Шан, отдохните хоть несколько деньков. В морозилке есть оленина — может, пригодится? Не забудьте про мои клумбочки. Жду вас домой на Рождество.
Д.

Скорее всего, она оставила открытку в прошлом ноябре. Почти весь истекший год Уилл безостановочно ссорился с Шан, а в конце весны они расстались окончательно. Размолвки, участившиеся с прошлого августа, сильно измотали их обоих; Шан неустанно требовала от него каких-то уступок и в конце концов утвердила его в мысли, что им следует распроститься с мечтой провести неделю вдвоем в нормандском доме. На тот момент у Шан не было в округе других знакомых, а со скудными познаниями во французском ей волей-неволей пришлось бы довольствоваться только его обществом, что стало бы, думал Уилл, непосильным испытанием для их отношений. Итак, они никуда не поехали и записку не видели, в целительном мамином саду не погуляли и не причастились на Господней вечере в земле Ож.

Теперь, вспомнив Шан, Уилл даже улыбнулся: три месяца скитаний утихомирили его злость. Она была поразительна в своей неповторимости — явно на любителя и, во всяком случае, совершенно не во вкусе Уилла. Он вдруг ощутил тоску по физической близости с ней, словно впервые заметив пустоту рядом с собой или в своем сердце. Но страсть, которая всегда была ядром их отношений, вела в никуда, и он знал, что правильно сделал, расставшись с ней. Их любовь так и осталась юной, но ветер переменился. Уилл не был таким же снисходительным и трезвомыслящим, как Алекс, и далеко не всегда завершал однажды начатое. Нет, он не смог бы стать ей таким мужем, какого ей хотелось, — карьеристом, компаньоном для воскресных походов в магазин «Конран», возлюбленным, готовым продать свой «дукати» ради покупки «вольво». Объявив необузданность Уилла страстью, она с самого начала искала способа приручить его. Уиллу доставляло удовольствие стряпать для нее, забавлять ее, петь для нее, заниматься с ней любовью так, как никто до него; но он понимал, что ему никогда не удастся раствориться в ней настолько, чтобы заглушить голос собственных четких политических взглядов, которые то и дело выливались в ожесточенные дискуссии с ее безмозглыми подружками и их бесхребетными приятелями. Короче говоря, он никогда не смог бы поселиться в ее надежном и, с его точки зрения, убаюкивающем мирке.

Уилл перевернул открытку — там оказалось изображение большого окна-розетки в Шартре. Мама часто рисовала его — вид изнутри и вид снаружи. Ей нравился свет, льющийся через стекло, рассекая полумрак, такой яркий, что больно глазам.

Уилл поиграл мобильником — тот был теперь полностью заряжен — и, продолжая любоваться открыткой, набрал сообщение брату:

Наконец-то вторгся в Нормандию! Ты был здесь до 18-го? Паром сегодня в 23.15 из Канна. Позвоню перед отплытием. Много вопросов к тебе. У.

Привычным движением он влез в кожаную куртку, сунул мобильник в карман, а открытку пристроил на груди, рядом с драгоценным документом, побудившим его начать захватывающие поиски, ради которых и пришлось все лето колесить по Италии. Теперь концы понемногу начали сходиться с концами, но перед Уиллом по-прежнему простирался континуум из множества вопросов, а ощущение тайны еще более обострилось. Он обулся в запыленные ботинки, поспешно запер дом и спрятал ключ в условленное место. Даже не обтерев мотоцикл, Уилл надел шлем, достал из бардачка перчатки и прыгнул в седло. До Шартра приблизительно семьдесят километров — горючего должно хватить.

 

2

19 сентября 2003 года, Челси, Лондон

Люси зажмурилась от неумолимых солнечных лучей осеннего равноденствия, пробивавшихся сквозь листву. Она сидела под безукоризненно подстриженным тутовым деревом в ботаническом саду Челси, наслаждаясь самим своим пребыванием в нем. Дерево было усыпано ягодами, их густой аромат пропитывал воздух. Этим утром ей стало получше, и врачи не без опаски разрешили ей «неспешно прогуляться», чтобы дать ей возможность хоть как-то убить время, которое теперь, когда она вынуждена была то и дело отдыхать, словно застыло для нее. Пожалуй, она забрела даже слишком далеко, но им она об этом не скажет. К тому же было так приятно выбраться из больничного здания, где твои чувства и переживания становятся всеобщим достоянием, и наедине с собой предаться кое-каким размышлениям. Такие дни стали для нее чудом, и она намеревалась продлить их, насколько возможно.

Терпеливо ожидая операции на сердце — слишком серьезной и потенциально опасной, так что не хотелось даже задумываться о ней, — готовая к переводу в Хэрфилд в любой момент, как только представится для этого возможность, Люси, потрясенная красотой осенней природы, чувствовала себя сегодня заново рожденной. Китс был прав: среди времен года осень удается Англии лучше всего. Ее убаюкивало жужжание шмелей и газонокосилок, гуление младенца неподалеку и, главное, отсутствие уличного грохота.

Созерцая округу в это погожее сентябрьское утро и вчитываясь в строчки «Прощания, возбраняющего печаль» из потрепанного томика Джона Донна, Люси проникалась нежданной надеждой:

Как шепчет праведник: пора! — Своей душе, прощаясь тихо, Пока царит вокруг одра Печальная неразбериха, Вот так безропотно сейчас Простимся в тишине… [2]

28 марта 1609 года, на излучине реки близ Лондона

В уединенном особняке на берегу Темзы умирает старик. Он был другом и единомышленником синьора Бруно — философ и ученый, книжник и мудрец. Возможно, теперь он один и остался из тех, кто был посвящен в удивительные тайны Бруно. Великая королева Елизавета была ему вместо крестницы и долгие годы держала в поверенных, называя своими «глазами», но не так давно и сама сошла в могилу. Ее преемник, угрюмый шотландский король, помешан на призраках и демонах и опасается, как бы кто-нибудь не нашел способа оспорить его власть. Последние несколько лет старик коротает дни здесь, в бывшем доме своей матери.

Ночь для мартовского равноденствия выдалась слишком туманной. Фонари словно выскакивают из мглистой завесы по мере того, как лодка, влекомая приливом, мерно движется вверх по реке от Челси до Мортлейка. На скудно освещенный причал неловко спрыгивает закутанная фигура и тут же направляется к дверям. Низенькая чопорная женщина неопределенных лет проводит молодого человека во внутренние покои, в комнату его старого учителя. Он входит так стремительно, что пламя свечей колеблется и едва не гаснет.

— А, мастер Сондерс, — тихо говорит старик. — Я знал, что ты не откажешься прийти, хотя я долго колебался, прежде чем просить тебя об услуге. Увы, всем остальным я не доверяю.

— Ваша милость, прискорбно видеть вас в таком состоянии. Вы, вероятно, ждете от меня помощи в приготовлении к последнему долгому путешествию, о котором говорили вам ангелы?

Старик улыбается натужно, но не без иронии:

— Путешествию, говоришь? Да, я достаточно пожил. По правде сказать, мне давно туда пора. Послушай же меня внимательно, Патрик. Я и вправду умираю, мне уже немного осталось. Нет времени отвечать на вопросы, которые ты наверняка желал бы мне задать, — я буду говорить сам, а ты слушай.

Старика все сильнее мучает одышка. Он с трудом выдавливает из себя слова, но собеседнику невдомек, каких усилий они ему стоят. Тот между тем продолжает:

— Ты видишь у моей постели три ларца, а рядом с ними — послание, написанное мною собственноручно. Оно должно разъяснить все, что ты пока не способен понять. С минуты на минуту сюда придут три человека; они проделают надо мной операцию по моему же настоянию. Прошу, не страшись за меня и дождись завершения. Когда все закончится, они передадут тебе эти три шкатулки. В точности следуй моим указаниям, ничего не меняй, умоляю тебя. Это моя последняя воля, а моей дорогой дочери Кейт не под силу ее исполнить. Все накопленные за целую жизнь размышления я изложил в своем завещании…

В комнате появляются три молчаливых человека, закутанные в плащи. Они обступают старика, один из них открывает круглый кожаный футляр — там оказываются хирургические инструменты. Затянутая в перчатку рука берет старика за запястье, считает пульс… Все ждут. Наконец одна из фигур кивает.

«Безропотно сейчас простимся…»

Изящная рука в окровавленной перчатке кладет еще не остывшее сердце доктора Джона Ди в ларец со свинцовой крышкой. Его товарищи вручают две другие шкатулки — одну золотую, а другую серебряную — недоумевающему Патрику Сондерсу. Тот забирает их вместе с письмом и завещанными ему редкими книгами и, ошеломленный, уходит восвояси.

19 сентября 2003 года, Челси, Лондон

Люси слышит вверху гул самолета и, оторвавшись от грез, со слабой улыбкой смотрит в небо. Погода внезапно переменилась, и редкие дождевые капли быстро превращаются в ливень. Она выбегает из-под дерева под ненадежным прикрытием книжной обложки. Что ж, пусть хоть музы ее защитят. Во влажном воздухе текучие движения ее тела, облаченного в жемчужного цвета шелковую юбку и кремовую кружевную блузку, производят впечатление ожившего импрессионистского полотна, в которое попала Люси и вот-вот в нем растворится.

Пейджер подает сигналы: ее уже хватились в больнице Бромптона. Надо срочно возвращаться.

 

3

Я волен быть таким, как есть, и тем лишь я и буду.

Согласно письму, приложенному к материнскому завещанию, загадочная рукопись вместе с ничем не примечательным серебряным ключиком досталась младшему брату. По семейной традиции наследование происходило по женской линии, но за неимением дочерей умирающая все последние недели мучилась вопросом, как поступить с этими вроде бы не имеющими особой ценности предметами, пережившими тем не менее не одно поколение. Вероятно, принять их вместо несуществующей дочери должен был ее старший сын Алекс, но Диана больше склонялась к тому, чтобы отдать их Уиллу, и, хотя одинаково любила обоих, все же не могла побороть ощущения, что у младшего эти вещи будут сохраннее. Так она и объяснила в своем послании.

Когда Алекс женился, Диана стала надеяться на появление внучки: это решило бы все проблемы. Но непосильная напряженная работа, из-за которой он редко появлялся дома, в конце концов привела его брак к печальному исходу, и долгожданной дочери так и не суждено было родиться. Зато Уилл… Что ж, от него никакой семьи она и не ждала. Ее младший сын был талантлив, добр, отзывчив, но в то же время и вспыльчив. Женщины не могли устоять перед ним, внешне таким небрежным, но безумно привлекательным и обладающим неотразимым шармом. Оба брата дружили со спортом и в юности играли в крикет в деревенской команде, но Уилл, если бы захотел, мог бы защищать даже честь графства. Он был опасен на позиции отбивающего мяч: зарабатывал четверки и добывал шестерки неуклюжими, но очень действенными приемами, а делая подачу более слабым соперникам, демонстрировал искусство противоположной подкрутки и хохотал, наблюдая, как они кидаются в одну сторону, когда мяч летит в другую. Его несколько раз приглашали заезжие охотники за талантами, но Уилл всякий раз отказывался: ему жаль было тратить время на тренировки и жертвовать летним отдыхом. Если выдавался свободный день, он мог поиграть просто так, в свое удовольствие, но никогда — ради выгоды. Уилл не хотел ощущать на себе чье-то влияние — в этом была вся его натура.

Диана надеялась, что Шан — такая дерзко-привлекательная, решительная и уже подумывающая о браке — в конце концов добьется своего и приведет Уилла к алтарю. Шан недавно исполнилось тридцать — чего еще ждать? Может быть, хоть у младшего сына родилась бы девочка; Диана, зная о его чувствительности, скрытой под внешней мужественностью, представляла, как бы он лелеял дочурку. Неважно, к чему впоследствии подошел бы этот ключик, в любом случае он предназначался для дочери Уилла. Да, Диана полагалась лишь на время и на напористость Шан, поэтому и оставила вещицу младшему сыну. Она написала для него записку и вложила ее вместе с ключом и со старинным листом пергамента в большой конверт. Записка была короткой:

Уиллу, когда он станет не таким, какой он сейчас.

Больше она не проронила об этом ни слова — даже на смертном одре, когда навсегда прощалась с ним.

Уилл изучил талисман с дотошностью ювелира, рассматривая ключик на свет, любуясь им в разнообразных душевных состояниях: поздно вечером в порту, в потусторонних лучах лампы в фотолаборатории, на пронизывающем январском ветру сразу после маминых похорон, в Долине Храмов в Агридженто. Снова и снова он вглядывался в него, сидя в читальном зале архивов Ватикана, где пытался вникнуть в мрачное прошлое Кампо де Фиори. Ключ — ведь это так символично! Какой же замок он некогда открывал? Вероятно, череда лет уже давно поглотила его. Уилл подумал, что даже толком не знает, кому этот ключ впервые принадлежал. О материнской родне ему ничего не было известно: обычно уступчивый отец наотрез отказался обсуждать эту тему.

Я тот, кто есть, а кто я, ты увидишь.

До Шартра оставалось всего несколько миль. Уилл катил по автостраде, снова и снова прокручивая в уме заключительные слова рукописи. Он давно выучил ее наизусть и теперь являл чудеса ловкости, успевая следить за дорожными знаками, тогда как все его внимание было сосредоточено на строках старинного пергамента, ксерокопия которого все лето хранилась у него в кармане кожаной куртки. Даже сицилийская жара не заставила его расстаться с драгоценным наследством, и Уилл везде таскал куртку с собой. Ключик же обрел приют на цепочке у него на шее, где ему предстояло храниться, как решил сам владелец, если понадобится, до самой его смерти.

Уилл пытался объяснить всем, почему для него так важно уяснить суть завещанного ему достояния, но вскоре он понял, что даже Алекс считает его потуги пустым наваждением. Разумеется, его старший брат подошел бы ко всей ситуации совершенно иначе, втискивая свои догадки в промежутки между работой, написанием диссертации и частым общением с малолетним сынишкой. И конечно же, Алекс не мог пропадать в Европе все лето, потому что имел некие обязательства.

Но Уилл-то был совсем другим человеком! Его снедало желание узнать, что же все это значило, и он был не способен заниматься посторонними делами, пока не найдет решение загадки сфинкса и не отыщет замок, к которому подойдет его таинственный ключ. Казалось, сама его личность включена в общую головоломку, и вовсе не толки о том, что ключ охраняет «драгоценные фамильные сокровища», придавали ему силы в поисках. Уилла не интересовали ни золото, ни ювелирные изделия, зато не давали покоя вопросы, что же его предки могли счесть таким важным, если бережно передавали эту вещицу из поколения в поколение, и с какой эпохи следует вести отсчет.

Уилл был внештатным фотожурналистом, и потому у него имелись обширные знакомства. Однажды за кружкой пива его давний коллега, а теперь уже просто близкий друг заинтересовался этой историей и предложил свое содействие. Он отправил фрагмент рукописи своему кузену, работавшему в Оксфорде, для проведения радиоуглеродного анализа, чтобы установить хотя бы приблизительный возраст документа.

Уилл, изнывая от палящего июньского солнца, щелкал кадр за кадром в греческом театре Таормины, когда на мобильник вдруг пришло интригующее сообщение:

Образцы тестированы 2. Оба, вероятно, конец 16 в. Интересно? До сент. Саймон.

Еще бы не интересно! Что же случилось на Кампо де Фиори — пресловутой площади Цветов — в конце шестнадцатого века? О нем в первую очередь упоминалось в документе, но, невзирая на свою сообразительность по части кроссвордов и анаграмм, Уилл понятия не имел, какое отношение ко всему этому имеет его ключ. После нескольких недель разъездов и поисков у него в голове стала понемногу вырисовываться некая картина, хотя Уилл по-прежнему не знал, что делать с осаждавшими его бесчисленными фактами, которые могли — хотя и не обязательно — иметь отношение к делу.

Накануне он провел день в Риме, посылая на свой электронный адрес снимки предположительно значимых мест и целые страницы информации о местном политическом климате шестнадцатого столетия. На «Амазоне» Уилл заказал целый список книг, которые должны были дожидаться его у Алекса по приезде. Больше всего его интересовали Ченчи, Бруно и Галилео. Ему хотелось на досуге еще раз внимательно все пересмотреть, но порой размышления уводили его тайными тропами мимо смутных и мрачных образов, вовлекая в некое подобие манерно-куртуазного танца. Уиллу не раз казалось, что с ним словно кто-то забавляется: часто тропы оборачивались тупиками, оставляя в душе жутковатое и неуютное ощущение. Рим то и дело побуждает вас оборачиваться на ходу, хотя за спиной никого нет — кроме вашей паранойи.

Несмотря на ограниченный шлемом обзор, Уилл за много миль заметил волнующий воображение мираж — Шартрский собор, плывущий над плоской долиной. Стремительно приближаясь, громада подавляла невыразимым величием. Уилл представил, каким ничтожным чувствовал себя на его месте средневековый пилигрим, и пришел к мысли, что эта завораживающая картина — великолепный собор, вознесшийся над округой, — никогда не утратит над ним своей власти, как и все, что связано с этим образом.

Он свернул за угол и резко сбавил скорость. Мотоцикл сразу стал менее поворотливым, и Уилл сосредоточил все внимание на дороге, медленно пробираясь сквозь путаницу средневековых улочек. Ему пришлось дважды заглушать двигатель, вникая в городские хитросплетения: стоило ему лишь на минуту отвлечься, как машина начинала капризничать. Уверенно миновав участки с ограниченным движением, словно коренной житель этих мест, Уилл проигнорировал предупреждение парковаться только в установленных местах и покатил в сторону церковных шпилей. Промчавшись по площади Бийяр и затем по улице Менял, он грохотом двигателя «Тестастретта» разрушил монастырскую тишину Шартра.

Пристроившись у края тротуара с южной стороны собора, Уилл оставил мотоцикл на площадке со счетчиками автоматической оплаты. Судя по всему, приближался полдень: из бистро напротив доносился густой аромат moules marinieres и лукового супа, напомнив ему о том, что после посещения собора неплохо бы чем-нибудь подкрепиться. Нормально поесть удастся еще не скоро.

Он посмотрел вверх, на два хорошо знакомых всем шпиля, неравных по длине, и, сдернув шлем куртуазно-рыцарским жестом, прошел под сумрачный свод величественного западного портала. В соборе было темно, словно во чреве, и, пока его глаза немного пообвыкли к полумраку, уши успели уловить доносящиеся со всех сторон приглушенные разговоры. Группы разноязычных туристов с разинутыми от восхищения ртами неподвижно взирали на бесподобный цветной витраж, расположенный прямо над головой Уилла. И хотя сам он, как ему казалось, тоже приехал сюда именно за этим, его внимание тут же привлекло то, чего он ни разу не замечал в предыдущие посещения — а их за все годы набралось уже больше десятка.

Большинство сидений были убраны, и взгляд Уилла оказался прикован к черно-белому мозаичному узору в форме круга, выложенному из мраморных плит на мощеном полу просторного готического нефа, между колоннами. Лабиринт, подсвеченный яркими бликами драгоценного витража, охватывал собой все пространство огромного собора. В его центре с закрытыми глазами стояла девушка, но Уилл и так прекрасно разглядел цветок в самой середине рисунка. Вероятно, он не раз наступал на него, когда подходил к алтарю, ни разу не взглянув при этом себе под ноги.

Рядом юная француженка вела экскурсию, приглушенно объясняя что-то своей группе на приличном английском. Уилл улыбнулся: летняя подработка для студентов.

— Так вот, это знаменитый Шартрский лабиринт. Как мы с вами знаем, все лабиринты очень древние. Они встречаются в самых разных странах, но здесь, в средневековом соборе, этот языческий символ, несомненно, приобретает глубокий христианский смысл. Известно, что подобные лабиринты существовали и в соборе Осера, и в Амьене, точно так же, как в Реймсе, Сансе и Аррасе. Все они были разобраны, потому что люди в семнадцатом — да и в восемнадцатом — веке не понимали их назначения. Нам теперь ясно, что духовенство с подозрением относилось к тем людям, которые пытались пройти эти лабиринты! Здешний же сохранился наилучшим образом…

Уилл заинтересовался и подошел поближе к группе. Гид прервалась на полуслове и улыбнулась. Она отлично поняла, что это человек со стороны, но, видимо, ей передалось его искреннее восхищение ее знаниями, и девушка как ни в чем не бывало продолжила:

— …а создан он был в начале тринадцатого столетия. А теперь я снова попрошу вас взглянуть на то круглое окно-розетку, где изображен Страшный суд, — мы с вами только что его рассматривали. Оно относится приблизительно к тысяча двести пятнадцатому году, помните? Можно заметить, что лабиринт практически совпадает с ним по размеру и расположен на том же расстоянии от входа, что и витраж. Это наглядно иллюстрирует нам идею, что прохождение лабиринта здесь, на земле, является ступенькой по дороге на небеса. В самой широкой своей части между колоннами он насчитывает шестнадцать и четыре десятых метра, поскольку Шартрский собор, как я уже упоминала, превосходит величиной нефа другие готические святыни Франции. Общая протяженность пути, если вы последуете примеру средневековых пилигримов, составит двести шестьдесят метров. Это своеобразное «паломничество в Иерусалим», и вполне вероятно, что грешники в качестве покаяния проползали весь лабиринт на коленях, от начала и до конца. Дело в том, что на картах той эпохи Иерусалим считался центром всего мира, и даже сегодня для многих верующих Страшный суд непосредственно связан с пророчествами об этом городе и о его Великом храме. Теперь я приглашаю вас пройти со мной к витражу Адама и Евы.

Экскурсовод вскинула руку, чтобы туристам было легче не терять ее из виду, но тут Уилл осторожно коснулся ее плеча:

— Mademoiselle, s'il vous plait; je n'ai jamais vu le labyrinth comme ça — je ne l'ai apergu jusque ce jour… Comment est-ce que c'est possible?

Его вмешательство ничуть ее не покоробило.

— Les vendredis seules! Chaque vendredi entre avril et octobre. Vous avez de la chance aujourd'hui, n'est-ce pas?

Она дружелюбно рассмеялась и повела дальше свое «стадо».

Девушка, которая прежде стояла в центре лабиринта, теперь двигалась к его завершению, пройдя полный круг. Она казалась слегка взволнованной.

— Простите, она сказала, он открыт только по пятницам? Господи, как же мне повезло! Я пришла именно сейчас, потому что сегодня день осеннего равноденствия. С этого дня и до весны женская энергия становится доминирующей. — Это была молоденькая американка, и она открыто и радостно улыбнулась Уиллу. — Вам тоже обязательно надо, просто необходимо пройти его, это потрясающе! И время удачное, и освещение прекрасное. Я целую вечность прождала, пока схлынет толпа. Идите прямо сейчас!

Он кивнул:

— Хорошо, спасибо. Спасибо большое.

Уилл вдруг ощутил странное смущение. Он не считал себя верующим — по крайней мере, в общепринятом смысле слова. Некоторые религиозные представления у него имелись, и он осознавал, что есть на свете вещи, недоступные его пониманию, но в общем и целом он не мог серьезно относиться к идее непорочного зачатия и в любом случае был не из тех, кто готов делиться мыслями на этот счет с каждым встречным. Тем не менее оказалось, что, пока он размышлял таким образом, ноги сами привели его к началу лабиринта.

«А, ладно, — подумал он. — Пройду уж… Только по пятницам». Он улыбнулся и иронически добавил про себя: «К тому же равноденствие…» Его позабавило — без всякого, впрочем, осуждения, — что такая симпатичная девушка придает этому дню особенный смысл.

Вход в лабиринт был всего один, и Уилл двинулся вперед в направлении алтаря. Через три шага дорожка повернула влево и по изогнутой линии вывела его к плавному петлеобразному повороту вспять. Вначале ему пришлось все время смотреть под ноги, чтобы не сбиться с направления, поскольку дорожка была не слишком широкой. Уилл заметил, что она светлая, но окаймлена темным, и увидел в этом символический смысл: он шествовал дорогой света, сторонясь тьмы.

Прижав к себе шлем и полуприкрыв глаза, он вскоре перестал бесконечно поглядывать под ноги. Вторая петля едва не вывела его к центру, и Уиллу показалось, что линия вот-вот оборвется у цветка посредине. Но удивительный путь продолжился, мелкими изгибами и поворотами напоминая диковинную змею; очередная длинная кривая привела Уилла почти к самому центру и вновь отдалила от него.

Теперь он оказался в другом квадранте и ненадолго остановился, не в силах оторвать глаз от витража на южной стороне и невольно впитывая в себя его ярчайшие краски. Подумав, он сделал снимок: человек, выходящий из городских ворот, каменная стена, выделяющаяся на фоне кобальтовой синевы; рядом, в медальоне, еще человек — он крадется за первым, вынимая из ножен меч на поразительном интенсивно-рубиновом фоне. Этот был облачен в зеленое и мастерски прорисован, тогда как предшествующий ему, в синих одеждах, нес перекинутым через плечо желтый плащ. Красные, синие, желтые пятна заплясали на лице Уилла, стоило полуденным солнечным лучам искоса осветить стеклянный витраж. Он почувствовал легкое головокружение; эксперимент произвел на него неожиданно глубокое и волнующее впечатление. Невольно рассмеявшись вполголоса, Уилл вспомнил случай по дороге в Дамаск.

Он проходил лабиринт в одиночку. Очевидно, люди из вежливости отходили подальше, но неподалеку маячило несколько лиц, с удивлением наблюдавших за его перемещениями. Уиллу, впрочем, было все равно; он наслаждался невыразимыми ощущениями от перемены света и тени, поочередно ложившихся на лицо, тогда как ноги сами следовали то короткими, то длинными дорожками, водили его взад-вперед, словно в изощренной игре в слепого. В его сознании снова всплыли строки из старинного документа…

«СВЯЗЬ НАШИХ ДУШ

Все, все сгорело в пламени на площади Цветов! Сорви бутон и вспомни о былых веках измен, и боли, и непониманья…»

Уилл шел и шел, едва ли что-то замечая перед собой. Он запомнил наизусть эту страницу и теперь невольно коснулся кармана куртки. Он шел по лабиринту, отстукивая ритм шагов и фраз…

«Я тот, кто есть, — каким бы ни был я. Я волен быть таким, как есть, и тем лишь я и буду. Своею волею я быть могу лишь тем, кем был. Пусть волею чужой я был таким — найдутся те, кто усомнится, кто я такой и кем я прежде был. Теперь своею волею я Стену заменю.

FB2Library.Elements.Poem.PoemItem

Каждая пара подходит к любому из соединенных между собой фрагментов. Слева внизу — квадрат, справа внизу — квадрат, слева вверху — квадрат, справа вверху — квадрат. Сердцевина тоже квадрат.

НЕРАЗДЕЛИМОСТЬ

Я на орбите и на полпути. Возьми полцелого, чтобы составить пары и уравнять меня, и вскоре убедишься, что пар в запасе больше не осталось.

Теперь тебе понадобится только этот день. Мои альфа и омега. Составь единое из этих половинок. Число укажет песню, что найдется в книге старого монарха. Сочти по стольку же шагов вперед с начала и назад с конца, лишь исключив напутствие.

Я тот, кто есть, а кто я, ты увидишь.

Хочешь узнать? Считай и размышляй.

НЕ РВЕТСЯ, СКОЛЬ НИ ИСТОНЧИТСЯ».

Уилл вначале чувствовал в голове тяжесть, но теперь она прояснилась. Он совершенно не замечал посторонних взглядов — мальчика, не отпускавшего мамину руку; престарелой дамы, нарочно снявшей очки и без тени тревоги или назойливости наблюдавшей за каждым его шагом; жизнерадостного рыжего юнца, прервавшего болтовню со своей подружкой, поскольку она не отводила взгляда от дьявольски привлекательного незнакомца. Священник тоже смотрел и мирно кивал, а некто за колонной у северного портала, казалось, был совершенно зачарован действиями Уилла. Он даже щелкнул цифровым фотоаппаратом, запечатлевая человека в лабиринте.

Уилл двигался с легкостью танцора, перебирая четки слов: «Я волен быть таким, как есть… Пусть волею чужой я был…» Он уже прошел половину лабиринта, и его лицо теперь оказалось обращено точно к западу, а впереди над самой головой вознеслось большое окно-розетка. Восемь сияющих ангелов, сидящих парами, взирали на Уилла с лепестков розы, расположенной в самом центре витража, а перемежали их изображения орла, крылатого человека, вола и льва. Уилла переполняла радость: не то чтобы он внезапно уверовал, но его заворожил эффект от шагов, света и звуков собора, приведший его душу в экстатическое состояние. Но самое поразительное, что ему открылось нечто в послании на листке, хранившемся у самого его сердца, чего Уилл раньше не замечал. Он сам был — Воля; именно ему предначертано разыскать замок для ключа, чтобы приобщиться к его сокровенной и драгоценной сути. И это непременно случится — возможно, даже без его участия, само по себе.

Шесть длинных шагов увели его от центра, где некогда была прибита пластина с изображением Тесея и побежденного им Минотавра — следы от заклепок были видны и поныне. Подавшись влево, он уловил аромат роз — так благоухать могло только розовое масло. Не останавливаясь, Уилл добрался до очередной петли и обернулся в надежде увидеть, что — или кто — являлось носителем благовония, но рядом никого не оказалось. Он свернул к востоку, и запах вновь настиг его, вызывая ощущение струящейся ткани, но виной всему была лишь игра света и головокружение.

Уилл без помех закончил прохождение лабиринта и, едва дыша, направился из его середины между колоннами нефа к часовне Богоматери, расположенной позади алтаря. Он не поскупился и поставил большую свечу за два с половиной евро. Ощущая, что мама где-то рядом, наблюдает за ним, Уилл беззвучно вымолвил: «Теперь уж я не тот, что прежде».

Он вышел из собора через северные врата, не чуя под собой ног, и не обратил никакого внимания на ускользающий силуэт в тени за колонной.

 

4

Дождь утих, и Люси, спешившая покинуть ботанический сад, сбавила шаг. Пейджер снова запищал, но в эту неделю в больнице одиночество чувствовалось сильнее обычного, и Люси пока не хотелось снова возвращаться туда с воли. К тому же ее уже не раз так дергали, и она мчалась через весь Челси обратно к докторам — и обнаруживала, что тревога оказалась ложной. Ну да, дважды за последние две недели… Но, может быть, сейчас другое дело, хотя какой-то частичкой души она все же надеялась, что еще есть время подождать. Пока он вернется…

Люси неторопливо прошла квартал по Флад-стрит, а затем ноги сами свернули налево, выводя ее на бульвар Сент-Лу. Она намеренно выбрала этот обходной путь, поскольку после нетипично погожего лета пришла золотая осень, а Люси очень любила богатое убранство деревьев на улицах в этом уголке города. Здесь находились старинный тюдоровский особняк и парк, в котором принцесса Елизавета в начале пятидесятых годов шестнадцатого столетия собственноручно посадила тутовые деревья. Они по-прежнему росли всего в нескольких улочках отсюда, неподалеку от Чейни-роу.

Люси снова свернула налево и двинулась по Фин-стрит, мимо паба, куда уже подтягивались любители пятничного ланча. Помнится, именно доктор Фин высказал однажды «прекрасную мысль» — по крайней мере, ему ее приписывали — посадить деревья вдоль всей улицы. Королева Виктория с жаром поддержала эту идею, которая потом прижилась по всей Европе. Что ж, такая история существует, пусть и не совсем правдоподобная; так или иначе, в симпатичном палисадничке при пабе еще осталось несколько отличных деревьев — живое свидетельство дальновидности доктора Фина.

Один из завсегдатаев паба, молодой мужчина приятной наружности, при входе озорно подмигнул ей, и Люси улыбнулась в ответ на молчаливый комплимент. Значит, выглядит она вполне сносно. Несмотря на странную невесомость в теле и общую слабость, Люси пока ощущала в себе силы, поскольку, где бы она ни прогуливалась, ее настроение неизменно переходило от мрачного к приподнятому — чего, впрочем, на этот раз не случилось. Но сейчас она просто слишком больна и занята посторонними мыслями…

Подойдя к огромному зданию, служившему границей территории больничного комплекса, Люси вдруг ощутила, что ее пронизывает острое желание нашкодить — словно у школьницы, прогуливающей уроки. Ее дни теперь шли по кругу, а время спряталось за пределами внешнего мира и там застыло, поэтому ей постоянно казалось, что она куда-то проваливается — словно Алиса в кроличью нору. Все вокруг утратило конкретность, и ей беспрестанно приходилось одергивать себя и вспоминать, в какой день, в какой месяц, в какое время она в данный момент живет. Один час перетекал в другой; она потихоньку пробиралась по страницам Вордсворта, Дж. М. Барри и даже Шопенгауэра — неоцененное ею прежде тематическое разнообразие, помогающее углубленным раздумьям. Затеянное ею лоскутное покрывало едва заметно разрасталось, но и все остальное, казалось, тоже двигалось словно в замедленной съемке. Вне больницы все дышало памятью прежней жизни, и Люси вдруг захотелось остаться внутри этой бурной жизнедеятельности и больше не возвращаться в свою келью.

Но это было бы нечестно по отношению ко всем замечательным людям, проявляющим заботу о ней! Люси была пациенткой одной из лучших в мире кардиоторакальных лечебниц — форпоста новейших технологий в этой области. Попав сюда, она ожидала, что станет свидетельницей открытых проявлений конфронтации самолюбий среди персонала и вежливо-откровенного отсутствия обязательств по отношению к тяжелобольным.

Но все оказалось как раз наоборот. Людей, подобных мистеру Аззизу, ей еще не доводилось встречать; как бы он ни был занят на операциях и во время приема, он всегда урывал минутку для дружеской беседы с ней, задавая Люси массу личных вопросов и проявляя неподдельный интерес к ее жизни. Сестра Кук внешне казалась очень деловитой, но при более близком знакомстве обнаруживала удивительную сердечность, а доктор Стаффорд не пропускал ни одного вечера, чтобы перед уходом домой не забежать к ней и с едва уловимой юмористической ноткой не рассказать о событиях, случившихся в больнице за день. Взамен ее настоящей семьи — немногочисленную сиднейскую родню можно было не брать в расчет — эти люди словно дали себе слово вызывать у Люси улыбку при каждом удобном случае. Они так страстно добивались ее выздоровления, словно ни минуты не сомневались в ее возможностях. Колебания здесь были неуместны; доктора превозносили храбрость Люси, поэтому она никоим образом не должна была их разочаровать.

У входа стояла «скорая» с распахнутыми задними дверцами — обычная картина, но Люси почему-то пробрала дрожь, несмотря на яркое солнце.

— Перевод в Хэрфилдскую больницу, голубушка моя. Могу поспорить, что тебя-то мы и ждем.

Шофер добродушно улыбнулся ей, словно натягивал поводья самого Пегаса, готового на крыльях домчать ее аж до луны. Люси хотелось разделить его оптимизм, но она вдруг ощутила себя ужасно маленькой и одинокой, а предстоящее путешествие вовсе не казалось ей таким романтичным. Стиснув зубы, она подошла к дверям главного входа, и они трагически сомкнулись за ней.

* * *

Несмотря на то что до желанных выходных оставалось еще несколько часов, в пабе на Фин-стрит уже толпились проголодавшиеся посетители, поэтому Саймон вышел в садик разведать, есть ли там свободные места. Дождь разогнал большинство клиентов, и Саймон провел рукой по скамье, чтобы определить, сильно ли она намокла, но потом заметил с виду почти сухой столик, приютившийся под густой древесной кроной.

Потягивая пиво, он принялся наспех заполнять открытку с изображением британского флага: «С возвращением! Ты, наверное, заметил: это похоже на отрывок из "Сна в летнюю ночь". Но что все это значит? Неужели где-то есть сад с калиткой на замке и к ней подходит твой ключ?» Он не успел закончить послание, поскольку в дверях показалась высокая стройная женщина в белом пальто-тренче и модных джинсах в обтяжку. Саймон тут же спрятал открытку в карман.

— Ты настоящий спартанец, Саймон.

Шан свернула пальто и подложила его на сиденье, чтобы не садиться на мокрое.

— Привет, Рыжик.

Чтобы не разрушать прежних дружеских отношений, он почти неосознанно назвал ее давним прозвищем, не имевшим, впрочем, ничего общего с заигрыванием. Саймон не скрывал, что чувствует себя не вполне уютно, приняв приглашение вместе пообедать от очень сексуальной «бывшей» своего друга. Он сразу уловил запах ее духов, словно попал в комнату, наполненную экзотическими лилиями и жасмином, ощутил источаемую Шан чувственность, и ему стало немного стыдно.

— Ты сегодня выглядишь чрезвычайно опасной для окружающих. Что нового в жизни?

— Работала, как маньячка, — у меня уйма работы. Когда долго сидишь без дела, потом бывает полезно немного побегать, как полоумной. Пришлось покрутиться, зато теперь мой банковский счет снова округлился. Все, с кем я раньше имела дело, вызванивали меня все это время — вот что здорово! Прошлую неделю провела на Сейшелах: нужен был стилист для рекламных съемок. Там я и выпала из жизни окончательно.

Саймону — журналисту, пишущему едкие злободневные передовицы, — тоже немало приходилось разъезжать по работе, но его почему-то ни разу не отправляли в экзотические уголки типа Сейшел.

— Представляю, как ты там исстрадалась, — прокомментировал он с преувеличенным сочувствием.

Шан рассмеялась, и Саймон обрадовался, что она снова прежняя — дерзкая, самоуверенная, не та нюня, которая, как он опасался, вытащила его на встречу, чтобы поплакаться на судьбу. Он прекрасно знал, что его друг возвращается завтра, и теперь мысленно прикидывал, какое из целого списка потенциально возможных одолжений он вынужден будет ей оказать. Но Шан держалась на высоте.

— Странно, правда? Пока я была с Уиллом, я не старалась никуда пробиться… жила как на автопилоте. Мне всегда казалось, будто моя работа его немного раздражает, поэтому и карьера моя дала крен. Но ведь я хороший стилист… Я не боюсь напрягаться, а если еще и работа интересная, то время проходит незаметно. Никаких жертв с моей стороны. — Она хихикнула и пальцем подкорректировала безупречно нанесенный на губы блеск. — Даже если приходится часами гримировать у модели декольте, — этим я и занималась в раю на прошлой неделе. Зато неплохо подзаработала. Что греха таить, деньги мне очень нужны: я ведь теперь сама по себе!

— Хм… Что-то ты темнишь. Других хороших новостей нет, кроме работы?

Саймон наконец отважился разузнать истинное положение вещей. Уилл, конечно, ему друг, и предавать его он не собирался, но не мог запретить себе симпатизировать Шан и замечать ее несомненные достоинства. Ему очень хотелось удостовериться, что Шан справилась с сердечной раной после мучительного расставания. С Уиллом крутить романы нелегко; Саймон не сомневался, что его друг пожелал бы бывшей пассии не тушеваться и вновь обрести счастье.

Шан сосредоточила внимание на бокале с шабли, которому и сообщила:

— У меня вроде появился… друг.

Она не знала, как отнесется к новости Саймон, но ее тянуло об этом поговорить, хотелось получить негласное одобрение приятеля Уилла. Он кивнул, показывая, что слушает. Шан подперла подбородок ладонями; язык ее тела стал зазывно-жеманным. Глядя в сторону, она продолжила:

— Пока не знаю, куда все это заведет, но он такой нестандартный, такой душка… Конечно, не водка с тоником, как я привыкла, но интригует. Я пока не до конца его раскусила. Он только что из Америки — кажется, с Восточного побережья, а учится где-то на Среднем Западе, в Канзасе. Заодно и диссертацию пишет — не помню о чем. В общем, очень умный. Такой весь из себя шикарный. Блондин, и не в меру скрытный. С Уиллом не сравнить, хоть они и родня.

Не давая ему опомниться, она наспех, притворно-серьезным тоном обрисовала неожиданно емкий образ. К своему удивлению, Саймон оскорбился. Да, у Уилла были запросы, порой даже завышенные, но совершенно в его ключе. Уилл уникален, его ни с кем не сравнить. Саймон ничуть не сомневался, что Шан это известно не хуже, — и вот она беззастенчиво раскрывает перед ним подноготную нового любовника. Подловато, подумалось ему, но, следуя давней привычке делать хорошее лицо при плохой игре, если требует ситуация, Саймон сказал совсем не то, что думал:

— Раз ты теперь довольна, Шан, я считаю, тебе не за что себя укорять. Ты пережила разрыв, не потеряв ни достоинства, ни трезвой головы. И все же не спеши выплескивать все это в лицо Уиллу — если, конечно, не хочешь испытать, насколько он ревнив.

— Саймон… — Она вдруг смутилась, что при ее самоуверенности было совершенно немыслимо. — Он… я уже сказала… родственник Уилла.

Пока Шан отпивала из бокала вино, Саймон размышлял, как он должен будет воспринять неожиданно пришедшую ему на ум идею: возможно, Шан пыталась довести до его сведения, что начала встречаться с блондинистым, весьма привлекательным Александром. Бестактно до безобразия! Но Алекс на это не пойдет, так ведь? Неужели такие, как Шан, в его вкусе? Нет же, хватит выдумывать глупости — она сама сказала, что это американец. «Что за абсурдное помрачение на меня нашло, — подумал Саймон. Его передернуло. — Кто же это тогда?»

— Кэлвин — троюродный брат Уилла. Собственно, сами они ни разу не виделись, но их матери — двоюродные сестры.

Пока Шан распутывала перед Саймоном хитросплетения родословного древа матери Уилла, он понемногу успокоился и вскоре смог вернуться к разговору. Сердце перестало сражаться с рассудком, а остальное его не интересовало — Уиллу наверняка тоже будет все равно. Странно, даже, пожалуй, слегка эксцентрично? Ну да, эксцентричности тут хватает, но, вне всякого сомнения, это куда лучше, чем поставить Пятую симфонию Малера и вскрыть себе вены. Саймон вновь прислушался к ее пояснениям.

— …И когда он летом приехал в Лондон на учебу, он решил их всех навестить. Накануне сестры обменялись рождественскими поздравлениями, потом было еще одно непонятное письмо, и на этом все. В начале года Диана умерла, а маме Кэлвина не удалось приехать на похороны, и он решил, что будет правильно зайти к ним и лично передать соболезнования, ну, ты понимаешь… Он за соблюдение приличий. А самое смешное, что он постучался ко мне, когда Уилл уже уехал в Италию, а Алекс был с лекциями где-то за границей…

Саймон все кивал, с трудом сдерживаясь. Ладно, Уилл как-нибудь переживет…

— И он столько расспрашивал про Уилла, Саймон, столько расспрашивал… А я почему-то стала рассказывать. По сути, первому встречному. Часами говорила про Уилла. Дни напролет. И испытывала от этого неожиданное облегчение. Я плакала, он утешал, а остальное довершила человеческая природа. «Современный рыцарь с хорошей биографией и старомодными представлениями ищет девицу, чтобы спасти ее порушенное эго». Пусть не очень оригинальный, зато воплощенный наяву.

Саймон расхохотался, но обошелся без комментариев. Шан, не вполне поняв его реакцию, решила уточнить:

— Ты думаешь, Уилл будет против?

— А ты этого хочешь? — поддразнил он ее.

Она оставила вопрос без ответа, обронив:

— Наверное, он не самый идеальный человек, чтобы строить с ним отношения, но, знаешь, сердцу не прикажешь. — Она умоляюще поглядела на него. — А мое совсем разбито, Саймон. Я как закоченела в Рождество, так и не согрелась до июня, когда приехал Кэлвин. И я старалась не очень афишировать… Другого Уилла уже не будет, я прекрасно понимаю. Но что мне теперь остается? Только покончить с этим. В прошлом году у нас с Уиллом бывали тягостные моменты, о которых знает один Алекс. Уилл меня никогда не простит. Но я не хочу, чтобы кто-то обсуждал, как меня угораздило… Я выбрала его брата не нарочно, не затем, чтобы кому-то досадить… Я думаю, сама судьба выбрала нас обоих — просто свела вместе. Кэлвин говорит, что еще никому не дарил своего сердца. Может, и мне тоже не отдаст. Но мне все-таки кажется…

Она замолчала: вероятно, не могла толком объяснить, что именно ей кажется. Саймону польстила ее честность; темно-синие глаза и медно-рыжие локоны придавали Шан неотразимость прерафаэлитовых femmes fatales.

— Шан, я думаю, все обойдется. Уилл уже большой мальчик, и, хотя я допускаю, что все мы сейчас немножко опечалены, все же у него благородное сердце. Может, он даже подружится с этим парнем.

Шан благодарно ему улыбнулась. Она не могла и представить, чтобы Уилл уделил Кэлвину хотя бы пять минут: тот настолько озабочен своим костюмом и внешним видом и настолько нелюдим, что это довело бы Уилла до исступления, но она была признательна Саймону за его слова и радовалась, что больше не надо ничего скрывать.

— Давай закажем что-нибудь поесть.

Саймон сгреб пустые стаканы, собираясь взять еще пива, и Шан коснулась его локтя:

— Я угощаю. Не забудь, что я разбогатела.

Шан была счастлива: как всегда, она добилась того, к чему стремилась.

 

5

Массивные цепи поползли назад, и огромные створки парома «Мон-Сен-Мишель» открылись, обнажая его необъятные белые внутренности, забитые, несмотря на конец сентября, автомобилями. Обычно в это время поток семейных туристов иссякает: все уже вернулись к школьным и рабочим обязанностям, к домашнему очагу. Как всегда, здесь можно было встретить дальнобойщиков на грузовиках, сомнительных антикварных дельцов и торговцев, бегающих от налогов. Несколько французских парочек и кучка студентов, не спешивших к началу учебного года, направлялись в Портсмут на уик-энд. Не обошлось и без дорогих авто — с собаками и без. Уилл залюбовался новенькой темно-синей «ланчией-фульвией» с римскими номерами. Он уже видел такие на континенте — шикарные модели в стиле шестидесятых. Вот красота в ее классическом понимании, подумал он. Узкие скошенные окна, низкий обтекаемый корпус — быстрая, стремительная. От подобной машины Уилл не отказался бы, но когда-нибудь потом. А пока на своем «дукати» он вмиг преодолеет последний этап дороги домой, куда его уже неудержимо тянет.

Стылый утренний воздух напомнил Уиллу, что осень, по всем приметам, пришла в Британию раньше, чем в Нормандию. Бледные солнечные лучи еще пробивались сквозь водянистую пелену над морем, но становилось все холоднее. Вынув перчатки из бардачка под сиденьем и проверив, переложил ли он паспорт в кожаную куртку, Уилл откатил мотоцикл от стойки и включил зажигание, затем ногой установил первую передачу и неторопливо отжал сцепление. Легкая усталость все же ощущалась: ему редко удавалось высыпаться на ночных переправах, даже когда он плыл первым классом, как и на этот раз. Но он всю ночь не мог избавиться от мыслей — вернее, размышлял начиная от самого Шартра — и был не в состоянии привести в порядок разношерстные догадки и идеи, приходившие ему в голову и не дававшие покоя. Нет, нельзя начинать думать по новой — он дождется встречи с Алексом, поговорит с ним, и тогда есть надежда, что кое-что все же прояснится.

«Спокойно, Клавдия, скоро будем дома», — чуть не обратился Уилл вслух к своей капризной красотке, осторожно съезжая по скользкому металлическому трапу и затем повернув к таможенному контролю. Дежурный офицер взмахом руки велел ему остановиться; Уилл расстегнул «молнию» на куртке, вытащил из-за пазухи паспорт и подал проверяющему, а затем стащил с головы шлем. Таможенник мельком оценил сходство человека с фотографией и, кивнув, пропустил.

Уилл поудобнее устроился в седле и по карте прикинул, каким маршрутом лучше добираться до дома. Наверное, автострадой А-34 — в объезд Саутгемтона до Уинчестера. Он свернет с нее у Кингс-Уорти, проселками доберется до Бартон-Стейси, далее вниз под горку, по мосту через Тест, мимо форелевого питомника — и он уже у себя в Лонгпэриш. На мгновение Уилл заколебался, не проехать ли ему по А-34 до самого Тафтона, а затем до Уитчерча. Но там есть один неприятный участок, где по субботам часто случаются аварии из-за нарушений. Нет уж, черные линии проселков справедливо напоминают, что в Англии есть свои красоты, сравнимые с подсолнуховыми и маковыми полями Тосканы, лавандовыми грядами Прованса и белеными домиками земли Ож. Правда, в это время года на реке непременно стоит туман и расползается по долине, пока не взойдет солнце и не разгонит его, а это произойдет уже скоро — в ближайшие несколько часов.

Уилла пронзила неожиданная тоска по дому; ему не терпелось увидеть отца и племянника, стиснуть их в объятиях, потолковать по душам с Алексом. Потом они все вместе могут посидеть в пабе и там же пообедать. «Ну и черт с ним, — решил Уилл. — Подумаешь, сожгу побольше бензина, зато налюбуюсь окрестностями, и никто по дороге не будет докучать проверками». Перед самым домом есть коровья переправа, но ему некуда торопиться. Все равно не известно, когда вернется Алекс, — может, уже ближе к вечеру. Уилл беззвучно вздохнул: кто-то же должен служить громоотводом в его осложнившихся отношениях с отцом.

Он резко затормозил и попробовал вновь набрать номер брата. «Сэнди, ну куда ты запропастился? Как-никак, сегодня суббота! Неужели тебя срочно вызвали вчера вечером? Ты, скорее всего, еще на дежурстве, потому что мобильник отключен. Я везде наоставлял сообщений». Его захлестнула волна досады. Судя по непринятым звонкам и SMS, Алексу сейчас не вырваться из больницы, а Уиллу срочно нужно с ним поделиться. Он старался говорить не слишком безапелляционным тоном. «Я поеду прямо в часовню. Отец не отвечает — может, уехал или вышел по делам. Мы можем встретиться попозже в пабе, но наедине? Ты не представляешь, сколько всего я должен тебе рассказать, но перед папой мне что-то не хочется. Пожалуйста, приходи туда сегодня, мне так нужна твоя светлая голова. Если же сегодня не выйдет…» Уилл замолк, недовольный тем, что приходится учитывать и такую возможность. «Тогда позвони мне, пожалуйста, как получишь это сообщение, ладно?» Подумав еще, он прибавил: «Ты не знаешь, где лежит мамина Библия? Та, старинная? Ладно, до скорого».

Представив себе плавное течение реки посреди леса, сверкающие солнечные блики на ее поверхности, словно тонкими пальцами прорезающие молочно-белый туман, Уилл впал в романтическое настроение. Мысли привели его в подвешенное состояние, длившееся со вчерашнего полудня. У воды он надеялся обрести покой и умиротворение.

На перекрестке с автострадой А-30 он заметил, что вслед за ним свернула какая-то машина, но оторвался от нее без особых усилий. После виадука магистрали А-303 дорога снова пошла вверх, а затем полого спустилась к плавному изгибу, пролегающему в знакомой долине, почти дома.

Пока для Уилла здесь и в самом деле был дом. Он еще не успел приискать себе в Лондоне другую квартиру, а в прежней сейчас жила Шан: он разрешил ей остаться там после их разрыва, заплатив за съем на три месяца вперед. Многое из его вещественной сути по-прежнему пребывало по старому адресу; теперь следовало уделить побольше времени утрясанию всякого рода дел и снова перебраться в Лондон: сколько можно злоупотреблять гостеприимством Алекса?… Но несмотря на то что здесь, в Гемпшире, он всегда чувствовал себя дома — здесь была у него своя проявочная, хранились книжки и большая часть фонотеки, — все это не могло залечить раны, оставшиеся после смерти матери. В июне Уилл сбежал — и от Генри, и от Шан. Теперь предстояло вновь встретиться с действительностью и пересмотреть отношения.

Осеннее солнце уже стояло высоко на юго-востоке, за левым плечом Уилла, но, взобравшись на холм, он увидел, что долина внизу покрыта густым слоем тумана, словно покрывалом, которого пока не коснулось дневное светило. «Мглистая пора», если выражаться поэтически, а «туманная завеса» хоть и звучит более приземленно, зато прямо в точку. С высоты его наблюдательного пункта было видно, что дорога круто и слегка вкривь уходит под откос и теряется в стене белоснежных завихрений, сверху тронутых солнечной желтизной.

Уилл поспешно переключил передачу, чтобы сбавить скорость до минимума, и через несколько секунд нырнул под белый покров, где его со всех сторон обволокло светящимся мерцанием. Видимость сразу снизилась до нескольких метров — то же ощущение, что и в Шартрском лабиринте. Терпеливо улыбаясь, Уилл через стекло шлема вглядывался в туманную пелену: он знал эту дорогу как свои пять пальцев. Сразу за холмом будет мост, затем дорога выпрямляется, идет мимо рыбного озерца ко второму мостику, дальше встретятся несколько домишек, потом деревня и за ней развилка. Там надо взять направо, и ты уже у себя — по растянувшемуся на три мили Лонгпэришу в конце концов доберешься до дома, который на протяжении столетий принадлежал его предкам по материнской линии. Уиллу хотелось немедленно заглянуть и в ее книги, и в ее сад.

Сами окрестности приблизили к нему ее образ. Такой туман мама называла «речными феями». Он вспомнил, как в детстве «белая мгла» иногда, ближе к вечеру, в одно мгновение заволакивала всю округу. Все это происходило за какие-то минуты — то в начале, то в конце крикетного сезона. Туман падал так стремительно, что бэтсмену порой приходилось наблюдать, как из густой пелены, словно по волшебству, появляется и летит к нему мяч. В такие дни всякая деятельность быстро угасала, перемещаясь в местную пивную с подходящим названием «Крикет-клуб», где все засиживались дольше, чем обычно: нечего было и думать садиться за руль, пока не спадет туман. Друзья Уилла по традиции оставались у него на ужин, и мама стелила им спальные мешки наверху, в мезонине.

От рева мотора и ярких вспышек фар сзади Уилл стремительно перенесся в окружающую реальность: чья-то машина тоже неслась к мосту. Пальцы, сжимавшие руль, вдруг ослабели, и мотоцикл заложил крутой вираж влево, протаранив передним колесом металлическое заграждение в преддверии моста. Обтекатель, защищавший колени, лопнул с отвратительным треском, и Уилла выбросило вперед, через руль. Он перелетел через поручень, сильно поранив при этом ногу, и с пятнадцатифутовой высоты упал в протекавший под мостом Тест.

Несмотря на жгучую боль в ноге, Уилл при падении не испытывал тревоги, больше волнуясь за «дукати», чем за собственные ссадины. Солнце сквозь туман пронзало его сознание удивительными радужными сколками света, и полет длился, казалось, целую вечность. Какой-то идиот обошел его на мосту. Наверное, не заметил. Сам он точно никого не видел и не слышал.

Понимая, что мотоцикл сейчас полетит за ним, Уилл инстинктивно сжался в комок, и удар пришелся точно на затылок и плечи. Он не потерял сознания и с убийственным спокойствием перевернулся, на мгновение оценив красоту и прозрачность студеного, с галечным дном потока, быстро уносящегося вдаль. Вода назойливо наливалась в нос и рот, а глубина для мелкой на вид речушки была приличной. Хоть и досадуя, Уилл с облегчением осознал, что ноги-руки у него целы, значит, он серьезно не пострадал — если не считать неприятной пульсации в бедре, коченевшем от ледяной воды. Шлем удержался на голове, что, очевидно, стало для Уилла настоящим спасением. Он вскоре сообразил, что нужно срочно выбираться на берег, если он не хочет утонуть прямо тут, благо водная толща вполне позволяла. Яростный водный напор всегда восхищал его; вот и теперь Уилл по примеру потока собрал остатки сил и начал вползать на пологий берег. Ясности сознания хватило на то, чтобы вспомнить, что до дома осталось не больше мили, но неожиданно на него навалилась дурнота, в голове все завертелось, и Уилл, уткнувшись лицом в землю, окончательно забылся в обмороке. В ледяном сне он слышал голос девушки-американки, советовавшей ему «идти прямо сейчас», и автоответчик Алекса: «Будьте добры, оставьте сообщение после сигнала», а затем рев мотоциклетного мотора, похожий на демонический любовный клич.

За мостом чего-то дожидалась синяя «ланчия». Открылась дверца, и на ее краю загорелся рубиновый огонек. Из салона показалась пара шикарных ботинок ручной выделки, за ними — две брючины из серой шерстяной ткани и наконец фигура их обладателя в верблюжьем пальто.

Человек подошел к стенающему мотоциклу. Рука в перчатке высвободила застрявшую в железной решетке ограждения тормозную педаль, затем повернула ключ, выключив зажигание. В наступившей мертвой тишине любой шелест казался оглушительным. Незнакомец открыл бардачок мотоцикла и принялся рыться в нем. Где-то рядом, на придорожной ферме залилась лаем собака. Человек, не обращая на нее никакого внимания, прошелся вдоль ограждения, обогнул его и спустился к месту, где по-прежнему лежал Уилл, наполовину погруженный в холодную речную воду. Ее поверхность слегка парила от разности температур, видимость была незначительной. Ногой незнакомец поддел безжизненное тело Уилла и перевернул его на спину, затем склонился над ним, убежденный, что туман скрывает их обоих от посторонних глаз. Он не слышал, что в близлежащем домике, в двухстах метрах от реки, кто-то всполошился. Понемногу к собачьему лаю присоединились голоса. Они раздавались все ближе, и человек резко выпрямился, а затем поспешил обратно к «ланчии». Тихо заурчал мотор, на мгновение мигнули красным габаритные огни, и машину поглотила густая пелена.

 

6

Уилл хохотал. Смех отдавался в его пустой голове, и он чувствовал себя, как Данте при переходе из Чистилища в Рай. Небесное создание, присевшее подле него на береговом откосе, обладало голосом таким чистым и пронзительным, словно это и впрямь был дантовский ангел. «I'angel cantava in voce assai piu che la nostra viva, — подумал он, — звучней, чем песни на земле звучны».

— Уилл? — повторил голос.

Мелисса, поначалу решившая, что он мертв, старалась не терять самообладания. Она безуспешно боролась с дилеммой: вытащить ли его на берег, рискуя повредить возможно сломанный позвоночник, или оставить Уилла лежать в ледяной воде. В отчаянии она звала на помощь, надеясь, что кто-нибудь откликнется со стороны ее домика или дороги. Взгляд Уилла блуждал, ни на чем не задерживаясь, а сам он время от времени принимался невпопад смеяться. Сигнал на мобильнике то и дело прерывался — проклятый туман! — но Мелиссе удалось связаться со службой «999» и вызвать неотложку. Теперь она выслушивала советы, как помочь пострадавшему, отвечала на вопросы о положении его головы, пыталась оценить кровопотерю и тяжесть раны на бедре. Мелиссе не до конца удавалось владеть собственным голосом: ее страшило, что она может ненароком навредить Уиллу, но она старалась сделать все, что в ее силах. Она накрыла его своим пальто и сохраняла видимость спокойствия.

«Зачем она так тревожится?» — думал Уилл. Он всмотрелся в ее лицо, похожее на Рафаэлевых путти. Это небольшой ангел. Ее кроткие прикосновения и тепло от наброшенного сверху пальто были приятны. Уилл слышал странные слова вроде «сухожилия», и «жгут», и «гипотермия», и даже почему-то «травма головы», но все они на целую бесконечность отстояли от его собственных ощущений. Он свободно плыл по течению, едва замечая красноватое растекание в ближней заводи (словно в воду вылили бутылку кларета), не чувствуя ни боли, ни тревоги, умиротворенный и безмятежный. Цветные вспышки складывались в его мозгу в невиданные калейдоскопические узоры, напоминая о бабушкином изумрудно-рубиновом ожерелье из далекого детства.

Вокруг завывали сирены, и Уилл невольно отпрянул от них, вдруг ощутив, что ему здесь совсем не нравится. «Надо бы оставить еще одно сообщение после гудка», — подумал он.

* * *

Человек в светло-оливковом пиджаке и потертых джинсах поставил на пол портфель и фирменный пакет от «ФАО-Шварц», положил пальто на низенький столик и облегченно опустился на сиденье. Бизнес-салон был непривычно полон, но Алексу все же удалось отыскать уголок, где можно поговорить по телефону, не мешая соседям, склонившимся над ноутбуками. Он взглянул на часы и решил, что, пожалуй, поздновато звонить Анне в Англию и подтверждать обещание с утра забрать сына к себе. Алекс решил еще раз попробовать дозвониться до отца, несмотря на поздний час. Он нажал кнопку быстрого набора и принялся ждать. В трубке раздался щелчок: включился автоответчик. Был субботний вечер, и Алекс подумал, что отец с Уиллом наверняка засиделись где-нибудь за разговорами.

Он слегка нахмурился и спокойным голосом надиктовал второе послание: «Папа, я представления не имею, получил ли ты мое первое сообщение: на моем мобильнике здесь неважный роуминг, и речевую почту принять не удается. Но если получил, то знаешь, что конференция вчера вечером затянулась и мы решили не лететь. Я и еще несколько человек переночевали у нашего коллеги в его доме в Нью-Джерси, но сейчас я уже в "Кеннеди", и рейс ожидается по расписанию. Прости за опоздание, но завтрашний обед на мне, как и договаривались. Звонила моя секретарша, поэтому мне ненадолго придется заглянуть в Хэффилд, но моя машина сейчас в Хитроу. По дороге домой я заскочу к Анне и заберу Макса. К полудню приедем». Алекс умолк, сожалея, что вынужден общаться с автоматом, а не с живым человеком. Он улыбнулся, и его голос слегка изменился: «Привет, Уилл! Думаю, ты уже приехал или вчера, или сегодня, и вы, наверное, на ночь глядя отправились куда-нибудь ужинать. Завтра увидимся. Мы с Максом по тебе скучали. Прибереги для меня стаканчик хорошего винца! Спокойной вам ночи».

Накануне Алекс успешно боролся с усталостью, надеясь перекинуться с братом хоть парой слов, но потом понял, что настолько измотан, что буквально засыпает на ходу. За последние четыре дня он ни минуты не отдыхал, а вечерами засиживался на корпоративных пирушках. К тому же его страшил ночной перелет: Алекс не умел спать в самолете из-за давней привычки дремать вполглаза на работе. За годы ночных дежурств и восемнадцатичасовых смен в интернатуре он привык не проваливаться в сон, а лишь клевать носом, прислушиваясь к каждому постороннему звуку. Впрочем, бизнес-класс заранее радовал его комфортом, а угощение и фильмы должны были хотя бы отчасти заменить нормальный отдых.

Сегодня расслабиться тоже не удалось, потому что его временем распоряжался не он сам, а коллега-биохимик, из лучших побуждений взявшийся показать гостям прелести осенней поры в округе Риджвуда. Ее пик уже прошел, но природа еще не утратила очарования, и после трехдневного пребывания в конференцзале с киноэкраном, блокнотами и водой из бутылок, без естественного освещения и свежего воздуха медики смогли оценить ее по достоинству. И деревья, и вся компания располагали к себе, к тому же у Алекса осталось время на то, чтобы поймать такси на Пятой авеню и выбрать Максу подарок в прославленном магазине игрушек «ФАО-Шварц». Завтра можно будет перевести дух, пройти не спеша по их мирной деревушке, мимо поля для крикета и раздевалки с соломенной крышей к уже ставшему родным пабу, который мама особенно любила, и отметить там надвигавшийся тридцать четвертый день рождения.

Впервые за много лет они соберутся чисто мужской компанией. Интересно, придет ли Шан — хотя бы для того, чтобы проверить, есть ли еще надежда им с Уиллом помириться. Однако отец накануне проговорился, что она не ответила на его приглашение. Странно: Шан всегда такая учтивая. Алекс понял, что она ждала звонка и просьбы прийти от самого Уилла — и совершенно напрасно. Ему подумалось, что Анна тоже могла бы поучаствовать. Они развелись два года назад, но до сих пор часто виделись: она терпела его ради Макса. Тем не менее Анна тоже по каким-то своим причинам отказалась. Но горше всего будет ощущать отсутствие мамы. Добрая, всепрощающая мать была для них как твердыня: объединяла их и в ссорах, и в огорчениях, беспристрастно поддерживая всех сразу.

Теперь отец молча справлялся сам, с головой уходя в работу; он служил сельским адвокатом и за свое добросердечие пользовался всеобщим уважением. Понемногу он свыкся с одиночеством и теперь избегал задушевных бесед. Вначале Алекс и Уилл старались почаще навещать его, но если отец и испытывал от этого какое-то облегчение, то им об этом не говорил. В доме прибиралась женщина из их деревни, по выходным отец возился в саду, но огонь в очаге угас окончательно. И в них всех отчасти тоже, подумалось Алексу.

Зато завтра все повеселятся! Уилл вернулся, а с ним скучно не бывает. «Уилл, умоляю, не надо сцен!» При этой мысли Алекс весело ухмыльнулся про себя, забрал сумки и пальто и направился к таможенному контролю. За пару месяцев они с Максом уже привыкли к пребыванию Уилла в лондонской квартире Алекса, и завтрашний день обещал быть исключительно приятным.

* * *

Вероятно, он на какое-то время отключился, а теперь очнулся. Вокруг в мрачном танце двигались чьи-то фигуры, напомнив Уиллу трагедийные постановки в театре «Глобус» — они обычно заканчивались зловещей сценой. Он вспомнил о пальто ангела. На витраже в Шартре он видел нечто подобное: там на человека тоже напали, а потом кто-то дал ему накидку. Жаль, что смысл той истории теперь забылся, как и содержание многих библейских притч; в памяти сохранилась лишь их значимость для истории искусства — одного из увлечений Уилла. Но так или иначе, в классике он разбирался куда лучше, чем в бесчисленных библейских притчах — сюжетных основах для витражей бесчисленных церквушек. На память приходили и Санта Фина в Сан-Джиминьяно, и Санта Лючия на Сицилии, но самаритяне и блудные сыновья сплетались в его сознании в один клубок с соловьями и нивами. Сейчас все эти несовместимые образы вдруг обрели для Уилла и суть, и смысл.

Приотворилась дверь, в нее проник свет. Уилл снова услышал того ангела — ему отрывисто отвечал тихий мужской голос, кажется, с легким акцентом. Затем дверь закрылась, и снова все стихло. «Сколько суеты, — подумал Уилл. — Чего ради все ходят вокруг меня на цыпочках?» Он хотел потрогать ключик, висевший на шее, чтобы убедиться в его сохранности, но — вот чудеса! — рука не желала ему повиноваться. «Они меня чем-то накачали, — сообразил Уилл, — вся эта Алексова братия!» И он не стал тревожиться из-за этого. Уилл решил обратиться к силуэту, плавно двигавшемуся возле, и расспросить, где он сейчас и что вообще происходит, но слова замерли на губах — он не мог исторгнуть ни звука. Наверное, стоило расстроиться по этому поводу, но Уилл чувствовал такую безмятежность и покой, что с готовностью позволил себе погрузиться в белые облака простынь, а его сознание отправилось блуждать наудачу. На удачу.

Где-то рядом тихо разговаривал отец — когда он успел прийти? Уилл улыбнулся, больше про себя. Генри обращался к кому-то в комнате, совершенно не замечая, что сын изо всех сил прислушивается, хотя не может разобрать слов. Уилл по привычке думал на итальянском (или все же на французском?) и никак не мог сосредоточиться на вопросах отца. Его не отпускали разнородные впечатления: сицилийская жара, запах лимонов, восхитительный вкус вина со склонов Этны… Но приятнее всего было вспоминать лодочную экскурсию на Фонте-Чиане и сочные побеги папируса, растущие из воды. С ним поехала хорошенькая сицилийская девушка — нет, она была из Тосканы, — и они одни-одинешеньки ждали лодку, несмотря на разгар сезона. Солнце палило нещадно; они делились запасами воды, хлеба и фруктов друг с другом и с лодочником. Густые волосы девушки, черные, пушистые, пахнущие цветами лимона, развевались на теплом ветру. На ужасно плохом итальянском Уилл пытался объяснить ей, что дельфинам было бы раздолье порезвиться в ее волнистых волосах, а она, мешая родной язык с английским, поведала ему историю о нимфе, за которой погнался Альф, древний поток. Нимфа смогла избежать его притязаний только с помощью Артемиды — та превратила ее в источник. Но поток все же настиг ее и заключил в объятия, и вода в них обоих стала соленой от такой нескромности. Это случилось прямо здесь, уверяла девушка. Уилл так и не понял, приглашала ли она его к «нескромным объятиям» или, наоборот, увещевала не гневить богиню, но в целом день удался во всех смыслах. До своего последнего часа Уилл будет вспоминать его очарование и целомудренную чувственность.

Генри Стаффорд неосознанным движением запустил длинные пальцы в седую, но по-прежнему густую шевелюру, словно пытался и сам найти где-нибудь убежище.

— Мы ссорились. Как все это бессмысленно…

— Мистер Стаффорд, — обратилась к нему стоявшая рядом женщина в белом халате, — не надо вспоминать о неприятном. Поверьте, это совершенно бесполезно — и для вас, и для него. Лучше поговорите с ним: мы не можем наверняка знать, что воспринимают люди в коме. Считается, что слух остается до последнего. Он сейчас знает вещи, которые недоступны нашему с вами пониманию, которые за гранью… Я очень в это верю.

— Он расспрашивал о родословной матери, об этом дурацком ключе… — Генри уставился на свою ладонь. — А я отказывался об этом говорить. Я рационалист — и, боюсь, неисправимый. Он уехал на все лето: вспылил и сбежал с досады на меня. А сегодня он должен был вернуться. Я хотел объясниться с ним вечером, побеседовать о матери… Это была удивительная женщина, мудрая, как никто из нас. Конечно, он по ней скучает. И мы все тоже. Почему же я сразу не рассказал ему все, что он просил!

Рут Мартин тоже было не занимать мудрости: годы работы в отделении интенсивной терапии научили ее быть внимательной к родным пациента — они нуждались в психологической поддержке даже больше, чем сам пациент. Последняя компьютерная томография не внушала надежд, но доктору хотелось помочь отцу пострадавшего пережить последние мрачные часы неопределенности.

— Значит, рассказывайте сейчас! Он выслушает от вас что угодно; может, ваш голос для него — самый желанный.

Но Уилл слышал только собственный голос, неимоверно оглушительный — вероятно, он хотел докричаться до брата: «Сэнди, quel âge auras tu demain? Ты вроде бы Дева? Как и Астрея… Она последней из богинь покинула эту землю…» Уилл не мог объяснить, какая между ними связь, и стал торопливо взбираться по горному склону. Над жерлом вулкана вилась струйка дыма. Он почти выбился из сил, но непременно хотел посмотреть, какой вид открывается с вершины, хотел прикоснуться к вулканической мощи. Он вспомнил, как Деметра облазала Этну в поисках дочери: он должен уведомить ее, что отыскал беглянку. Где он вычитал фразу: «Если ваша душа стремится в Индию, жаждет пересечь океан, то осуществить это можно в один миг»? Теперь позабыл. Его разум рыскал по необъятным неласковым просторам, называемым памятью. Это говорил Бруно — Уилл увидел его лицо.

Он взобрался к самой вершине, но воздух здесь оказался чистым и пах вовсе не серой, как ожидал Уилл, а липовым и виноградным цветом. И розами. Ш-ш! Отец что-то говорит ему, но слова лишь на мгновение обретают форму, а потом рассыпаются на осколки. Чья-то речь заглушает их. «Живые существа не умирают; подобно всем сложным организмам, они просто распадаются. Это больше похоже на растворение, а не на смерть. Но распад означает не разрушение, а лишь обновление. Ибо что такое в конечном итоге жизненная энергия?»

Генри казалось, что сын не слышит его, но он упорно не умолкал:

— Насколько мне известно, это был выдающийся человек. И метафизика не единственное увлечение в его жизни, о котором стоит упомянуть. Он известен и как математик, и как ученый и переводчик. Между прочим, он был шпионом под покровительством Уолсингема; предполагают, будто он первым присвоил себе шифр 007. Он владел богатейшей библиотекой во всей Англии. Но запомнили его именно как астролога королевы Елизаветы — человека, общавшегося с духами или пытавшегося общаться. Мне на это не хватало выдержки, но твоя мать была более гибкой; мы просто избегали таких тем. Она уступала моему пожеланию. Какие бы гены ни были в тебе намешаны, от Джона Ди ты, конечно же, многое перенял, Уилл: и изящество, и дарования, и, наверное, саму склонность к мистике. Я думаю, этот ключ должен открывать что-то, принадлежавшее ему.

Не обращая внимания на медицинскую аппаратуру, из-за которой сын казался таким далеким и недосягаемым, Генри сжал его руку, лежавшую на одеяле. Волосы у Уилла были чистые, аккуратно подстриженные, а лицо — загорелое и прекрасное; но даже загар не скрывал устрашающей бледности. Может, он и слышал, что говорил отец, — он и сам толком не знал. В этот момент он осознавал себя сразу в нескольких местах: он стоял в центре лабиринта, блаженно объятый ароматом роз, залитый светом, — и одновременно на вершине Этны, у самого жерла, вдыхая воздух, напоенный лимонным благоуханием, в ласке лучей, в томной теплыни. «Kennst du das Land, wo die Zitronen bluhn?» — пришла ему мысль. «Знаешь ли ты край, где лимоны цветут?» Как же он ошибся! Сколько времени потрачено впустую вместо того, чтобы выучить как следует хоть один язык, а не эти кусочки и обрывки. Для общения с человеком другой эпохи и культуры явно маловато. Как можно надеяться увидеть мир глазами собеседника, если не можешь высказать серьезное умозаключение? Слово — вот главное, понял Уилл.

— Додона. Дельфы. Делос.

Перед его мысленным взором появился треугольник, образованный этими священными местами, а потом Уилл присмотрелся к узорной гравировке на своем ключике. В центре спирали блестела жемчужинка. Почему же он раньше не замечал рисунка? Уилл стискивал в руках кожаный, теплый на ощупь предмет — оказалось, темный старинный фолиант. Он перевернул его обложкой вверх, но глаза не сразу разобрали название, вытисненное золотом. А, да это «Книга старого монарха». С другой стороны обложки над рисунком — олень и треугольник, — сделанным материнской рукой, значилось: «Диана Стаффорд».

По щеке Генри катилась слеза, но он не извинялся. А Уилл все плыл по благоуханному морю света. Он по-прежнему не утратил шутливого настроя; все вокруг напоминало Рай в дизайнерском решении «Муджи» — в белых тонах, просторный и прелестный. Уилл изо всех сил стукнул отца по плечу — по крайней мере, вложил в удар все свои мыслительные способности — и проговорил окаменевшими губами: «Но слез твоих, жемчужных слез ручьи, как ливень, смыли все грехи твои».

Генри Стаффорд взял с прикроватной тумбочки объемистый конверт, стиснул в кулаке ключик и вышел из палаты, где ощущался неуловимый запах работающей аппаратуры.

— Мелисса, давай-ка я отвезу тебя домой. Ты весь вечер здесь просидела — молодец, что осталась…

Он потерянно умолк, и девушка крепко сжала его плечо, сказав только: «Спасибо». Она чуть-чуть знала мистера Стаффорда: бывало, он просил ее мать напечатать для него материалы. Но сегодня им пришлось вместе проехать немалое расстояние, и обычное давнее знакомство стало дружбой.

Дорога домой из Уинчестерской больницы, куда Генри привозил жену сначала рожать обоих сыновей, а потом умирать, занимала около двадцати минут. Им обоим неплохо было бы теперь поспать. Генри радовался, что Мелисса составит ему молчаливую компанию. Кроме его серого «БМВ» на больничной парковке оставалась всего одна машина, и, что удивительно, ее обладатель умудрился помешать Генри — очевидно, в спешке, — поскольку его синяя «ланчия» наполовину перегородила выезд с площадки. Генри предпочел осторожно объехать ее, нежели отправляться на поиски владельца, которому, возможно, хватало других забот. После нескольких минут маневров они наконец выехали за пределы больницы.

 

7

Избыточная экипировка проверяющего на паспортном контроле подтверждала, что 11 сентября оставило по себе долгий след. Пистолет, фуражка, застывшее лицо — чиновник вглядывался в Алекса так, словно тот представлял собой совокупную террористическую угрозу для безопасности США. Мигнули огоньки, загудел компьютер, и офицер подозрительно прищурился. Наконец на его суровую физиономию вернулось доброжелательное выражение, и он вручил Алексу паспорт, не прибавив ни слова к формальному «Счастливого пути».

Алекс в этот момент с отсутствующим видом обдумывал, что будет рассказывать студентам на лекции, посвященной современным взглядам на межклеточную коммуникацию. Он рассеянно направился к стойке досмотра багажа, положил портфель на транспортер и вслед за очередным пассажиром прошел через сканер — все это совершенно машинально. Раздался прерывистый сигнал. Некто в безукоризненном костюме, стоящий позади Алекса в той же очереди из нескольких человек, пристально рассматривал его. Теперь и другие тоже стали оборачиваться. Алексу, чье сознание и действия были парализованы усталостью, весь эпизод казался сюрреалистичным, словно во сне.

Тишину нарушил резкий голос одного из таможенников: «Выньте все из карманов, сэр», и Алекс понял, что обращаются именно к нему.

— Выложите сдачу на блюдце и проверьте еще раз.

Алекс сообразил, что офицер испытывает на нем своеобразный нью-йоркский юмор, который, по мнению проверяющего, все равно недоступен пониманию приезжего. Совершенно спокойно он пошарил в карманах пальто и выудил из одного горсть монет, а из другого — пластиковый пакет с книгой. Таможенник взял пакет, заглянул в него и показал содержимое напарнику, затем жестом предложил Алексу выложить монетки на лоток рядом с книжкой. Алекс на всякий случай прибавил к ним свой мобильник.

— Extraordinario, este libro, — пробормотал второй чиновник едва слышно, почти беззвучно, оставив Алекса в сомнении, не послышались ли ему эти слова.

Они на мгновение встретились взглядом, и у Алекса появилось ощущение взаимной причастности к некой тайне. Затем на него вновь обрушилась лавина звуков, рядом надрывался все тот же тревожный сигнал, и первый проверяющий — теперь уже с каменным лицом — попросил Алекса еще раз пойти через сканер. Тот повиновался, по-прежнему мирно улыбаясь второму таможеннику, как вдруг в мгновенном озарении извлек из внутреннего пиджачного кармана авторучку.

— Вот она, попалась, нарушительница. — Вид у старшего проверяющего был весьма довольный: ни дать ни взять агент ФБР, только что раскрывший серьезный криминальный случай. — Боюсь, придется нам отобрать ее у вас, сэр.

Вокруг сканирующей установки нарастал ропот: ожидающие своей очереди пассажиры были недовольны задержкой. Алекс увидел себя будто откуда-то со стороны — он пожимал плечами с явной досадой: эту ручку мама подарила ему несколько лет назад, когда ему предложили преподавать в Кембридже, и он не собирался возвращаться домой без нее. Алекс примирительно взглянул в глаза проверяющему, пытаясь сгладить нарастающее напряжение.

— Мне очень дорога эта вещица. Может быть, вы попросите кого-нибудь из экипажа взять ее с собой, а там я ее заберу?

Офицер заколебался и принялся разглядывать гравировку на ручке — имя Алекса.

— Вообще-то у нас это совершенно не принято, сэр, но, мне кажется, ваше предложение решает проблему. Я сейчас узнаю, возможно ли это.

Он отдал преступную авторучку напарнику, у которого не сходила с лица сдержанная улыбка. Тот поспешно пробормотал заверения и, справившись о рейсе Алекса, уже собирался пойти договариваться, но неожиданно вернул ему остальной багаж. Подавая книгу, таможенник взглянул на Алекса с явным интересом:

— E muy metafisico, si?

Алекс смутился оттого, что испанский у него был слабоват, но таможеннику, видимо, просто приятно было увидеть, что его родной язык понимают, поэтому он согласно кивнул:

— Лететь долго, а фильмов я уже насмотрелся. Так коротать время куда лучше.

Офицер подал ему квитанцию на ручку и кивком велел проходить. Весь инцидент был сущим пустяком, но его странная задушевность тронула Алекса, и он вдруг осознал, что до сих пор не взглянул, что это за книга, а ведь именно благодаря ей возникло то мимолетное единение. Он даже толком не поинтересовался, о чем она. И вправду, extraordinario…

Он все еще раздумывал над случаем с ручкой и книгой, как вдруг его внимание привлек голос стюардессы, обращавшейся к пассажирам на родном английском. От усталости Алекса начинало знобить. Чтобы справиться с дрожью, он достал одеяло и впервые взглянул на заглавие, просвечивавшее сквозь светлый пакет. Эту книжку сразу после окончания конференции — когда он собирался ненадолго съездить в Джерси — всучила ему благожелательная докторша с отчетливым южноамериканским выговором. «Надеюсь, она наделит вас проницательностью в безумных поисках разницы между духовностью и реальностью. Счастливо вам добраться до дома и — buena suerte». Она дружески потрепала его по плечу и ретировалась, а Алекс, уже сидя в машине, сунул книжку вместе с пакетом в карман пальто. Распрощавшись, он захлопнул дверцу и тут же позабыл о подарке. Теперь, с комфортом расположившись в уютном кресле, он наконец впервые раскрыл «Сто лет одиночества».

«Пройдет много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лед». Вот это да! Первыестрочки сразу взволновали воображение. Алексу казалось, что голос автора звучит прямо у него в ушах, — такова была мощь таланта Габриэля Гарсиа Маркеса. Сам он никогда бы даже не подумал покупать эту книгу. Что за счастливая случайность! Делать было все равно нечего, и он принялся за чтение.

Когда самолет набрал высоту, стюардесса, разносившая напитки и предлагавшая меню, доброжелательно улыбнулась Алексу:

— Ваша авторучка у меня, доктор Стаффорд. Вы не забываете о традиционных ценностях! В наше время почти не осталось тех, кто умеет писать как следует. — Стюардесса рассмеялась, показывая прелестные белые зубки. — Я отдам ее вам, как только прибудем в Хитроу, сразу после посадки. — Она услужливо налила ему шампанского. — Все же поразительно, как это они согласились выполнить вашу просьбу. Вероятно, все дело в вашей английской невозмутимости.

Алекс по-мальчишески улыбнулся, но от бокала с шампанским отказался, вместо него выбрав в меню truite amandine, и тут же вернулся к пирату Френсису Дрейку, который в шестнадцатом веке разрушил Риоачу и тем самым нечаянно вторгся в судьбы людей, описываемых в книге.

Принесли ужин. Алекс поел и продолжил чтение. Коллега в соседнем кресле тихо похрапывал. В самом стиле романа было нечто неуловимо захватывающее. Усталость окутывала Алекса подобно огромному глухому покрывалу; он изредка подремывал, следуя давней привычке, потом просыпался и вновь читал, иногда прерываясь на обдумывание подробностей и сюжетных поворотов книги, сравнивая их с обстоятельствами собственной семейной жизни. Вроде бы совершенно другой мир, а сколько общего! Галион, застрявший посреди тропического леса, — это донкихотствующий Уилл, пустившийся на поиски неизвестно чего. Женщина, слишком прекрасная для земной могилы и мистическим образом вознесшаяся на небо на простынях, которые она вывешивала для просушки, отдаленно напомнила Алексу маму. Повествовательный тон изложения придавал вымышленному событию оттенок реальности. Алекс не сомневался, что Уилл не только читал, но и не раз перечитывал роман Маркеса; ему приходилось натыкаться на эту книжку посреди книжных развалов брата, до сих пор загромождавших его лондонскую квартиру. Уилл ничего не привнес в его жилище для оправдания собственного имени, кроме многочисленных полок с интеллектуальным богатством: музыкой — на дисках и в нотах — и книгами. Стеллажи с первыми изданиями «Пенгуин» высились до потолка, и Шан не раз выставляла Уиллу ультиматумы — пожалуй, даже слишком часто. В самом деле, что за вздорная идея — заставить его выбирать между «мной и этими ужасными пропыленными книгами»! Но ей пришлось смириться, и Шан удовольствовалась тем, что просто связывала тома в стопки красивыми ленточками, чтобы хоть как-то замаскировать их неказистый облик. Алексу было известно даже лучше, чем ей самой, в какую сторону склонился бы выбор брата, но теперь он скорее посочувствовал бы Шан — принимая во внимание нанесенный ей моральный ущерб. Тем не менее ему не терпелось обсудить книгу с Уиллом; он с удовольствием сделал бы это прямо сейчас. Брату, без сомнения, по душе такие обнаженные переживания и полет фантазии. Неожиданно в нем зародилось понимание, что они с Уиллом не просто две стороны одной медали: старший папин сын и младший маменькин сыночек. Теперь Алекс понял, что и в нем самом залегал в глубине еще не слишком исследованный пласт, а у Уилла в его натуре присутствовала серьезная сторона, которую он не любил выставлять напоказ. Оставалось только сетовать по поводу благонамеренной склонности родителей — да и друзей — заранее придумывать амплуа для своих чад. Вот Алекс — он такой упорный, трудолюбивый, чистый логик, из него получится хороший врач. Для его брата это непосильная ноша. А что же Уилл? О, это мечтатель, из него слова не вытянешь, вечно уткнется в книгу… На фортепиано играет не хуже Шопена. Но один Бог знает, добьется ли он чего-нибудь в жизни, ведь он разгильдяй! Уилл обычно смеялся над такого рода комментариями, заявляя: «Лучше я буду как Жорж Санд». В глубине души он, конечно же, обижался, но это терзало и Алекса, который поневоле становился объектом двусторонней оппозиции и оттого чувствовал себя еще более солидным и, соответственно, несколько скучноватым. У мамы, впрочем, было на этот счет собственное мнение, которое она высказывала в противовес родственным пересудам: «Они оба очень умные и одаренные. Давайте подождем, и тогда видно будет, как они распорядятся отпущенным им временем».

Алекс чувствовал, что хорошо было бы поспать, поскольку мысли уже пошли вразброд. К этому соображению добавилось еще одно, более неприятное: все ли ладно дома? Оно грозило отравить оставшиеся часы ночного бдения, но Алекс списал опасения на последствия усталости. Вероятно, отец с Уиллом за ужином опять поцапались и ему, как обычно, придется выступить в роли миротворца. Солнце перешагивало со страницы на страницу, аркой поднимаясь над пурпурным облачным краем, постепенно выцветающим. Луна неуловимо бледнела, пока совсем не исчезла в небе над океаном. Неужели все дело в скорости самолета, движущегося навстречу времени? Алекс не знал. Он немного соснул, затем снова почитал и наконец закрыл книгу на последнем предложении, гласившем, что «тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды». Спорное доказательство спасения на небесах, рассудил Алекс.

Бывало, они с Уиллом пускались в философские дискуссии в перерывах между спорами, кто лучший игрок на крикетном поле — Гэри Соберс или Иен Ботэм. Эту сторону их отношений Алекс как-то упустил из виду. Удивительно, что в мальчишестве они обсуждали подобные глубокомысленные вещи, но когда умерла мама, Алекс оказался практически несостоятельным в отношении вопроса о бессмертии. Как живого он увидел сейчас брата после похорон: тот яростно колотил по клавишам, извлекая из них волнующую шопеновскую «Фантазию-экспромт». В углу рта была зажата сигарета — отвратительная привычка, к которой Уилл вернулся во время болезни матери; к счастью, потом с курением он распростился. И с музицированием, по-видимому, тоже.

Но что с тех пор изменилось? Только время, в особенности нелепое отсутствие его у Алекса. Уилл готов был клещами вытягивать из брата грустные подробности его неудавшегося брака с Анной, пробовал сам поделиться своей печалью от разрыва с Шан. Но Алекс с некоторых пор не хотел и не мог тратить время на доверительные беседы. Они с Уиллом разбежались по разным углам, хотя взаимная интуиция порой служила достаточной поддержкой обоим. «Эх, Уилл, как же я по тебе скучал, несмотря на то что ты меня так достаешь», — подумал Алекс, пытаясь вернуться к текущим делам. Он не сомневался, что ностальгия по младшему брату испарится в тот же момент, как только Уилл снова устроит трамтарарам в его мирном гнездышке в Челси. Уже через неделю он оккупирует его кухню, претендуя на роль шеф-повара и не оставляя при готовке ни одной чистой кастрюли. Алекс усмехнулся, разглядывая заднюю обложку книги.

«Вниманию пассажиров: до посадки десять минут». Стюардесса коснулась плеча Алекса, помогая ему поднять спинку кресла, и отправилась собирать бокалы со столиков в салоне. Вскоре послышался знакомый глухой стук — это выдвинулись шасси, и Алекс ощутил, как гигантскую машину повело в сторону, словно норовистую скаковую лошадь перед барьером. Но вот самолет выровнялся, мягко толкнулся о землю и резво побежал по посадочной полосе, пока рев обратной тяги не разрушил очарование движения. Алекс снова был дома.

В этот утренний час в аэропорт прибывало много заграничных рейсов, что вынуждало проверяющих на паспортном контроле быть подчеркнуто доброжелательными и учтивыми. Они обрушили на Алекса поток добродушия: «Доброе утро. Благодарю вас, сэр. Добро пожаловать домой, доктор Стаффорд».

Стюардесса разыскала Алекса в багажном отделении.

— Вот, держите! Сильнее шпаги и все такое прочее!

Она упорхнула дальше, а ручка, которая уже немало вписала в хронику жизни Алекса, осталась у него в руке. Ожидая появления багажа, он включил мобильник, в котором оказалось семь новых сообщений. Преимуществом рейса высшего разряда было ускоренное прохождение через таможню, и вскоре Алекс уже катил поклажу к выходу. Вдруг мир вокруг него словно бы застыл.

«Алекс, боюсь, с Уиллом все очень плохо — хуже, чем я говорил в предыдущем сообщении. Очень тебя прошу, позвони сразу же, как получишь. Мне непременно нужно с тобой посоветоваться». Голос отца казался осипшим.

Алекс начал прослушивать следующие два сообщения, но тут же остановил оба: они отсылали его по времени назад, поскольку были переданы раньше, а пришли с запозданием. С помертвевшим лицом он выбежал из здания терминала.

* * *

«16.43. Вы хотите выключить компьютер?»

— Еще бы! — хмыкнула Джейн Кук, нажала «Да» и закрыла ноутбук.

Она присела за рабочий стол, задумчиво сняла телефонную трубку, но потом снова положила ее. Дочурке она позвонит попозже: невозможно прямо сейчас придумать оправдания, почему она так задерживается — непростительно долго. Что ж, подумала Джейн, зато хоть кому-то будет польза от дополнительных часов, проведенных ею на дежурстве.

Большая часть этой работы основывалась на допущении, что донор не выживет. Иногда весь труд пропадал впустую, но тем не менее он существенно сокращал жизненно необходимое время между смертью и получением органа. Если все пойдет, как намечено, то вступит в действие вторая плановая стадия подготовки к операции. На долю бедной Люси за последние двое суток уже выпало одно разочарование: едва все заняли боевые посты, как выяснилось, что сердце не подходит. Орган пришел второсортный — пусть и вполне здоровый, но в конечном итоге непригодный. Джейн не хотелось, чтобы такое повторилось еще раз.

Более сорока различных людей тем или иным образом участвовали в процессе пересадки, и на данном этапе подавляющее большинство их были неизвестными величинами. Лавина звонков и электронных сообщений, с которыми Джейн только что разобралась, извещала старшую медсестру Кук, что прибытие вертолета ожидается через десять минут. Нажав нужную кнопку на телефоне, она получила подтверждение, что сердце доставят к ним через пятнадцать — двадцать минут после посадки.

Координатор по трансплантации сердца проверила время. Чуть больше часа двадцати прошло с момента, когда первый хирург извлек донорский орган и поместил его в специальный контейнер для доставки в Хэрфилд. Не так плохо, учитывая обстоятельства. Строго говоря, такой способ транспортировки органа не был идеальным, но мобильной системы жизнеобеспечения под рукой не оказалось, иначе можно было бы перевезти самого донора. Вся команда, как всегда, проявила необходимые щепетильность и рвение. «Люди не устают критиковать наше здравоохранение, — уже не впервые задумывалась Джейн, — но где еще в мире государство предоставляет такие возможности?»

По случаю воскресенья предполагаемые двадцать минут от аэропорта Хитроу до больницы свелись к пятнадцати. «Практически безупречно» — таково было лаконичное мнение главного кардиохирурга, мистера Амаля Аззиза, после проверки органа и ознакомления с тестовыми результатами. «Недурно», — немного погодя удовлетворенно прибавил он, и персонал уже знал, что «Бог», как за глаза называли Аззиза, без лишних слов сообщил: он на седьмом небе и все в мире обстоит наилучшим образом. Джейн не сомневалась: в его руках Люси будет в полной безопасности.

— Совместимость тканей и групп крови хороша настолько, что мы не смели и надеяться. Полагаю, все уже готово и я могу пойти мыть руки. — Он взглянул на Джейн поверх очков, и она просияла оттого, что смогла ему угодить. — Если, конечно, нет никакого неотложного дела?

— Нет-нет, все в порядке, сэр.

Ее обращение могло сойти за кокетство: Джейн давным-давно заслужила право называть мистера Аззиза просто по имени, но все же предпочитала «сэр» — или же трогательное «сам» в беседе с остальными.

— Разумеется, Джейн. Я в этом ничуть не сомневаюсь.

Он подмигнул ей. Конечно, в порядке. В конце концов, разве Джейн, его координатор, не лучшая из лучших? Поэтому она и сработалась с «Богом». Она действительно на него молится — в профессиональном смысле, — но ни за что не станет докучать ему славословиями. Он же, в свою очередь, уверен на все сто, что сестра Кук никогда не подведет. Ни одна частность не была упущена с того момента, как у донора был зафиксирован летальный исход от обширного кровоизлияния в мозг. Приборы регистрировали отсутствие жизненной активности, и реаниматологи оставили тело в покое — в негласном союзе с душой пациента, что бы под ней ни подразумевалось. Поскольку у донора оказалась при себе страховая карта, то о продолжении мероприятий речи не шло; ближайший родственник, в присутствии которого умер в больнице пациент, тоже дал свое письменное согласие. Все документы в электронном виде уже были внесены в компьютер.

Требовательно зазвонил телефон, возвращая Джейн на ее пост. Она не знала, что и думать: каждый был предупрежден ею лично и все уже проверено и перепроверено. Звонок мог означать только непредвиденную помеху. Аззиз внимательно поглядел на сестру Кук — в его глазах читался невысказанный вопрос. Джейн успокоительно кивнула ему, скрывая свои истинные эмоции.

— Черт!

В обществе доктора Джейн старалась не использовать бранные словечки, но это выскочило совершенно непроизвольно, как мысль вслух. Сегодня семья снова не дождется ее к ужину. «Опять работаешь в выходные, мамочка? — поинтересовалась накануне малышка Сара. — Когда же я тебя увижу? Насовсем увижу?» Дочка обхватила ее руками за шею и не соглашалась отпускать, пока Джейн не пообещала, что освободится рано утром. Семейным людям нельзя устраиваться на такую работу. Джейн поскорее избавилась от этой мысли и в мгновение ока переключилась на текущую проблему, как и подобает настоящему профессионалу.

По окончании разговора сестра Кук нетерпеливо надавила пальцем рычажок и немедленно набрала какой-то номер, начав без предисловий:

— Привет, Джеймс. Ты можешь сегодня выйти на подмену?

Она несколько раз кивнула невидимому собеседнику, потом мистеру Аззизу, откликнулась: «Превосходно» и повесила трубку, а потом страдальчески взглянула на «Бога».

— Только испортили настроение своим звонком! — Ирландские модуляции придавали ее голосу необычайную оживленность. — Я-то думала, что он сегодня должен дежурить у телефона — по крайней мере, по моим бумагам, — но мы так и не дозвонились до вашего любимого иммунолога. Вероятно, он на день запоздал с конференции. Секретарша его уже обыскалась, хотя она сразу предупредила, что он брал на сегодня отгул — у него день рождения. Как бы там ни было, доктор Лоуэлл согласен его подменить — он пока не уходил и будет здесь через пять минут, так что долго ждать не придется.

Сестра Кук могла послужить олицетворением деловой расторопности, и ее самообладание передалось хирургу. Однако в глубине души Джейн разозлилась. Она работает в свои законные выходные и не может спокойно провести вечерок с семьей за воскресным ужином! А этот развлекается где-то вместо работы! Консультирующему врачу никто ведь и слова не скажет! Но день рождения у тебя или еще что, если ты дежуришь у телефона — значит, до тебя можно дозвониться. Джейн уже представляла его за бокалом хорошего вина в чистеньком сельском пабе, и вся семья рядом, и мобильник беспечно отключен… Но она улыбнулась как ни в чем не бывало и лишь порадовалась, что любой в их команде — вне конкуренции.

Аззиз все же прочитал мысли медсестры, омрачившие ее лоб, словно облачко, набежавшее на луну.

— Наверное, можно простить доктора Стаффорда ради праздника и выходных, как вы считаете? Неприятности выводят из себя простых смертных — но только не вас, Джейн. У вас всегда все под контролем.

Обаяние доктора Аззиза, его доверие к ней окончательно утешили Джейн. В самом деле, Джеймс Лоуэлл — первоклассный врач, к тому же он прямо здесь, под рукой. Ей остается только предупредить пациентку о замене. Но и это не составит проблемы. Джейн подумала, что мистер Аззиз, возможно, немного недоволен, но не станет делать из этого трагедии. Он предпочитает работать с теми, кого хорошо знает и кому доверяет, и даже слегка заискивает перед Александром Стаффордом, называя его Сфинксом. «Кому-то он может показаться молчуном, зато у него исключительное видение, и он знает гораздо больше, чем говорит», — такое мнение высказал однажды сестре Кук мистер Аззиз, хотя ему было прекрасно известно, что Джейн гораздо охотнее общалась бы с вышеупомянутым доктором, если бы тот не слишком скупился на выражение чувств и изъяснялся бы менее замысловато. Этот налет сдержанности она склонна была объяснять умалчиваемой критикой в адрес окружающих — по мнению Амаля, совершенно необоснованно. «Он спокойный и благоразумный, обсуждать чужие убеждения и недостатки совершенно не в его натуре. Этот молодой человек мне по душе».

Как бы там ни было, подумала Джейн, в данный момент им придется обойтись без всезнайки Сфинкса, который или еще пребывает в воздушном пространстве, или уехал в одиночестве отмечать свой день рождения. В ближайшие двенадцать часов от нее больше ничего не зависит, поэтому можно немного перекусить и отдохнуть. Тем не менее она должна оставаться под рукой — «на всякий случай», — поэтому уйти пока не получится.

— Не беспокойся, Джейн. Я сам предупрежу пациентку.

Она, конечно, расстроится — а насколько, знал, наверное, только сам доктор Аззиз. По дороге в операционную он en route завернул к ней в палату.

— Люси, сегодня вы выглядите особенно очаровательно. Теперь вы на несколько часов в моих руках — и в руках Аллаха.

Сквозь дурман премедикации Люси улыбнулась ему; на светлом фоне подушки ее бледное романское лицо в обрамлении черных с отливом волос казалось окруженным нимбом. Свет бестеневой лампы практически стер черты ее лица, и мистер Аззиз подумал, что для человека, перемогающего коварную болезнь и ожидающего операции, от которой будет зависеть вся дальнейшая жизнь, Люси выглядела чересчур нереальной.

— Ничего страшного в этом нет, — произнесла она с неожиданной твердостью, — если я несколько часов погощу у вас с Аллахом.

Но за внешней уверенностью хирург распознал мимолетный испуг.

— А теперь нам всем вместе пора отправляться в волшебное путешествие. — Он поглядел на Люси так, будто обращался к не по годам умному ребенку. — К моему огромному сожалению, доктора Стаффорда сегодня с нами не будет. Мы не можем до него дозвониться — кажется, у него как раз выходной, или же он просто еще не вернулся с конференции, иначе он непременно пришел бы поддержать вас. Я точно знаю, что у него было именно такое намерение. Но в этот раз я сам проверял совместимость тканей, а вдобавок мы пригласили на нашу операцию доктора Лоуэлла. Доктора Стаффорда вы получите обратно, самое позднее, послезавтра, а до тех пор вам по большому счету будет совершенно все равно.

Эта новость привела Люси в совершенное уныние. Она испытывала к доктору Стаффорду невероятное уважение и на этой неделе поняла, что постепенно привыкла ощущать его присутствие где-то поблизости. Для себя она решила, что в жизни не встречала души добрее, и ей ничуть не хотелось пускаться в сомнительное путешествие по неизведанному без его ненавязчивого соседства в операционной. Слабую энергетическую ауру пациентки многие списали бы на действие премедикации — но только не мистер Аззиз, от внимания которого, как и от глаз Алекса Стаффорда, ничто не ускользало.

Доктор улыбнулся и взял Люси за худенькую руку. Джейн Кук искренне восхищалась его умением незаметно рассеивать любые внезапные страхи, которые возникали у девушки по поводу операции. Его внешне невозмутимое поведение одинаково подбадривало и персонал, и больных. Он вселял в них уверенность, что его руки все сделают наилучшим образом, несмотря на серьезнейшее предостережение, которое получали пациенты перед тем, как дать свое письменное согласие. Амаль был особенным — в большей степени, чем остальные хирурги, с которыми довелось работать сестре Кук. Она обязательно позвонит Саре, вот только выпьет чаю. Малышка после обеда гуляла с дедушкой в парке. Ближе к вечеру дождь, накрапывающий всю неделю, перестал, погода прояснилась, и на улице было очень хорошо. Джейн взяла с рабочего стола карты с историями болезней и направилась в палаты для дежурного обхода.

Когда ей убрали волосы под шапочку и уложили ее на каталку, Люси еще раз, словно в тумане, взглянула на сливающиеся цветные пятна своего лоскутного одеяла. На протяжении месяцев она стежок за стежком сшивала это подобие жизни — с тех самых пор, как привезла с собой из Колумбии болезнь Шагаса. Люси исполнилось двадцать восемь, а из-за болезни она выглядела на девятнадцать, но каждый день она встречала со здравомыслием премудрой старухи. Недели напролет Люси подбирала лоскуток к лоскутку: то радужно-яркие, то пастельные — в зависимости от настроения. Ее огромные утомленные глаза на мгновение задержались на последнем из подшитых кусочков: сердце на крыле, взмывающее в ночном небе к тонкому лунному серпику. Эту композицию она задумала как напоминание о матери, улетевшей прочь, когда Люси была еще маленькой. Из полета мама так и не вернулась, и девочка не смогла от этого оправиться. В ее жизни все пошло иначе. Но в том туманном пространстве, где она целиком была во власти анестетиков, она вдруг разглядела крылатое сердце в новом свете, ощутила его как свое. Подобное она увидела впервые. Ее веки не могли больше сопротивляться и закрылись, погрузив Люси в божественные грезы.

 

8

Его присутствие Люси почувствовала еще до того, как открыла глаза. От него всегда пахло как-то по-особенному, не по-больничному — наверное, ветивером или бергамотом, подумалось ей. Она заулыбалась, не размыкая плотно сомкнутых век, потом приподняла их и произнесла:

— Не сомневаюсь, что сегодня я выгляжу куда лучше, чем обычно. Вы меня такой еще не видели.

Собственный голос показался Люси охрипшим и немного чужим. Она находилась в реанимационном отделении, и у нее болело в тех местах, в которых, по ее мнению, и болеть-то было нечему. Тем не менее насмешливые глаза Алекса подсказали Люси, что ей удалось вложить в свои слова оттенок иронии. К тому же, несмотря на общую разбитость, ужасные швы и неприятное ощущение, будто по ее телу проложили электрокабель, она чувствовала приятную сонливость.

— Выглядите вы довольно прилично — после восьми или девяти часов операции.

Голос у него, как всегда, был ясный и ласковый, но немного усталый, как подметила Люси. Она знала, что Алекс говорит неправду: без всяких расспросов понятно, что выглядит она такой же растерзанной, как и ощущает себя. Зато сам он смотрел на нее вполне спокойно, и это внушало надежду. Она обратила внимание на то, что его глаза над стерильной маской лишены свойственной им живинки, хотя и стараются изо всех сил сосредоточиться на пациентке. Он пересел поближе.

— Вообще-то я должен вас побранить. Я-то надеялся, что вы давно на ногах и уже занимаетесь на беговом тренажере. Моя секретарша прислала мне срочное сообщение, что ваша операция была назначена еще на прошлую пятницу. Не могу поверить, что вы пожелали ее отсрочить. Или у вас были на то свои соображения? Что же произошло?

Люси попыталась возразить ему, что она вовсе не струсила, объяснить причину, по которой перенесли операцию, но доктор Стаффорд улыбнулся и прижал палец к ее губам.

— Ничего-ничего, у вас горло пока болит от трубки. Мистер Аззиз расскажет мне все как есть. Скажите только, что у вас все нормально.

Люси медленно собиралась с силами, чтобы овладеть собственным голосом.

— Очень на это надеюсь.

Она упорно старалась перебороть действие болеутоляющих, которые нагоняли на нее непреодолимую сонливость.

— Я пытаюсь подобрать какой-нибудь достойный ответ. И понять, что творится у меня в голове.

Люси в этот момент напоминала кошку, которая заспалась у огня и теперь потягивается.

— Ах да, мое сердце… Я и забыла. Сегодня мой день рождения, первый день новой жизни.

— Пожалуй, он был вчера, рано утром, когда закончилась операция. Примите поздравления. Мой тоже был вчера, поэтому, как видите, у нас один день рождения на двоих.

Люси улыбнулась с едва заметным смущением:

— Медсестра сказала, что у вас день рождения был в воскресенье и что вы праздновали его за городом.

— По-настоящему он был именно вчера, двадцать второго сентября. — Алекс был не в силах развивать тему «воскресенья за городом». — На вас все еще действует снотворное?

— Я ведь долго спала, правда? А вы уже давно здесь?

Ее голос звучал слабо, но вполне отчетливо. Она немного сдвинула голову, несмотря на дыхательную трубку, и увидела, что доктор Стаффорд сидит на стуле с книжкой — непривычное положение для человека, который постоянно куда-то торопится. Рядом с ним возник еще кто-то, тоже в маске, и сделал запись в послеоперационной табличке, которую подал Алекс. В приоткрытую дверь до Люси явственно донесся изумительный запах желтых нарциссов. Откуда взялся этот аромат? Откуда вообще эти цветы в конце сентября? Неужели Грейс постаралась?

— Мне хотелось присутствовать при вашем пробуждении. — Алекс нарочито завозился с бумагами, ожидая, пока уйдет медсестра. — Мистер Аззиз просил меня кое-что проверить перед вашей операцией, но я не смог приехать. Мне казалось, что я вас немного подвел, но теперь вижу, что вы до обидного легко справились и без меня. — Он легонько подтрунивал над ней и добился желаемого эффекта — ласковой улыбки Люси. — Я все же появился вчера ближе к ночи, но вы меня не дождались.

— Даже доктора имеют право отдыхать в день рождения. А понедельник у меня выпал. Но вы ведь были в Штатах?

— Ради вас, Люси, я приехал бы сюда даже с дня рождения. Но… кое-что… помешало. Я должен был остаться с семьей.

Голос доктора Стаффорда предательски дрогнул, и это привело Люси в замешательство. Он не только сделал ей комплимент, но и задал загадку. Впрочем, разница между тем и этим сразу исчезла, стоило ему вернуть табличку на место и безмятежно взглянуть на пациентку.

— Я проверил список медикаментов, а также просмотрел записи по тканям и результаты наблюдений. Отчет об операции я пока не видел, но сегодня улучу момент обсудить ваше состояние с мистером Аззизом или с мистером Денемом. Как удачно все сложилось! Насколько я знаю, вам должны были пересадить другое сердце, но это, наверное, даже лучше. Целых два совпадения за такой короткий срок! Вам повезло.

По правде говоря, Люси чувствовала себя так, будто перенесла тяжелейшую аварию, — даже лекарства не могли целиком заглушить ужасные боли. Но, невзирая на плохое самочувствие, она напряженно пыталась понять, что непривычного появилось теперь в выражении лица Алекса Стаффорда. Ей никак не удавалось доискаться причины, почему он так переменился, разом избавившись от привычной невозмутимости и спокойной уверенности в себе. Идти напролом Люси не могла: у нее пока недоставало физических сил, но, несмотря на скоро наступившее утомление, не сдавалась.

— Не переживайте вы так за других. Я ведь никуда не убегу. Вам сейчас не помешало бы вот что, — Люси указала на капельницу у ее постели, — и лечь поспать. Таким замученным я вас еще не видела. Наверное, поездка была не из легких.

Даже сквозь эфирный туман после наркотических грез и маску, скрывающую большую часть его лица, Люси отчетливо видела, что доктор Стаффорд не ложился, вероятно, несколько суток подряд. Это был красивый мужчина с благородно вылепленными чертами лица, очень обходительный — излюбленная тема в болтовне медсестер.

Но сегодня он выглядел просто пугающе, в особенности его воспаленные зеленые глаза. Такого субъекта не пригласишь домой на чай.

— Ладно, — засмеялся Алекс, признательный ей за проницательность. — Загляну к вам вечером, а завтра вас переведут в послеоперационное отделение. Тогда я приду уже с мистером Денемом, и вместе мы подберем для вас антибиотики: они необходимы, чтобы не допустить послеоперационной инфекции. — Алекс поправил на Люси одеяло. — Будут какие-нибудь пожелания? — Он снова вернулся к своим обязанностям; врач лишь на мгновение сбросил маску и стал просто человеком. — Около суток вам ничего нельзя принимать внутрь, поэтому с ростбифом и йоркширским пудингом придется обождать.

Люси была вегетарианкой, и это было ему прекрасно известно, но его шутливое предложение неожиданно напомнило ей о детских годах, когда тетушка угощала ее именно этими любимыми блюдами, и порадовало ее.

— Пока ничего не надо, благодарю. А завтра мне можно будет выпить чаю с лимоном? Мне ужас как хочется.

— Мм… Правильный выбор. Вам придется привыкать жить без кофеина. — Он одобрительно кивнул. — И молочное тоже не приветствуется. Думаю, диетолог навестит вас завтра к вечеру. Ограничивать жиры, я знаю, вам не привыкать. И не забывайте, соль тоже надо будет урезать. Преднизолон повышает содержание глюкозы, поэтому мы будем очень тщательно следить за сахаром в крови.

— И грейпфруты мне есть нельзя из-за какого-то там особого лекарства.

Люси поддразнивала доктора Стаффорда: он заранее успел подробно рассказать ей обо всех ограничениях, а она внимательнейшим образом его слушала.

— Прошу прощения! Не так-то просто бывает упомнить каждую мелочь: слишком много всего и сразу. — Алекс искренне рассмеялся и от этого даже повеселел. — Да, грейпфрут под запретом из-за циклоспорина. Но балетные привычки вам не внове, так ведь? Думаю, у нас с вами не возникнет проблем из-за ваших пищевых пристрастий. А вес вы еще успеете набрать.

Люси по-прежнему была болезненно худа.

— Доброго вам утра, Люси Кинг. Вернее, уже пора сказать: добрый день!

В дверях бесшумно возник мистер Аззиз в маске и стерильно-белом халате, сменившем его привычный синий.

— Ну что, есть у вас ощущение, будто вы побывали в Изумрудном городе и вернулись оттуда с новым сердцем и львиной храбростью?

Каждое слово он произносил подчеркнуто тщательно, отчего речь доктора казалась необыкновенно доброжелательной.

— Добрый день, доктор-волшебник. Я ощущаю… странную размягченность.

Люси вся лучилась от внимания, которым ее окружили два самых обаятельных человека в этой больнице. Оно существенно уменьшало испытываемую ею физическую слабость. В оконце реанимационной палаты проникал свет, распадаясь на спектральные переливы, повторяющие оттенки ее лоскутного одеяла. Может, богиня радуги таким образом давала ей знать, что Люси снова возвращается к жизни? Она добавила с неожиданной сдержанностью:

— Мне снился сон, недоступный мужскому пониманию, и рассказать о нем невозможно.

Добавить к этому было нечего. Алекс и Амаль Аззиз поглядели на нее с преувеличенной серьезностью, затем главный хирург улыбнулся и обратился к иммунологу:

— Доктор Стаффорд…

Во взгляде Аззиза Алекс мгновенно прочел невысказанное сочувствие. Но вслух тот произнес лишь:

— Рад был повидать вас. Как выдастся свободная минутка, заходите на пару слов.

Алекс кивнул, а хирург снова повернулся к Люси:

— Ну ладно, пойду теперь отдохну немного. Думаю, завтра утром вас можно будет выписать из блока интенсивной терапии: вы слишком хороши с виду, чтоб здесь оставаться! Но проявите терпение: все-таки вы совершили кругосветное путешествие, фигурально выражаясь. Я буду у себя в кабинете, доктор Стаффорд.

И хотя его слова, обращенные к обоим собеседникам, отличались свойственной доктору Аззизу неторопливостью, сам он испарился неожиданно, словно призрак, и в дверь снова пахнуло цветочным ароматом.

— Там, в коридоре, цветы. Я чувствую, как они благоухают. Это нарциссы. — Люси вспомнила, о чем хотела спросить. — Вы не знаете, может, кто-то из знакомых принес их мне? Я не понимаю, откуда они взялись. Весенние нарциссы — и в сентябре? Хотя в Сиднее они вылезали из земли под окном моей спальни прямо посреди зимы.

— У вас чуткое обоняние! Они из цветочного магазина «Либерти». У них всегда бывают букеты вне сезона. Примите как извинение за то, что не присутствовал на операции. Здесь их поставить нельзя, но я рад, что угодил вам. Пусть они станут для вас, Люси, символом новой весны. Дня через два можете забрать их к себе в палату. А теперь я должен просить вас не разговаривать больше и как следует отдохнуть. Я тоже попытаюсь, а потом вернусь — если только меня не вызовут в другую больницу.

И он тоже ушел. Люси принялась обдумывать значимость преподнесенного им подарка, сквозь пелену болеутоляющих мучительно пытаясь уяснить, почему эти цветы так дороги ей. Не совсем обычный поступок, не правда ли? Но она предпочла поскорее удалиться из этой опасной зоны. Она всего лишь его пациентка, а он — просто один из наблюдающих ее врачей. Он так же внимателен и добр ко всем прочим больным, и она сама была этому свидетельницей. Например, на прошлой неделе доктор Стаффорд принес ее соседке по палате, миссис Моррис, книгу, а еще раньше подарил букет орхидей старшей медсестре на день рождения. В любом случае, Люси не из тех, кто быстро награждает кого бы то ни было своим расположением. Если она не сможет обуздывать свои эмоции, то возьмется за дело иначе, а пока можно просто плыть по благоуханным волнам в призрачной дремотной колыбели в сторону радуги.

* * *

Несмотря на легкий ветерок, колышущий занавеску перед открытым окном, атмосфера в комнате стояла мрачная и тягостная. День для конца сентября выдался неуместно погожий. Солнце струило лучи, и вокруг разливался запах белых пионов, поставленных на пианино. Шан, для которой они были присланы, не обращала на них внимания, безучастно лежа на диване. Зазвонил телефон, и она зажала ладонями уши. Из кухоньки возник Кэлвин с кофейной чашкой в руке и быстро снял трубку.

— Алло? Да-да, мне тоже очень жаль. Спасибо за соболезнования. Я скажу ей, что вы звонили. Она сама пока не в состоянии подходить к телефону. — Он недолго слушал собеседника, почти сразу его прервав: — Да-да, если вы хотели узнать насчет пятничной церемонии, то лучше звонить его брату.

Кэлвин оттараторил в трубку телефонный номер и без обиняков распрощался. Заплаканная Шан поглядела на него с благодарностью:

— Спасибо, милый, что взвалил все это на себя. Я так расстроена. Никогда бы не подумала, что это станет для меня таким ударом. Все же как быстро распространяются вести!

— Еще каким ударом! Сколько вы поддерживали отношения? Когда теряешь близкого человека, с которым тебя связывает не один год, то невозможно от этого просто отмахнуться, и все. — Он подал ей кофе, а сам взялся за пальто и ключи. — Слушай, я сбегаю в магазин. Надо купить тебе что-нибудь к обеду. Как насчет цыпленка-гриль и салата?

По лицу Шан было видно, что она его даже не слышит. Тогда Кэлвин вложил ей прямо в руки записку, доставленную вместе с пионами:

— И не забудь, что брат Уилла ждет твоего звонка.

Уже в дверях Кэлвин услышал, что снова кто-то звонит — на этот раз на его мобильный.

— Боже, неужели нельзя оставить нас вдвоем в покое на пару дней? — взорвалась Шан.

Ей хотелось всецело предаться переживаниям, а не отягощать себя изнурительным состраданием знакомых. Это переходило всякие границы. Она взяла на работе отгул всего на день — и вот, кажется, уже весь мир в курсе ее дел. Свой мобильник она отключила, но благонамеренные сослуживцы выследили Кэлвина, и теперь кто попало интересуется у него ее состоянием.

Ответив на звонок, Кэлвин покачал головой, давая Шан знать, что спрашивают его самого. Помахав Шан на прощание, он закрыл за собой массивную дверь.

— Странные дела творятся. — Кэлвин ускорил шаг, чтобы поскорей миновать фасад бесконечного викторианского здания, и понизил голос, опасаясь быть подслушанным. Улочки в этом квартале были расположены хаотично и казались чересчур безлюдными. — Сначала умирает мой кузен. Потом вламываются в дом к его отцу. Вы, случайно, не причастны к этому? Ну, ко взлому? Я понимаю, нам очень нужны сведения, но совпадения слишком уж зловещие.

— Знаю, Кэлвин. — Его телефонный собеседник безупречно владел собой. — Я понятия об этом не имею. Я лишь безоговорочно верю в твой успех, как и профессор Уолтере.

— Не волнуйся, Ги, ключ я добуду. Его скоро привезет отец. Я пока слоняюсь здесь поблизости и высматриваю, что к чему. Но давайте будем соблюдать хоть минимальные приличия!

— Не подведи нас, Кэлвин. Те документы, к которым, мы надеемся, даст нам доступ этот ключ, могут оказаться весьма секретными. И это единственная возможность для нас увидеть целостную картину. Меня поторапливают сверху. Ты же знаешь, Эф-У и так не слишком терпелив, поэтому представь, как он теперь негодует.

Кэлвин заметил, что необоснованно разнервничался.

— Поверь, Ги, я ведь тоже потратил немалое время на то… — он замешкался, подыскивая слова, — чтобы не явиться с пустыми руками. Как член семьи я приду на похороны в пятницу, но не наседайте на меня. Дело тут щекотливое, и мне надо войти к ним в доверие, если вы ждете от меня помощи.

— Помоги нам, Кэлвин. Не забывай, насколько ты сам в этом заинтересован.

И в телефоне раздались гудки.

Алекс застал Кортни Денема в кабинете у Амаля, где они изучали результаты наблюдений. Он тут же развернулся, чтобы уйти:

— Я загляну попозже.

— Нет-нет, дружище, мы уже закончили. Хочу вас порадовать: операция Люси Кинг прошла очень успешно. Может быть, совместимость тканей с первым подобранным нами органом была немного лучше, зато это сердце моложе. А характер у девушки оказался бойцовский!

Алекс испытывал к Кортни искреннее расположение. Денем был родом с Тринидада, и его музыкальный акцент, от которого тот полностью так и не избавился, звучал немного забавно, а сегодня — особенно к месту. Нельзя было недооценивать и его заслуги как кардиолога.

Денем подошел к Алексу и сжал ему руку:

— Я очень сожалел, когда узнал. Уилл был своеобразной личностью. Мне нравилось его мрачное чувство юмора. Я им восторгался.

Алекс был не в состоянии даже поблагодарить и в знак признательности просто ответил на рукопожатие. Кортни ушел.

— Тебе вообще не надо было сегодня приходить на работу, Алекс. Я просил твою секретаршу передать тебе. Мы смогли бы справиться и без тебя.

— Так легче, Амаль. Лучше уж я буду тут, где от меня есть польза. К тому же у Люси в нашей стране нет родни, и я думаю, она зависит от нас даже больше, чем раньше. Поддержка родственников — неотъемлемая часть послеоперационной реабилитации, а Люси лишена такой поддержки. Допускаю, что соседка по комнате ей почти как сестра, но все же разница есть. Я рад, что могу внести свою лепту.

Другие, подозревая в Алексе обостренную уязвимость, намеренно не интересовались трагедией, но Амаль понял, что Алекс нуждается в другом.

— Похоже, там произошел несчастный случай? Ты, вероятно, в курсе, как все случилось?

Алекс почувствовал неожиданное облегчение от его вопроса. Он совершенно не мог обсуждать эту тему с отцом, которого очень подкосила потеря жены и сына — все за один год. Генри отказывался говорить о полицейских рапортах, поэтому Алексу не удалось выяснить, были ли на месте происшествия другие машины.

— Предположительно Уилл врезался в перила моста через разлившуюся речку, потому что попал в полосу густого тумана. Выдвинута версия, что он не следил за дорогой по причине усталости, — без всякого выражения произнес Алекс, а потом взглянул на Амаля. — Но я даже возможности такой не допускаю. Уилл очень хорошо водил мотоцикл. Если бы он устал — настолько, что не мог управлять им, — он отдохнул бы на обочине. Конечно, он любил риск, но всегда знал, где граница между смелостью и безрассудством.

— Может быть, она стерлась в тумане?

— Он знал эту реку, знал там каждую тропку. Я ни за что не поверю, что Уилл мог совершить такую глупую ошибку. Как можно раскатывать по всей Италии, Франции, Греции без единой царапины, а потом погибнуть в аварии в миле от собственного дома?

Амаль встревоженно взглянул на друга:

— Алекс, неужели ты и в самом деле думаешь, будто тут что-то нечисто?

Если бы его коллегу кто-то обвинил в желании пофантазировать, мистер Аззиз первым бы кинулся защищать молодого врача. Алекс никогда не стал бы забивать себе голову относительно всяких заговоров.

— Мне почему-то кажется, что его могла сбить машина. Первой на место происшествия прибежала соседка — это она оказала Уиллу первую помощь и вызвала «скорую». Она же и рассказала полицейским и моему отцу, что вроде бы слышала где-то неподалеку автомобиль, то есть шум мотора. Правда, неточно. Мне очень не хочется огорчать близких, но я вовсе не исключаю возможности, что кто-то налетел на него сзади, а потом струсил и скрылся.

Амаль видел, что внешне его молодой друг и коллега весьма успешно противостоит трагедии, как это было и год назад, когда умерла его мать. Тем не менее в его голосе Аззиз уловил незнакомую ему прежде упрямую нотку, хотя сам Алекс, скорее всего, от нее открестился бы.

— Предоставь решать это полиции. — Амаль положил руку на плечо Алексу. — А тебе сейчас нужно оплакать брата. Мне жаль, что я не был с ним знаком — все здесь, кто знал Уилла, отзываются о нем с теплотой. Для них это большое потрясение. Если не возражаешь, я приду на похороны. Можно?

Алекс, считавший Аззиза самым занятым индивидуумом на земном шаре, был неподдельно тронут. Он не сразу подыскал слова благодарности.

— Спасибо за участие, Амаль. Буду признателен, если ты придешь — конечно, если тебе удастся вырваться. Это ведь пятница. — Алекс разглядывал свои руки. — Мне так и не хватило времени подумать, как бы пожелал все устроить сам Уилл.

— Похороны больше нужны живым, чем мертвым, Алекс, — вот что и тебе, и отцу, и всем друзьям предстоит уяснить в первую очередь. Из этого и исходите — из необходимости достойно попрощаться.

Аззиз понимал, что разговоры о душе — не для Алекса: он не был верующим, и они раньше довольно откровенно обсуждали эту тему.

— Уилл придерживался тех же религиозных взглядов, что и ты? Вернее сказать, антирелигиозных?

— Мне кажется, Уилл с большей охотой прочитал бы заветы, написанные рукой Шекспира, чем найденные в Библии. Но его духовное чувство иногда делало странные повороты. Например, в последнем SMS-сообщении он спрашивал о маминой Библии, а в нагрудном кармане куртки у него нашли открытку с видом Шартрского собора и экземпляр Песни Песней Соломона на французском. В общем, я не знаю.

— Идея насчет Шекспира мне нравится. Другие тоже могут придумать что-нибудь свое. Знаешь, Гамлет не зря сказал Горацио: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

Алекс негромко рассмеялся. Он знал, что Амаль хоть и человек науки, но верующий. Долгие беседы с Аззизом приоткрыли Алексу всю сложность натуры главного хирурга; он проникся уважением к его взглядам, хотя и не разделял их. По представлениям Амаля, Аллах добродушно посмеивается, наблюдая, как род людской тщится разыскать ключи к тайнам мироздания. Он снисходительно взирает на достижения человечества — тут и Дарвин, и все остальное. Амаль полагал, что Бог и наука вовсе не оппоненты. Наука лишь предоставляет людям приспособления, необходимые для обретения богоподобной мощи. И всем нам, говорил Амаль, еще предстоит проделать долгий путь.

Алекс вгляделся в доброжелательное и мудрое лицо коллеги. Было бы хорошо, если бы он пришел в пятницу. Все-таки хоть какая-то поддержка…

 

9

Яблоневая аллея спускалась к самой реке, и по выходным этот уголок казался тихой пристанью, будто бы на многие мили удаленной от столичного центра. Стоял промозглый октябрьский вечер, и по берегу стелился невесомый туман. Алекс припарковал машину у старинного особняка, который застал еще романтические прогулки Карла Второго, катавшего по Темзе то одну, то другую пассию. С тех пор, впрочем, миновало более трехсот лет.

Восемь лет назад родители помогли Алексу с Анной — она была уже беременна Максом — взять ссуду и купить дом напротив особняка. Он был недалеко от работы и расположен у воды, что особенно оценил Алекс, а его жену привела в восторг почти сельская атмосфера квартала. Анна с сыном остались жить здесь, и, навещая их, Алекс не раз подумывал о том, как было бы хорошо, если бы он возвращался ко всем троим — Анне, Максу и дому с двумя милыми деревцами — на прежних правах хозяина.

Нельзя сказать, что раньше он не ценил их, но его работа в отделении по пересадке органов и занятия наукой требовали полного самопожертвования и отнимали бесконечно много времени, которое он охотно отдавал, не замечая, что без должного внимания к молодой жене и новорожденному сыну его семейная жизнь дает трещину за трещиной. Анна никогда не упрекала его, не держала зла за то, что, как она сама понимала, он не в силах изменить. Но однажды, проснувшись поутру, они обнаружили, что их отношения остались в прошлом. Обошлось без вражды, без препирательств по поводу опеки или денежного содержания, зато осталась горечь из-за того, что два интеллигентных человека не застрахованы от ловушек на пути к карьере, которая вдруг оказывается чем-то несущественным.

Для своего возраста Макс был высоким мальчиком, а его зеленовато-карие глаза очень напоминали отцовские. Услышав звонок, он метнулся к дверям: Алекс приехал забрать его на выходные.

— Я сейчас тебе что-то покажу! Это потрясающе! — Не дожидаясь, пока Алекс снимет в прихожей пальто, Макс потянул его на второй этаж. — Я играю с новыми «Симсами», которых ты мне тогда принес! Ты не представляешь, папочка, что они выделывают!

Анна, опасаясь, как бы сын окончательно не утащил гостя наверх, вышла в прихожую. Ее светлые волосы были аккуратно сколоты на затылке, длинная кремовая блуза с пояском и брюки в тон составляли скромный, но элегантный ансамбль. Похоже, она собиралась уходить, и Алекс обрадовался, когда она без всякой поспешности спросила:

— Ты на сегодня закончил, Ал? Может, задержишься ненадолго и выпьешь вина?

Она окинула бывшего супруга заботливым взглядом. С Алексом они прожили вместе немалое время, и она уважала его и как человека, и как хорошего отца. Вид у него был измученный, как бывает, когда целый месяц не удается выспаться. Вероятно, так оно и было. Но какие бы демоны ни осаждали Алекса, он боролся с ними в одиночку, никому не поверяя то, что было на уме и на сердце. Обсуждать свои планы только с собой стало одной из его привычек, и, по мнению Анны, худшей из них.

— Спасибо, Анна, с удовольствием. Этот день, кажется, никогда не закончится. — Он двинулся на кухню вслед за ней. — Звонил папа и сказал, что надо бы поговорить с коронером без протокола, хотя окончательного заключения следствия придется ждать не меньше пары месяцев. Я с шести утра на работе, а сегодня вечером мне надо заняться вещами Уилла, которые еще остались у меня на квартире. Я их уже более-менее разобрал, кое-что можно будет отдать в благотворительный фонд. И сегодня же страховщики вернут нам его мотоцикл. Он практически не поврежден, но я теперь не знаю, куда его деть. Думаю, снова переправлю его в деревню, а потом, скорее всего, продам. В этом весь Уилл, не правда ли? Поселился, а выселиться толком не смог. Он с самого мая одной ногой у меня, а другой — неизвестно где, и привыкнуть к этому было невозможно.

Заметив, что Алекс держится спокойно, Анна подала ему бокал.

— Тебе, наверное, потребуется помощь? Все-таки работа не из легких…

По ее тону можно было понять, что она не столько ищет его согласия, сколько предлагает поговорить. Макс по-прежнему висел на руке у отца, как видно, не собираясь так скоро от него отстать, но Анна поняла, что еще мгновение — и момент будет упущен. Необходимо было срочно куда-нибудь услать сына, чтобы побыть с Алексом наедине.

— Макс, дай нам с папой десять минут: нам нужно кое-что обсудить, а потом мы вместе поднимемся к тебе и посмотрим, как ты играешь.

Убедить мальчика оказалось не так-то просто, но Анна заявила, что если не включить паузу, то у Симсов может сгореть дом или папа Симс прозевает повышение по службе.

Макс тут же унесся прочь, а Алекс прошел вслед за Анной в гостиную. Комната была оформлена по-новому: некогда любимый Анной сельский стиль сменили современные веяния, придававшие интерьеру ощущение чистоты, света и объемности. Белые лилии в безыскусной стеклянной вазе, белая ароматическая свеча, навевающая целомудренные мысли, на стене — полотно в духе Энгра.

Алекс опустился в кресло подле растопленного камина. Он сразу же поинтересовался сыном — упоминает ли Макс дядю в разговорах с ней и сильно ли он переживает?

— Примерно так же, как и ты. — В голосе Анны печаль слилась с иронией. — Он почти ничего не говорит, если я сама не спрошу.

Алекс распознал критику и заставил себя улыбнуться:

— Я с ним побеседую.

— Я так поняла, что осталось еще много рутинных дел?

— Это просто кошмар какой-то! — Алекс редко употреблял подобные слова. — Ты ведь знаешь, пока папа находился в больнице, нас ограбили. Невероятное совпадение. Полиция уверена, что это ребятишки, потому что украли только деньги по мелочи, CD-диски, но не взяли никаких ценностей, например мамины украшения.

Анна слышала об этом на похоронах и была искренне покороблена чужим бессердечием. Впрочем, вскоре она пришла к мысли о том, что злоумышленники, кем бы они ни были, скорее всего, просто-напросто соблазнились отсутствием хозяев, едва ли зная о постигшей их трагедии. Иначе как бы они решились?…

— Беда никогда не прихо… — начала она, но Алекс перебил:

— Но все-таки нескольких вещей не хватает, как мы теперь поняли. Нет двух-трех старинных маминых книг, в том числе семейной Библии, подаренной ее бабушкой. Эта книга передавалась из поколения в поколение; я думаю, она весьма ценная и совершенно уникальная. Все поля в ней исписаны пометками и датами рождений и смертей многих наших предков.

Анна только потрясенно качала головой.

— И пропал небольшой портрет, который очень много значил для всех нас. По сути, почти миниатюра. Там изображена дама; судя по ее платью, это конец шестнадцатого века. Очень напоминает стиль Хиллиарда, но, скорее всего, писал не он, как нет и никаких предположений, кто мог бы ему позировать. Эта картина тоже пропала. Я знаю, что мама ею очень дорожила.

— Да-да, теперь припоминаю — на Дианином столе… Там такой густой синий фон. Выходит, они знали, что брать: то, что могло представлять собой немалую ценность?

— Получается, что так. В полиции теперь тоже пересматривают первоначальную версию. К тому же все в деревне единодушны насчет того, что это не мог быть кто-то из местных. — Алекс невесело улыбнулся. — Людям кажется, в Лонгпэрише никто на такое не способен.

— Как ты сам думаешь, что в результате решат коронеры, Ал?

Анна старалась совладать с дрожью в голосе: она до сих пор не смирилась с гибелью Уилла. Прошел уже месяц, а она все еще по привычке надеялась, что он вот-вот позвонит. Как вообще мог умереть такой жизнелюб? После развода с Алексом в число огромных потерь попал и Уилл — брат, которого ей всегда недоставало. С Анной он был добр, с Максом — смешлив и всегда спешил откликнуться на ее призыв SOS, когда Алекс оказывался занят. Теперь его отчаянно не хватало. Что до Генри и Алекса — наверное, только Бог мог в полной мере оценить степень страданий, выпавших на их долю.

— Смерть вроде бы случайная — от церебральной аневризмы. Если, конечно, кровотечение не вызвала давнишняя черепно-мозговая травма, о которой Уилл знал и сам, — так они рассуждают. Тогда все можно свести к неблагоприятному стечению обстоятельств. Никакие прочие странности их не интересуют. Вмятины на шлеме свидетельствуют, что он даже не превышал скорость. По их мнению, это просто несчастливое совпадение — туман плюс усталость. Если всему этому верить, то можно поверить и в то, что земля плоская.

Анна не знала, что ответить, и кивнула. Она вполне могла себе представить, что Уилл повредил спину или сломал ногу, порезался какой-нибудь железкой или обжегся, потому что он беспрерывно болтал, когда стряпал. Но у нее в голове не умещалось, что он мог не вписаться в поворот или протаранить перила моста на своем чудо-мотоцикле. Уилл обожал его и разъезжал с большим форсом. Когда он впервые приехал на нем похвастаться перед Анной и Максом, она хихикала, как девчонка. «Никогда еще мой мотоцикл так легко не вставал на дыбы! Переднее колесо словно описывает петлю, и можно его то подтягивать, то отпускать: то же самое, когда дергаешь йо-йо за ниточку, — смотри!» Уилл резко срывался с места, газовал, затем разворачивался в конце Яблоневой аллеи и скачками несся прямо на них под радостные вопли племянника и свои собственные — и под оцепенелое молчание соседей. Нет, подумалось Анне, Уилл не стал бы гробить свой мотоцикл. Он слишком его берег.

— Папа, ну пожалуйста, иди посмотреть Симсов! — Макс мялся на верхней ступеньке лестницы и канючил свое безразмерное «пожалуйста». — У меня там вся семья похожа на нашу. Погляди, они сейчас все вместе. Твой Симс даже забыл побриться — совсем как ты сегодня! Здорово, правда?

Анна и сама рассмеялась совпадению. С утра у Алекса случилось сразу несколько вызовов подряд, и в этот день он был настолько занят, что у него на лице успела проступить едва заметная щетина — нехарактерный для него признак, хотя с ней, по мнению Анны, он выглядел более сексуально и раскованно, словно в былые времена. Уилл всегда подтрунивал над его опрятностью и непременно оценил бы юмор ситуации.

— В той компьютерной игре, которую ты ему подарил, он заново собрал всю нашу семью вместе — еще лучше, чем прежде. Там можно моделировать внешность персонажей, как тебе нравится. Так он справляется с неприятностями — со всем, чем угодно.

Анна грустно взглянула на Алекса, словно поясняя: малыш за свою недлинную жизнь уже впитал в себя немало потрясений — развод родителей, смерть бабушки, — чтобы как следует осознать трагические новости о дяде.

— Дело в том, что наш Макс подал прошение некой особе по имени Старуха с Косой, чтобы она оживила Уилла. Он говорит, что это не всегда получается, но ему все-таки удалось ее переубедить.

Алекс с недоверчивой улыбкой покачал головой. В глубине души он считал, что все это звучит достаточно дико, но хорошо понимал желание мальчика.

— Пойдем, Макс, покажешь, как там все работает. Ты сегодня возьмешь диски к нам в Челси?

Он поднялся, чтобы поставить бокал с вином на каминную полку, и едва не выронил его, подскочив от неожиданности при виде лежащей там почтовой открытки.

— Шартрский лабиринт?

Он непонимающе поглядел на Анну.

— Это Уилл. Он прислал Максу открытку. Алекс, так странно — она пришла в субботу утром, сразу после похорон. Будто послание с того света. Отправлено в пятницу, девятнадцатого сентября. Как раз накануне происшествия.

Она сняла с полки карточку и дала прочесть Алексу. На обороте оказалось пять пересекающихся квадратов, вместе похожих на головоломку.

Невозможно предсказать, куда приведет нас путь. Мы с тобой приедем сюда весной или летом и пройдем лабиринт снова. Это лучшие на свете "классики". До скорой встречи, привет маме.
Уилл

— Мне он тоже прислал открытку, с таким же точно рисунком, но из тосканской Лукки. — Алекс задумчиво поглядел на Анну. — Можно, я заберу ее на несколько дней? Хочу снять копию.

Анна вытаращила на него глаза от изумления. Откуда у Алекса взялись подобные сантименты? Или он таким образом пытается восстановить последние дни Уилла? Что-то не похоже. Но, желая хоть в чем-то быть ему полезной, Анна согласилась.

— Скопируешь ее, ладно? Макс расстроится, если она пропадет.

Алекс сунул открытку во внутренний карман пиджака и поднялся в комнату сына.

Они уже выходили из дверей с дорожной сумкой и компьютерными принадлежностями, когда у Алекса зазвонил мобильник. Анна положила ладонь Максу на макушку, подавляя вздох: она почти ждала подтверждения, что выходной испорчен и что доктора Стаффорда сию минуту ждут в больнице. Пятницы и субботы были самыми востребованными днями для трансплантации органов, и это обстоятельство десятки раз разрушало самые продуманные планы.

— Алекс Стаффорд.

— Алекс, это Шан.

Ее голос нервно вздрагивал.

— Что-то случилось?

Она проигнорировала его вопрос.

— У меня сегодня день рождения.

Шан замолчала, и Алекс извинился, что забыл поздравить. Сердечным тоном он пожелал ей счастья, но Шан торопливо продолжила:

— Нет, Алекс, ты послушай… Мне только что принесли букет совершенно восхитительных роз.

Она снова замолчала, словно подыскивая слова, и Алекс тоже молчал, не зная, что следует говорить в подобных случаях. Наконец она заговорила:

— На визитке… Они от Уилла, Алекс. Эти чертовы розы прислал Уилл.

 

10

После бесконечной измороси конца сентября две недели было очень холодно, в небе светило холодное октябрьское солнце, более гармонировавшее с новым прозрачным мироощущением Люси. Ее предупреждали о возможной послеоперационной депрессии, но этого не случилось. Она понимала, что из-за боли может впасть в своего рода летаргию, отрицающую физическую бодрость, но и такая опасность миновала. Даже излишнее оволосение — обычное последствие приема выписанных ей лекарств — пока не слишком беспокоило. В течение трех дней Люси совершала недолгие прогулки по окрестностям и в десять часов уже возвращалась к себе домой, в особняк эпохи Эдуарда в Баттерси, где снимала жилье пополам с лучшей подругой, худенькой субтильной Грейс.

Обе были продюсерами на телевидении и часто но работе попадали в самые невообразимые уголки мира. Грейс подвизалась в развлекательном секторе: эта деятельность как нельзя более подходила ее неунывающей натуре, хотя не позволяла полностью применить свои дарования, в том числе диплом с отличием по истории — время на учебу в Дареме оказалось потраченным понапрасну. Тем не менее Грейс являлась важной частью жизни Люси и знала ее практически с самого приезда подруги в Лондон — той тогда исполнился двадцать один год, и она, только что закончив университет, пустилась в большое плавание, чтобы увидеть свет, вдоволь насидевшись в тесном мирке сиднейских пляжных пригородов.

Люси защищала диплом по социологии, но работа продюсера и режиссера документальных программ погрузила ее в сферу антропологии и, более того, натуралистики. Один из телепроектов потребовал путешествия по перуанским болотам, затем по Колумбии, откуда Люси вернулась домой с непонятным недомоганием. Первой встревожилась наблюдательная Грейс и не отставала от подруги до тех пор, пока та не согласилась пройти обследование.

Вначале Люси чувствовала обычное утомление, что было вполне объяснимо: телевидение отнимало у нее много энергии. Люси плохо переносила подъемы на горные высоты, не высыпалась после долгих перелетов и ранних вставаний в будни. После обострения бронхита — болезни, доставшейся ей по наследству от матери и подрывавшей ее здоровье в сырые зимы, Люси вернулась к работе сильно ослабленной.

В январе ей пришлось отправиться в очередную поездку; она все еще неважно себя чувствовала, но не настолько, чтобы отказаться от по-настоящему увлекательного проекта. В марте, через несколько дней по приезде, она заметила над глазом большую припухлость, а затем у нее резко поднялась температура.

Обычно не подверженная паническим настроениям Грейс на этот раз силой впихнула ее в такси и отвезла в госпиталь тропических заболеваний: она сразу усмотрела связь между нездоровьем Люси и ее последним местопребыванием. Грейс настояла, чтобы подруга немедленно проконсультировалась у специалиста. Серия предварительных анализов крови не оставляла сомнений и времени на раздумья: и диарея, и рвота, и полная потеря аппетита, и критическая потеря веса — все подтверждало предположение, что Люси заразилась болезнью Шагаса. Характерную инфекцию, распространяемую мелкими насекомыми, распознать не составило труда.

Врачи уведомили Люси, что ей страшно повезло, хотя сама она готова была поверить в обратное. Лишь в редких случаях болезнь принимала острое течение, помогающее ее своевременно диагностировать, — бывало, что из-за незначительности симптомов ее не удавалось выявить годами. Это означало, что она продолжала сидеть в организме и со временем принимала все более зловещие формы.

К счастью для Люси, медики смогли безотлагательно назначить ей необходимые препараты, с большой долей вероятности гарантирующие полное излечение. На этом, впрочем, везение Люси закончилось: несмотря на то что ее организм довольно быстро воспринял действие медикаментов и успешно поборол болезнь Шагаса, коварный недуг успел взять свою дань и практически разрушил ей сердце. Это стало очевидно для всех, кто знал Люси раньше: ее девчоночье очарование поблекло, и она изменилась почти до неузнаваемости, так что теперь была похожа на призрак бывшей самой себя. В начале мая ее отправили в Бромптон на кардиообследование, и мир рухнул для нее в тот день, когда она услышала приговор: ей почти наверняка потребуется новое сердце.

Ясно было одно: возможно, что подходящего не найдется. Она не спешила впадать в пессимизм по этому поводу, но многолетнее обыкновение держать свои чаяния в узде превратило Люси, по ее собственному определению, в реалистку. Нет, Люси вовсе не собиралась разочаровываться в жизни — для этого она была слишком практична. Ей было не привыкать отстаивать свое право на существование.

Детство Люси прошло под эмоциональным гнетом: ее воспитывал благонамеренный отец, страдавший от строгого жизненного уклада, навязываемого ему его матерью, сицилийкой по рождению, которая никогда не прощала былые обиды. Его жестоко ранило исчезновение супруги, не оставившей ни слова объяснения. Люси знала, что виной тому другой мужчина — ее мать улетела в Европу в поисках счастья. Отец и дочь оказались в этой драме заложниками; сокрушенный супруг потерял способность выражать какие-либо эмоции и больше не смог никого полюбить и никому поверить. Сходство дочери с красавицей матерью заставляло его терпеть невыносимые муки, и обязанности любящего родителя он исполнял лишь формально. Соседи и вспыльчивая бабка Люси сурово осудили бывшую миссис Кинг, но сама девочка выделила в своем сердце заветный уголок, где однажды надеялась найти оправдание материнскому поступку.

Приезд в Лондон стал для Люси попыткой приблизиться к матери, хотя она не имела ни малейшего понятия, где следует ее искать. Европа — это звучало слишком расплывчато; Люси предполагала, что наиболее вероятный вариант — Италия, но ни адреса, ни других сведений у нее не было. Отец не согласился бы ответить ни на какие вопросы — возможно, он и сам знал немногим больше, — поэтому Люси до поры до времени оставила поиски и смирилась со своим сиротством. Ей даже отчасти это нравилось: не надо никому ничего объяснять, никому угождать; тем не менее она понимала, что живет половинчатой жизнью, упражняя только умственные способности, а не чувства.

И вот теперь, в предвечерний час одной из промозглых октябрьских пятниц, она, с новым сердцем и мироощущением, шагала в Челси на еженедельный осмотр к кардиологу, так переполненная надеждами и счастьем, что за полторы мили совершенно не устала. То, что она ощущала, невозможно было передать словами; Люси раньше не знала, как выглядит вселенная, в которой она отныне поселилась. Ее новое видение, ее реакции, даже ее необузданно-яркие сны — все волновало и будоражило кровь. Деревья с облетающими листьями теперь казались ей несравненно более прекрасными, чем во время весны и их пышного цветения, но когда она была больна. Любители собак раньше раздражали Люси: они не замечали никого вокруг, кроме своих четвероногих питомцев, норовивших обгадить все парки, — теперь все ей улыбались и, проходя мимо, даже приветствовали взглядом; школьники, вереницей тянувшиеся к автобусам, резвились и хохотали, забыв о едких словечках и припрятанных сигаретках. Люси разделяла их оживление — и чувствовала себя непривычно хорошо.

Она вошла в здание, и регистраторша улыбнулась, узнав ее:

— Здравствуйте, здравствуйте! Рады вас видеть.

— А я рада вас навещать, а то уж совсем было поселилась и тут, и в Хэрфилде, — с такой же искренней улыбкой ответила Люси.

Она не спеша поднялась по лестнице и лишь чуть-чуть запыхалась, входя в кабинет мистера Денема. Пока он слушал сердечные ритмы и измерял ей давление, они обменивались шуточками. Наконец доктор с довольной улыбкой пригласил Люси сесть в кресло.

— Последняя биопсия нас вполне устраивает. Никаких признаков отторжения нет и в помине. Медикаменты справляются со своей задачей, и в целом все выглядит весьма неплохо. Конечно, это пока ранняя стадия, но шрамы уже подзажили. Вам нужно употреблять побольше витаминов группы В, рыбы и так далее. Судя по всему, вашему иммунологу удалось подобрать сбалансированные дозы препаратов. Выглядите вы, как я вижу, хорошо, а как чувствуете себя?

Ходьба вызвала у Люси легкий румянец, и она ответила почти кокетливо:

— Наверное, так же хорошо, как и выгляжу. Лучше, чем просто хорошо! Я уже гораздо меньше завишу от Грейс. С лекарствами никаких проблем; пока нет особой надобности и в электролизе — вообще ни в чем! Сейчас осень, а у меня даже горло ни разу не заболело!

Кортни весело рассмеялся:

— И прекрасно. Вам бы навестить кое-кого из здешних пациентов и проконсультировать их по поводу моральной установки. Спите хорошо?

Она кивнула.

— И никаких признаков депрессии, ощущения нехватки адреналина?

Кортни глядел на пациентку с недоверчивым удивлением. Люси покачала головой и решительно ответила:

— Нет. Питаюсь нормально и уже сама себе готовлю. Хлебный стол у нас с Грейс теперь раздельный, и она подшучивает по этому поводу, но с пониманием дела. Кухню мы надраиваем целым арсеналом антибактериальных средств. Диетолог очень мной довольна. На велотренажере я каждый день добавляю по несколько минут. Я уже могу ходить на приличные расстояния — сюда пришла пешком через реку. Это куда веселее, чем часами топтаться на «беговой дорожке», хотя меня не обрадовало бы, если бы пришлось добираться в Хэрфилд.

Она украдкой покосилась на мистера Денема: не станет ли он ругать ее? Но, подобно многим хирургам, часами выстаивающим на ногах, тот был и сам в превосходной физической форме. Люси слышала, что у него репутация лучшего бегуна больницы среди участников лондонского марафона, а также что он играет в теннис со всем медперсоналом по очереди. Такой человек мог только поддерживать ее неутомимое стремление побыстрее окрепнуть, и Люси продолжила:

— Со сном проблем не возникает, но я чувствую учащенное сердцебиение — даже в минуты отдыха.

— Хм… Помните, мы с вами уже говорили об этом? В вашем новом сердце пока не работают те нервные связи, которые должны помогать ему реагировать на изменение активности. Потому-то оно и бьется значительно быстрее, чем старое. Сердце пока не поспевает за увеличением или ослаблением физической нагрузки. На переустановку связей потребуется некоторое время.

— Я помню, что вы с мистером Аззизом объясняли мне это, и я вовсе не тревожусь. На самом деле такая особенность даже имеет свои преимущества — она скрывает мое истинное отношение к людям.

— Да, на какое-то время вы можете стать превосходным игроком в покер. Однако помните, что сейчас вы также не можете в полной мере чувствовать боль в груди — вот почему все мы должны держать вас под пристальным наблюдением. И по правде говоря, это замечательно. Больше вас ничего не беспокоит, Люси?

— Нет…

Она чуть задумалась, прежде чем закончить ответ. Кортни Денем ждал и не торопил ее.

— Физически я чувствую себя как-то неестественно хорошо — намного, намного лучше, чем до пересадки.

— А эмоционально? — не выдержал врач.

Денем почти ничего не знал о ее личной жизни, хотя сомневался, что Люси серьезно с кем-то встречается. Возможно, у нее возникли какие-то другие проблемы дома. Или, если она все же с кем-то видится, строгости послеоперационной реабилитации могли показаться не в меру тягостными человеку, для которого они явились неприятной неожиданностью. Когда твоя иммунная система испытывает такое серьезное давление, приходится быть особо щепетильной в отношении гигиены — не только тебе самой, но и твоему любовнику. В таких случаях интимная близость — настоящее испытание даже для проверенных временем союзов, в прочих случаях — если партнер окажется слишком себялюбивым — она практически невозможна.

Неожиданно ему пришла на ум мысль, которую Кортни Денем тут же и высказал:

— Люси, вы, случайно, не собираетесь отправиться в Австралию и навестить родню?

Он пристально посмотрел на нее, пытаясь понять, что творится в душе у девушки. Вполне вероятным было предположить, что ей хочется увидеться с родными после такого мучительного испытания. То, что они не приехали поддержать ее в период операции, обсуждалось всеми лечащими врачами Люси.

— Что касается путешествий, мы обычно советуем пациентам воздерживаться от заграничных поездок несколько месяцев после трансплантации. Разумеется, мы будем осуществлять непрерывный контроль за вашим состоянием. Если оно будет и дальше улучшаться в такой же степени, как сейчас, и если вы сильно скучаете по родителям, то, уверяю, мы разрешим вам съездить домой примерно после Нового года.

Люси не торопилась с ответом. Она пытливо посмотрела на доктора, гадая, как он воспримет ее заявление.

— Нет, мистер Денем, мне не хочется никуда ехать. И дело даже не в том, что мир, который меня сейчас окружает, как-то неожиданно и кардинально изменился. — Она помолчала, проверяя, внимательно ли он ее слушает. — У меня теперь фантастические сны, очень яркие. Немного изменились вкусовые пристрастия. А еще… что-то происходит с моей ориентацией.

— Сны, вкусовые привычки — да-да, понимаю… Вам пришлось натерпеться. Вкус идет от головы — это мозг диктует нам, что нужно есть. Препараты могут слегка повышать аппетит, особенно преднизолон. Вам лучше посоветоваться с доктором Стаффордом.

Люси его слова совершенно не убедили, но она решила пока не спорить.

— Но, боюсь, я не совсем понял, что вы имели в виду под ориентацией.

— Мистер Денем, я вообще-то правша. А теперь я машинально беру карандаш левой рукой. И суповую ложку. И левая рука у меня вроде бы стала сильнее.

— О таком мне раньше слышать не приходилось. Но повода для беспокойства я не вижу. Сердце лишь насос, а ваш мозг операция не затронула — именно он отвечает за то, какой рукой вы предпочитаете пользоваться. Возможно, неуверенность во владении правой рукой — это реакция на капельницу или даже просто послеоперационные боли, хотя в норме они должны проявляться с левой стороны. Да, странно… У вас брали больше крови из правой руки? Впрочем, давайте еще понаблюдаем — в любом случае все это совершенно неопасно. — Он что-то пометил в ее карте. — Другие жалобы?

— Пища. Вот уже десять лет я — вегетарианка. Теперь мне иногда снова хочется мяса.

— Что ж, одобряю. Инстинктивное желание набраться сил ну и возможное влияние препаратов. Все же попытайтесь ограничивать потребление красного мяса, Люси, — ради вашего нового сердца, зато рыбе и курятине ваш диетолог даст «зеленую улицу». Позже мы еще вернемся к этому.

Он снова что-то себе пометил.

— И сны… Они стали очень яркими и волнующими. Там странные образы, какие-то разрозненные звуки…

Люси поняла, что не может до конца выразить свои впечатления.

— Люси, вы побывали на пороге смерти. Сначала — болезнь Шагаса, затем — тяжелый период излечения, прием сильнодействующих препаратов. И наконец трансплантация — долгая и нешуточная операция. Плюс реабилитация после нее. Допускаю, что ваше сознание какое-то время будет выкидывать разные фокусы. — Он взглянул на девушку и понял, что ничуть не убедил ее. — Давайте попробуем заняться этим более фундаментально — покажем вас психологу. У лекарств могут быть весьма неприятные побочные эффекты. Не сомневаюсь, что с вами проводили беседу о взлетах и спадах, провоцируемых различными медикаментами. Я организую для вас консультацию — через день-два вам позвонят из больницы, — но также предупрежу доктора Стаффорда. Все же он специалист в этой области — возможно, он подберет другой комплекс препаратов.

Денем мягко взглянул на Люси, но ей самой казалось, что он видит в ней лишь взбалмошную особу и стремится поскорее избавиться от нее. Она прекратила всякие попытки объясниться, разулыбалась и поблагодарила доктора, на чем встреча и завершилась. Про себя же Люси подумала: «Он понаблюдал и сделал кое-какие выводы, но у меня их куда больше. Если я увижусь с психологом, то смогу порассказать массу престранных вещей».

* * *

По дороге в деревню Алекс завернул с Максом на квартиру на Роял-авеню, которую купил всего два года назад, когда окончательно оформил развод с Анной. Она находилась на восточной стороне небольшой, посыпанной гравием площади, в двух шагах от одного из мест его работы, — идеальное расположение. Кингс-роуд в этом месте оканчивалась тупиком, что обеспечивало удаленность от уличного движения, а значит, и тишину. Жилые помещения занимали два нижних этажа в особняке ранней Викторианской эпохи — второй этаж Алексу удалось приобрести лишь недавно на деньги, доставшиеся от матери. В палисадничек можно было спуститься с обоих этажей.

Макс взял отца за руку, и они перешли дорогу. У входа кое-кто уже поджидал их в розоватых лондонских сумерках.

— Ты ведь сказал «сегодня вечером»?

Саймон, явившийся с импровизированным визитом, постарался скрыть смущение и за руку поприветствовал Макса, которого знал по совместным выездам с его дядей.

— Извини, Саймон, ну конечно же! Я тебя ждал. Меня задержали кое-какие непредвиденные дела. Заходи.

Алекс отпер ключом главный вход, а затем — внутреннюю дверь, ведущую в его квартиру, и обернулся к сыну:

— Макс, ты уже можешь располагаться у себя. Кажется, там теперь полный порядок.

Он не хотел, чтобы мальчик занимал ту комнату, пока там оставались вещи Уилла. Макс наверняка расстроился бы, поэтому Алекс в последнее время уступал ему на ночлег большую часть своей кровати. На этот раз он заранее заручился помощью Саймона, чтобы закончить разбор пожитков брата: оставалась одна коробка, загромождавшая и без того тесную прихожую. Алекс знал, что Саймону на правах друга Уилла будет приятно оказать такую услугу, а заодно и присмотреть себе какие-нибудь пустячки на память.

— Ладно, пойду сооружу нам что-нибудь на ужин.

— Папочка, ты никогда не научишься готовить так, как дядя Уилл.

Макс печально посмотрел на отца. Тот ничуть не обиделся и ответил с не менее грустной улыбкой:

— Ты намекаешь, что я не так часто соглашаюсь сварить тебе сосиски, чтобы есть их с чипсами?

Макс кивнул и закинул рюкзачок на плечо, собираясь отправиться в свою комнату, но вдруг заметил в углу, рядом с сервировочным столиком, почти новый дядин ноутбук.

— Энергобук дяди Уилла все еще здесь… Как ты думаешь, «Симсы» на нем запустятся? На «маке» картинка в сто раз лучше, чем на «писюке».

— Наверное, должно получиться. Хотя на «маке» другая система и игра может не заработать… Но попробовать стоит, верно? — Алекс легонько подтолкнул сына и изобразил в голосе строгость: — А теперь иди и разденься.

Макс поплелся вниз по лестнице в свою комнату в цокольном этаже, выходящую окнами в переулок, а Алекс стянул с шеи галстук, расстегнул воротничок и приступил к разделке цыпленка. Между делом он рассказал Саймону о странном звонке бывшей девушки Уилла, и они обменялись на этот счет различными предположениями. Флорист, который в тот день уезжал, все же смог отыскать телефонный номер, по которому был сделан заказ. Установить его не составило труда: оказалось, Уилл заказывал букет из Шартра девятнадцатого сентября в тринадцать пятьдесят по Гринвичу — во Франции тогда было около трех пополудни. Что им руководило — за целый месяц до события, — угадать было трудно. Уилл был не из тех, кто все планировал заранее.

— Знаешь, Алекс, Уилл ведь был не чужд романтики. По-моему, такая спонтанность совершенно в его натуре, — подавленно заговорил Саймон, пытаясь уверить самого себя, что в поступке Уилла не было ничего сверхъестественного.

— В заказе цветов за месяц вперед спонтанности маловато. К тому же, Саймон, они порвали окончательно. Уилл сам говорил мне, что возврата нет. Я понимаю, что его физическое влечение к Шан больше напоминало наркотическую зависимость, но Уилл признавался, что любовь у них прошла, а интеллектуальной основы в их отношениях в полной мере никогда и не было. Мне кажется, на самом деле Шан вовсе не глупая девушка, но у нее абсолютно другие жизненные запросы, и интересы у них тоже были разные.

Саймон, погрузившись в задумчивость, кивнул. Слова Алекса как нельзя лучше соответствовали тому, что однажды поведал ему Уилл в пабе за кружкой пива.

— Он и мне говорил, что она тратила в три раза больше денег, чем он сам, не прочитала ни одной книжки и отказывалась ходить с ним на прогулки. Но, может быть, он заскучал по ней, начал подумывать о примирении?

— Вот-вот, так и она сама считает и от этого впала в полное замешательство. Но я-то уверен, что это чепуха. Уилл всегда отзывался о Шан как о красивой, но вздорной девчонке — привыкшей всегда поступать по-своему, пользоваться своим магнетическим влиянием на мужчин, зато абсолютно не способной серьезно задумываться о вещах, не касающихся непосредственно ее самой. Наверное, это может покоробить кого угодно, но Уилла ее равнодушие ко всему прочему в жизни иногда просто вгоняло в отчаяние. Их ценностные ориентиры отстояли друг от друга на целую вселенную. Она обожает побрякушки, мечтает набить шкаф шмотками от Шанель и Прадо, за что ее трудно осуждать, поскольку это тоже часть ее работы, а Уилл между тем всегда говорил, что с удовольствием поработал бы годик-другой на какую-нибудь благотворительную организацию.

Алекс высыпал лук на сковороду и продолжил сквозь шкворчание:

— Когда после смерти мамы Шан начала настаивать на свадьбе, Уилл понял, что слишком долго пускал все на самотек и что на самом-то деле он не хочет жениться на Шан, не может стать для нее тем, кем ей хотелось бы… что это будет не совсем честно по отношению к ней. Ему приходилось преодолевать физическое влечение, а это, скажу я, было не так-то просто, потому что она понимала, какую власть имеет над ним, и открыто ею пользовалась. — Алекс старался быть беспристрастным и к одному, и к другой. — К тому же, не скрою, им обоим досталось. Бедняжка Шан, пережить такое! Разве она виновата, что три года любила человека, который сам толком не мог решить, чем бы ему заняться? Справедливости ради замечу: для Уилла жизненные блага тоже были не последним делом.

Он бросил взгляд на практически пустую бутылку дорогого коньяка — Уилл однажды открыл ее и впоследствии регулярно к ней прикладывался. Алекс подумал про себя, что хотя брат и считал свой разрыв делом неизбежным, но он тоже успел пострадать от него.

Саймон немного порылся в объемистой коробке с книгами, которую Алекс отставил в сторону специально для него, а потом обвязал ее бечевкой и отнес в прихожую, где уже были свалены прочие тюки и свертки. Затем он вернулся на помощь Максу, который только что включил в розетку сияющий белизной «макинтош». Саймон улыбнулся, вспомнив рассуждения Алекса: верно, Уилл тоже иногда баловал себя дорогими игрушками. Не просто мотоцикл, а именно «дукати». Не подержанный ноутбук, а суперсовременный агрегат с авторским дизайном. Даже пианино в их съемной квартире было марки «Бехштейн». Уилл придавал огромное значение качеству и предпочел бы вообще обойтись без некоторых вещей, чем покупать второсортный товар. Он не очерствел из-за этого сердцем и сохранял трезвость рассудка, но иногда позволял себе тешиться безделушками.

— А что было на визитке? — порывисто обернулся Саймон к Алексу. — Вместе с розами?

Алекс подал сыну и гостю напитки, отличные по цвету, а затем вынул из пиджака карточку.

— «Быстроногий, исколотый шипами, кроваво-красный, запятнанный любовью, с разорванным сердцем — теперь белоснежный. Bonne anniversaire. Toujours, Уильям». Шан просто безутешна. — Алекс поглядел, как сын с другом брата совместными усилиями пытаются подключить «макинтош». — Розы были белые — я говорил?

Саймон покачал головой:

— Черт бы побрал этого Уилла вместе с его анаграмматическими штучками. Но ты прав: белые розы означают непорочную любовь, а вовсе не страсть. Разница большая. К тому же они подарены ей на день рождения; возможно, Уилл хотел выразить этим, что не ненавидит ее и всегда будет любить — по-своему.

— Он не перестал любить Шан, — вдруг убежденно изрек Макс, оторвав глаза от монитора.

Алекс улыбнулся его словам.

— Да, наверное, но уже по-новому. Но здесь кроется загадка, — обратился он к ним обоим. — Что происходило в те неизвестные часы между посещением собора и отходом парома? Уилл над чем-то упорно размышлял. В своем предпоследнем послании на мой мобильник он признался, что должен сообщить мне что-то из ряда вон. Я потом гадал, что бы это могло быть.

Макс по-прежнему пытался запустить компьютер, но даже с помощью Саймона ему не удавалось войти в систему. На мониторе мигала строка: «Единственная женщина, с которой я могу справиться, — это…»

— Папа, какой у дяди Уилла пароль? Кто та единственная женщина, с которой он мог справиться? Шан не подходит, и бабушка тоже. Мы их обеих уже попробовали…

Алекс пожал плечами, и вдруг его осенило:

— А как он называл мотоцикл?

— Клавдия! — хором ответили Саймон с Максом и тут же ввели слово.

— Touché, Алекс.

Саймон был удивлен, что все оказалось так просто. Он поймал себя на том, что не может оторваться от знакомой картины на «рабочем столе» — от любимого Уиллом Джошуа Рейнолдса: Клеопатра, опускающая жемчужину в кубок с вином. Ощутив от этого необъяснимую близость с другом, Саймон в порыве озарения обернулся к Алексу:

— Что бы он там ни думал, он мог это переслать на свой электронный адрес. Уилл совершенно точно складывал в свой ящик разные идеи и документы — он писал мне об этом из Рима.

— Саймон, как ты здорово придумал! Можешь выйти на его сервер?

Макс немедленно надулся из-за задержки.

— Макс, мы сейчас быстренько проверим почтовый ящик, потом поужинаем, и ты сразу же вернешься к своей игре. Через десять минут еда уже будет готова.

— И мне кажется, что папа прав: «Симсы» на «маке» не запустятся, — поддержал Алекса Саймон. — Это несовместимые системы.

Недовольный Макс отправился к отцовскому компьютеру на другую половину просторной гостиной, отделенную от первой обширной кухней. Там он запустил своих «Симсов» и вскоре уже увлеченно играл. Понаблюдав за ним, Алекс кротко улыбнулся, понимая, что желание мальчика воспользоваться «макинтошем» объяснялось привязанностью к Уиллу, а вовсе не качеством изображения. Он подошел к сыну, поцеловал его в макушку, а затем прихватил свой бокал и вместе с гостем засел за ноутбук Уилла.

Догадка Саймона подтвердилась как нельзя лучше: снимки брата, наблюдения — вообще все хранилось здесь. Компьютер был незаменим для Уилла в его работе: на нем брат увеличивал фотографии, прежде чем куда-то пересылать, редактировал их, рассортировывал… Алекс сам не понимал, почему ему раньше не приходило в голову сюда заглянуть.

— Мм… чудак! — тихо ругнулся Саймон, вовремя вспомнив о присутствии Макса. — «Клавдия» его почту не открывает. — Он сник. — Можешь даже не спрашивать: все стоящие слова я уже перепробовал. Ваш деревенский дом. Его первую девушку.

При этих словах Алекс удивленно уставился на него.

— Если не перебирать все слова подряд из Оксфордского словаря, то не знаю, что еще и придумать, — продолжал Саймон. — К тому же у Уилла, кажется, была дислексия? Писал он интересно, но иногда коряво.

Алекс кивнул. Без подсказки было практически невозможно найти нужный вариант. Он вернулся к камину, снял с полки для подогревания пищи макароны и перемешал их с кусочками цыпленка.

— Макс, иди есть.

— Папа, обожди. Я сейчас подбавлю им еще денег, а потом поставлю на паузу.

— Что значит «подбавлю еще денег»?

— Здесь есть хитрость, — улыбнулся Макс во весь рот. — Можно провернуть такую фишку, и герои получат денежную добавку.

Алекс подошел посмотреть, а заодно извлечь сына из-за компьютера, пока ужин не успел остыть.

— Нужно выбрать «Розовый бутон» и добавить несколько символов — чем больше раз ты это сделаешь, тем больше у них будет денег. Игрок может проделывать такой фокус — мне дядя Уилл показывал.

Алекс через кухню вернулся к Саймону, который слышал весь разговор.

— «Гражданин Кейн». Ведь такое было название у санок в самом конце картины? Для Уилла это был очень важный фильм.

Но Саймон его опередил, уже набрав нужный пароль. Неожиданно почтовый ящик открылся. Макароны продолжали остывать, а Алекс впился взглядом в адресованное ему письмо — неотредактированное, но хранящееся в папке «Исходящие»; понятно, что Алекс не мог его получить. Саймон молчаливо спросил его разрешения и открыл файл, затем прочитал вслух первые строчки:

— «На Древе Жизни Кетер символизирует Источник — Солнце позади Солнца, наивысший Свет, вместилище разума для всех посвященных алхимиков. К Источнику можно приникнуть во время любого Светлого Собрания. Такие Собрания — вне времени и пространства; они совершаются под покровительством Розы в воображении истинного Адепта. На Светлых Собраниях Адепты могут не только сообщаться с Источником, но и с другими членами нашего братства по всему миру, включая и старых мастеров, и древних алхимиков. Каждый король красной розы должен соединиться со своей королевой белой розы, что знаменует перемену не только в них самих, но и в тех, кто собрался подле. Таким образом осуществляется, что скрытая от глаз река мудрости истекает, не встречая препятствий, из самой глубины веков».

Саймон смолк, но прочитанные им строчки поэтически воздействовали на обоих приятелей. Окончательно забыв о макаронах, они недоуменно переглянулись, ровным счетом ничего не понимая. Алекс покачивал головой в знак того, что может только гадать о смысле, вложенном Уиллом в его послание. Неожиданно Саймон нарушил молчание. Он указал на мигающую иконку внизу экрана и воскликнул:

— Алекс, кто-то пытается к нам вломиться! Будто нарочно ждали, пока мы выйдем в сеть…

Он не договорил, и они оба всмотрелись в предупреждающий сигнал. На мониторе несколько раз сменились цвета, и антивирусная программа вывела на экран карту, показывающую, что их атакуют свои же хакеры — откуда-то из Великобритании. Изображение на мониторе свернулось в петлю, затем сосредоточилось в центре в виде зеленого вращающегося круга, в результате превратившись в квадрат.

 

11

Люси все больше нервничала, что явно вредило ее сердцу. Но чем же тут поможешь? В пять часов ей нужно было уже стоять на пирсе Кадоган. Часы показывали полпятого, а она все еще была дома — прическа не закончена, туфли не выбраны.

— Соберись же, милая, — твердо сказала она себе. — На этот раз ты идешь на настоящее свидание с Алексом Стаффордом. Зачем же так волноваться?

Это случилось одиннадцать дней назад: с самого утра в понедельник, сразу после встречи с мистером Денемом, раздался телефонный звонок. Алекс как бы невзначай пригласил ее где-нибудь вместе пообедать — якобы для того, чтобы в неформальной обстановке обсудить вопросы подбора лекарств. Однако помимо нескольких минут, посвященных стероидам и колебаниям настроения, они вовсе не касались медицинских тем.

Для Люси тот ланч во многом стал первой вылазкой в реальную действительность и прошел под девизом «Прошу, зовите меня просто Алексом». Она почувствовала, что барьер преодолен и к работе явно примешивается элемент флирта. «Ну не удача ли это?» — спрашивала она себя. Алекс сидел напротив, улыбался, внимательно слушал, но о себе совсем не распространялся. Тем не менее начало общению было положено.

Люси казалось, что он с самого первого дня проявлял к ней ненавязчивый интерес, но она ни в чем не была до конца уверена. Алекс был из тех медиков, чей врачебный такт достоин всяческой похвалы, но сами они остаются абсолютно непроницаемыми. Так или иначе, она заметила, что с ней он менее разговорчив, чем с другими, он будто бы слегка стесняется, смущается, — по ее мнению, признак скрытого влечения. Однако это могло, наоборот, проистекать из-за отсутствия визитов к ней явного ухажера, а также семьи — ее навещали только Грейс и горстка коллег-зубоскалов, половина из которых были геями. Вполне возможно, что его намерением было разубедить ее в своей чрезмерной дружелюбности, предостеречь от неправильных выводов, основанных на его исключительном внимании к своей пациентке, и таким образом обозначить границы их деловых взаимоотношений. Все это более чем походило на правду — до тех пор, пока она не начала ломать голову над цветами, подаренными ей после операции. Тогда барометр качнулся в другую сторону, и Люси заново ухватилась за предположение, что, вполне возможно, разглядела в его взглядах то, чего в них изначально не было.

Выход из тупика открылся в понедельник, двадцатого октября, в полдевятого утра: «Люси, Кортни Денем просил меня поговорить с вами насчет вашего комплекса препаратов, и это прекрасный повод узнать у вас, не хотите ли вы сегодня со мной пообедать? Времени у меня, боюсь, не так много, но мы могли бы отыскать подходящее местечко неподалеку от больницы — такое, где соблюдаются все гигиенические рекомендации. У меня как раз есть на примете превосходное кафе».

Его тон был совершенно непринужденным, и Люси сама удивилась тому, как легко она приняла приглашение и как приятно ей было его получить. И это она — такая осторожная в завязывании серьезных романов, приятельница тысяче друзей по всему земному шару и муза жалкой кучки воздыхателей, среди которых не нашлось ни одного любовника! Романчики были не более чем увлечениями, а чувствам Люси воли не давала. Как только дело начинало принимать серьезный оборот, она удирала куда подальше. Однако тут речь шла о лечащем враче, и Люси рассудила, что увлечение в данном случае невозможно, а свидание за ланчем — абсолютно безопасное мероприятие.

Итак, ланч состоялся в миленьком садике ресторана «У Дэна», в пяти минутах ходьбы от Бромптона, погожим октябрьским днем и состоял из двух обычных блюд с минералкой. Люси вспоминала оживленное журчание собственного голоса, рассказывающего с различными юмористическими подробностями о ее житье-бытье и южноамериканских приключениях. Судя по всему, Алексу нравилось ее слушать. Люси вовсе не привыкла так откровенничать, но видела, что получается остроумно.

Он галантно довез Люси до дверей ее дома, и спокойная беседа все это время не умолкала ни на минуту. Затем — тишина. Шли дни. Люси неустанно прислушивалась, не зазвонит ли телефон, но вот досада — он молчал. Она поняла, что Алекс вынужден выдерживать с ней профессиональную дистанцию, поскольку по-прежнему остается ее доктором. Теперь круг его обязанностей по отношению к ней сузился до подбора антибиотиков и контроля во избежание отторжения сердца, но все это сводилось лишь к врачебному долгу, четким параметрам и в конечном счете к возвращению в реальность. Разумнее всего было его забыть.

Но Люси не могла. Она посоветовалась с Грейс. Для этого ей пришлось внести поправки в данное прежде описание ни к чему не обязывающего делового ланча. Люси рассказала подруге, что на протяжении целого часа они с Алексом оживленно болтали и то и дело принимались весело смеяться; впрочем, признала она, в разговоре он не упомянул ни одной личной подробности. Грейс предостерегла ее, мол, это не сулит ничего хорошего. Обычно слушает женщина, а мужчина вовсю перед ней разливается. Да, согласилась Люси, с ним было не так, но у нее возникло подозрение, что именно эта черта сообщает Алексу притягательность. Он ее чем-то заинтриговал, и дело даже не в том, что внешне он так привлекателен и в придачу разведенный страдалец с малолетним сыном. Слишком хлопотно, решила Люси про себя и успокоилась на мысли, что как только она снова выйдет на работу, то немедленно выкинет его из головы.

И вдруг, после девятидневного молчания, снова возникает Алекс и недвусмысленно приглашает ее в компанию, где будут его коллеги. Речь шла о хеллоуин-вечеринке для медиков его больницы. Помимо повода для встречи врачей обоих филиалов мероприятие преследовало и благотворительные цели. Доктор Стаффорд сразу предупредил, что оно не имеет ничего общего с костюмированными балами в Челси: билеты распространяются только среди персонала, студентов и друзей, но все сборы идут на медицинские нужды, поэтому если она прихватит с собой квинтэссенцию своего задорного настроения — «если» можно было сразу отмести, — то такой праздник ей пропустить никак нельзя, и сам он порадуется ему в полной мере лишь при условии ее положительного ответа.

— Я обещал смотреть за вами в оба, — добавил Алекс. — Такие увеселения иногда переходят в форменное буйство, особенно когда публика как следует подогреется. Мне об этом напомнил Амаль, когда я обмолвился, что хотел бы вас пригласить.

Опасаясь слишком обременить ее пока довольно шаткое здоровье, Алекс заверил Люси, что вечеринка займет часа два, не больше, — поездка по Темзе на прогулочной яхте; время ограничено высотой прилива и временем аренды. Он извинился за то, что им придется встретиться на причале, поскольку он в этот день дежурит в Хэрфилде и поедет прямо с работы. Зато он сам отвезет ее домой, но прежде они поужинают в спокойной обстановке — если Люси не слишком устанет.

— О, чуть не забыл… Это тематический вечер. «Души усопших из прошлого». Придумайте себе какой-нибудь костюм в меру своих возможностей.

Люси, не подобрав никакого подходящего ответа, почти безмолвно повесила трубку. Через два дня? Алекс даже не намекнул, в чем собирается явиться он сам, и она опасалась, что их пара может непреднамеренно оказаться дисгармоничной. Поэтому она воспользовалась подсказкой Грейс и выбрала Ариадну — тут тебе и нить, и все остальное для принца с интеллектом. Озорница Грейс сочла, что этот образ будет подруге в самый раз. Она предположила, что костюм в античном стиле скроет самые заметные из шрамов Люси, зато выставит напоказ все ее лучшие физические достоинства, как то: роскошные темные волосы и греко-романское лицо, длинную шею и миниатюрную женственную фигурку.

— Ведь цель у нас такая? — бесстрастно осведомилась она.

Наконец в паническом настроении, навеянном взглядом на циферблат, Люси закрепила в прическе оставшиеся шпильки и перламутровые заколки. Ее лицо обрамляли два темных локона, а остальную массу волос Люси подняла наверх и уложила пышным жгутом вокруг головы, что подчеркнуло прелесть ее шеи и плеч. Кремовый шелк античного наряда, сотворенного ею с завидным мастерством и в рекордные сроки, скромно обрисовывал грудь, подтверждая ее швейные таланты. Шелковый трикотаж струился вниз, облегая тело и придавая элегантную текучесть всему отражению в зеркале, которое Грейс охарактеризовала как волшебное. Несмотря на необходимость поторапливаться, Люси критически осмотрела все части своего туалета, завершив ансамбль с помощью барочных жемчужин. Они предназначались не столько для Алекса, сколько для чего-то невыразимого, непонятного даже ей самой. И вот теперь, на пороге «настоящего свидания», Люси, глядя на себя в зеркало, ощущала странное безразличие.

— Надень «Джимми Чу», — бесцеремонно вторглась в ее задумчивость Грейс. — Раз уж твой доктор перерос шесть футов, то тебе нужно как-то соответствовать. В них ты будешь не хуже любой кинозвезды и, главное, сможешь ходить!

Не теряя контроля над ситуацией, она обратилась к нервозному отражению Люси в зеркале, заверив подругу, что та выглядит очень даже привлекательно, и затем добавила:

— Но ты и сама не теряйся. Никакая туфелька на свете не поможет Золушке, если она упустит все до единого шансы!

Люси в ужасе взглянула на часы, схватила в охапку палантин и сумочку и как спринтер ринулась вниз по лестнице, на аллею Принца Уэльского. Там она вспомнила о своем бешено колотящемся сердце и немного замедлила бег, не желая испортить врачам выходной вечер незапланированным кризом. Люси очень надеялась, что такси вот-вот появится, иначе она рискует окончательно опоздать.

Ее пожелание было услышано, и белое такси — как раз под цвет ее наряда — описало плавный поворот на набережной Челси, доставив пассажирку к самому краю пирса. Люси сошла на мостовую и опешила: у ворот стояла Старуха с Косой. Костюм персонажа был устрашающе правдоподобен, словно его обладательница явилась сюда с рабочего места, едва закончив препровождать усопших в мир иной. Как ни странно, Люси стало немного не по себе.

Звучный голос спросил за ее спиной: «Кто эта богиня?» — и Люси едва не подпрыгнула от неожиданности. Обернувшись, она узрела типичного представителя венецианского Carnevale — в изысканной маске в виде золотого листа, увенчанного короной. Маска была отделана украшениями из лакированной нотной бумаги и прикреплена к палочке. Когда она опустилась, перед изумленной Люси возник улыбающийся Алекс. Облик у него был поразительный, едва ли не байронический, и показался ей совершенно ему не свойственным. Волосы у Алекса чуть отросли и стали больше виться, а на лице проступила щегольская небритость. Люси так нравилось больше, поскольку это ему действительно шло, а сам он явился перед ней совершенно другим человеком — таким, какого она еще не знала, в новом ракурсе своей натуры. Значит, вот как выглядит на выходных безукоризненный Алекс… Или он просто решил притвориться на один вечер ради своей роли?

Пока она мысленно приводила восприятие в соответствие с его изменившейся физиономией, Алекс и сам сосредоточенно взирал на новый образ Люси. Вдоволь насмотревшись, он улыбнулся без всяких комментариев, но в высшей степени одобрительно, затем взял ее за руку и подвел к Старухе.

— Предъявите билеты на водную прогулку до Гадеса. Побыстрее, пожалуйста, доктор Стаффорд и… богиня. Мы сейчас отчаливаем, и половина тех, кто на борту, уже общипаны.

Фигура в накидке лишь мельком взглянула на билеты.

— В салоне направо играет оркестр, напитки в баре налево или под навесом, на носовой палубе, — по лестнице наверх через бар. Приятного вечера.

Люси позабавил оживленный инструкторский тон Смерти. Едва они с Алексом успели ступить со сходен на яхту, как перед ними возникли двое в масках, переодетые призраками, и перекрыли проход.

— Тысячу извинений, добрые души, но надо заплатить перевозчику за путешествие в царство мертвых.

Призрак выставил вперед руку. Алекс достал из кармана десятифунтовый билет и протянул призраку, но его спутница перехватила купюру длинными белыми пальцами. Она потерла над ней пальцами другой руки, дунула, и деньги магическим образом исчезли. Женщина с достоинством поклонилась.

— Пожалуйте еще Троила для такой Крессиды, добрый доктор, — просительно обратилась она к Алексу.

Тот снова полез в карман и вынул на этот раз пять фунтов.

— Скорее Элизабет Фрай для вашего Чарльза Дарвина. Духи расступились.

— Верно, сэр, но ведь мы, попрошайки, вынуждены перемещаться из эпохи в эпоху, поэтому в процессе кое-что искажается, вы согласны?

Алекс рассмеялся.

— Это на добрые дела, вы же знаете. Благодарим вас, добрый сэр.

— Налево — напитки, направо — танцы? — предложил на выбор Алекс, когда они в нерешительности остановились в коридоре между залами.

— Давайте заглянем и решим.

Люси потянула на себя одну из дверей. На миг оглохнув от шума, оба увидели помещение, служившее живой репродукцией к Дантову «Inferno». В искусственном мглистом дыму кружились костюмированные силуэты всевозможных эпох и видов. Их конечности дрыгались в воздухе подобно декоративной поросли. По бокам от двери стояли настоящие скелеты. Казалось, что танцующие размахивают над головой частями собственных тел, и все их скопление пульсировало в каком-то первобытном ритме. У Люси зародилось подозрение, что эти бутафорские штучки вовсе не взяты напрокат в театральной конторе, но она с трудом различала даже собственный голос, чтобы уточнить это у Алекса. Она была наслышана, какие шуточки откалывают студенты и какой жутковатый юмор демонстрируют медики-стажеры на подобных вечеринках: все это было явно не по ней.

Алекс с притворным ужасом захлопнул дверь в данс-холл, почти полностью устранив грохот.

— Налево — напитки!

Оба согласно кивнули, повернулись и вошли в дверь напротив. Бар, стойка которого располагалась в самой глубине, был также забит костюмированной публикой. Обслуживала клиентов компания во главе со взлохмаченным доктором Франкенштейном. Барные витрины были оформлены в виде интерьера анатомического театра. На полках выстроились стеклянные колпаки вперемежку с химическими ретортами, цветные склянки и прочие сосуды, содержащие образцы мозга, печени, почек, кистей, ступней — все это в формалиновом растворе.

— Дамиен Херст почувствовал бы себя здесь как дома, — заметила Люси, пока они протискивались вперед.

— Пробирает до самого нутра, хотите сказать?

Алекс не сомневался, что ироничная Люси выдержит испытание, которое людям более робкого десятка пришлось бы явно не под силу.

— Здравствуйте, доктор Стаффорд, — поклонился Франкенштейн. — Может, вам с гостьей будет уютней наверху? Я буквально десять минут назад видел, как достопочтенный Аззиз поднимался туда, беседуя с одной из администраторш. Лестница там.

Он выразительно дернул правым локтем, умело открывая одной рукой сразу две пивные бутылки, затем ловко разлил все четыре бутылки, которые держал в обеих руках, по четырем стаканам.

— Пожалуйста, шесть фунтов, — обратился Франкенштейн к огненно-рыжей королеве Елизавете.

Та начала рыться в кошельке и тут же пожаловалась Алексу с сильным южнолондонским акцентом:

— Этот чертов корсет — сплошное неудобство, не правда ли? Она расплатилась, схватила пивные кружки со стойки обеими руками и стала прокладывать себе путь в толпе.

— Понятия не имею, — произнес Франкенштейн ей вслед, встретившись при этом взглядом с Алексом, который сморщился от еле сдерживаемого хохота.

Бармен выдал им на двоих полбутылки шампанского и свежевыжатый апельсиновый сок, а затем жестом пригласил их подняться на верхнюю палубу. У Алекса обе руки были заняты, поэтому Люси пристроилась позади, уцепившись за его плечо, и они оба стали пробираться через весь бар обратно, к вечерней прохладе.

Яхта уже поднималась в сумерках вверх по течению, когда они вышли на палубу, попав, как им показалось на первый взгляд, в самую гущу врачебной лондонской элиты образца года этак тысяча семьсот пятидесятого. Собрание произвело на Люси какое-то нереальное, запредельное впечатление, но через секунду она уже узнавала среди его членов некоторых знакомых по бесчисленным прежним перемещениям из одной больницы в другую.

Всего на палубе стояло и сидело около пятидесяти человек. Три юные медсестрички в длинных струящихся платьях захихикали при виде доктора Стаффорда. Три грации, определила Люси. Они заметили вынырнувшую из-за его плеча Люси и смиренно отвернулись, а затем затесались в толпу врачей-стажеров. Ординаторы о чем-то болтали с молодыми докторицами, пара жен приглядывала за мужьями-интернами. Старший персонал тяготел к административному составу и представителям правления. Вся мизансцена заключала в себе нечто непринужденно-наигранное, словно церемонная старинная кадриль.

Странно, Джейн Кук нигде не было — это сразу бросилось в глаза Люси. Она шепотом спросила о ней у Алекса.

— Стережет лавочку, — пояснил он. — Иначе бы непременно пришла. Больница для нее на первом месте, но она, конечно, расстроится, что не смогла пофамильярничать с Амалем в выходные. Она его боготворит.

— И я тоже. И вообще, они оба незаменимы.

Переносные калориферы обогревали пространство открытого кафе под тентом. Дополнительно его огородили прозрачными пластиковыми ширмами, сберегающими тепло, но не мешающими обозревать береговой пейзаж и саму реку. Недавним жутким, отвратительного вида декорациям словно оказалось не под силу вскарабкаться сюда по лестнице.

Амаль, нелепо экипированный под Скотта из Антарктики, стоял у борта и увлеченно беседовал с двумя особами — высокой стройной брюнеткой и пышнотелой, но не менее привлекательной блондинкой. Когда Алекс с Люси проходили мимо, Амаль дружелюбно обратился к ним:

— Александр Великий, странно, что вы не облачились во что-нибудь македонское. Я очень рад, что вы дополнили нашу компанию. И ваша лучезарная спутница Люси. Вы просто восхитительны. Я этому ничуть не удивлен, но совершенно очарован. — Он завладел ее хрупкой ручкой и заглянул Люси в глаза, так что она прочувствовала всю искренность его комплимента. — Прошу, познакомьтесь. Эти две прекрасные дамы ко всему прочему замечательные врачи — Зарина Анвар и Анжелика Лерой. Они обе — главные хирурги, поэтому мы редко позволяем им отлучаться из Хэрфилда. Они ассистировали мне и мистеру Денему на вашей операции. Дамы, спустя шесть недель и в менее разобранном виде, чем вы видели прежде, позвольте наконец представить вам Люси Кинг, продюсера документальных телепрограмм.

Пораженная Люси вытаращила глаза на дам — одну, темноволосую, невозмутимо-изысканную, с безукоризненным маникюром, и другую, белокурую и жизнерадостно-веселую.

— Вы, как я вижу, удивлены, Люси? Какой бы я ни был замечательный, на такое продолжительное время мне не сосредоточиться — ваш случай занял около восьми часов, — поэтому я в строго определенные моменты поручаю своим «альтер эго» те нюансы, которые удаются им лучше, чем мне. Анжелика, например, безупречно накладывает микроскопические швы.

Анжелика, старшая из двух, белокурая версия Скарлетт О'Хары, подала Люси руку. Она заметила, что та любуется ее шикарным туалетом, и пояснила:

— Вам нравится мое платье? Все дело в том, что я просто обожаю ту эпоху. Меня сразу начинает одолевать ностальгия по дому.

— По дому?

— Ну да, Марди-Гра и все такое… Я сама родом из Нью-Орлеана.

Люси была очарована ее медовым голосом, сливавшим название города в один протяжный звук.

— Я здесь недавно и всего на год — по обмену, ради возможности поработать с мистером Аззизом. Он — один из величайших мастеров в нашей области и привносит нечто большее в свою деятельность, нечто «инакое». Поэтому я решила приехать и посмотреть собственными глазами. Как вы считаете, мистер Стаффорд? Ой, простите! Я хотела сказать, доктор Стаффорд!

В соседней группе их разговору с любопытством внимал старший администратор — сущее масло в руках Анжелики, — который тут же галантно поспешил ей на выручку:

— Ничего страшного, Анжелика! Только в Королевском хирургическом колледже могут прояснить загадку противостояния «мистеров» и «докторов». Я сам до сих пор ошибаюсь.

Алекс рассмеялся и кивнул в ответ на его слова: он и друзьям-то, до сих пор норовившим называть его «мистер», не мог растолковать их заблуждение, а не только озадаченной американской коллеге.

— Просто Алекс, Анжелика. А на ваш вопрос я, разумеется, отвечу «да»; я искренне уверен, что Аллах доволен, когда Амаль надевает халат и отправляется в операционную на очередное хирургическое сражение.

Люси не вполне уловила тон его высказывания, но Амаль широко улыбнулся:

— Не смейся над стариком, Стаффорд. Как бы то ни было, ты принадлежишь к христианскому миру, хотя сегодня кое-кто и пренебрегает библейским заветом почитать ближнего своего. Кстати, я пока не определился окончательно, верить ли в твое безбожие, поэтому останусь на прежних позициях и буду и впредь оказывать тебе уважение, как я охотно делал до сегодняшнего дня. В любом случае ты это заслужил. Во всех смыслах.

Затем Амаль снова обрушил все свое внимание на спутницу Алекса:

— Дорогая моя Люси, как все же чудесно, что мы видим вас сегодня здесь, среди нас, такую цветущую… Позвольте вашу шаль, она вам пока не понадобится: от обогревателей жара, как в летний вечер. А позже видно будет.

— Благодарю.

Интуитивно Люси поняла, что Амаль хочет помочь ей преодолеть преграду между доктором и пациенткой, но не смогла до конца побороть застенчивость. Она сняла палантин и отдала хирургу, а тот повесил его на спинку стула.

Алекс и высокая Зарина тем временем начали обсуждать что-то заумное, словно вернувшись к не оконченной прежде теме. Люси было приятно, что Алекс пытается исподволь втянуть ее в беседу; некоторое время она изображала заинтересованность и улыбалась, отвечая на заданные ей вопросы, но ощущала в себе неожиданную робость и обособленность от остальных. Перед ее глазами разыгрывалась интермедия неуловимых людских взаимоотношений, и, наблюдая за ней, Люси чувствовала, что земля буквально уходит из-под ног.

Ей подумалось, что вся их жизнь выражена в этой изысканной болтовне — химерическом покрове любых человеческих поступков. Не так отлично от телевизионного мира, но с другими участниками. Вернется ли она когда-нибудь к работе? Эта мысль упорно не покидала Люси даже сейчас, вдали от берега, в новой оживленной компании. Ладно, по крайней мере, благодаря этим людям она по-прежнему живет на свете.

— Люси, — услышала она чей-то голос, — вы хорошо знаете реку?

К ней обращался Кортни Денем со своим мелодичным тринидадским акцентом. Он стоял тут же вместе с женой, прислушиваясь к разговору, и сразу заметил, что Люси стало неуютно. Он потрясающе смотрелся в костюме Отелло.

— Здравствуйте. — Люси обрадовалась проявленному им вниманию и с облегчением отошла от Алекса в сторонку. — Нет, не слишком хорошо. — Она не знала, как обращаться к Денему вне больницы, поскольку по-прежнему приходила к нему на прием каждую неделю. — Хотя следовало бы. Я живу здесь уже довольно давно. Вроде бы в этом самом месте проходят состязания гребцов Оксфорда и Кембриджа?

— Совсем неплохо для колонистки. Верно: от моста в Хаммерсмите, под которым мы недавно проплывали, мимо Эйота в Чизвике вверх по течению.

Он неожиданно прервался, чтобы представить Люси свою Дездемону — женщину с полноватыми и соблазнительными формами, одного роста с супругом:

— Кэтрин, моя жена.

Она широко улыбнулась и заметила:

— Кортни говорил мне о вас, Люси.

— Мы живем вон за теми деревьями, в окрестностях Кастелнау в Барнсе, — показывал доктор. — А совсем скоро уже будет Мортлейк.

Все трое болтали без всяких церемоний. Если Люси и озаботилась на мгновение тем, что, возможно, нарушила формальные границы в общении с супругами, то тут же решила, что в этом нет ничего зазорного. Она внимательно следила за указующим перстом Кортни, обращавшего ее внимание на красоты пейзажа, и вдруг комментарий доктора прервался из-за неожиданного крена судна. Все еле удержались на ногах, а ведерко с шампанским и бокалы слетели со столиков на палубу. Яхта резко развернулась по направлению к берегу, нырнув носом оттого, что двигатели тут же дали задний ход. Клаксон три раза предупредительно прогудел, заставив Люси подскочить от неожиданности, и все собравшиеся на палубе с любопытством повернулись, чтобы взглянуть на причину беспорядка.

От зрелища, открывшегося отдыхающим с верхней палубы, все затихли. Из-под носа яхты появилась барка. Люси даже трудно было представить, что лодка может быть такой красивой — безупречная до последней детали, элегантная, ало-золотая. При виде ее три грации не могли сдержать восхищенных вздохов и восклицаний.

Даже в янтарных проблесках сумерек Люси с необыкновенной ясностью разглядела пассажиров лодки. Вдоль лееров по обоим бортам выстроились горнисты; гребцы изо всех сил налегали на весла, чтобы их судно не находилось в кильватере возвышавшейся над ними прогулочной яхты. Под балдахином, шитым золотом, теснилась группка людей в нарядах вельмож. Один, выделявшийся из небольшой компании, поражал особым великолепием костюма; рядом с ним стоял человек в темной мантии и с массивным крестом на цепи.

Кино снимают, подсказало Люси профессиональное чутье, но декорация была воистину изумительной. Смета проекта, должно быть, превышала даже дорогостоящие голливудские постановки. Но почему эта барка здесь, на Темзе, да еще в Хеллоуин? Неужели итальянский посол решил устроить для себя личный венецианский карнавал? Или это развлекаются какие-нибудь юные знаменитости? Но Люси никого не узнавала среди костюмированного сборища. А лодка плыла себе дальше по реке под взглядами почти двух сотен пар глаз, и люди в ней оставались в блаженном неведении относительно переполоха, вызванного их бесцеремонным пересечением с курсом другого судна.

«Можете быть уверены, большинство наших медицинских собратьев скоро так наклюкаются, что с трудом вспомнят, какой сегодня день недели. Похмелье — это же уважительная причина!» Люси услышала, как острит где-то неподалеку по этому поводу Алекс, и сама хихикнула, а потом неожиданно вздрогнула. Что же все-таки она видела?

Двери танцевального салона внизу распахнулись, и кое-кто из его обитателей ринулся на верхнюю палубу, чтобы разузнать, в чем дело. Шум возрос стократно — по крайней мере, в восприятии Люси. Но, перекрывая все прочие звуки, по реке разнесся пронзительный трубный клич — это герольды дунули в горны на незначительном расстоянии от Люси.

— У этих тоже хеллоуин-вечеринка, — произнес рядом с ней манерный мужской голос с южноафриканским акцентом.

— Вряд ли, слишком уж прилизанно. По-киношному, — ответил его спутник.

— Это опера, милый. Сесила Б. там не наблюдается. Хотелось бы и мне к ним. Какие божественные костюмы! Ты только приглядись к этому пышному красавцу с плащом через плечо. Рисковый, как лорд Байрон. Спорим, что такой не скучает без внимания!

— Да уж, они нас перещеголяли, — откликнулся тот.

— Пойдем съедим по бутербродику. О-о, душечка, у тебя потрясающее платье, — проходя мимо, склонился к Люси первый, и парочка устремилась прочь.

Люси не обратила никакого внимания на их реплики и так же не заметила, что сзади нее прошел Алекс; все ее внимание было сосредоточено на людях в барке. Они, в свою очередь, тоже смотрели в ее сторону — ей почудилось, что прямо на нее: лица и взгляды их всех были обращены к Люси на яхте. Темноволосый человек в бархатном облачении не отрывал от нее магнетических глаз, словно давний пропавший друг. Целую вечность, длившуюся секунды, они не могли разъединиться, освободиться от наваждения.

Великолепная барка меж тем подошла почти вплотную к планширу яхты, и человек что-то произнес с сильным акцентом. До Люси донеслась экзотическая мешанина запахов: роза и лайм, разбавленные кошачьими, канализационными и кухонными ароматами. Непонятно… Слова незнакомца отдались в ней мощным ударом колокола: «Sator Arepo Tenet Opera Rotas». Они прозвучали в ее сознании так отчетливо, словно сам он стоял рядом с ней.

«Сцилла» разминулась с баркой, покачиваясь на крупной ряби, быстро вынесшей ее на простор Темзы. Сначала между их бортами возникло турбулентное завихрение, а затем волны прилива окончательно разлучили оба судна. Барка обрела устойчивость и направилась, как показалось Люси, к ступеням, поднимавшимся от реки к садику. По соседству с ним располагалось несколько домов; едва различимая в сгущающихся сумерках улочка уводила от берега к церковке.

Сердце Люси, что называется, упало: мир вокруг будто лишился звуков, как бывает, когда с головой уходишь под воду и эхо страха заполняет все пространство. Гости на яхте теперь казались ей ненастоящими, хотя Люси ощущала тепло от близкого присутствия Алекса.

Ей было ясно видно то, что происходило на берегу. Через сад к реке спешил высокий бородач в чем-то вроде университетской мантии, за ним — еще люди. Пассажиры барки тем временем стали высаживаться на ступени причала. Снова раздался трубный клич, но теперь не чистый и звонкий, а резкий, словно от надтреснутого колокола. Что за удивительная свита, и забавное же сборище! Все его участники были облачены в превосходные костюмы под старину, трубачи щеголяли алыми одеждами, а «профессор» в мантии низко поклонился царственному предводителю процессии, прибывшей по воде. Иностранец — возможно, монах, хотя и в несообразно пышном одеянии, — с которым Люси встретилась взглядом, вышел из лодки; за ним последовали несколько нарядно одетых вельмож и прочие менее значительные сопровождающие. Все они на миг повернулись к яхте, послав Люси сдержанное приветствие, и затем двинулись прочь по садовой лужайке в ускользающем вечернем свете.

Всеобщее молчание на яхте понемногу нарушили отдельные реплики, высказанные вслед необычайному зрелищу.

— Кто-то устроил шикарный маскарад, — предположил один.

— Просто сногсшибательно! Представляю, как этот кто-то набегался, чтобы такое организовать, — откликнулся другой.

Еще один произнес нервно:

— А по мне, так в этом есть что-то зловещее. Подглядывали за нами, будто шпионы какие.

Шум усилился и снова утих, как только танцующие вернулись в салон, сначала открыв, а затем притворив за собой двери. Яхта достигла конечного пункта своего путешествия, там развернулась и устремилась теперь вниз по течению. Люси была молчалива, и Кэтрин Денем тоже о чем-то задумалась, склонив голову набок. Они дружелюбно переглянулись, но ни одна не произнесла ни слова.

— Такое впечатление, будто они явились сюда прямо из дворца Хэмптон-Корт, — прервала Анжелика глубокие размышления Зарины. Она радовалась, как ребенок, допущенный к некой торжественной церемонии. — Через брешь во времени, соединившую мир мертвых и мир живых.

— Киностудия «Туикнем», больше некому, — безапелляционно возразила ее коллега.

— Но они точно из Оксфорда, — произнесла Люси, ни к кому не обращаясь.

Алекс и Амаль только что отделались от своей группы и теперь стояли по бокам Люси, а она, подавшись вперед, все не могла оторваться от леера и вглядывалась через потемневшую водную гладь в береговую линию, отыскивая там следы ало-золотой барки и каменного схода, на который высадилась странная компания.

Алекс тоже осматривал всех и вся, повторяя про себя странные слова, прочитанные им вместе с Саймоном две недели назад: «Sator Arepo…» От его мягкой ладони, которой он коснулся спины Люси, исходило тепло, но, почувствовав, что девушка дрожит, он проворно подхватил шаль и укутал ею плечи Люси.

— «Строку к строке перо кладет», — тихо заметил Алекс, а погруженный в созерцание реки Амаль только кивнул.

Все замолчали. Яхта уже миновала плес Мортлейк, а они по-прежнему предавались каждый собственным думам. Показался шпиль церкви Святой Марии и сам Мортлейк за чередой прибрежных хибарок, но под густым покровом темноты уже невозможно было различить еще недавно отчетливо видимые строения. С яхты просматривались пакгаузы, паб, нарядный георгианский особняк, но великолепную барку, ступени и людей на них поглотила ночь.

15 июня 1583 года, Мортлейк

Парадная королевская барка преодолевает прибывающую воду прилива на Темзе и направляется к береговому сходу на плесе Мортлейк. На миг она сильно кренится от ряби, вызванной встреченным незнакомым кораблем, и ее пассажиры недовольно восклицают и вскрикивают. Им чудится, что в июньский день ворвались осенние ветра. На Темзе всегда очень оживленно, но простые смертные обязаны уступать дорогу судам ее величества.

Синьор Бруно успокаивает попутчиков: «Она не из смертных. Она проникла сюда из царства мертвых. Богиня. Ангел света. Лунина, светоносная». Он говорит по-английски с сильным итальянским акцентом, что придает его речи преувеличенную четкость. Кто-то уже торопится навстречу барке, и синьор Бруно делает ему знак рукой.

На берегу появляется высокий человек, стройный и красивый. У него открытое лицо с заостренной бородкой, он облачен в светлую накидку со свободно свисающими рукавами, какую обыкновенно носят живописцы. За ним сбегаются его жена, слуги и целый выводок детишек; видно, как они несутся по саду, среди домов и надворных построек, торопясь к причальному сходу. Человек, очевидно, надеется, что барка сделает здесь остановку, совершая обратный путь из Оксфорда в Лондон. Королевские герольды, дуя в рожки, возвещают прибытие его королевского высочества лорда Альберта Ласки, паладина Шираза, вместе с его харизматичным другом и учеником, царедворцем сэром Филипом Сидни, и прочими их товарищами. Надежды человека на берегу оправдались.

В последние дни Джон Ди нетерпеливо следит за развернувшимися в Оксфорде обширными дебатами. Кажется, будто сама река несет слухи о них вниз по течению. Доктору Ди чрезвычайно любопытно встретиться с печально известным итальянским монахом Джордано Бруно, повергшим университет в подлинное смятение. Итальянец выставил на всеобщее обсуждение ряд своих научных и философских идей, которые, по мнению Ди, находятся за пределами понимания — а значит, и одобрения — консервативных университетских старейшин, за что Бруно обозвал их всех педантами. Они, в свою очередь, нарекли гостя шарлатаном, но одновременно против него были выдвинуты и более суровые обвинения — в ереси и богохульстве. Он поделился своими воззрениями на бессмертие души и на учение о ее реинкарнации, а еще рассказывал о других солнечных системах и солнцах, коих множество и кои есть самостоятельные источники света, тогда как планеты суть только его отражение. Теория Коперника гелиоцентрична: Солнце есть средоточие мира; Бруно же говорит о теоцентрической вселенной, средоточие которой — Бог.

Ди очень увлекли эти идеи — потребность находить Бога в окружающей природе, в свете солнца, в красоте пробивающихся из-под земли растений. «Мы сами, — недавно говорил он друзьям, — и все, что мы называем нашей собственностью, приходит, затем исчезает и вновь возвращается». Впечатляющее предположение, спорное и, пожалуй, немного необычное. Но как бы там ни было, Ди пришел к заключению, что научная деятельность Бруно пролегает в ближайшем соседстве с его собственными изысканиями, которые он хотел бы углублять и впредь.

— Сиятельный принц, ваше посещение делает мне честь, за которую я должен славить Господа. — Ди приветствует облаченного в бархат человека глубоким изящным поклоном. — Лорды и джентльмены, я приглашаю вас посетить мое жилище и библиотеку.

Последние слова более всего обращены к молодому придворному, который учтиво кланяется в ответ, а затем пожимает хозяину, своему давнему наставнику, обе руки в знак сердечной дружбы. Они отворачиваются к реке и некоторое время смотрят на водную гладь.

Доктор Ди исподволь изучает невысокого смуглого неаполитанца. Безразличный к требованиям этикета, тот, не отрывая взгляда от реки, простодушно спрашивает у Ди:

— Вы видели ее? Ту темноволосую красавицу?

Старец неторопливо, задумчиво кивает, обозревая ширь реки, где вдали постепенно пропадает из виду ярко освещенное судно, предупредившее своим появлением прибытие его друзей. Корабль-призрак, решает Ди. Он снова оборачивается к гостю и схватывает его за руку.

— Синьор Бруно, это необыкновенное видение. Но иногда бесы могут соблазнять нас в образе светлых духов.

Синьор Бруно остается неколебим:

— Она хоть и темна с виду, но суть у нее наисветлейшая. Кетер на каббалистическом древе указывает нам, что светлое начало управляет нашими помыслами и деяниями. Разве вы не слышали ее? Она — бриз, колеблющий струны Аполлоновой лютни. Когда любовь заговорит в полный голос, она примирит всех богов, а уж они попросят небо благословить их согласие. Sator Arepo Tenet Opera Rotas.

— Бог держит в своих руках все мироздание, — по-английски завершает его мысль Ди. — И как необычен, сложен и чудесен этот мир!

Они поворачиваются и вместе догоняют остальных, которые через лужайку уже направляются к дому.

— И все же она божественна, — шепчет Бруно, еще раз оглянувшись на исчезающее вдали видение.

 

12

Вернувшись на пирс, Алекс заботливо приобнял Люси за плечи — она уже успела накинуть свой жакет-рококо с золотой каймой — и сразу повел к машине. Он не мог простить себе то, что подверг ее риску, не выждав достаточно времени после операции. Выписавшись из больницы, Люси не обнаруживала никаких болезненных отклонений и вообще была образцовой пациенткой, выздоравливающей точно по расписанию. Но сегодня вечером она вдруг странно притихла: что-то совершенно вымотало ее во время прогулки. Больше всего Алекс боялся, как бы Люси не простудилась: кожа у нее была прохладная; если ею тотчас же не заняться, последствия могли оказаться катастрофическими. Поэтому врач немедленно потеснил в нем мужчину, и доктор Стаффорд повез пациентку прямо в больницу Бромптона. Отняв руку от руля, он быстро стиснул, затем потер ее холодные пальцы, что могло обозначать и заботу, и осмотр, и привязанность. Люси решила, что жест Алекса можно было бы счесть почти романтичным, если бы не откровенное выражение испуга на его лице.

Они вошли в больницу через боковые двери, и Люси утешилась хотя бы тем, что он просто повел ее в лифт, не усадив для начала в кресло-каталку. Отыскав свободную палату, Алекс подключил Люси к кардиографу и только тогда обрел свойственную ему непоколебимость. Он спокойно раздавал инструкции, а пара врачей-практикантов с изумлением наблюдала, как доктор Стаффорд вдруг оставил свою привычную роль иммунолога и решил тряхнуть стариной в образе всезнающего ординатора. Но Алекс никому и ни за что не доверил бы Люси.

— Неужели я и вправду на пороге смерти? — спросила Люси, ошеломленная тем, какой переполох поднялся из-за нее, и попыталась сгладить драматичность ситуации: — Мне казалось, что сегодня вечером она препоручила меня вам — там, на пирсе.

Стараясь говорить игриво, она и в самом деле волновалась куда меньше, чем сам Алекс, но интуитивно почувствовала, что ее надежды на возможное сближение с ним исчезают точно так же, как с его лица исчезло шутливое выражение, едва он удостоверился, что ее знобит.

— Я, конечно же, слишком раздуваю трагические эпизоды нашей комедии, — попытался сострить Алекс. — Но я по натуре человек осторожный и прошу за это на меня не обижаться.

— Наверное, слышать такое очень лестно, — попыталась поддразнить его Люси, но Алекс не мог сейчас думать ни о чем, кроме текущей задачи, и остался глух к ироническим ноткам в ее голосе, которые любой другой расценил бы как заигрывание.

Амаль, которому надоели обращенные к нему смешки вездесущих «скелетов», вскоре тоже явился в больницу, несмотря на увещевания Алекса не портить себе остаток вечера.

— Неужели нам удастся отвлечь тебя от твоей любимой иммунологии и залучить обратно? — Он с улыбкой наблюдал, как Алекс сам измеряет Люси давление и полностью распоряжается ситуацией. — Мне кажется, ты перестраховываешься, но я нарочно пришел, чтобы убедиться, что мое компетентное мнение и интуиция в ладу между собой. Ужин у меня уже заказан, но вполне может подождать полчасика.

Вид у Люси был виноватый: этого бы ей совсем не хотелось. Тем временем датчик щелкнул и вывел на монитор показатели. Амаль одобрительно захмыкал, хотя и согласился с Алексом, что его пациентка выглядит слегка изнуренной, а температура ее тела ниже нормы.

— Однако повода для волнений нет и взяться им неоткуда. Об ангиограмме даже речи не идет. Сердце сильное, бьется отменно. Нервные окончания, разумеется, пока не прижились, но сам орган здоров. Тем не менее, Люси, вы что-то бледны, а по вашим глазам я вижу, что сегодня вечером вы словно чего-то испугались. Поэтому я вынужден согласиться с моим коллегой. — Он с хитроватой улыбкой посмотрел через плечо на Алекса и добавил, успокоительно улыбнувшись ей: — Наверное, придется оставить вас здесь хотя бы до завтра, а там посмотрим. Доктор Стаффорд, под мою ответственность.

Алекс был благодарен Амалю за то, что тот взял ситуацию под личный контроль. Когда он отошел на минутку, чтобы позвонить Грейс и предупредить, что ее соседка остается ночевать в больнице, Люси выразила хирургу свое разочарование с видом ребенка, чьи надежды рухнули прямо на именинах.

— Таким способом он хочет показать, что вы ему небезразличны. — Аззиз искренне пытался утешить Люси, лучше ее самой разбираясь в развитии ее чувств. — Думаю, он заблуждается относительно предосторожностей — вы, скорее всего, просто немного переохладились на яхте. Наверное, можно было бы обойтись горячей ванной и после нее сразу лечь в постель, но никогда не помешает выполнять то, что предписано. Ведь прошло всего чуть больше полутора месяцев после операции.

Люси покорно кивнула:

— Да, такой неуклюжий уход с вечеринки как раз в моем стиле. Можно даже сказать, что это привычка, которую я выпестовала за целую жизнь.

И она подавленно взглянула на хирурга. Амаль склонился к ней и посмотрел на нее поверх очков:

— Вам незачем торопиться. Надо просто свыкнуться с мыслью, что время теперь на вашей стороне. И сторона эта — со знаком «плюс». Ваш пульс и артериальное давление в норме, вы даже слишком здоровы, чтобы оставаться здесь. Я очень доволен ходом вашего выздоровления. Совсем скоро вам сделают плановые биопсию и «эхо», а ближе к Рождеству соберем мини-МОТ, а это очень обнадеживающий знак. Нынешний маленький инцидент, по моему мнению, не имеет ничего общего с отторжением — и Алексу это известно лучше, чем кому бы то ни было. У него на такие вещи особенное чутье.

Когда обладатель особенного чутья вернулся, Амаль счел уместным напомнить им обоим, что у него для ужина зарезервирован столик, за которым его дожидается приятная компания из двух человек.

— Я вполне доволен ЭКГ, Алекс, «эхо» делать не стоит. Обойдемся антибиотиком, а завтра утром отпустим ее. К этому времени она успеет проголодаться. — Он плутовато улыбнулся: — Своеобразная была вечеринка, не правда ли?

Уже в дверях Аззиз обернулся и обронил Алексу:

— «И вспять его не повернет».

Алекс и без предупреждения понял, что не следует больше упоминать о странном происшествии на реке, хотя услышанная фраза до сих пор стояла у него в ушах. Она сразу напомнила ему про необычный антивирус, поставленный Уиллом на свой ноутбук. Отныне все происходившее вокруг Алекса, казалось, содержало в себе отголоски и напоминания о загадочном квадрате «Sator», и он снова вспомнил о письме брата — о беспрерывной реке мыслей — в свете сегодняшней прогулки по вечерней Темзе. Алекс понимал, что ни Амаль, ни Люси не согласятся признать существование сугубо рационального объяснения происшедшему. Он проводил уходящего Аззиза задумчивым взглядом, затем снова повернулся к Люси.

Неземная богиня уступила место хрупкому созданию в больничном халате, и Алексу пришлось временно взять на себя обязанности кастелянши и повесить изумительное произведение швейного искусства на подбитые ватой «плечики», которые он захватил с собой на обратном пути нарочно для этой цели. Люси казалась измученной, но ее прояснившееся лицо сияло. «По мудрости она сравнится с самой Афиной, — подумал он, — но так же ранима, как Флоренс Домби или Кэтрин Морланд: тоже брошена в большой свет без родительской опеки. Момент явно не подходящий, чтобы оставлять ее здесь одну».

— Мне нужно закончить кое-какие записи по осмотрам. Вас не потревожит, если я присяду вот здесь и займусь ими? — Он указал на стул возле ее кровати. — Мне хотелось бы самому немного понаблюдать за вами.

Люси отважилась выразить улыбкой свое недоумение.

— Не то чтобы я не доверял стажерам, — пояснил Алекс, — хотя некоторые из них уже больше тридцати часов на ногах. Но так меня не будет мучить чувство, что я где-то что-то упустил.

Впервые за этот час Люси внешне успокоилась и кивнула, не полагаясь на тон своего голоса. Алекс вгляделся в ее лицо и, увидев в нем то, что искал, улыбнулся в ответ.

— И все же вы должны попытаться уснуть, Люси, — не позволяйте мне мешать вам в этом.

Она, как послушная девочка, немедленно закрыла глаза и погрузилась в сон, который в мгновение ока опустился на нее — сначала населенный нарядными вельможами из той великолепной барки, а затем плавно перешедший в пронизанное холодом видение. Бедно одетый человек стоял на коленях перед креслом, на котором восседал некий богач в роскошной тяжелой красной мантии с парчовой отделкой. Человек, стоящий на коленях, на первый взгляд не внушал доверия; Люси разглядела, что он тщедушен и угрюм, а вся его одежда состоит из грубой шерстяной рубахи, вероятно раньше служившей монашеской рясой. Она понимала, что богач сейчас произнесет ему свой приговор, но коленопреклоненного человека это почему-то совершенно не заботило, и он не обращал на своего судию никакого внимания. Жмурясь на блеклый зимний дневной свет, он искоса поглядывал на мост, видный в узкие прорези окон помещения, в котором они оба находились, и вдруг она услышала его голос, обращенный к ней: «Это Понте Сант-Анджело, Луцина». Человек проник взглядом в самую ее душу, так же как ранее этим вечером. Она попыталась улыбкой приободрить его — это был тот самый человек с барки, монах. «На этом мосту, — бесстрастно пояснил он, — Беатриче Ченчи, двадцати пяти лет от роду, была обезглавлена за убийство собственного отца, совершенное ею после того, как он неоднократно ее изнасиловал. Ее старшему брату также выпустили кишки и четвертовали здесь же за год до ее казни. Его святейшество пожелал на их примере дать урок всем нечестивым семействам».

Люси совершенно растерялась, не зная, что ответить на его слова, но затем увидела, что человек уже отвернулся от нее и от окна, снова обратив взор на богача в красном. Он заговорил голосом таким же звучным, что и этим вечером на реке: «Церковь осквернена, ваша светлость. Она утратила связь с истинным учением апостолов. Они убеждали людей проповедями и собственным благочестивым примером. А ныне те, кто не желает быть католиком, вынуждены претерпевать страдания. Теперь не любовь, а сила призвана приводить сомневающихся к "истине"».

Он неспешно отвернулся от человека, от которого зависела его бренная участь, и снова воззрился на светлое видение Люси. Именно к ней он обращался, словно одержимый, беседующий с ангелами: «Верь, Лунина, человеческая душа — единственное сущее божество. Но как же нам чествовать ее?»

Собеседник — Люси решила, что это, вероятно, кардинал, — что-то неразборчиво внушал коленопреклоненному человеку, будто уверяя его, что тот — сам себе злая участь, узилище, от которого он добровольно выкинул ключи. Затем голос человека в красном возвысился настолько, что Люси ясно услышала, как тот обратился к надзирателям: «Передайте его городским властям, и пусть они совершат над ним, что надлежит; но проследите, чтобы его казнили по возможности милосердно — без пролития крови».

Люси увидела, что монах все это время стоял на коленях не по своей воле; теперь он поднялся и выпрямился во весь свой скромный рост. «Вы гораздо больше боитесь произнести этот приговор, чем я — его услышать», — вымолвил он совершенно ровным голосом, лишенным всякого страха или гнева. Все примолкли, услышав его слова.

Бестелесная, лишенная всяких физических сил, Люси наблюдала за развернувшейся перед ней драмой. Словно зачарованная, слушала она стук башмаков по каменному полу, смотрела на морозное дыхание участников мистерии, сама ощущала холод, хотя ее расслабленная земная оболочка в этот момент находилась очень далеко. Люси едва пошевелилась в постели и сквозь дрему ощутила прикрепленные к ее груди датчики, увидела призрак ангела, сидящего подле с поникшей головой, а затем сомкнула тяжелые веки и окончательно погрузилась в сон.

* * *

Когда она проснулась, стояло солнечное утро. Люси чувствовала себя легче перышка, и ее сердце отстукивало музыкальный ритм, вторя ее новым впечатлениям. На стуле у постели никто не сидел, зато там лежала ее дорожная сумка — вероятно, Грейс удружила. На тумбочке Люси обнаружила миниатюрный букетик крошечных пунцовых розочек и записку, написанную перьевой ручкой:

Спящей Ариадне — к моменту пробуждения. Сегодня я с сыном, а завтра свободен. Вы отважитесь пообедать со мной в Мортлейке в небольшой компании друзей?

Подпись внизу гласила: «Алессандро» — его «альтер эго» со вчерашней вечеринки. Доктор снова оставил свои позиции, и появилась надежда на возвращение мужчины. И верно, ей ужасно интересно было бы увидеть Мортлейк еще разок — при дневном свете.

— Поставить их в воду? — услышала она жизнерадостный голос медсестры.

— Нет, — ответила Люси с блаженной улыбкой. — Спасибо, я сейчас ухожу, а цветы заберу с собой.

 

13

На кровать были брошены уже три отвергнутых костюма. Шан очень хотелось хотя бы внешне источать уверенность, которой ей на самом деле не хватало. Профессия стилиста, превратившаяся у нее во вторую натуру, обязывала ее с особой тщательностью относиться к подбору гардероба, который не создавал бы никаких хлопот и смотрелся бы небрежно, словно она в последнюю минуту накинула на себя что попало, потрафив тем не менее обложке «Вог». Но что с ней творится? Искусство непринужденного лоска сегодня явно не давалось Шан.

По просьбе Кэлвина запланировано было вначале дойти пешком от Барнс-Коммон до Мортлейка. Шан раздумывала: туфли без каблука или ботинки? Затем обед в старинном пабе у реки, поэтому к женственному наряду следовало добавить практичность. Это тебе не «Айви». К тому же для раннего ноября день выдался промозглый. Нельзя было и перещеголять своего нового бойфренда. А еще надо было учесть, что лучший друг прежнего любовника всего лишь второй раз встречается с ее сравнительно «новой» пассией, что тоже служило поводом для беспокойства.

Но хуже всего был страх неодобрения со стороны Алекса — неотступная тревога, что он, чего доброго, осудит замену его исключительного брата на кузена, которого сам-то видел всего раз в жизни, да и то на похоронах Уилла. Все тогда были так потрясены, что не думали об этикете. Шан показалось, что Алекс холодно обошелся с Кэлвином. Что ж, это вполне объяснимо… Может статься, что Алекс в тот день вообще был где-то далеко, в себе? Тем не менее в переполненной приходской церквушке он произнес панегирик без всякой дрожи в голосе. Его великолепная прочувствованная декламация рассеяла печаль даже у Саймона, понуро сидевшего рядом с ней; он с признательностью взглянул на оратора и, просветлев, прислушался к его задушевным словам, пронизанным тонким юмором. Шан до сих пор не могла удержаться от слез, когда вспоминала фразу, которой Алекс завершил надгробную речь: о том, что все наше существование лишь почва для грез и «сон — завершенье куцей жизни нашей». Бывало, и Уилл цитировал ей эту строку из «Бури», словно бы намекая на собственную участь. В горле у Шан сжалось, но она решительно пресекла рыдания. На сегодня и так всего предостаточно.

Раздался звонок домофона, и Кэлвин сообщил, что уже поднимается. Пора было успокоиться и наконец на чем-нибудь остановиться. Шан быстро накинула розовый пиджачок с разрезами и разноцветными пуговицами на обшлагах, а затем еще приколола на лацкан шелковую розочку. В нем она выглядела необычно и стильно, в общем, соответственно случаю. «Уилл меня бросил, — сказала она самой себе, — поэтому вряд ли они будут сильно протестовать, что в моей жизни появился кто-то другой. Алекс всегда проявлял ко мне участие и не станет изводить меня за это». Однако она и сама не могла объяснить, почему беспокойство и нервозность по-прежнему не покидают ее.

* * *

Алекс избавил Люси от воскресного одиночества, придя ровно к одиннадцати и тут же отметив, что болезненные призраки пятничного вечера, очевидно, унеслись прочь. Она собрала свои темные волосы в высокий хвост, стянув его косынкой, отчего показалась ему невинно-чувственной, но все такой же обворожительной. Пока они спускались к машине, Алекс нежно держал ее за руку. Они принялись непринужденно болтать. Алекс решил заранее посвятить Люси в подробности предстоящей встречи, опасаясь, как бы его приятели ненароком не обескуражили ее. Он объяснил, что идея собраться принадлежит его кузену, которого он даже толком не знает; тот через несколько недель отбывает в Штаты и поэтому предложил увидеться. Из-за плотного расписания Алекс мог согласиться либо на сегодня, либо на неизвестно когда. Он нарочно опустил сложные перипетии личной жизни своего родственника, поскольку еще до конца не решил, как он сам к ним относится, хотя на первый взгляд не видел, какие тут могут быть возражения.

Когда Алекс припарковался на Вудланд-роуд позади машины Саймона (явно полноприводной), тот махнул рукой и одобрительно присвистнул при появлении Люси. Алекс предложил ей локоть, подвел к приятелю и, крепко пожав ему руку, представил свою спутницу. «Вот это да! — подумал про себя Саймон. — И почему врачам всегда так везет?»

— Мы с вами уже виделись? — незамедлительно поинтересовалась Люси.

Ей необыкновенно импонировало открытое умное лицо нового знакомого.

— Я бы непременно запомнил.

Учтивость Саймона не всегда стоило принимать за чистую монету: как и Уилл, он на все глядел чрезвычайно критически, а склад ума имел самый язвительный, что, конечно же, не позволяло ему угождать общественному мнению. Тем не менее барышня оказалась обезоруживающе хорошенькой, и он чистосердечно прибавил:

— Но я очень рад, что мы встретились сейчас.

Люси без стеснения улыбнулась Саймону, чувствуя себя своей в этой компании.

— Шан и Кэлвин обещали ждать нас где-то у утиного пруда, — равнодушно обронил Алекс.

Саймону оставалось только догадываться, что тот чувствует на самом деле.

— Любопытно узнать, какой он, этот Кэлвин, — подхватил он. — На похоронах я с ним даже не поговорил.

Люси притихла. От Амаля она слышала о недавней непоправимой утрате в семье Алекса и понимала, что призраки еще не успели обрести покой. Сам он ничего ей не рассказывал, а она пока недостаточно знала его, чтобы затрагивать эту тему. Как ни хотелось Люси открыть Алексу, что она знает о его горе и бесконечно соболезнует, но она все же решила с этим подождать. Возможно, однажды вечером он сам придет в нужное расположение духа и за бокалом хорошего вина разоткровенничается с нею. Ей очень хотелось, чтобы такой вечер поскорее наступил: подобный доверительный разговор ознаменовал бы для нее серьезную перемену.

Пока шли через Коммон, мужчины болтали о том о сем. Наконец они заметили впереди парочку, поднимавшуюся от пруда им навстречу. Когда те приблизились настолько, что Люси рассмотрела их лица, она отчего-то почувствовала себя неуютно. Их представили друг другу. Алекс проявил необыкновенную обходительность и дружески обнял девушку. Саймон выказал к ее бойфренду нарочитое расположение, а саму ее нежно чмокнул в щеку. По всей видимости, кузен не очень им нравился. Люси почувствовала, что и ей он совсем не симпатичен, непонятно почему. Кэлвин был приятным на вид, со вкусом одетым молодым человеком. Его светлые волосы, казалось, скрипели от чистоты, а изящный костюм состоял из пиджака шоколадного цвета, модных летних брюк и рубашки с пристежным воротничком. Однако Люси сразу почувствовала по отношению к нему настороженность — совершенно некстати, рассудила она: как-никак, он приходился Алексу кузеном.

Но экзотическая девушка рядом с ним — Люси решила, что она на год или два старше ее, — была попросту ошеломительна. Она напоминала воплощенное полотно Россетти — с ярко-рыжими кудрями, топ-модельным ростом и неким магнетизмом, источник которого было невозможно угадать. Люси сразу же потянулась к ней. Девушка, по-видимому, принадлежала к числу людей общительных, но при этом в ней сквозила некая незащищенность. Люси почувствовала в ней внутренние терзания, причину которых пока не знала.

Шан, в свою очередь, придирчиво оглядела Люси и осталась довольна первым впечатлением. Общество других женщин нередко действовало ей на нервы — с мужчинами Шан чувствовала себя гораздо уютнее. Но эта классическая красота, настолько отличная от ее собственной, и теплый взгляд огромных глаз успокоили ее и влили в нее эликсир взаимной симпатии. Шан была даже признательна Алексу, что он привел с собой подружку, и заранее порадовалась за него, если окажется, что его спутница означает новый поворот в его жизни. После развода с Анной он жил словно на острове, по его собственному выражению. Но сегодня Алекс, облаченный в светло-розовую рубашку, джинсы и болотного оттенка свитер, казался веселым и раскованным. Шан ободряюще улыбнулась ему.

Люси была так поглощена впечатлениями от знакомства, что не сразу прислушалась, о чем говорят остальные. Наконец она сообразила, что Кэлвин посвящает всех в суть родственных отношений с Алексом. Их бабушки были родными сестрами; одна уехала в Америку, и связь между их семействами позже свелась к нерегулярной переписке.

— Да-да, я помню, что мама иногда писала какому-то двоюродному брату — кажется, в Нантакет.

Алекс никогда не распространялся насчет своих родственников, и Люси невольно стала прислушиваться к беседе.

— Совершенно верно. Бабушка познакомилась с дедом, по всей вероятности, когда он жил в Париже, а она училась там живописи или, может, совершенствовала свой французский. По общему мнению, это была любовь с первого взгляда, поскольку бабушка поехала с ним в Штаты. У деда в Нантакете была обширная родня; там до сих пор живут и моя мама, и двоюродные дядья по отцовской линии.

— А как вы оказались на Среднем Западе?

Алекс вспомнил, что Кэлвин, по словам Шан, живет в Канзасе.

— Я там учусь. В колледже.

Саймон окинул оценивающим взглядом дорогую обувь Кэлвина и костюм в духе Хэмптонс. Лично у него создавалось впечатление, что перед ними — новоиспеченный бизнесмен.

— Вы учитесь?

— Да, теологии.

Кэлвин ослепительно улыбнулся, и Саймон вовремя одернул себя, чтобы не вменить ему в вину этот безупречный оскал.

Алекс, рассматривая убегающую вниз тропку, приглушенно хохотнул: оказывается, их с Уиллом кузен не чужд церкви. Это многое меняет. То же соображение, вероятно, позабавило и Саймона.

— Прелестно, — прокомментировал он, но Кэлвин не уловил скрытой в его голосе иронии.

Алекс довел компанию до стадиона «Уайт Харт Лейн» и попросил всех добираться к пабу «Корабль» пешком, собираясь подвезти Люси на машине. Ему не хотелось повторить ошибку выходного вечера и сверх меры утомить ее, но девушка запротестовала:

— Не надо обо мне беспокоиться! Вы же знаете, сколько времени я посвящаю своей «беговой дорожке», а еще прогуливаюсь до больницы из Баттерси, когда погода позволяет. Нагрузка мне даже полезна.

Ее мягкий, но решительный тон не убедил Алекса, и он возразил:

— Но в меру.

Он ни за что не соглашался уступать, и Люси пришлось смириться с его опекой. Алекс побежал за машиной.

— Вы были больны, Люси? — с неподдельным участием спросила Шан.

— Перенесла операцию на сердце около двух месяцев назад. Но когда-то же надо начинать передвигаться без посторонней помощи! Мне вовсе не нравится, что меня со всех сторон обкладывают ватой.

— А мне бы это очень подошло. — Шан взяла Люси под руку. — Алекс с большим удовольствием будет заботиться о вас, у него это прекрасно получается.

Отъезжая на машине с Алексом, Люси видела, как остальные быстро двинулись им вдогонку по направлению к реке. Через десять минут компания воссоединилась; Алекс и Люси уже удобно устроились за круглым столиком у окна с видом на воду. Он пытался убедить ее, что в тот вечер на яхте на них всех нашло помутнение рассудка.

— Замечательное местечко! — жизнерадостно заявил Кэлвин, выдвигая стул для Шан.

— Мы приезжали сюда каждый март и очень боялись, как бы братья не поубивали друг друга, — пояснила Шан. — Уилл окончил Университетский колледж Лондона, но на гребных гонках всегда болел за Оксфорд — просто чтобы позлить Алекса, который защищал диплом в Кембридже. Ты, Алекс, держался молодцом, хотя Уилл провоцировал тебя вовсю и вопил, как ненормальный, когда оксфордцы выиграли две последние гонки.

— Кэлвин просто обязан заказать билеты на это мероприятие. — Мысли Алекса только что текли в совершенно ином русле, но ему удалось выдавить из себя смешок. — Впрочем, вид Темзы прекрасно бодрит даже зимой.

Он наполнил бокалы вином из заказанной заранее бутылки, обойдя только свой, в котором была налита минеральная вода.

— Ох, Алекс, неужели тебе потом на работу?

Шан давно привыкла к его безалкогольным ланчам, хотя сам он редко сетовал на этот счет.

— Я на вызовах, а это фактически то же самое.

— Вот почему, оказывается, врачи такие выпивохи! Верно, Алекс?

Кэлвин взглядом попросил у присутствующих подтверждения, но Алекс в ответ только вскинул бровь. Принесли меню на табличке, и Алекс с Люси некоторое время обсуждали, что будет безопаснее выбрать в ее случае — ничего разогретого и никаких салатов. Наконец она остановилась на слегка обжаренном цыпленке, и, едва сделав заказ, Алекс с нескрываемым интересом обратился к кузену:

— Что же привело вас именно сюда? Что такого притягательного в мортлейкской церкви?

Кэлвин сложил перед собой ладони и в упор поглядел на собеседника, выдержав такую драматическую паузу, что Алекс чуть не рассмеялся.

— Много ли вам известно о докторе Джоне Ди?

— Об астрологе королевы Елизаветы? Очень немногое. Кажется, я припоминаю: он то ли переводил Евклида, то ли писал предисловие к переводу. Когда началось увлечение античностью, Ди первым распространил в Европе учение Евклида. И вроде бы он — прототип Просперо. Чудак, сочетавший науку с магией. Я прав?

— Верно. Но знаете ли вы, что мы с ним в родстве? Говорила ли вам об этом ваша мать?

— Ни разу. Так мы с вами в родстве благодаря ему?

Саймон даже подался вперед, чтобы ничего не пропустить из их разговора, и не сводил с американца напряженного взгляда.

— По женской линии. Это должно быть только по женской линии.

Ответ Кэлвина Алексу прозвучал неожиданно резко.

— То есть анализ ДНК может это подтвердить?

Алекс насмешливо поглядел на Кэлвина, но тот, похоже, не обратил никакого внимания на его последнее высказывание. Он был погружен в раздумье, словно взвешивал некое соображение, боясь ошибиться и нечаянно о чем-то проболтаться.

— Сдается мне, ваш брат унаследовал от вашей покойной матери некую вещь, которая раньше принадлежала самому Ди, а потом — его дочери Кэтрин. Мне странно, что вы не в курсе, Алекс.

Люси заметила, что Саймон стиснул пальцы, стараясь не выдать внутреннего волнения.

— Простите, Кэлвин, о каком в точности периоде идет речь? — вмешалась она. — Времен королевы Елизаветы?

— Да. Его жизнь как раз охватывает ее долгое правление. Ди умер через несколько лет после вступления на престол Якова, но новый монарх обошел его вниманием. Своими лучшими годами Ди обязан доброй королеве Бесс. Он похоронен неподалеку, в церкви Святой Марии, — вот почему я счел уместным встретиться здесь. Мне бы хотелось потом навестить его могилу.

В зеленых глазах Алекса отражалось внимание, но по ним нельзя было прочитать ни его мыслей, ни эмоций. Он спокойно перевел взгляд на Шан, энергично вмешавшуюся в разговор:

— Значит, это тот ключ, который Уилл получил после смерти Дианы! Ты о нем?

— Возможно. Очень вероятно. Я бы ответил точнее, если бы увидел сам. — Кэлвин вновь поглядел на Алекса, напуская на себя незаинтересованный вид, но ему это не вполне удалось. — Могу предположить, что вы понятия не имеете, куда он делся.

Вопреки своей обычной сдержанности, Алекс отреагировал незамедлительно, скрывая тем самым обдуманность своего поступка. Он быстро извлек что-то из кармана рубашки. Три пары глаз тут же уставились на безделушку, подвешенную перед ними на цепочке.

— Он у меня, — спокойно пояснил Алекс.

Шан смотрела на ключ, как на привидение; перед ее глазами возникли руки Уилла, осторожно вертевшие его то так, то эдак. Но еще больше ее взволновало, что Алекс, в ее представлении человек малоэмоциональный, хранил ключик у себя — частицу Уилла, непостижимую ниточку, соединяющую его с братом. Для Шан это явилось настоящим потрясением. Она едва не расплакалась.

Кэлвин старался не выдать себя невольным движением. Его так и тянуло схватить ключ, но, прежде чем он успел что-либо сказать, Люси, помалкивавшая на протяжении почти всей беседы, неожиданно вытянула руку и поймала вещицу в подставленную ладонь.

— Алекс, какая прелесть! Можно подержать?

Он удивленно улыбнулся ее порыву. Ключ был самый простенький: серебряный, пожалуй даже старинный, но весьма скромно украшенный едва заметной гравировкой и крохотной жемчужинкой. Тем не менее Алекс без колебаний отдал его, и Люси благоговейно сомкнула ладонь, закрыв при этом глаза. Лучи заиграли на ее длинных темных ресницах, и сама она была будто сродни солнечному свету.

Кэлвину не терпелось воспользоваться моментом и тоже попросить рассмотреть ключик, но тут Алекс, растроганный непостижимым выражением лица Люси, неожиданно обратился к ней:

— Если хотите, не отдавайте. Оставьте пока у себя.

Его слова прозвучали не к месту; Алекс сам почувствовал, что они грубо вторглись в мимолетность момента, но не предложить этого он не мог. Боясь разрушить чары, Люси безмолвно ответила ему взглядом, какого он раньше не удостаивался, но впредь надеялся увидеть не раз. Ее глаза недвусмысленно ответили «да» — и еще что-то, чего он не смог истолковать.

Саймон единственный не стал таращиться на ключ, выставленный Алексом на всеобщее обозрение, а внимательно наблюдал за Кэлвином. Тот явно внутренне боролся с собой. Тогда Саймон вмешался, задав вполне прозаический вопрос:

— Кто-нибудь знает, что им можно открыть?

— Это ценнейшая реликвия нашей семьи, — с жаром отозвался Кэлвин. — Но мы пока не выяснили, от чего этот ключ. — Он быстро взглянул на Алекса, а потом снова уставился на кулачок Люси, в котором был зажат ключ. — Известно ли вам, что он будто бы приносит беду, если его не передать от матери к дочери?

— Нет, не известно, — равнодушно ответил Алекс. Он никогда никого не проклинал и не ругался. — Его получил Уилл, и что бы наша мама ему при этом ни сказала, теперь это навсегда останется между ними. — Он с легкой усмешкой покосился на кузена. — Вы, кажется, осведомлены лучше, чем все мы.

— Мама предупреждала меня, что от матери его должна наследовать дочь или в крайнем случае племянница, если нет дочерей. Иначе может произойти какое-нибудь несчастье. Образно говоря, прервется некая цепочка.

Лицо Люси выражало молчаливый протест словам Кэлвина, но она по-прежнему не проронила ни слова.

— Ну какая нам разница, если мы даже не представляем, к какому столу, или двери, или шкатулке он подходит, — произнесла Шан, почувствовав, что пора как-то рассеять сгустившееся напряжение.

Сама она выступала за то, чтобы ключ остался у Алекса. Со времени смерти Дианы Уилл провел бессчетное число ночей без сна, и Шан горестно ассоциировала этот ключ с тем омутом боли, который постиг его после кончины матери, и даже винила эту безделушку в их с Уиллом разрыве, поскольку ее бойфренд едва не спятил из-за нее. Пусть уж лучше хранится у Алекса: он не Уилл и не даст ключу превратиться в навязчивую идею.

Принесли обед, и напряжение немного спало, но Кэлвин вскоре убедился, что, несмотря на все его усилия, обсуждение темы ключа и проклятия стало решительно невозможным. Аппетит у него пропал, и он не скрывал радости, когда все засобирались, чтобы прогуляться к церкви. Они неспешно тронулись вдоль по улице, и Кэлвин не выдержал — обернулся к Алексу и посмотрел на него в упор:

— К реликвии раньше прилагался некий документ — на памяти моей бабушки он был еще цел. Могу предположить, что там указано местонахождение замка для этого ключа.

— Я совершенно не в курсе, но обязательно разберу бумаги брата. Некоторые его вещи все еще у коронера.

Алекс демонстрировал полное равнодушие к вопросу и впервые скрыл кое-что из того, что уже знал. Открывая тяжелую створку двери в церкви Святой Марии, он поинтересовался:

— Так что же Джон Ди? Чем он важен для нас?

Прежде чем ответить, Кэлвин окинул взглядом интерьер небольшой церкви — светлой, но все равно казавшейся приземистой. Краем глаза он наблюдал за Люси и сразу заметил, что на нее подействовала атмосфера места: девушка взволнованно прижала руку к груди. Кэлвину захотелось поговорить с ней, но так, чтобы не задеть Алекса.

— Он первым ввел в обиход выражение «Британская империя» и помог королеве нанести ее на карты. Он владел огромной библиотекой — одной из богатейших во всей Европе. Его книжное собрание насчитывало более трех тысяч томов и редких рукописей, тогда как ваш Кембриджский университет в те времена обладал только тремя сотнями! Многие полагают, что разграбление коллекции Ди на отдельные экземпляры, которые впоследствии рассеялись по всему свету, сравнимо с утерей сгоревшей Александрийской библиотеки.

Кэлвин снова пристально посмотрел на Алекса, и тот отозвался:

— Верно. Некоторые тома сейчас находятся в Королевском терапевтическом колледже — вы сказали, и я тут же вспомнил. Напрашивается сравнение с книгами Просперо…

Алекс явно уклонялся от темы, и Кэлвин, не дождавшись предполагаемой реакции, продолжил:

— Ко всему прочему Ди был первым в истории Джеймсом Бондом, вернее, членом секретной шпионской организации Уолсингема, в которую входил и сэр Филип Сидни. Ди доводился ему тестем и одновременно наставником. Он присвоил себе персональный шифр 007. Два нуля означали, что Ди являлся «глазами» королевы, а семерку он присовокупил из-за духовной силы, заключенной в этой цифре; к тому же она всегда считалась священным числом, а Ди имел основание придавать ей и особое личное значение. Но всего интереснее то, что он и еще один человек, по фамилии Келли, — Кэлвин слегка прокашлялся, — занимались алхимией. Они также практиковали общение с ангелами. Бытует мнение, что эти двое были посвящены в удивительные тайны. — Он посмотрел Алексу прямо в глаза. — Если вы, конечно, этому верите.

— Лишь бы вы сами верили! — отозвался Саймон.

Он как раз оказался поблизости и расслышал подначку в словах американца.

Ответ Саймона вызвал у Алекса улыбку, выведшую его из странного состояния, в которое он погрузился секунду назад. Залюбовавшись Люси, он забыл обо всем на свете: она взирала на высокий жертвенник, на алтарь, с преувеличенным благоговением, словно оробевшее дитя. «Какой чудный день, — улыбнулся своим мыслям Алекс. — Сколько разнообразных и нежданных развлечений».

1609 год, День поминовения усопших [53]

Мортлейк, церковь Святой Марии

— Как все же приятно оказаться в тишине… — шепчет Кэтрин Ди едва слышно.

Спасаясь от непривычного ноябрьского холода, она проскальзывает внутрь и плотно затворяет за собой массивную дверь. Это молодая особа лет под тридцать, добродушная, но с твердым характером и не по годам рассудительная. Она рада ненадолго укрыться от головокружительного веселья и шума праздничной ярмарки, раскинувшейся на зеленом лужке неподалеку.

Кэтрин на минуту останавливается, чтобы перевести дух. Прикрыв глаза, она вдыхает слабый аромат ладана и поздних осенних цветов, которыми украшают церковь на День поминовения усопших. При королеве Елизавете два церковных праздника — День всех святых и День поминовения усопших — слились в один, но люди продолжают чтить дедовские обычаи и приходят сюда не только вознести молитвы, но всегда берут с собой пирожки и прочую снедь как подношение душам своих дорогих усопших. Так же поступила и Кэтрин.

В церкви безлюдно, и девушке становится немного не по себе. Главные события — угощение и музыка — сейчас на Хай-стрит, отсюда все давно ушли сразу после богослужения. Кэтрин поспешно проходит к алтарным ступеням и опускается на колени, чтобы возложить букет из трав и цветов. Это последние, что она собрала у себя в саду. Домик Кэтрин расположен неподалеку, почти у самой церкви. Розмарин еще на диво зелен, и несколько гвоздик уцелели, как и поздняя дамасская роза любимого оттенка покойной матушки: насыщенного кремового, переходящего в темно-пунцовый. Ее лепестки чудесным образом выстояли перед утренним морозцем последней холодной ночи новолуния.

Наслаждаясь безмятежностью, царящей в церкви, Кэтрин тихо присаживается в ногах отцовской могилы и рассматривает новенькую латунную табличку, только недавно укрепленную. Друзья отца пожелали, чтобы ее заказали на их пожертвования, поэтому пришлось подождать несколько месяцев, прежде чем ее доставили сюда и украсили ею массивное каменное надгробие. Дочери кажется, что отец был бы доволен, если бы видел, как сияющая медь играет на свету и чудодейственным образом оживляет бесцветную глыбу, сообщая ей золотистый блеск и яркость.

— Они и вправду хороши, мисс Кейт.

От неожиданности Кэтрин едва не подскакивает на месте, но это всего лишь викарий, неслышно подошедший к могиле. Она кивает ему, как давнему знакомому. Священник пристально разглядывает цветы в руках девушки.

— Гвоздики — для сокровенной любви, — поясняет Кэтрин. — Я часто добавляла их в пунш, чтобы облегчить отцу его последние дни.

Викарий с сожалением глядит на девушку, годами отрекавшуюся от себя ради некогда великого, но в итоге совершенно обнищавшего старца. Он задается вопросом, что чувствует она теперь, когда надежды выйти замуж практически не осталось.

— А розмарин — на долгую память, да, Кейт?

Она кивает и снова умолкает, словно раздумывая, продолжать ли разговор.

— Ну а роза была его любимицей и постоянной спутницей. Это код, обозначающий цель всего человечества — достижение божественной мудрости.

Кэтрин в упор глядит на молодого священника, ожидая, что тот начнет противоречить ей с точки зрения своей, немного иной теологии. Но он молчит, и девушка продолжает:

— Прийти к такой мудрости можно единственно через любовь и познание. Цветущая роза объясняет нам суть мироздания. И в самом деле, смысл и значение Вселенной становятся доступны нам благодаря обычной розе — такой, как эта. Проникнуть в тайну розы означает постичь сущность космоса. Посредством этого простого совершенства мы сами становимся более совершенными. — Кэтрин глядит на викария, но слова ее обращены вдаль, сквозь время и пространство. — Для понимания всех возможностей, связанных с розой, человечеству необходимо развить в себе способность к любви настолько, чтобы суметь полюбить всех людей, все живые существа, все незнакомое и чуждое. Мы должны расширять в себе способность к познанию и пониманию, и поможет нам в этом любящий разум наших сердец.

Она улыбается священнику, который внимает ей, как заколдованный, ничуть, впрочем, не противясь таким приятным чарам. Кэтрин кладет цветы у подножия надгробия, кланяется викарию и тихо уходит.

 

14

За день в голове у Саймона родилась уйма всяких соображений, и он, поскорее отделавшись от другой парочки, нагнал Алекса и Люси у машины. Его эклектический ум обладал способностью выбирать факты из множества источников и прослеживать между ними связь — черта, роднившая его с Уиллом и отчасти объяснявшая их дружбу. Находясь под влиянием своих наблюдений, Саймон, с риском разозлить Купидона, жаждал поделиться ими с Алексом. Он предложил отыскать какой-нибудь уютный уголок и выпить кофе, но Алексу хотелось скорей доставить Люси домой, в тепло. В последние полчаса она выказывала признаки утомления, и ничто не должно было испортить ей впечатления от такого удачного дня. Именно чуткость — возможно, не слишком нужная или даже не вполне осознаваемая той, которой предназначалась, — побудила его предложить Саймону встретиться попозже в Челси, после того как он подбросит Люси до ее квартиры на другом берегу.

— Я все равно на вызовах в Бромптоне, поэтому лучше мне быть где-нибудь поблизости.

Люси, обычно нетребовательная из-за того, что в детстве никто и не думал считаться с ее пожеланиями, на этот раз проявила несвойственное ей упрямство. Хотя ее мнения действительно не спрашивали, она впервые начала открыто отстаивать его, споря с Алексом. Пусть они и познакомились благодаря состоянию ее здоровья, но это внезапно стало ей докучать.

— Алекс, сегодня такой приятный день, и я ничуть не устала. Мне бы очень хотелось посидеть вместе с вами за кофе.

Она так выразительно взглянула на него, что все его возражения сами собой растаяли.

— Только при условии, что я разожгу камин и усажу вас подле него.

Вот так она и оказалась у него дома, в залитой солнцем гостиной с высокими потолками и с видом на скверик. Удобно устроившись в кресле с чашкой чая в руках и кошкой Минти на коленях, Люси с интересом рассматривала затейливый старинный камин серого мрамора. Легкий беспорядок в комнате только способствовал расслаблению. Здесь она чувствовала себя очень комфортно. Алекс неспешно хлопотал в кухне, и Люси наконец обратилась к нему и Саймону, желая поделиться мыслями о сегодняшней экскурсии, занимавшими ее уже около часа.

— Странная там церковь, вам не кажется? Ничего памятного не осталось ни от самого Ди, ни даже от его могилы. Дом Ди тоже не сохранился — только часть садовой стены. Словно вся его земная жизнь была сном, а духовная сущность живет и поныне. В церкви с начала семнадцатого века произошли колоссальные изменения.

В ее голосе слышались сожаление и одновременно убежденность.

— «…Из вещества того же, что наши сны»? — засмеялся Алекс. — Зато в путеводителе мне понравилось прямо-таки мистическое свидетельство некоего очевидца, будто бы наблюдавшего спустя годы шторм, вызванный Ди ради сэра Эверарда Дигби! Волшебство, вполне уместное для прототипа Просперо!

Саймон уже собрался сострить, дескать, в Викторианскую эпоху неумехи реставраторы немало напортачили в церквях по всей стране, но неожиданно передумал и заговорил совсем о другом. Все это время он с возрастающим вниманием всматривался в черты Люси. Когда Алекс пришел из кухни и поставил на стол кофейник, Саймона озарило:

— Знаете, Люси, а ведь вы правы: теперь-то я вас узнал! Лицо у вас примечательное…

Она с подозрением покосилась на него, но поняла, что это комплимент.

— Пока мы гуляли, я все ломал себе голову, но сейчас уже не сомневаюсь: это вас я видел в пабе на Фин-стрит около месяца назад. Кажется, я тогда проверил вас на благонадежность!

Он смущенно хохотнул. Люси задумчиво кивнула и тоже вспомнила мужчину, который подмигнул ей в тот ненастный день, когда она спешила обратно в больницу.

— Да-да! Не в самом пабе — я как раз шла мимо, возвращаясь в Бромптон. У вас хорошая память.

Она подумала, что Саймон тогда показался ей привлекательным, иначе его образ не отложился бы в ее подсознании.

— Удивительно, но в том пабе я тогда встречался с Шан. Надо было и вас к нам затащить — незнакомку с улицы! А если серьезно, то вы с ней хорошо поладили.

— Она сейчас словно заблудшая душа, — тактично заметил Алекс. — У нее редко получается общаться с женщинами. Но сегодня, как мне кажется, она осталась довольна собой — по большей части.

— Значит, ей пришлось страдать… — Люси поочередно поглядывала на Алекса и Саймона, не желая лишний раз выпытывать подробности. — Она была подружкой вашего брата?…

Это было не все, что ей хотелось знать, но за обедом Люси сама собрала воедино все невысказанные слова.

— Они провели вместе больше трех лет, а в мае расстались. Но была бы на то воля самой Шан, этого бы не случилось.

Меланхоличные слова Алекса выдавали его скрытую печаль.

— А теперь она начала все по новой — или пытается начать. — Саймон взглянул на Алекса и продолжил саркастическим тоном: — Ничто так не возводит человека до псевдобожественного уровня, как ранняя и трагическая гибель. То, что случилось с Уиллом, точь-в-точь в духе Джеймса Дина! И теперь бедная девушка ни за что его не забудет!

— Но ведь сам он, наверное, хотел бы этого, — предположила Люси.

— Хотел бы, — грустно улыбнулся ей Алекс и сменил тему: — Саймон, что ты думаешь об этом ее новом друге?

— Мама всегда учила меня: если ты не можешь сказать что-нибудь приятное о ком-либо, не говори ничего! — Саймон запрокинул голову и захохотал. — Боюсь, эта заповедь обрекает меня на гробовое молчание.

— С ним что-то не так, — подхватила Люси. — Но не оттого ли, что он вам просто не нравится из-за Шан?

— Я ему не верю, и точка! — тут же возразил Саймон. — Ты видел, Алекс, какие у него были глаза, когда ты отдавал Люси ключ? Он сам был не прочь его заграбастать — ясно как день!

— Прямо «Остров сокровищ» какой-то. — Алекс был настроен скептически. — Меня всегда удивляло, до какой степени Уилл увлекался всем этим, но, мне кажется, это отчасти объясняется его отношениями с мамой, интересом к ее родословной и поиском своего места в ней. Ему казалось, что они с мамой очень похожи. Думаю, его любопытство было своеобразной попыткой самосознания. А Кэлвин, скорее всего, хочет завладеть ключом потому, что считает, будто бы им можно отпереть королевскую сокровищницу. Что очень маловероятно.

— Но сведения о Ди говорят сами за себя! — воскликнул Саймон и тут же пояснил, хотя Алекс не выказывал особых признаков заинтересованности: — Я ничего о нем не знаю, зато мне удалось отдать на анализ тот документ Уилла — подлинную рукопись, прилагавшуюся к ключу. Говорил он тебе?

Алекс покачал головой.

— Мой двоюродный брат из Оксфорда занимается радиоуглеродным анализом. Разумеется, существует и вероятность ошибки, но он указал период между тысяча пятьсот пятидесятым и тысяча шестьсот пятидесятым годами.

— Что достаточно тесно соотносит его с эпохой Ди…

Алекс встал, подошел к книжной полке и вернулся со шкатулкой для документов, вынул из нее туго скрученный лист старинного пергамента и расправил его на столе.

— Вот оригинал — Уилл оставил мне его на хранение, а в путешествие взял копию. Документ тоже принадлежал ему, и Кэлвин спрашивал меня о нем в церкви.

Люси, до сих пор не пропускавшая ни единого слова, вдруг заговорила с неожиданной горячностью:

— Алекс, это вовсе не мое дело, и, возможно, я не должна ничего говорить, но мне, как и Саймону, было неловко в компании с Кэлвином. Он не привык смотреть в лицо собеседнику, вернее, он всякий раз спешит отвести глаза, словно боится встретиться с ним взглядом. И я согласна с Саймоном: он тоже хотел получить этот ключ. Глупо признаваться, но я чуть было не поддалась его нажиму и едва сама не отдала его. У меня создалось впечатление, что ключик дает доступ к чему-то, что страшно интересует Кэлвина, и, возможно, он даже знает, к чему именно.

— «Это ценнейшая реликвия нашей семьи», — насмешливо напомнил Саймон.

Алекс рассмеялся:

— Любую драгоценность давно бы уже прибрали к рукам. Деревенский дом принадлежал материнской родне, там сохранились только старые книги да несколько изящных безделушек. Богачей в семье не было. Я уверен: все стоящее было бы уже разбазарено задолго до нас.

— Можно взглянуть?

Люси осторожно спустила кошку с колен и потянулась за пергаментом. Алекс бережно передал ей сверток. Оттуда выскользнула и упала на пол открытка, но Люси, нагнувшись за ней, даже не стала ее рассматривать, впившись глазами в старинный документ. Она сосредоточенно нахмурилась.

— Так это шестнадцатый век?

Ей пришло в голову, что, пожалуй, следовало бы предварительно надеть перчатки.

— Или начало семнадцатого. — Саймон тоже подошел и пристроился рядом с ней, чтобы получше изучить пергамент. — Не очень-то похоже на привычные карты кладов.

— Но это только одна ее часть, — заявила Люси убежденно, чем поразила обоих мужчин. — Есть и другая, что бы там ни открывал этот ключ.

Они вытаращились на нее.

— А откуда нашей Кассандре это известно? — с невольной холодностью спросил Алекс.

— Я точно не знаю. Просто мне так кажется.

Было очевидно, что Люси не пытается заморочить им голову и говорит не из пустого каприза — напротив, ее голос звучал очень уверенно.

— Эта страница — ключевая, если можно так выразиться. То есть если найдется еще одна, то она менее важна.

Алекс хоть и слушал, но никак не реагировал на ее слова.

— Уилл упоминал об этом в сообщениях из Рима. У него там родилось много разных идей. — Саймон уселся на пол, упер локти в колени и пристроил подбородок на ладонях. — Я начал разбирать их пару недель назад, когда мы забрались к нему в ноутбук. Большинство записей — сущая белиберда, какие-то путаные сведения об алхимиках и прочее. Это все я уже распечатывал и мы успели прочесть. Но особое внимание он уделяет инквизиции — в основном из-за радиоуглеродного анализа. И к тому же первые слова здесь — о площади Цветов и о пламени… Уилл выяснил, что Кампо де Фиори в интересующий нас период было, по всей видимости, местом религиозных казней. Он составил список казненных и собрал о них кое-какие данные. Сдается, что человек по имени Бруно стал наиболее примечательной жертвой — возможно, он тоже любил поболтать с ангелами, если уж на то пошло. — Саймон многозначительно посмотрел на собеседников и добавил: — Если пресловутый доктор Ди общался с ангелами, то инквизиция вполне могла заинтересоваться подробностями.

— Совсем как Кэлвин, — мрачно усмехнулся Алекс. — Будем считать, что он и есть современная инквизиция.

Пейджер Алекса подал голос, и он ушел на кухню, где стоял телефон, но слова Саймона догнали его и там:

— Это не смешно. Разве не было у него резона взламывать компьютер Уилла? — Саймон оборвал себя на полуслове, вдруг поняв, что все они сходятся на молчаливой нелюбви к Кэлвину. — Прошу прощения, наверное, я сказал лишнее, но эта штука — «Sator Arepo» — как раз в духе таких личностей.

— Какая штука? — перебила Люси. — «Sator Arepo»? Саймон, ты о словесном квадрате?

С вечера пятницы она так и эдак вертела в голове словесную головоломку.

— «Бог держит в своих руках все мироздание». Есть и другие варианты перевода, более точные, но речь именно о нем. Либо это «магическое око», отгоняющее злых духов, либо своего рода пароль у ранних христиан. Уилл хоть и думал, что у него паранойя, но тем не менее считал, что за ним следят. Об этом он писал мне из-за границы. А теперь мы находим пресловутый «Sator Arepo» в его компьютере — возможно, помещенный туда специально, чтобы перекрыть доступ к почте. Из сообщений Уилла я понял, что он все больше переживал по этому поводу. Меня же заботит другое: не слишком ли много выболтала Шан своему новому другу о прежнем любовнике?

Алекс, не сводя с Саймона встревоженного взгляда и все еще под впечатлением от его слов, снял телефонную трубку:

— Джилл, это Алекс Стаффорд. Меня Джейн вызывает в Хэрфилд или я нужен вам в Бромптоне? — Дожидаясь ответа, он взглянул на приятеля брата. — Ну да, мы теперь точно знаем, что кто-то пытался читать его сообщения… Ага, проблема у вас? Подъеду, как только смогу. — Он повесил трубку. — Наверное, стоит этим заняться вплотную, Саймон. Я не собираюсь все пускать на самотек, мне тоже интересно, почему Кэлвин любопытствует по поводу поступков Уилла. У меня такое ощущение, что он был не до конца с нами откровенен. Если Люси не ошибается насчет его повышенного интереса к ключу, который он хочет подвергнуть какой-то проверке, то с тем же успехом он может подобрать пароль и выведать реквизиты банковского счета, при условии что Шан предоставит ему в своей квартире полную свободу. Есть ли у тебя время, чтобы проверить сведения о Ди?

Люси очень внимательно слушала их разговор, но ее внимание все более привлекала открытка на кофейном столике, ранее выпавшая из пергаментного свитка. Девушка только сейчас заметила, что с открытки на нее смотрит чье-то лицо.

— У меня есть время, — откликнулась она. — Позвольте мне немного поработать головой, Алекс. Хоть я и на больничном, но тем не менее выздоравливаю, а не умственно деградирую. Исследования, между прочим, тоже моя работа.

Алекс, ощущая все возрастающее стремление узнать Люси получше, улыбнулся ей:

— Отлично. Но теперь, боюсь, мне придется отвезти вас домой. Простите, что прерываю наш разговор. Саймон, я позвоню тебе денька через два, а сейчас мне пора. К нам с Ормонд-стрит везут десятилетнего пациента.

— Давай я отвезу Люси домой, а ты поезжай по своим делам. Вы не против, Люси?

Она метнула беспокойный взгляд на открытку и лишь потом учтиво ответила:

— Разумеется, нет. Спасибо.

Алекс подошел к ней, нагнулся и нежно сжал ее руку.

— Вам я тоже позвоню завтра или послезавтра.

Он проследил за ее взглядом: Люси, как зачарованная, глядела на открытку, на которой было изображено прекрасное женское лицо. Уже направляясь к двери, Алекс пояснил:

— Гвидо Рени, портрет Беатриче Ченчи. Это Уилл прислал из Рима. Он много перечитывал Шелли.

Названное Алексом имя всплыло из ее недавнего, такого яркого сна, и Люси с удвоенным вниманием воззрилась на открытку. Доктор Стаффорд, наказав гостям захлопнуть за собой дверь, распрощался и ушел.

* * *

Промолчав все двадцать минут, пока она вела машину, Шан выплеснула свой гнев, изо всех сил хлопнув парадной дверью.

— И угораздило тебя встрять с этим ключом! Я видеть его не могу! — в порыве раздражения накинулась она на Кэлвина. — Иногда мне и впрямь кажется, что это из-за него мы с Уиллом расстались.

— Да, наверное, из-за него.

Она изумленно взглянула на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

Кэлвин вдруг замялся:

— А ты что хочешь сказать?

— А то, что он так с ним носился, что иногда попросту меня не замечал. Этот ключ превратился у него в наваждение.

— Шан, я вовсе не шучу насчет… — Кэлвин на мгновение прикрыл глаза и едва слышно произнес: — Проклятия. Мама совершенно ясно дала мне понять, что ключ передается в нашей семье только по женской линии. Его никак нельзя было вручать Уиллу. Она считает, это не к добру.

— И ты всерьез в это веришь? Будто бы Уилл погиб из-за какого-то проклятия?

Шан так долго общалась с семейством, чуждым всяческих предрассудков, что ни на минуту не допускала подобной возможности.

— Верю, — стоял на своем Кэлвин. — Я серьезен, как никогда. И сама авария какая-то странная. Внезапный туман. Река. Ты сказала, он был заправским байкером, а умер от аневризмы сосудов головного мозга. В моем представлении все это похоже на старую рану: она неожиданно открывается, и человеку конец. Такое бывает, когда ты уже однажды перенес травму головы, а потом некая случайность растравляет ее — и бомба замедленного действия неожиданно взрывается. — Серовато-голубые глаза Кэлвина смотрели на Шан почти враждебно. — Такого вообще не должно было произойти. Поэтому я решительно беру на себя смелость утверждать, что возможная причина вашей размолвки — этот ключ.

Шан не находила слов для ответа. Ее снедали злость, разочарование и крайнее недоверие ко всему сказанному. Аргументы Кэлвина ничуть не поколебали ее мнения. Уилл был очень спортивным и крепким. За свою жизнь он больше десятка раз падал с мотоцикла и здорово ушибался. Насчет тромба она не сомневалась: не проклятие было ему причиной, но Шан больше встревожило то, что этот неожиданно ополчившийся на нее приятель искренне в него верит. Она вгляделась в лицо Кэлвина. Шан и раньше знала, что он верующий, но ей и в голову не могло прийти, что он способен пренебречь здравым смыслом. По ее мнению, именно строгие религиозные убеждения не позволяли ему поселиться у нее, хотя порой Кэлвин и оставался у Шан на ночь. А теперь он утверждает, будто ее развел с Уиллом злой рок, заключенный в бездушной побрякушке? Что за нелепость!

Кэлвин некоторое время изучал свои ногти, словно не решаясь продолжать, но потом все же сказал:

— Нельзя было отдавать его той девушке, Люси. Это опасно. И точно до добра не доведет. Ключом должны владеть люди, которые умеют с ним обращаться. Лучше бы я отвез его маме.

Он не стал больше ничего объяснять и ушел, хлопнув дверью.

 

15

Рождественское убранство палаты ничуть не поднимало Люси настроения. Последние несколько недель стали для нее настоящим адом, и она в страхе ждала биопсии. Сама по себе эта процедура не была такой уж болезненной, но ощущение неминуемого дискомфорта усугублялось тяжким унынием, овладевшим ею вследствие начавшихся головных болей и появившихся вместе с ними ночных кошмаров. С чувством, что для нее настает новая жизнь и можно хоть немного заглянуть в будущее, приходилось пока распроститься.

Но понять причину недомоганий было сложно. Первоначально посттрансплантационный период проходил гладко, налицо было быстрое улучшение. Помимо легкой дрожи в руках, резких приступов голода и странного ощущения, что иногда ее разум ей не принадлежит, медикаменты не оказывали никаких неприятных побочных эффектов. Физическое и психологическое здоровье Люси превышало все ожидания.

Затем, в начале ноября, она простудилась, из-за чего Алекс и Кортни Денем едва не сбились с ног. Люси понимала, насколько опасны инфекции, поэтому скрупулезно соблюдала гигиену, диету и режим. Она подхватила обычный насморк, но температура поднялась до нежелательных отметок, и, несмотря на уверения Амаля, что Алекс вовсе не проявил никакой беспечности, тот клял себя за речную прогулку и поездку в Мортлейк — даже за то, что Люси могла каким-либо образом контактировать с кошачьим корытцем в его квартире. Не в силах вообразить иных причин, так неожиданно прервавших триумфальное выздоровление Люси и пустивших ее здоровье под откос, Алекс теперь пестовал ее не хуже матери, дрожащей над своим первенцем. Он держал себя в высшей степени профессионально и ни разу не выказал ей своих опасений, но все его действия лишний раз убеждали Люси, что Алекс вновь превратился для нее в лечащего врача и их романтические поездки остались в прошлом. Длительные совещания с мистером Аззизом, мистером Денемом и недавно прикрепленным к Бромптону врачом-консультантом свидетельствовали о том, насколько сильно Алекс обеспокоен ее состоянием. Он подолгу пропадал в лаборатории, сам обрабатывал анализы, несколько раз пересматривал ее медикаментозный курс и постоянно раздражался.

Эти заботы вскоре осложнились новым обстоятельством: его сын упал на катке и сломал руку в двух местах. Мальчику требовалась операция, и Алекс в свободное время начал исчезать из больницы. Люси все понимала, но для нее это явилось ударом: рамки их нынешних отношений не позволяли ей свободно поговорить с Алексом и выяснить, как у него дела. Они практически больше не оставались наедине: в больнице днем хватало посторонних глаз, а конец рабочего дня теперь служил Алексу сигналом, что пора спешить к сыну. Возник нелепый парадокс: Алекс больше всех прочих тревожился за ее иммунную систему, опасаясь отторжения пересаженного сердца, но именно это обстоятельство вновь свело их отношения к сугубо формальным — как раз тогда, когда в них наметились личные нотки.

Люси опасалась, как бы возможность сближения не была утеряна навсегда. Юмор помогал ей смиряться с собственной участью, но стресс в конце концов обернулся против нее же, затронув нервную систему. И если до простуды Люси не позволяла себе слишком зацикливаться на ужасах, которые ей пришлось пережить, то теперь она полностью осознавала, что уже не раз за этот год вступала в единоборство со смертью и что человек, которого она почти привыкла воспринимать как возможный объект внимания, вдруг стал отдаляться от нее. Ее одолевали невыносимые головные боли, депрессия и дурные сны, населенные злобными персонажами. Она просыпалась от приступов паники, мучаясь ощущением невозможности укрыться от чьего-то подглядывающего ока. Наконец ей назначили новое обследование.

Понедельник двадцать второго декабря выдался хмурым, и, судя по всему, Люси предстояло коротать его в больнице. Но здесь было и преимущество: она вполне могла увидеться с Алексом. Весь конец ноября он со студентами-практикантами пропадал в другой больнице, а на прошлой неделе уезжал в Кембридж. Люси шутливо признавалась Грейс, что скоро забудет, как он выглядит, и беспокоилась о том, накормлена ли его кошка. Несмотря на все старания, беспечный тон ей не удавался — Люси скорее напоминала брошенного ребенка. Она вновь пыталась урезонивать себя: Алекс всегда был для нее хоть и очень добрым, но теперь вечно отсутствующим консультирующим доктором Стаффордом. Что касается мужчины и приятеля, то он пропадал неизвестно где, возможно, у бывшей жены вместе с их общим сыном. Однако у нее по-прежнему оставался его талисман — ключ, за который Люси цеплялась, как за соломинку.

— Ну, не все так уж плохо!

Саймон нарушил ее монотонное больничное существование, нагрянув в палату вместе с Грейс и целой стопкой литературы для изучения. Он немедленно отметил ее удрученное состояние. Люси печально улыбнулась: их визит был единственным радостным событием за несколько недель.

После кофе у Алекса Саймон, как и договаривались, доставил Люси до дверей ее квартиры, и между ним и ее соседкой мгновенно пробежала искра. Он прямо-таки ослепил Грейс: его дерзкие высказывания и очаровательная ленца произвели на нее сильное впечатление. Сама Грейс, унаследовавшая от матери-мулатки высокие скулы и соблазнительное тело, а от отца-еврея — непринужденно-шутливую манеру разговора, побудила его развернуть весь арсенал своих лучших качеств. Вскоре Саймон нашел предлог явиться к ней с книгами для Люси, из которых можно было почерпнуть сведения о докторе Ди, и Грейс не замедлила воспользоваться шансом. За несколько недель бурный роман захватил их обоих, словно смерч. Люси радовалась за подругу, которая за год пережила несколько любовных разочарований подряд, однако собственные терзания из-за отсутствия подвижек с Алексом казались ей еще невыносимее. Но сейчас ради гостей она постаралась взять себя в руки.

— Немного легкого чтива, — пошутила она при виде огромной кипы толстенных томов, которую Саймон с трудом удерживал в руках.

— Грейс велела мне чем-нибудь тебя занять. Говорит, иначе у тебя разовьется повышенная слезливость. Биография Ди вроде бы довольно занимательна, но математика и прочий алхимический бред — настоящие дебри. Возьмешься ли ты за это? Уилл наказывал на «Амазоне» книжек и отправил на адрес Алекса. Мы решили, что тебе они тоже пригодятся.

Саймон пытался любой ценой заинтересовать Люси, чтобы вывести ее из нынешнего патового состояния, но бледное и спокойное лицо девушки сейчас более всего ассоциировалось у него с напускной бесстрастностью молодой монахини, в которой ненатурально буквально все. Словно ненароком он добавил:

— Изначально считалось, что Ди скончался как раз двадцать второго декабря — сообщаю ради интереса, — однако позже ученые пришли к выводу, что, скорее всего, дата его кончины относится на конец марта. Разница получается в несколько месяцев. Тебе надо покопаться в его биографии и выяснить, какова причина такой перемены. И еще одна жутковатая подробность: легенда гласит, что его сердце погребено где-то под жертвенником мортлейкской церкви. Не сомневаюсь, что тебе придется по вкусу этот жареный фактик.

На лице Люси появились проблески эмоций — она оценила подбор сведений и загадочно улыбнулась, втайне довольная, что предстоит решать непростую задачку. Все это время острые головные боли, казавшиеся почти сверхъестественными, препятствовали чтению, но теперь, со сменой препаратов, они пошли на убыль. Понятно, что Люси не удалось сильно продвинуться в своих исследованиях, зато они позволяли ей чувствовать себя ближе к Алексу, к чему она, собственно, и стремилась.

— Смотри только не переусердствуй, Люс, — мягко посоветовала Грейс. — Главное для тебя — поправиться. Алекс особенно на это напирал. Знаешь, мои родители пока не потеряли надежды, что ты приедешь к нам в Шропшир на Рождество.

Люси видела, что подруга искренне переживает за нее, и прониклась к ней благодарностью, хотя в глубине души она ждала вовсе не праздничных торжеств.

— Спасибо, милая. Мое самочувствие улучшится сразу, как только я узнаю результаты биопсии.

— Вашим врачам стоит прийти к общему решению, мисс Кинг, и отпустить вас, пока вы окончательно не построили планы на отъезд.

Люси вспыхнула от радости, услышав этот голос: его обладатель незаметно для нее вошел в палату за спиной Саймона.

— Есть ли у меня надежда хоть немного повлиять на ваше мнение, доктор Стаффорд?

Перед друзьями ей флиртовать было проще.

— Сколько угодно! — За какую-то долю секунды он смог улучшить ей настроение. — А вы, двое, не слишком ли утомили мою пациентку? Боюсь, она накликала неприятности на свою шею.

Люси рассмеялась и жестами показала Грейс, как ей будут вводить иглу в упомянутое Алексом место. Подруга поцеловала ее в лоб и, желая оставить наедине с Алексом, подхватила Саймона под руку и заговорщически потащила его вон из палаты.

— Я позвоню попозже — узнать, как все прошло. Алекс, скажете мне, когда ее можно будет похитить.

— Для этого нужно оставить ее на меня, Грейс.

Он проводил посетителей иронической улыбкой, затем подошел к кровати и по-свойски присел на краешек. Люси очень воодушевила подобная непринужденность.

— Вам уже лучше? — спросил Алекс не совсем уверенно, словно не зная, что услышит в ответ.

— Да, намного лучше. Хорошо, что вы зашли… — Она тоже колебалась, понимая, что их могут в любой момент потревожить. — Как ваш сынишка? Мне бы очень хотелось, чтоб вы привели его сюда и мы бы с ним познакомились.

Алекс покачал головой:

— Здесь не совсем подходящее место. В данный момент он вовсе не в восторге от больниц! Но гипс снимут уже в сочельник, хотя для Макса это вовсе не помеха: он горит желанием покататься на лыжах. — Заметив на ее лице нерешительность, он спросил: — Вы теперь хорошо спите?

— Кажется, да… Старуха в черном капюшоне и с острой косой поутратила свое влияние. — Она вернулась к спасительной иронии. — Вот, Саймон принес мне домашнее задание. Эти книги — из тех, что когда-то заказывал Уилл. Если попадется что-нибудь любопытное, я вам расскажу.

Ей подумалось, что так она лучше всего раскроет перед ним свой склад ума.

— Нам некуда спешить, Люси. Скоро у нас появится время все это обсудить, а сейчас, я думаю, стоит направить усилия на то, чтобы вызволить вас отсюда и вернуть домой.

Другого, менее боязливого пациента слова доктора приободрили бы, но Люси успела утратить прежний оптимизм. Пришел санитар с каталкой, но Алекс игриво перехватил ее, жестом отослав медбрата.

— Пора. Трем паркам не терпится всадить в вас иглу.

Он склонился к самому ее уху и прошептал:

— И я посодействовал, чтобы они выбрали иголочку потоньше.

Лицо Люси озарила неуверенная улыбка, и Алекс бодро покатил ее по извилистым больничным коридорам туда, где уже ждали кардиолог, лаборант и рентгенолог. Она снова ощутила себя в безопасности.

* * *

Направляясь через гостиничный холл к обеденному залу, Кэлвин уловил аромат лилий — немного одуряющий, но сообщающий дорогому старинному отелю флер роскоши. Он вошел в ресторан прямо в своем светлом верблюжьем пальто, нервно покручивая на нем крупную пуговицу. Заметив в зеркале отражение профессорского профиля, Кэлвин сунул руку в карман, но тут же вынул ее.

— Мистер Петерсен, профессор Уолтере уже здесь. Позвольте ваше пальто, сэр.

Метрдотель «Клариджа» передал пальто Кэлвина подручному и указал на столик в углу обеденного зала, за которым сидел шикарного вида человек лет пятидесяти пяти. Он был одет в темно-синий шерстяной пиджак и рубашку в мелкую полоску. Кремовый шелковый шейный платок заменял ему галстук. Кэлвин издалека заметил, как играют на свету запонки у него на манжетах. Профессор Фицалан Уолтерс читал свежую «Нью-Йорк таймс», но, увидев идущего к его столику Кэлвина, отложил газету и поднялся ему навстречу. Он протянул гостю руку для приветствия, а другой рукой похлопал его по плечу. Пока официант отодвигал для Кэлвина стул, тот в очередной раз подивился, как солидно он выглядит, несмотря на тщедушное телосложение.

— Весьма приятно встретиться здесь с тобой, Кэлвин, пока я в Лондоне.

Голос у Фицалана был низкого тембра, с легким южноамериканским акцентом, свидетельствовавшим о давнем богатстве и привычке к подчинению.

— Вы возвращаетесь на Рождество?

— Послезавтра улетаю.

Профессор был значительной деловой персоной и входил в административную верхушку теологического факультета при их колледже. Это учебное заведение было основано в 1870 году в Канзасе, с филиалом в Индиане. За годы существования оно приобрело престиж и взрастило немало известных питомцев, среди которых были сенаторы, судьи и прочие знаменитости из разных общественных кругов. По сути, диплом колледжа служил своеобразным пропуском к выгодной должности на поприще юриспруденции, политики или госслужбы. В беседе с непосвященными Уолтерс с гордостью характеризовал его как неоконсервативное фундаменталистское учреждение.

Казалось, не существует никого и ничего, с чем или с кем не сталкивался бы профессор Фицалан Уолтерс. С десяток лет назад он написал оригинальный труд на тему второго пришествия Христа. Книга вполне отвечала нравственным установкам и широким воззрениям Кэлвина, что побудило его заняться преподаванием: чтением лекций он собирался зарабатывать себе на хлеб и одновременно готовиться к защите кандидатской, а затем, в не очень отдаленном будущем, и докторской. Когда он увидел объявление о вакансии в Канзасском колледже, то счел такую возможность вполне отвечающей его стремлениям и откликнулся.

Профессор Фицалан Уолтерс — или Эф-У, как он просил друзей называть себя, — при первой же встрече проявил к Кэлвину живейший интерес. Они долго беседовали о докторе Джоне Ди — Кэлвину было давно известно, что тот доводится ему предком. Казалось бы, ему, а не профессору следовало искать у собеседника расположения, но Кэлвину очень польстила любознательность Эф-У по поводу Джона Ди; не в пример некоторым, считавшим доктора сумасшедшим, Уолтерс выказывал к нему искреннее почтение. Наряду с многочисленными сторонниками он верил, что Ди не напрасно общался с ангелами — из бесед с ними доктор должен был почерпнуть подробности Апокалипсиса и второго пришествия. Профессор и Кэлвин вместе задались вопросом: какие сведения содержались в его рукописях и куда это все потом подевалось? Обоим было известно, что, пока Ди путешествовал в 1580-х годах по Богемии, его дом ограбили, а библиотеку похитили. Выяснилось, что Уолтерс гораздо более сведущ во многих подробностях жизни и занятий доктора, нежели даже сам Кэлвин.

После плодотворного обмена мнениями Кэлвин получил желанное вознаграждение — место преподавателя в колледже. Позже, при содействии все того же Эф-У, ему назначили аспирантскую стипендию, что давало Кэлвину возможность совершать рабочие поездки для написания диссертации. Его семья считалась зажиточной, поскольку владела недвижимостью и некоторыми акциями, но в свободном обороте денег всегда оставалось мало, и Кэлвин был признателен профессору за покровительство. По мере того как продвигалось их сотрудничество, он лучше узнавал Эф-У и вскоре обнаружил, что некоторые воззрения старшего коллеги на Божий промысел, Вознесение и креационизм попахивают экстремизмом. Еще больше Кэлвина обеспокоили публичные заявления Уолтерса о том, что ответственность за трагедию одиннадцатого сентября следует взваливать не только на террористов-исламистов, но в равной мере и на атеистов, феминисток и геев.

Тем не менее опасения за поведение патрона он решил держать при себе. Эф-У уже включил его в круг своих конфидентов, и Кэлвину вовсе не хотелось терять завоеванные позиции. Однако их взаимная привязанность расцвела еще пышнее, стоило ему нечаянно обмолвиться о гибели своего английского троюродного брата и о ключе с занимательной историей, которому обидная случайность помешала попасть в руки его матери. Кэлвин пояснил, что эта реликвия передавалась в их семье по материнской линии, но вручили ее почему-то его кузену из Англии, нарушив тем самым многовековую традицию. Он также высказал предположение, что ключ имеет касательство к книгам и документам, которые его знаменитый предок поостерегся выставлять на суд противоборствующих доктрин, расплодившихся в начале семнадцатого века. Эф-У, в свою очередь, выразил удивление, что впервые слышит обо всем этом от своего коллеги.

Официант предложил новому посетителю меню, а Кэлвин тем временем с удивлением отметил про себя, как многое теперь связывает его с профессором. Тот, очевидно, пребывал в благодушном настроении, поскольку предложил молодому приятелю тоже выбрать что-нибудь. Сам он уже успел заказать самый обычный английский завтрак.

— Обожаю эти сосиски, — пояснил он. — У нас таких нигде не готовят.

Кэлвин недоумевал, почему Эф-У прямо не приступит к делу: это было совершенно не в его духе.

— Ну, есть что-нибудь новенькое о твоих английских кузенах и о докторе Ди?

Уолтерс принялся за еду, не сводя с Кэлвина пытливого взгляда, словно опасаясь пропустить что-нибудь важное.

— Что будете заказывать, сэр? — спросил у Кэлвина подоспевший официант.

Тот уже открыл рот, чтобы попросить яйца «бенедикт», но не успел издать и звука, как Уолтерс изрек:

— Он возьмет английский завтрак: яичницу-глазунью и горячие тосты с маслом. Да смотрите, масло намазывайте на подогретый хлеб! — Не обращая внимания на стоящего рядом официанта, Эф-У в полный голос сообщил Кэлвину: — Эти британцы ничего не понимают в подогретых тостах с маслом.

— Мы, британцы, знаем в них толк, сэр, — сдержанно улыбнулся официант. — Тост намазывают сразу, как вынут из тостера. Хлеб пропитывается маслом и становится мягким и сочным. Что-нибудь еще? Кофе? Без кофеина или обычный?

Кэлвин кивком поблагодарил, а Уолтерс сухо отказался:

— Этого достаточно. Спасибо.

Когда официант удалился на приличное расстояние, Кэлвин заговорил:

— Да, есть. Дело в том, что я не так давно обедал с моим кузеном и его приятелями. Я сейчас… — он замялся, подыскивая подходящее слово, — встречаюсь с бывшей подружкой другого троюродного брата. Он трагически погиб. Не знаю, говорил ли вам об этом мой руководитель… Несчастный случай, несколько месяцев назад.

Кэлвин нарочно разыгрывал нерешительность, а сам сверлил сотрапезника холодными серо-голубыми глазами, ожидая, как тот отреагирует на новость. Все это время он гадал, могли кто-нибудь с их факультета прослышать про его тайну и не воспользовался ли этот кто-то благоприятной возможностью, чтобы вломиться в дом его английской родни.

«Встречается, чтобы знать, что у нее на уме», — подумал про себя Уолтерс и мрачно уставился на Кэлвина. Помолчав, он кивнул:

— Да, конечно, Ги мне сказал. Мне все известно. Такое несчастье… Теперь у него ничего уже не спросишь.

Принесли завтрак. Кэлвин отозвался:

— Не спросишь… Его девушка очень тяжело переживала их разрыв. Она многое поведала мне о семье родственников. Ей нужно было выговориться.

Он выдержал паузу, ожидая, что его наставник поощрит его рассказывать дальше: тот проявлял явную заитересованность. Кэлвин неторопливо доел яичницу и снова начал:

— Любопытная вещь… Тогда за обедом я выяснил, что ключ сейчас у другого брата. Я сам его видел. Кузен ничего не знает о документах, которые прилагаются к реликвии. И это очень странно. Я пробовал поговорить с Шан — с той девушкой — о сложностях, которые повлечет нарушение традиций, если не соблюсти наследование по женской линии. Их семейство понятия не имеет, что состоит в родстве с Ди. Его глава считает, что все это сущие суеверия, к которым и прислушиваться-то стыдно. Меня очень беспокоит, что они пренебрегают мнением уважаемых людей.

Кэлвин говорил без остановки, отметив, что Эф-У ловит каждое его слово.

— Мне пришлось признаться, что я ничуть не удивлен и бедствия следовало ожидать. Мать недвусмысленно предупреждала, что нельзя обрывать цепь наследования. Мне кажется, гибель брата вовсе не случайна: мама предвидела возможные несчастья.

Но напрасно Кэлвин одну за другой закидывал удочки: Уолтерс упорно молчал.

— Они и слушать не стали. По-видимому, им недостает почтения к подобным судьбоносным идеям. Если Бог наложил проклятие, от него никуда не деться; если проклял ангел, результат будет тот же. — Он в упор взглянул на собеседника. — Мои отношения с Шан после этого осложнились. Но мы до сих пор встречаемся.

«Еще бы», — подумал Уолтерс. Увидев девушку воочию, он и сам убедился в ее роковом очаровании. Он наклонился к молодому человеку и негромко сказал ему:

— Кэлвин, мы с тобой уже вели об этом разговор. Возможно, мы стоим на пороге величайшего исторического открытия. Мы оба заинтересованы, чтобы оно состоялось под эгидой нашего колледжа. Тебя ждет слава ученого. Разумеется, будут и академические труды по теме. С карьерной точки зрения это превосходный базис. Что же касается религиозных перспектив, то они, вне всякого сомнения, более чем увлекательны. Предполагаю, что твоя находка подвергнет пересмотру существующую теорию Вознесения, над которой мы трудимся уже много лет. Ди, несомненно, имел о нем точные сведения. Мне думается, тебе стоит… предъявить свои притязания…

Уолтерс многозначительно умолк, давая понять, что выбор остается за Кэлвином, но тот уже понял, что ему предоставляется верный шанс войти в анналы колледжа. Очень многие — не обязательно из преподавательского состава заведения — отдали бы что угодно в обмен на владение наследием Джона Ди. Любой понимал, какую значимость ему придаст подобное приобретение, а для Кэлвина дополнительная важность состояла в завоевании авторитета у Эф-У — политически и социально влиятельной персоны. Он тотчас уяснил данную ему директиву: любой ценой забрать ключ у Алекса — или у Люси, если вещица до сих пор у нее. Уолтерс не станет ждать вечность.

Официант незаметно положил счет на край стола. Профессор расписался не глядя и сунул крупную купюру чаевых в кожаную обложку. Оба стали собираться. Метрдотель принес Кэлвину пальто. Уолтерс всучил ему еще одну американскую банкноту и взял Кэлвина под руку.

— Найдется свободная минутка? — Вопрос не предполагал возражения. — Пойдем-ка ко мне в пентхаус. Покажу тебе кое-что интересное, в том числе познакомлю с нужными людьми, и ты сразу сообразишь, какое это важное дело.

Они прошли через изысканно обставленный холл в стиле ардеко. Со стула встал мужчина и вошел в лифт. Уолтерс и Кэлвин последовали за ним и встали лицом к дверям.

— Удалось ли что-нибудь раздобыть, Мефистофель? — не оборачиваясь, спросил Эф-У у незнакомца.

— Да, профессор Уолтерс. Очень познавательный материал. И он подал профессору небольшой кожаный «дипломат».

— Кэлвин, это Анджело, хотя я его иногда зову иначе. Случается, что этот ангел становится немного дрянным. Он работает на меня в Европе.

Пояснения Эф-У звучали двусмысленно. Кэлвин оглянулся и уставился на незнакомца. Внешность у мужчины была самая непримечательная, за исключением желтых кошачьих глаз. Его акцент не поддавался определению.

— Приятно познакомиться, — сказал Кэлвин, окинув недружелюбным взглядом безукоризненный темный костюм Анджело и его дорогое кашемировое пальто.

Тот вежливо кивнул, отчего Кэлвину почему-то сделалось немного не по себе. Интересно, что имел Эф-У в виду под «дрянным ангелом»?

— Я отвел гостей в салон вашего люкса, — доложил Анджело, — и предложил им кофе, как вы велели, сэр.

— Благодарю.

Двери лифта разошлись, и вся компания вышла в коридор.

— Люкс «Дэвис» налево, — показал дорогу Уолтерс.

Анджело распахнул перед ними дверь и отступил, и Кэлвин вошел в номер вслед за профессором. Из-за его плеча он мельком заметил, что салон оформлен в прелестных желто-белых тонах, а паркетный пол в нем начищен до блеска. У окна, на фоне утреннего солнца, выделялись два мужских силуэта. Уолтерс двинулся прямо к ним и каждого с деловым видом стиснул в объятиях.

— Вот тот молодой человек, о котором я вам тогда говорил, — Кэлвин Петерсен. Я взял его под личную опеку, и он, я надеюсь, приведет нас к ответам, которые мы ищем на протяжении многих лет, — с неожиданной напыщенностью изрек Эф-У. — Кэлвин, это мои коллеги, — указал он на тех двоих, не называя, впрочем, имен.

Кэлвину оставалось только всматриваться в смутно знакомые черты: кого-то из них — а может, даже обоих — он вроде бы видел по телевидению в передачах о политике или религии. Тем временем Эф-У положил «дипломат» на стол, открыл его и вынул оттуда свиток, похожий на пергаментный, и портретную миниатюру изящной работы.

— Так что же, мой дрянной ангел? — негромко произнес он.

Анджело выступил вперед, стиснув руки:

— Сэр, в V&A я объяснил, что это наследный дар, недавно переданный нашему колледжу. Там подтвердили, что портрет датируется концом шестнадцатого века. Вполне вероятно, что это подлинник Хиллиарда, но в каталогах он отсутствует, поэтому может оказаться лишь копией утерянного оригинала. Кто позировал, им установить пока не удалось. Документами же… — он принялся перебирать какие-то листки, — заинтересовались в кембриджском музее Фицуильям. Их определили как беловые списки с некоего подлинника, возможно не сохранившегося; специалисты отказались выносить окончательный вердикт без углубленного изучения. Тем не менее эти бумаги вполне могли некогда принадлежать доктору Ди — кроме одной страницы, похожей на отрывок из какой-то пьесы. С них сняли копии; если мы пожелаем, то документы можно будет отдать на графологическую экспертизу. Они уже произвели настоящий фурор, хотя специалисты прямо высказали мне опасения по поводу возможной подделки. — Он взглянул на явно заинтересованных собеседников и добавил: — Миниатюрные издания на латыни я оставил букинисту для проверки, но Библия действительно старинная и очень ценная. Я поручил одному человеку поработать над помеченными отрывками: в них по-видимому, заключен сокровенный смысл.

Выслушав доклад Анджело, Уолтерс кивнул, а затем протянул миниатюру Кэлвину.

— Нет надобности предупреждать тебя, что все это говорится sub rosa, — произнес он. — Красивая дама… Может быть, это кто-то из твоих предков, как ты думаешь?

Пытаясь уловить в вопросе Эф-У скрытый смысл, Кэлвин прищурился, рассматривая портрет. Каким образом все это касается его самого? В мгновение ока он сообразил, что принесенные редкости явно связаны с ограблением деревенского дома Стаффордов, случившегося в то время, когда Уилл находился в больнице между жизнью и смертью. Кэлвин хотел уточнить свою догадку у Уолтерса, но передумал и испугался, что присутствующие могут прочитать его мысли. Насколько далеко способны зайти эти люди? В голову назойливо лезли неприятные размышления о том, что интуиция его не обманывала: такие ни перед чем не остановятся, лишь бы достигнуть желаемой цели. Кэлвин отогнал сомнения и вгляделся в прелестное женское личико на портрете. Незнакомка в нарядном расшитом корсаже взирала с синего фона будто сквозь него, и глаза Кэлвина округлились от изумления.

— Точно сказать не могу, — пробормотал он, — но, кажется, именно в компании с ней я обедал около месяца назад. Более того…

Нарисованный образ невероятно поразил его, и Кэлвин поймал себя на том, что размышляет вслух, о чем тотчас же пожалел.

— …возможно, ключ сейчас хранится именно у нее.

 

16

В дверь позвонили: консьерж или отлучился со своего места, или позволил посетителю самому дойти до квартиры.

— Такси, душечка. Заказано на фамилию Кинг. Мне велено вручить вам эту записку, а затем подождать десять минут. Выходите, я стою напротив.

Люси смотрела на шофера с озадаченным видом.

Он подмигнул ей, вручил запечатанный конверт и стал спускаться. Сегодня с самого утра постоянно возникали какие-то помехи, и Грейс уже начала опасаться, как бы не опоздать на работу.

— Кто там еще? Если так будет продолжаться, я останусь здесь навеки!

Хихикнув, она заглянула через плечо подруги в открытку, на которой от руки было написано:

3 февр. Мадемуазель, наденьте теплое пальто, нормальные туфли — и захватите свой паспорт! Dépêche-toi. [62]
Александр

— Я поставлю их в воду. — Грейс открыла роскошную коробку, недавно доставленную консьержем. — Люси, собирайся же! Могу поспорить, тебя ждет что-то невероятно романтическое. Париж, например.

Схватив вазу, она начала мурлыкать песню Пиаф.

— Я не совсем понимаю, Грейс… Перед моим отъездом в Шропшир на Рождество он присылает мне открытку и мои любимые духи «Болгарская роза», а затем не появляется весь январь. Самый продолжительный звонок длился всего десять минут, и это лишь жалкая замена встрече. Я могу обезглавить целый палисадник ромашек, гадая, какое у него настроение. Меня, знаешь ли, это раздражает, и здорово раздражает! Интересуется он мной, не интересуется…

— Люси, поверь, мужчина интересуется, — прервала Грейс поток ее жалоб. — Он не поленился разузнать, какой у тебя любимый аромат, а потом ухитрился где-то раздобыть эти духи. А теперь взгляни сюда! — Она принялась наскоро расправлять букет из двух дюжин роз с длинными стеблями. — Плюс такси! Прости, но нехорошо укорять человека, который сильно заработался. Он ведь все это время преподавал? Саймон говорил, что у Алекса за прошлый месяц был, кажется, всего один выходной. Наверное, ему пришлось пойти на определенные жертвы, чтобы сегодня отдохнуть. Так романтично! Он наверняка решил свозить тебя в какое-нибудь необычное местечко.

Как бы там ни было, новому, здоровому сердцу Люси угрожало осложнение от возможного нервного припадка. Переживаний по поводу Алекса Стаффорда было предостаточно. Нарушение профессиональной этики, сомнения по поводу его личной жизни, явные тревожные признаки… Она поглядела на ухмыляющуюся исподтишка Грейс и начала кое-что понимать.

— Что тебе об этом известно? — помахала она открыткой.

— Некогда рассказывать, иначе опоздаешь.

— Вы, случайно, не вместе с ним это задумали?

Грейс загадочно улыбнулась, и Люси метнулась за ней на кухню.

— Наверное, неспроста сегодня ни у тебя, ни у одной из моих приятельниц нет времени пообедать со мной. Вы все были уверены, что мне поступит лучшее предложение?

— Ну… — Пристраивая розы в вазу, Грейс заметила, что шипы с них срезаны, и отвлеклась от букета. — Я знаю только, что Алексу пришлось принимать все вызовы подряд, чтобы выкроить выходной посреди недели ради твоего дня рождения. Но на Рождество я не говорила ему, какие духи ты любишь, и о сегодняшних планах мне тоже ничего не известно. — Она укоризненно взглянула на подругу. — Только простушке непонятно, что Алекс тобой интересуется. Люси, он ведь работает круглые сутки без выходных, а еще пишет диссертацию, так что свободным временем не обременен. К тому же я уверена, он страшно боится навредить твоему здоровью — после той простуды тебе лучше поберечься. Ему нужно, чтобы ты чувствовала себя хорошо, а не страдала от его назойливости. Тем не менее ты сама видишь, он выкраивает время и то и дело звонит тебе. Разве это не знак внимания? Он по-хорошему старомоден для нашей жизни, где все постоянно куда-то спешат и романы заканчиваются, не успев начаться. Этот мужчина не такой, как все. Но если тебе все равно, я могу забрать розы себе.

Люси страдальчески взглянула на подругу:

— Два-три звонка в неделю нельзя назвать «то и дело»! И по сути, он отмалчивается.

— Вот-вот! А теперь — вперед. Кыш! — Грейс от души расхохоталась. — Надень что-нибудь симпатичное, но теплое! Такси ждет.

* * *

Алекс встречал Люси у моста Кью со стороны Чизвика, слегка припорошенного снегом. Он открыл для нее дверцу такси и заплатил водителю.

— С днем рождения!

Он заботливо поправил ее шарф.

— Значит, все же не Париж, — съязвила Люси. — Я думала, меня привезут на вокзал Ватерлоо.

— Ага, выходит, вы рассчитывали пообедать в «Боффингере»?

Он засмеялся и повел Люси к припаркованной неподалеку машине, непривычно крепко сжав ее руку.

— Я прошу прощения, что назначил встречу здесь: добираться пришлось с Северной кольцевой. В больнице задержали до самого утра, и мне нужно было сначала съездить по делам в несколько мест.

Люси подождала, пока он откроет машину — оттуда пахнуло такими ароматами, что у нее перехватило дыхание. Черный откидной верх «ауди» скрывал салон от ее глаз; оказалось, что невероятно просторное заднее сиденье все завалено благоухающими охапками нарциссов, гиацинтов, фиалок и других первоцветов. Люси буквально потеряла дар речи, чем очень польстила Алексу.

— К возвращению девы, — пояснил он, и Люси непонимающе взглянула на него. — Ваш день рождения — вернее, следующий за ним день — не совсем обычный. Язычники считали, что он знаменует первое дыхание весны. Именно тогда Персефона и ее бесчисленные тезки возвращаются из подземного царства.

— И я тоже вернулась оттуда. — Люси благодарно обняла его. — А куда вы меня повезете? Я зачем-то взяла с собой паспорт.

— И правильно сделали, — поддразнил он ее, затем проверил боковые зеркала и, уже тронувшись с места, ответил: — Мне хотелось пообедать с вами за городом — в деревне, где я вырос и где находится дом нашей семьи. Там живописно, как на открытке! — снова рассмеялся Алекс. — Знаете, Хартли сказал, что прошлое — это другая страна. Вот там и есть мое прошлое.

— А я-то все гадала, куда же вы меня повезете, Алекс! Ни за что бы не додумалась. Идея превосходная. Спасибо вам.

Люси откинулась на комфортабельном бежевом сиденье и, радуясь близости Алекса, с наслаждением вдохнула восхитительный цветочный запах. На свой день рождения она не ждала никаких особенных событий и заранее пыталась смириться с удручающей перспективой. Теперь, нежась в тепле автомобильного салона, обманывающем уличную температуру — один градус выше нуля, — Люси предоставила водителю следить за дорогой, ведущей за город, а сама завязала с ним непринужденную беседу.

— Алекс, ваш знаменитый предок окончательно меня заинтриговал. Я пока прочитала лишь половину тех книг, которые принес мне Саймон, но и там полно удивительных находок.

— Вероятно, ужасная скучища — судя по тому, в каком восторге от всего этого Саймон.

— Вовсе нет! Я понимаю, Алекс, вам ближе эра Просвещения, но мы должны попытаться, насколько возможно, взглянуть на вашего прародителя через призму его времени и оценить тот значительный вклад, которым обязана ему Англия елизаветинской поры. Это был истинный представитель эпохи Возрождения; он имел глубочайшие познания в астрономии и истории, прекрасно разбирался в судовождении и, судя по многим отзывам, был непревзойденным оратором. И если Дрейк и Гилберт проложили путь в Новый Свет, то только потому, что им поспособствовал Ди. Не знаю даже, удастся ли мне перечислить все его заслуги.

— Что ж, я ничегошеньки об этом не знаю, но при такой погоде мы быстрее чем за час до Гемпшира не доберемся. Расскажите мне о Ди поподробнее.

Похоже, в этот день Алекс был настроен необычайно игриво, и Люси, обрадовавшись, вздохнула с облегчением.

— Первое, о чем я должна предупредить вас, Алекс: все наши познания о докторе Ди — вернее, наше восприятие этого человека — происходят от Мерика Казобона, ученого семнадцатого века, задавшегося целью развенчать все положительное в репутации Ди. Именно Казобону мы обязаны предубеждением против Ди, которое не рассеялось и поныне. Он считал, что доктор Ди вводил всех в заблуждение и, если уж на то пошло, занимался темными делишками. Казобон опубликовал биографию Ди с самыми скандальными подробностями. Их набралось не так уж много, но тем не менее ему удалось откопать кое-какие нелепости.

— Значит, он был не слишком беспристрастным биографом? — ухмыльнулся Алекс.

— Ни в коей мере, — покачала головой Люси. — А для нас наибольший интерес представляет тот факт, что Казобон обнаружил тайник с чрезвычайно секретными записями Джона Ди и что напал он на это хранилище при более чем странных обстоятельствах.

Алекс заинтересованно взглянул на свою пассажирку:

— Продолжайте!

— В начале семнадцатого столетия сэр Роберт Коттон — помните, в Британской библиотеке есть рукописи Коттона? — по странному наитию вдруг отправился к бывшему дому Ди в Мортлейке и затеял на его месте раскопки. Ему повезло…

— Выходит, и наш ключ, и относящиеся к нему бумаги — все подтверждается? — Алекс опять быстро взглянул на Люси, и та кивнула. — Но зачем было закапывать? Неужели он действительно доверял бумаге свои опасные идеи?

— Коттон нашел тайник с документами; они насквозь промокли, но прочитать их было можно. Среди них оказались записи бесед Ди и Келли с ангелами. Их-то сын Коттона позже и передал Казобону.

— С ангелами, — иронически хмыкнул Алекс.

Люси хихикнула в ответ и подвинулась на сиденье, повернувшись к Алексу вполоборота.

— Вы же обещали воспринимать его в свете его собственной эпохи! Не забывайте, что большинство людей в шестнадцатом веке искренне верили в подобные идеи.

Она говорила с такой доброжелательностью и самозабвением, что Алекс невольно заслушался и ни разу не перебил, пока Люси увлеченно выкладывала ему свое понимание атмосферы того времени. Оказалось, что придворные Елизаветинской поры являли собой весьма эклектичный конгломерат из политиков и теологов, поэтов и драматургов, путешественников и прославленных «морских волков» вроде Рэли и Дрейка. Население страны помимо людей включало в себя изрядную долю потусторонних сущностей: фей, бесов, ведьм, привидений и эльфов — злых и добрых, а для общения с ними имелась целая армия заклинателей. Мир духов был так влиятелен, что королева фей стала главной героиней эпической поэмы великого Спенсера, а Гамлет был ввергнут в целый поток несчастий после того, как побеседовал с призраком. Такое удивительное сосуществование физической и эфирной сфер зиждилось не только на древних предрассудках и фольклорных мотивах, но и на оккультной философии высочайшего интеллектуального уровня. Предтечами этой философии были магия и каббала, и многое она также почерпнула из неоплатонизма и итальянского Возрождения. Основным ее стремлением было проникнуть в глубочайшие пласты сокровенных знаний, постичь тайны научной и духовной мысли. Лидером подобных общественных течений в Британии и был Джон Ди.

Как бы ни был поглощен Алекс рассказом Люси, он удивился ее профессиональному умению систематизировать сложный материал. Едва речь зашла о Ди — в представлении Алекса, толкователе Евклидовой теории, — он вмешался:

— Одно с другим вяжется с трудом: человек, снискавший известность как явно небесталанный математик, — и одновременно пользующийся дурной славой колдун? Интересно, как он примирил в себе увлечение и наукой, и оккультизмом?

— Не забывайте, что в ту эпоху даже математика считалась чем-то сродни черной магии. По иронии судьбы вычислениям отводилось место в одном ряду с заклинаниями и составлением астрологических таблиц.

Алекс рассмеялся: ее слова неожиданно напомнили ему о нелюбви Уилла к математике. Алексу постоянно приходилось выполнять за младшего братишку домашние задания по этому «дьявольскому предмету», как тот называл математику.

— И тем не менее Ди всегда хладнокровно провозглашал свою принадлежность к благочестивым христианам — это со слов Кэлвина — и даже якобы поддерживал реформацию церкви при Тюдорах?

— Согласна: по современным меркам это выглядит нелепо, но на Ди оказали влияние хитросплетения умопомрачительных идей, зародившихся в Европе еще в пятнадцатом веке. В ту эпоху в Италию хлынул поток рукописей и книг, которые везли из Испании и Константинополя, очищенных Фердинандом и Изабеллой от евреев. Одно из самых распространенных учений проистекало из догм, содержавшихся в каббале, другое опиралось на обнаруженный тогда же свод документов о Гермесе Трисмегисте, позже получивший название «Корпус Герметикум».

Люси снова взглянула на Алекса. Добравшись до «изюминки» своих изысканий, она должна была убедиться, что он внимательно слушает, ведь ему одновременно приходилось следить за обледенелой дорогой, тем более что снежные хлопья валили все гуще, испытывая проворство «дворников». Люси смолкла, рассудив, что дева выбрала для своего возвращения наихудшую погоду.

— Продолжайте же, — нетерпеливо обратился к ней Алекс. — Мне очень нравится слушать ваш голос.

Люси улыбнулась, польщенная сменой ролей: теперь верховодила она.

— В эпоху Возрождения на службе у Медичи состояли философы Пико делла Мирандола и Марсилио Фичино. Дед Лоренцо, Козимо, к которому попали тексты Гермеса, тут же отдал ученым повеление отложить все прочие изыскания и заняться подробным изучением этих документов. Рукописи были переведены, и от них по всей Европе распространились волны мистицизма. Кстати, Гермес — это мифический египетский мудрец, а вовсе не посланец греческих богов. Он — своеобразный греко-египетский гибрид, воплотивший в себе черты греческого Гермеса и египетского бога-книжника Тота. Схоластики Возрождения даже прозвали его египетским Моисеем.

Увидев, что температура на улице продолжает снижаться, Алекс подрегулировал отопление и спросил:

— Выходит, он, возможно, и вовсе не существовал?

— Гермес скорее божество, наделенное свойственными человеку героическими качествами. Книги и рукописи об этой мифической личности, ныне известные как «Корпус Герметикум», были написаны на латыни и греческом, гипотетически — его собственной рукой. Флорентийцы внимательно их изучили и пришли к выводу, что Гермес реально существовал и был мудрецом и жрецом. Для них он стал олицетворением древней священной мудрости времен Моисеевых, возможно даже повлиявшим на философию Платона, хотя более вероятным представляется, что многие тексты о Гермесе сами опирались, в числе прочих, на учение Платона. Самое же существенное здесь то, что те документы были вполне реальными и чрезвычайно любопытными, а заключенная в них мудрость представлялась весьма древней. Многие ученые теперь сходятся на том, что в действительности эти рукописи следует датировать веком спустя после жизни Христа, но в них тем не менее сохранены гораздо более древние устные предания о дохристианских египетских верованиях. А для прогрессивных мыслителей той эпохи, жаждущих обретения таких духовных принципов, которые смогли бы утихомирить неугасающие религиозные распри, обнаруженные письмена явились провозвестниками нового видения! Тексты Гермеса избавили их от внутренних борений за веру не на жизнь, а на смерть: оставаться ли верными Риму, примкнуть ли к Лютеру или Кальвину, очернять ли и дальше мусульман и евреев. Мысли, почерпнутые из тех документов, в итоге привели интересующихся к самой божественной сути. Исследователи, придававшие текстам столь важное значение, были во многом правы: мы-то теперь знаем, какое сильное влияние на Моисея оказало египетское религиозное мировоззрение.

Алекс коснулся колена Люси, побуждая ее прерваться. От опьяняющего цветочного аромата в нагретом салоне, помноженного на вихрь излагаемых ею впечатляющих идей, у него голова шла кругом.

— Подождите, Люси, мне тут не все ясно. Под герметизмом мы понимаем все, что написано о предположительно реальном человеке по имени Гермес, которому приписывают качества греческого бога, носящего то же имя?

Люси кивнула.

— А его главная заслуга состоит в том…

— …что он вроде бы приоткрыл для всех абсолютную божественную истину, так сказать, ничем не замутненную. Фичино назвал тексты Гермеса «светом божественного прозрения». Ему казалось, что, ознакомившись с этим учением, любой сможет возвыситься над иллюзиями рассудка и постичь Божественный Разум. В эпоху, когда противоборствующие доктрины указывали людям на тысячу различных направлений, подобные заявления звучали более чем убедительно. Потратив время на изучение этой теории, можно непосредственно приобщиться к Богу — так тогда рассуждали. Можно даже предположить, что Гермес предвосхитил пришествие Христа — хотя и с позиций египетских знаний о мире. Сформированное на их базе учение оставило в европейском сознании стойкий след магии и оккультизма и, между прочим, уважение к женщине — следствие поклонения Исиде. Гермеса почитали настолько, что его изображение поместили в алтарь кафедрального собора в Сиене.

Слушая Люси, Алекс размышлял о том интересе, который должны были вызвать у его матери подобные философские веяния, учитывая ее экуменический подход к духовности и умеренный феминизм.

— Хорошо, — задумчиво произнес он. — Очень и очень многие увидели в рукописях Гермеса замену Книге Бытия, исходя из происхождения и духовной значимости этих документов, так ведь?

Люси с готовностью кивнула:

— Верно. Особенно мыслители уровня Джордано Бруно и Фичино.

Густая снежная пелена значительно проредила движение даже на трассе «А». В жутковатом безмолвии снегопада прямо перед их машиной дорогу вдруг перебежал олень и исчез в зарослях. Оба завороженно улыбнулись видению, но Алекс тут же вернулся к теме разговора:

— А что же с каббалой?

— Ею-то и интересовался Пико делла Мирандола. Учение каббалы проникло в Италию после выдворения евреев из Испании; оно заключалось и в устных преданиях, и в рукописях. Пико воспринимал каббалу как древний свод мистических откровений, связанных с ивритом. Евреи верили, что этот язык произошел от Моисея, значит, он дан им самим Богом. Древним буквам каббала отводила определенные числовые значения — этот метод назывался гематрией. Таким образом, считалось, что и в самом языке заключена тайная магическая мудрость. Каждой букве древнееврейского алфавита соответствовало некое число. Даже слова повседневного обихода, по убеждению тех, кто их произносил, были наделены божественной силой.

Люси ненадолго прервалась, желая убедиться, что Алекс следит за ходом изложения, но это было излишним: несмотря на то что он неотрывно следил за дорогой, их глаза на секунду встретились.

— То есть, по их мнению, язык содержал гораздо больше информации, чем было принято считать, ибо в нем скрывался некий подтекст, своего рода послание посвященным? Я очень внимательно вас слушаю.

— Хорошо. ЯХВЕ — это тетраграмматон, неизреченное имя Бога, обозначенное четырьмя древнееврейскими согласными буквами YHWH. Кое-кто скажет, что его невозможно произнести, так как в нем нет гласных, но существует вариант этого имени — Иегова, как, собственно, и Иов.

— Знаете, — перебил Алекс, — Амаль как-то говорил мне, что «Яхве» ведет происхождение от египетского слова, означающего «возрастающая сила луны», и восходит к «Ях» — имени египетского бога луны. Так же называли и вавилонскую богиню луны.

Люси комически закатила глаза:

— Алекс, все это безумно интересно, но, пожалуйста, не отвлекайтесь! Мы подошли к самому захватывающему моменту каббалистического учения.

Он с улыбкой кивнул.

— Так вот, наиболее привлекательным аспектом каббалы для христиан было то, каким образом она доказывала, что Иисус является Сыном Божьим. А именно: когда ты обозначаешь имя Иисус (или Иешуа, что тоже является вариантом) при помощи тетраграммы IESU, ты, по мнению каббалистов, добавляешь существенно важную букву «S» в середину имени YHWH, состоящего из одних согласных. Они считают, что эта буква делает непроизносимое имя произносимым. Для христианских каббалистов превращение немого слова в звук было равнозначно облечению его плотью.

Алекс взглянул на нее и расхохотался во весь голос. Они свернули с шоссе на проселок, ведущий к небольшой деревушке Лонг-пэриш.

— Даже если не брать в расчет этимологию слова «Яхве», все равно это нелепый аргумент. Думаю, мой брат отозвался бы об этом куда более непочтительно. И что, все поверили?

Люси тоже засмеялась.

— Да! В зависимости от мастерства обращения с древнееврейским алфавитом — ведь приходилось сильно растягивать согласные, чтобы заместить отсутствующие гласные. Грамотеям той эпохи такая идея казалась вполне убедительной. Но на повестке дня стояло еще внушение мусульманам и евреям веры в Троицу — христианской веры.

Алекс задумчиво кивнул:

— Plus çа change! Но не слишком ли мы удалились от Джона Ди?

— Это только на первый взгляд. Вам необходимо вникнуть в эти сложные интеллектуальные хитросплетения, чтобы понять, что же занимало утонченный ум доктора Ди. Христианская каббала дала свое благословение на общение с ангелами: их священные древнееврейские имена посредством заключенной в них магической силы позволяли волхвам и заклинателям напрямую соотноситься с Богом, в обход ограничений, налагаемых доктриной…

— В древние времена имя действительно обладало энергетикой, — подхватил Алекс. — Если человек узнавал, как называется та или иная сущность, он получал власть над ней.

— Именно такие свойства и приписывали в свое время Моисею, считая его особого рода магом или приобщенным к тайне. И Гермесу Трисмегисту тоже. Восхождение посвященного начиналось от физического мира, то есть с земли, затем продолжалось в воздухе, или эфире — полурае, — пока путешественник не достигал горнего мира — небес, или, если угодно, нирваны. Этот волшебный путь он проделывал под охраной ангелов, защищавших его от злых духов. Вот почему Ди мог одновременно быть и ревностным искателем научной истины, и собеседником ангелов. Для него идеи неоплатоников, ставшие духовной сутью Возрождения и значительно подорвавшие бескомпромиссные религиозные воззрения Лоренцо Медичи — бедный старик Савонарола! — были полны благородства. Ди стал восприемником одного венецианского монаха по имени Джорджи, написавшего книгу об учении Гермеса и о каббале — «De Harmonia Mundi», в которой была изложена теория всеобщей гармонии.

Алекс мягко коснулся ее руки:

— Однако надежда мирным путем достичь единства исповедования религиозной веры во времена Ди была неосуществимой?

— В том-то и дело, — усмехнулась Люси. — Саймон уже разъяснял нам, что по этому поводу прекрасно высказался Джордано Бруно. Тот утверждал, что способы, используемые церковью ради возвращения отщепенцев в свое лоно, очень далеки от исполненных любви проповедей апостолов. Если человек в шестнадцатом-семнадцатом веках не желал быть католиком, он попадал в руки инквизиторов и претерпевал пытки. И наоборот, если он хотел остаться католиком, в некоторых странах Северной Европы такой упрямец всходил на костер. Реформация и противодействие ей католической церкви породили разобщенность, в которой наиболее прогрессивные умы эпохи разглядели малоутешительную перспективу. Действовать в обход церкви — любым способом, например напрямую общаясь с ангелами Господними, — обещало некую надежду. Но с другой стороны, магия, беседы с ангелами? К такому относились как к неприкрытой ереси.

Они несколько раз свернули в лабиринте припорошенных снегом дорожек, и Алекс наконец произнес:

— Значит, Ди как истинный представитель Позднего Возрождения развивал оккультное философское направление в научных целях, привлекая для этого алхимию и астрологию, математику и геометрию — все, что может приблизить деяния человека к Господним. Амаль, между прочим, видит в этом рациональное зерно.

— В конечном итоге, Алекс, «Корпус Герметикум» оправдывает изучение астрологии: с ее помощью исследователи — современники Ди поняли, каким образом египтяне проектировали свои сооружения, ориентируя их на созвездия. Многие современные ученые расценивают это как толчок, побудивший средневековых мыслителей осознать средоточием Солнечной системы не Землю, а само Солнце. Это существенно раздвинуло границы их мировосприятия.

Алекс задумался.

— Люси, вы и вправду считаете, что в оккультной философии доктора Ди привлекала прежде всего ее революционность?

— Несомненно. Именно он создал для королевы Елизаветы имидж последовательницы неоплатоников. Он оказал непосредственное влияние на творчество Спенсера и Филипа Сидни. Ди также оспорил испанское колониальное господство, заявив, что Британия вправе самостоятельно осуществлять географические исследования. Он первый ввел в обиход выражение «Британская империя» — оно соответствовало его взглядам на мир.

— Да, Кэлвин упоминал… Но ведь это говорит отнюдь не в пользу Ди!

— Сейчас, может, и так, но только не в современную ему эпоху! Его концепция Великой Британии состояла в планомерном подрыве испанского, иначе — католического, всемирного могущества. То, что жители американских континентов говорят больше на английском, чем на испанском языке, тоже отчасти заслуга Ди.

Алекс погрузился в размышления, и Люси, взглянув на него, засмеялась:

— Я вас замучила!

— Вы меня зачаровали.

Он не погрешил против истины. При въезде в деревню Алекс сбавил скорость.

— Смотрите, сколько снега намело на крышу!

Люси даже не глядела туда, куда он показывал: местность настолько поразила ее своей прелестью, что у нее захватило дух. Вот она, не испорченная цивилизацией английская деревня, запорошенная снегом! Домишки, покосившиеся от времени, крыши, просевшие под тяжестью черепицы, прокаленной солнцем предыдущих столетий, оконные рамы, подпертые балками, находящимися в самом плачевном состоянии… За говорливой речушкой со старыми мостами тянулись сады. Люси смотрела на все это как завороженная.

— Спасибо, что привезли меня сюда. Какой контраст с городом! Может, прогуляемся немного?

Был уже двенадцатый час, когда Алекс притормозил у «Большой Медведицы» — любимого маминого паба. Он собственноручно закутал Люси в свой шарф, отдал свои перчатки и наглухо застегнул ей пальто. Они пошли по дорожке, прижавшись друг к другу, чтобы не мерзнуть. Солнце, которое могла затмить своим светом простая свеча, отбрасывало жидкие лучи на крыши и на тропинки. Но Люси не чувствовала холода: в ее душе бушевал океан чувств. Она молча наблюдала, как ее душа принимает в себя окружающее безмолвие, яркие пятна цвета на дверях домов и на пробуждающихся цветочных клумбах, само бытие деревни наперекор всему — магазинчик и церковку, почту и спортплощадку… Погода приглушила активность жизни, но из двух встреченных по дороге людей один все же кивнул Алексу. Здесь он был у себя, и вокруг без края простиралось его детство…

Они миновали крикетную площадку, и Алекс указал на клубную постройку с соломенной крышей, истерзанной непогодами:

— Мой второй дом в летнюю пору. Первые поцелуи вон под теми деревьями, раннее знакомство с похмельем после проигранных матчей. После выигранных было еще хуже. Мама приходила и отпаивала чаем.

Люси поняла, что его шутовской комментарий — лишь ширма для других, невысказанных мыслей, но не стала тянуть его за язык, вместо этого впитывая мелкие подробности жизни Алекса, словно высохший луг дождевые капли. Ее вдруг посетило неведомое раньше ощущение радости смотреть на мир чужими глазами — глазами человека, в которого вот-вот влюбишься. Она начала понимать, насколько нехватка подобных детских воспоминаний усложнила ей познание самой себя. Алекс, всегда уверенный в себе, был открыт навстречу людям — мягкий, но сильный, бесстрашный перед тьмой. Что бы ни происходило вокруг, он не терял самобытности. Люси же научилась находить отраду в усмирении своих привязанностей, но, наверное, хватило бы одной-единственной эмоциональной бури, чтобы оставить внутри нее пустыню, сорвать этот плохонький спасительный якорь. Неудивительно, вдруг подумалось ей, что именно сердце стало ее ахиллесовой пятой.

Они повернули обратно. Алекс ненадолго задержался у машины, чтобы достать из багажника букетик белых махровых нарциссов, и повел Люси к церкви. Он распахнул перед ней ворота, и Люси стала осматриваться с любопытством туристки. Алекс обратил ее внимание на особенности строения, возведенного еще в тринадцатом веке, на его красивую деревянную крышу, показал самый старый витраж… Миновав теневой участок, они попали в садик, где бледные лучи мягко ложились на островки свежего снега, и молча проследовали в новейший угол кладбища. Люси знала, что сейчас увидит, но сомневалась, что от ее присутствия будет какая-то польза. Сам Алекс держался независимо, был задумчив и не просил об утешении. Вот он склонился у двух могил, одна из которых была слишком свежей, чтобы пытаться расспрашивать о скорбном событии, да и другая ненамного опередила ее во времени. Алекс молча возложил на них цветы, а предназначенные усопшим слова так и остались невысказанными. Наконец он выпрямился, взял Люси под локоть, и они направились прочь. Соболезнования замерли у нее на губах, и Люси так и не вымолвила ни слова. Может быть, она упустила нужный момент и тем самым разочаровала его, но, прислушавшись к его твердому и размеренному шагу, вскоре успокоилась. Они вернулись по собственным следам, проложенным по снегу, и, перейдя дорогу, очутились перед дверями паба.

* * *

Возвратившись из грез, они заказали обед, и их настроение изменилось. Любой, кто заходил в паб выпить или перекусить, обменивался с Алексом парой фраз. Завязывалась неторопливая беседа. Алекс расспрашивал о завсегдатаях, занимающих — или еще не успевших занять — барные стулья и места за столиками, интересовался планами на отпуск и строительство, родственниками и работой. Он был в курсе их дел, являлся частью некой общности, и Люси это нравилось. Алекс избавлял ее от неверия в окружающих, от убежденности, что каждый живет в своем обособленном гнездышке, ничем прочим не интересуясь, и она щебетала и шутила без умолку.

— Выходит, человек по-прежнему является общественным животным?

— О да, надеюсь. Я поставил бы на себе крест, если бы думал, что мы не способны наслаждаться многообразием себе подобных.

Он поглядел на нее со строгостью, опровергающей его несерьезный тон. Когда Люси наконец допила кофе без кофеина и доела свою половинку пудинга, Алекс предложил:

— А теперь, если у вас еще остались силы, я бы хотел показать вам мой дом. Эта экскурсия специально для вас.

В нем угадывалась странная нерешительность. Может, он боится, что ей не понравится подобное предложение? Люси не знала. Или он решил побыть там с ней наедине? Что, если он волнуется за последствия созданного им же самим прецедента? Люси почувствовала, что наступает поворотный момент в их отношениях, и ее вновь начали обуревать муки неуверенности.

Алекс между тем пояснил:

— Мне вовсе не хочется туда идти — в последние несколько месяцев особенно. Это наш семейный очаг, но семьи у очага больше нет — если не считать нашего несчастного отца.

Он поднял глаза на Люси. Его лицо было свежевыбрито, волосы аккуратно подстрижены — таким молодым Алекса она еще не видела. Вся его спокойная властность куда-то делась.

— Думаю, мне будет куда легче, если вы согласитесь зайти туда со мной. Папа сейчас на работе в Уинчестере. Я оставлю ему записку.

Люси с готовностью откликнулась:

— Да-да, Алекс, конечно же, мы должны пойти вместе.

Натянутость тут же рассеялась.

По краям тропинки густо росли подснежники, словно расстеленное по земле кружево, а крыльцо было увито зимним жасмином, храбро противостоящим заморозкам. Первым впечатлением Люси от жилища Алекса стал сад — кто-то вложил в него немало труда. Сам дом оказался большим, но не монументальным; Люси решила, что его строили во времена Тюдоров. Крыша, выложенная «в елочку», обнаруживала в себе те мелкие нюансы, по которым знаток смог бы узнать кровельщика.

В доме было тепло, и Люси не успела войти, как уже подпала под его чары. Камин, такой просторный, что внутри можно было бы сидеть, кабинетный рояль у двустворчатой балконной двери, выходящей в сад, — все здесь дышало покоем.

— Мама все уставила бы цветами, даже зимой.

Алекс словно извинялся за недостаток уюта, хотя удобная старинная скамья-ларь, обитая коленкором, разрозненная мягкая мебель и кремового оттенка накидки очень скрашивали интерьер. Женское присутствие в гостиной было так осязаемо, что его не могли устранить даже специфические мужские атрибуты вроде пары мягких кожаных шлепанцев и стопки газет.

Алекс оперся о стол и спросил:

— Хотите, заварю вам чаю? Вы, кажется, любите его больше, чем кофе.

— Будьте добры. — Люси продолжала озираться. — Ничего, если я тут огляжусь?

— Мы для этого сюда и приехали.

Он пошел в кухню и поставил чайник греться. Его взгляд упал на дубовый разделочный стол, где лежал небольшой сверток. Пока Люси осматривала кабинет, служивший одновременно библиотекой, и столовую, Алекс возился с картонной упаковкой и пузырчатой оберткой. Добравшись до содержимого, он снял с настенной базы телефонную трубку и набрал номер.

— Папа, ты сейчас не в суде? Я у нас дома, привез знакомую отпраздновать ее день рождения. Мы обедали в пабе. Все нормально? Я только что нашел посылку из полиции. В чем дело?

Люси услышала, что Алекс с кем-то оживленно разговаривает, и замерла, опершись на подлокотник стула.

— И это все? Они больше ничего не знают? Остальное пока не вернули?

Люси не двигалась, пока Алекс не начал прощаться: дескать, погода неважная и им скоро уезжать, но он вернется на выходные и привезет Макса. Затем он повесил трубку и позвал ее:

— Посмотрите-ка сюда.

С необыкновенной осторожностью, граничащей с церемонностью, он вложил ей в ладони миниатюрное изображение, и Люси удивилась, что небольшая с виду картина может быть такой увесистой. Это был женский портрет на синем фоне, всего несколько дюймов в длину и в ширину. Всмотревшись в него, она различила темные миндалевидные очи на прекрасном лице темноволосой незнакомки и искусную вышивку ее дорогого корсажа — крохотные олени и деревца. Люси не могла оторвать глаз от портрета и даже не обратила внимания, что старинные дедовские часы отбили полчаса. Наконец она негромко спросила у Алекса:

— Кто это?

— Какая-то прародительница нашей мамы, скорее всего, хотя мы точно не знаем. Несколько месяцев назад эту вещицу выкрали из нашего дома, и вот теперь она вернулась обратно через Интерпол. Папа не совсем au fait, каким образом им удалось ее разыскать. А мы уже было совсем с ней распростились. — Он посмотрел на Люси полушутливо-полусерьезно: — Она вам кого-нибудь напоминает?

— Еще бы!

Пока Алекс заваривал чай, Люси сидела, не выпуская из рук портрета. Никто бы не рискнул оспаривать сходство: на миниатюре Люси видела свое собственное лицо. Она чувствовала усиливающуюся головную боль и дурноту, но не хотела в этом признаваться. После операции у нее уже бывали подобные приступы. В разговоре с Грейс она однажды предположила, что недавняя близость к смерти пробудила в ней обостренную чувствительность к страданиям других людей. Присмертный опыт, пошутила подруга. Нет, Люси вовсе не желала следовать за Жанной д'Арк и святой Терезой, как не собиралась и делиться своими догадками с нынешним своим спутником. Но боль была непридуманной, и последним толчком к ее возникновению стала эта картина.

Алекс подал Люси чай. Ее все больше мутило и невыносимо тянуло прилечь, но невозможно было допустить, чтобы очередная поездка сорвалась по вине ее слабого здоровья. Алекс о чем-то говорил, но она даже не могла сосредоточиться на его словах. Она снова взглянула в лицо той женщине, отмечая подробности изображения, затем встала со скамьи и словно в забытьи прошлась с портретом по комнате. Не спрашивая позволения, Люси присела за рояль, рассеянно положила руку на клавиши и взяла несколько аккордов.

Алекс спросил, хорошо ли она играет. Люси невпопад ответила, что доучилась до девятого класса. Голос у нее ослабел, глаза потускнели — еще немного, и она упала бы в обморок. Алекс в мгновение ока оказался рядом.

— Это все поездка, Алекс. Я немного устала. Вы только не волнуйтесь. Наверное, я впервые за несколько недель по-настоящему расслабилась. — Она собиралась продержаться весь день до конца и изо всех сил пыталась побороть гнетущее недомогание. — Сегодня я наслаждалась каждой минутой и очень счастлива, что вы меня сюда привезли.

Она заглянула в обеспокоенные глаза Алекса и поняла, что вот-вот превратится для него в объект профессионального наблюдения. Ее неприятно поразило то, что от него ничего не удается скрыть, поэтому она поспешила опустить взгляд и снова увидела портрет в своей левой руке. С преувеличенным вниманием Люси начала рассматривать наряд дамы и задалась вопросом, какой вид деревьев вышит на ее корсаже. Наверное, древо мудрости.

— Это ведь шелковица, верно? — Она дотронулась до ключа, висящего на цепочке на шее. — Алекс, что бы он ни открывал, это находится здесь — в вашем саду, под шелковицей.

С трудом выговаривая слова, Люси обхватила голову руками и согнулась пополам. Алекс бережно поднял ее, почти невесомую, на руки и, перешагивая через ступеньку, отнес наверх, положил на кровать, разул и накрыл теплым пледом. Она успела почувствовать, что он гладит ее щеку, держа другой рукой за запястье и без особой тревоги поглядывая на часы, а затем провалилась в сон.

Люси проснулась, когда за окном совсем стемнело, но в комнате горел ночник, и она без труда нашла лестницу на первый этаж. В гостиной горел камин, прилично одетый пожилой мужчина сидел под лампой и читал газету. Он встретил Люси доброжелательным взглядом.

— Какая ужасная из меня гостья! Простите, пожалуйста. Меня зовут Люси.

— Бедная девочка. — Человек привстал. — Что вы, какие могут быть извинения! Вам получше? Сейчас я позову Алекса.

Он усадил Люси в кресло, а сам направился к задней двери и окликнул сына. Алекс пришел и принялся щупать у Люси пульс и изучать зрачки.

— Вы меня напугали, — наконец признался он с облегчением. — Давайте спишем это на обилие жирной пищи, согласны?

Люси с признательностью кивнула. Ей хотелось представить дело таким образом, словно ничего сверхъестественного не произошло, и она расцеловала бы Алекса, не будь его отца рядом. Смышленый Алекс тут же все понял, но не подал виду, а вместо этого плутовато ей улыбнулся:

— Вы видели, что я положил у вашей кровати? Там, наверху?

Люси покачала головой. Он отлучился на минуту и вернулся с деревянной шкатулкой, покрытой плесенью. Водрузив ее на журнальный столик у кресла Люси, Алекс провозгласил:

— Если не ошибаюсь, ключ у вас!

* * *

Люси с четверть часа рассматривала шкатулку — ничем не примечательный небольшой дубовый ларец с налипшей кое-где землей, местами подернутый плесенью. Изучив почерневшие металлические застежки, Люси определила, что они, пожалуй, серебряные. С виду это был совершенно обычный, даже заурядный ящичек, и Люси стало ясно, что никаких драгоценностей в нем нет и в помине. Она ощутила внутри себя странное опустошение, словно после длительного напряжения. Пристало ли ей брать на себя роль первооткрывательницы?

Алекс принес ей чаю и тостов и уселся поодаль, хитровато и заинтригованно на нее поглядывая. Генри тем временем сохранял подобие спокойствия, ухитряясь прятать ненавязчивое любопытство под вежливым равнодушием. Он то поправлял огонь в камине, то одергивал шторы, но не спускал глаз с Люси. Оба, видя ее колебания, не торопили ее. Было слышно, как в наступившей тишине оглушительно тикают дедушкины часы.

Наконец Люси сняла с шеи ключик и поднесла к миниатюрному серебряному замочку, затем взглянула поочередно на Алекса и его отца и спросила:

— Это должна сделать я?

Алекс с улыбкой встал со скамьи и опустился рядом с ее стулом. Он накрыл ее дрожащую руку своей и попросил:

— Смелее…

Его голос вселил в Люси уверенность. Она вставила ключ в скважину и повернула, подозревая, что замок проржавел и не сразу поддастся, а может, и вообще сломается. Вопреки ее ожиданиям никаких помех не возникло. Люси надела поданные ей перчатки и под прицелом двух пар глаз откинула крышку шкатулки, впустив в комнату запах веков, затхлый аромат старины. Генри не выдержал и подошел посмотреть.

Люси заглянула внутрь и, поколебавшись, благоговейно извлекла желтоватый кожаный сверток в нетугой веревочной обмотке. Осторожно сняв бечеву и развернув обертку, она увидела сложенные пергаментные листы, скрепленные красной сургучной печатью. Листы были пересыпаны каким-то белым порошком или пудрой — то ли солью, то ли квасцами или известью. Но какие бы предположения ни строил Алекс, состояние бумаг было превосходным. Генри молча ушел и вернулся с перочинным ножиком. Люси поддела им печать и сообщила:

— Это фиалковый корень.

Ей был прекрасно знаком его легкий аромат: фиалковый корень вместе с сушеными цветками ириса добавляли в мешочки с душистыми смесями. С ними саше дольше сохраняли свой неповторимый запах.

Через мгновение все трое уставились на листы с каллиграфически-изящными письменами. Откуда-то из середины неожиданно выскользнула золотая монетка.

 

17

— Можешь ехать со мной, можешь остаться. Решай сам, а я все равно поеду.

Какие бы страхи и волнения ни переживала Люси, до сих пор ей ни разу не приходилось ссориться с Алексом. Теперь они были на грани ссоры. Из-за принятого решения она и так чувствовала себя крайне неуравновешенно. Не одна неделя ушла на то, чтобы добиться разрешения и все утрясти. Люси уже частично приступила к работе и теперь должна была как-то перекроить собственный график. Она заблаговременно сняла номер в гостинице с пятницы до воскресенья и успела морально подготовиться к путешествию. Более того, что-то внутри неудержимо влекло ее осуществить этот прихотливый замысел. Сейчас или никогда.

Алекс находился в крайнем смятении. Весь месяц он работал не переставая, с трудом выкраивал часы от занятий со студентами и дежурств в больнице для написания диссертации, что само по себе было неподъемным грузом, но подвигало его на все это желание получить в будущем несколько вполне заслуженных выходных. Люси за целых две недели предупредила его, что собирается съездить в Шартр на весеннее равноденствие. Она особенно настаивала на дате и заранее добилась у церковной администрации позволения пройти лабиринт до официального начала сезона, после закрытия храма для посещений. Алекс знал, каких усилий ей это стоило: Люси даже вынуждена была прибегнуть к своему влиянию на телевидении. Открытки Уилла ее заинтриговали; Люси непременно хотелось увидеть то, что неожиданно открылось его взору, и в надлежащий момент самой повторить древний ритуальный танец весны.

Алекс хоть и удивлялся проснувшемуся в ней любопытству, но не скрывал собственной заинтересованности. Больше всего его беспокоило намерение Люси отправиться туда в одиночку, поэтому за несколько дней до отъезда он признался за обедом: «Я бы хотел тебя сопровождать». Люси почувствовала прилив радости и облегчения: такого она никак не ожидала.

Они очень сблизились после ее дня рождения, принимая во внимание, что им всегда не хватало времени. «Не совсем разумно, — вздыхая, жаловалась Люси Грейс, — забивать голову мыслями о мужчине, если у него позади развод, а в активе сын, с которым я еще ни разу не виделась, полный рабочий день и незаконченная диссертация». Но втайне от подруги она испытывала и другие опасения, неделями задавая себе вопрос, не потому ли Алекс уклоняется от серьезных отношений, что не уверен в прочности ее здоровья.

Люси знала, что Алекс за один год потерял и мать, и брата. Он никогда не поднимал эту тему и не выказывал своих истинных переживаний, но она без всяких слов догадывалась, что раны еще не зажили. Разве можно было укорять его за то, что он не хочет заводить роман, который может окончиться в любую минуту? Первый год жизни пациентов, перенесших трансплантацию сердца, считался критическим, и, хотя статистика была обнадеживающей, все равно никто не дал бы ей стопроцентной гарантии. Впрочем, Люси надеялась, что теперь можно уже отмести большую часть сомнений. Она собиралась наконец выяснить, что между ними происходит, чтобы для неуверенности не оставалось больше места. Последние недели она только и думала, что о своем намерении.

Что до Алекса, то ему удалось полностью освободить пятницу и следующие за ней выходные. Он уже предвкушал, как вместе с Люси пройдет вечером по лабиринту, а потом им представится долгожданная возможность побыть наедине, как вдруг все планы самым непредсказуемым образом рухнули. Перенести подобное было едва ли возможно. Если бы Люси вслушалась в его удрученный тон, то сразу выяснила бы половину того, что так жаждала выведать, но она была так расстроена, что ничего не слышала. Она сочла, что сама судьба ополчилась против них, и убедила себя, что ничему теперь не бывать. Это хороший урок для нее: никому нельзя дарить свое сердце! Уязвленная его отказом, переживая глубочайший спад после небывалого подъема — жестокое разочарование после нежданной радости, — она осталась глуха к эмоциям, которые явственно слышались в голосе Алекса. Люси совершенно зациклилась на обескуражившей их обоих новости: бывшая жена Алекса попросила его взять к себе Макса из-за семейных неприятностей — ее мать попала в больницу.

— Ничего страшного, Алекс, — утешила его по телефону Люси, но он сразу почувствовал, что хуже и быть не может.

Она еще сказала, что понимает: у него есть определенные обязательства, но все же поедет, пусть и одна. Изначально она и не настаивала на его присутствии. У Люси хватило сил, чтобы вполне учтиво выдавить из себя: «Спокойной ночи», но потом она со слезами повесила трубку, даже не озаботясь тем, как это выглядит со стороны.

Алекс тоже положил трубку и сломал карандаш, который вертел в руках. Он никогда не подводил Анну, если речь шла о действительно чрезвычайных обстоятельствах. И он ни в коем случае не оставил бы Макса на произвол судьбы. Теперь и Уилла нет рядом, чтобы выручить его. Возможно ли в данной ситуации другое решение, или придется предоставить Люси самой себе? Она не согласится перенести дату, а он не может бросить ребенка. Тупик.

Утром в пятницу Саймон и Грейс довезли ее до вокзала Ватерлоо. Саймон вынул сумку Люси из лендровера и спросил:

— Ты точно против попутчиков? Мы бы позвонили в случае чего…

Люси крепко обняла его:

— Ты такой замечательный! Спасибо, но я лучше поеду одна. Все равно мне надо немного побыть наедине с собой. Кажется, мне найдется о чем подумать на досуге.

— Ты сама-то знаешь, что ищешь?

— Понятия не имею. Но если найду, то пришлю вам открытку! — пообещала Люси с вымученной улыбкой.

— Главное, чтобы она была с ангелом, — ухмыльнулся Саймон. Два предыдущих воскресенья они втроем просидели на полу лондонской квартиры Алекса. Натянув на руки перчатки, оба увлеченно разбирали удивительные рукописные документы, извлеченные Люси из шкатулки с серебряными застежками. Вот так подарочек ко дню рождения, сказал тогда Алекс. В тот заснеженный вечер в лонгпэришском доме Алекса торжественный повод встречи был напрочь забыт: восемнадцать старинных пергаментных листов сосредоточили на себе все внимание. Каждый лист был испещрен загадками и подсказками к другим, не менее головоломным шарадам. Бумага, полученная Уиллом в наследство вместе с ключом, служила копией к верхнему листу — очевидно, оригиналу текста. Прежние догадки Люси полностью подтвердились: листов, исписанных вдоль и поперек, обнаружилась целая пачка, а тайник оказался зарытым в семейном саду Стаффордов, под гигантской шелковицей. Заточение вместе с пергаментами делил елизаветинский «ангел» — золотая монетка немалого достоинства. Генри предположил, что Ди таким образом заплатил ангелу, отвечающему за сохранность шкатулки на протяжении веков. Совершенно очевидно, что монета пролежала в земле четыре столетия: согласно клейму «О», она была отчеканена примерно в тысяча шестисотом году. Письмена на пергаментах очень мало пострадали и легко поддавались прочтению: даже не пришлось слишком глубоко копать, признавался Алекс, когда вся компания завороженно всматривалась в стихотворные строки и перекрывающие друг друга рисунки на обороте. Странно, но никто в семье даже не подозревал, что клад зарыт под тутовым деревом. Алекс с изрядной долей скептицизма сообщил своим гостям, что оно будто бы выросло из черенка, срезанного с огромной шекспировской шелковицы, а ту, в свою очередь, презентовал драматургу король Яков, в те времена одержимый идеей наладить в стране шелковое производство. Для этих целей монарх ввез из-за границы тутовые деревья, но они оказались другой, черной разновидности — Moras nigra, для шелковичных червей не приспособленной. Тем не менее древесный долгожитель-исполин был великолепен, и Алекс хорошо помнил, как в детстве являлся домой с перепачканными губами и пальцами: стоило ягодам немного потемнеть, как они с братишкой не могли удержаться от соблазна и до отвала наедались сочным лакомством. Он до сих пор ощущал во рту знакомый вкус. Почему клад оказался под шелковицей и какое наитие позволило Люси это узнать, само по себе представляло неразрешимую головоломку. Сама она была в состоянии сказать лишь одно: на догадку ее натолкнул портрет.

Отогнав мысли об Алексе и обо всем, что с ним связано, Люси поцеловала подругу на прощание.

— Будь осторожнее там, детка.

Саймон по-приятельски похлопал ее по плечу через ограждение и обнял Грейс за талию. Люси ступила на подножку «Евростар», прошла в вагон и уныло опустилась в мягкое кресло. Не о таком путешествии она мечтала на протяжении последних дней… Если бы только можно было отменить вчерашний звонок! Но она уже настроилась на эту поездку и теперь напомнила себе, что скоро осуществится ее странное, невыразимое желание, а доктора Александра Стаффорда вполне можно отложить на потом. Очевидно, три парки вступили против нее в сговор, и, стало быть, пора оставить все надежды на него. Для нее уготована иная участь, а какая именно — Люси скоро выяснит.

* * *

Алекс забрал Макса с Яблоневой аллеи пораньше, чтобы встревоженная новостями Анна смогла помчаться на север к родным, где ее матери, как теперь выяснилось, предстояло пройти хирургическое обследование. Ради Анны он напустил на себя жизнерадостность, даже помог ей кое-какими советами и ободрил как мог.

Чтобы порадовать Макса, Алекс позавтракал с ним в городе, а потом отвез в школу, но, возвратившись домой с провизией, почувствовал, как им понемногу овладела усталость. Впервые за несколько недель он взял выходной и теперь не знал, чем его заполнить. Можно было заняться проверкой студенческих работ. Прогуляться вдоль реки. Почитать. Больше всего ему хотелось позвонить Люси. Но что ей сказать? От него ей одна морока. Она мыслит вполне здраво и понимает его дилемму, но от этого только страдает. Надо дождаться, пока все потихоньку утрясется, решил Алекс. С этой мыслью он взялся за мобильник и набрал ее номер.

— Да?

Вопрос прозвучал неотчетливо. Она наверняка узнала его номер.

— Люси…

— Да, Алекс?

Люси уже достаточно собралась с духом, чтобы примириться с разочарованием, и это придало ее голосу живости. Алекс силился что-нибудь придумать. Он хотел напомнить ей, чтобы принимала препараты с учетом парижского времени, соблюдала режим питания, не переохлаждалась, — его заботливость должна была показать, как отчаянно ему хотелось бы поехать с ней. Но она, чего доброго, обидится на подобное проявление чрезмерной опеки — жалкий суррогат его присутствия рядом. Мучаясь от своей несостоятельности, Алекс наконец нашелся:

— Удачи тебе сегодня вечером.

Она промолчала, и он закончил почти шепотом:

— «Свои мечты я расстелил…»

Он понятия не имел, знаком ли ей этот стих Иейтса, но больше ему нечего было добавить.

Отсоединившись, Алекс стал рассматривать открытку с Шартрским лабиринтом, присланную Уиллом для Макса. Брата тоже тянуло туда, как магнитом. «Эх ты, — прошептал Алекс. — Ты ведь не по своей воле ввязался в эту историю, правда? Что же делать?» Он положил открытку на обеденный стол и взгромоздил на него связку с загадочными рукописями, извлеченными на свет благодаря непостижимому откровению, посетившему Люси. В кои-то веки у него выдался выходной — похоже, надо его потратить с пользой и как следует изучить эти записи.

* * *

В полседьмого вечера церковный служка встретил Люси под аркой трансепта. Ранее ей не приходилось бывать в Шартре, и никогда еще священное пространство храма не оказывало на нее такого воздействия. Последний дневной час она провела, не отрывая взгляда от окон-розеток, тихо сидя на скамье и подставляя лицо под щекочущие разноцветные лучи. Атмосфера собора навевала благоговение, и Люси еще не до конца прочувствовала его величие.

Она задумалась о роли света во внутреннем пространстве: солнце проникало под высокий свод храма, заставляя посетителей непроизвольно обращать взоры кверху. Церкви в Англии ниже и более вытянуты в длину; Алекс как-то высказал мнение, что они нарочно приспособлены для английских косых предзакатных лучей. Во Франции действительно ярких погожих дней намного больше, свет так силен, что мраку под сводами не остается места — так и тянет запрокинуть голову и полюбоваться ликующим сиянием.

Люси поставила одну свечку во здравие матери, где бы та ни находилась, другую — за отца и еще две — за упокой людей, которых она ни разу не встречала в этой жизни. Напрасно она старалась хотя бы в этот день избавиться от мыслей об Алексе и его семье — ничего не выходило. Ее взволновали его слова, сказанные по телефону, его короткая, но емкая фраза… Люси очень хотелось, чтобы он был сейчас рядом. На нее все время посматривал какой-то мужчина — неприятная сторона путешествия для любой молодой женщины. Люси успела подзабыть, как это может раздражать, просто выводить себя, и снова пожалела, что не держит за руку Алекса.

Тем не менее с ней кроме служки были еще три человека, пожелавшие, подобно ей, посетить собор частным порядком. Служитель предупредил Люси, что они — каждый по отдельности — тоже собираются проделать священный путь по лабиринту. Скамьи были убраны, а вдоль огромных завитушек на полу горели свечи, рождая некое запредельное чувство. Предоставленный храмом экскурсовод начал рассказывать по-английски:

— В двенадцатом веке с целью уменьшить поток желающих посетить Святую землю — совершить путешествие, опасное во времена Крестовых походов, — за несколькими соборами был закреплен статус паломнических. Во многих из них существовали лабиринты, позже прозванные «Дорогой в Иерусалим». По традиции люди проходили их на Пасху, поскольку изначально лабиринт символизировал праздничный танец весны, прославляющий появление зеленых побегов. Так или иначе, опыт прохождения лабиринта близок к медитативному, он способствует успокоению и сосредоточению. Многие признаются, что он помогает им прикоснуться к божественному, приближает к постижению замысла Творца. Пока вы внутри лабиринта, время для вас не существует и ваши потребности в эти минуты становятся скорее внутренними, духовными, сменяя вещественные, суетные.

Люси перестала обращать внимание на этот поток информации и погрузилась в водоворот собственных ощущений. От свечей на полу возник сияющий круг; он то приближался, то отдалялся, по стенам длинного нефа двигались колеблющиеся тени. Люси решила, что пройдет лабиринт после всех: она должна была проделать путь последней, когда никто не будет на нее смотреть. Ее мысли унеслись прочь, и она полностью предалась причудливой игре светотени. Ей не терпелось выйти за пределы времени. Наконец подошла ее очередь, и ноги сами привели ее к началу лабиринта.

Шесть вечера. После непривычно раннего ужина Макс расположился у телевизора, а Алекс растянулся рядом с ним на диване с бокалом бордо. Пергаменты уже были аккуратно рассортированы, и теперь он снова взялся за первый лист. Ему подумалось, что Люси сейчас в Шартре; с собой она увезла копию этого листа — ту же, что была у Уилла… Эта мысль приблизила его к ней и вызвала острое желание быть рядом. «Связь наших душ…» Алексу казалось, что Донн описывает именно их отношения. Их с Люси в это мгновение разделяет пространство, но мысленно они вместе. Сейчас, вне всяких сомнений, их души — одно целое, и время над ними не властно.

Во Франции теперь семь часов. Он взял открытку Уилла с лабиринтом и стал ее рассматривать, затем принялся по новой перечитывать строки старинной рукописи: «Я тот, кто есть, — каким бы ни был я. Я волен быть таким, как есть…» Алекс перебирал слова, играя слогами так и этак, словно взвешивая их. Через минуту он вдруг сел и записал в блокнот: «Will, I am. William», потом взглянул на оборот открытки, вчитался в послание, предназначенное для Макса, и начал изучать геометрический узор, начертанный рукой Уилла. Макс о чем-то спросил — Алекс ответил «да», даже не поняв смысла. В оцепенении он разглядывал то изображение на открытке, то текст: «Слева внизу — квадрат, справа внизу — квадрат…» Скопировав в блокнот рисунок, сделанный братом, Алекс наконец буквально увидел его смысл: пять пересекающихся квадратов служили зримым отображением слов. Ему сразу же вспомнились математические головоломки, которые они изучали в Кембридже, — магические числовые квадраты. В таких квадратах сумма чисел в каждой строке, каждом столбце и на диагоналях равна одному и тому же числу.

«Я на орбите и на полпути». Алекс отпил еще вина из бокала. На одном из пергаментных листов был изображен магический квадрат. Интересно, сколько составляет половина от целого?

Люси предупредили, что ступать между зажженных свечей надо с осторожностью. Она кивнула и на цыпочках отправилась по первому змеистому витку тропинки. «Свои мечты я расстелил…» — послышался ей голос Алекса, и она задумалась о предостережении Йейтса. «Мои мечты тоже легко растоптать», — неожиданно осознала Люси, между тем как строки стиха всплывали в ее памяти. Потом она отвлеклась на другое, и снова в ушах зазвучал голос Алекса, вслух перечитывающего для нее манускрипт Уилла: «Связь наших душ…» Она тут же подхватила оборванную строчку из стихотворения Донна: «…над бездной той, что разлучить любимых тщится, подобно нити золотой, не рвется, сколь ни истончится». Голос Алекса не умолкал в ее сознании: «Я тот, кто есть, — каким бы ни был я. Я волен быть таким, как есть…» Слова плавно скользили в голове, а ноги вели Люси то назад, то вперед, то по кругу. Мерцание свечей вызвало у Люси легкое головокружение, и она вспомнила, что забыла пообедать. Ей казалось, что само небо сейчас благоволит ей, и было радостно ощущать легкость ног в сочетании с невиданной свободой души.

Внезапно Люси широко открыла глаза, чтобы развеять чары убаюкивающего внутреннего голоса. Ей показалось, что в лабиринте был кто-то еще, а теперь двинулся прочь от центра, хотя до сих пор Люси была уверена, что осталась в соборе одна. Она вздрогнула — ей почему-то сделалось не по себе — и резко обернулась в надежде угнаться за видением, но там всего лишь колебалось пламя свечей и плясали тени. А затем ей вновь послышался тихий и глубокий голос Алекса — он успокаивал, утешал ее: «Стена такая я, что есть во мне дыра, иль щель, иль трещина в стене. Влюбленные не раз сквозь эту щелку все про любовь шептались втихомолку».

Люси улыбнулась. Просто невероятно! Ее сокровенные мысли каким-то образом просочились наружу. Любое, буквально каждое слово из доставшейся Уиллу рукописи приводило ее к Алексу. Это они — влюбленные, она явственно слышит его шепот; во времени ненадолго возникла щель, трещина, и лишь через нее они могут соединиться. Стоит кому-то из них промедлить, и он безнадежно отстанет.

Теперь Люси стояла лицом к большому окну-розетке. До нее донесся запах ее собственных духов: очевидно, откуда-то тянуло сквозняком, потому что язычки свечей пригибались то в одну, то в другую сторону. Ей снова почудилось, будто кто-то ходит в лабиринте, но это оказалось лишь игрой света, заставившей Люси поежиться. Голос Алекса неотступно звучал в ее ушах — умиротворяя, утешая, помогая совладать с дыханием. Все-таки он не покинул ее… Люси решила, что Алекс в этот момент думает о ней. «Сердцевина тоже квадрат».

Она ступила в самый центр лабиринта, где, по словам экскурсовода, раньше находилось изображение Тесея. Мимо словно что-то пронеслось, по пути задев ее, и Люси инстинктивно придержала юбку, оберегая ее от пламени свечи. Минутная тревога тут же сменилась расслабленностью; она вновь почувствовала легкое дуновение, обдавшее ее ароматом духов, подаренных Алексом на Рождество. Люси ощущала рядом его тепло и слышала его так отчетливо, будто он стоял совсем близко. «Я на орбите и на полпути…» Конечно, это голос Алекса.

Или все же не его? Люси посмотрела сквозь полуопущенные веки, затем снова широко открыла глаза. Образ Алекса дрожал перед ней в светлой, жаркой, напоенной розовым ароматом дымке, источаемой сотней свечей. Его лицо нельзя было назвать гладко выбритым — скорее, заросшим, а волосы казались длиннее и кудрявее, чем в тот вечер на яхте. Ничего общего с Алексом, с которым она отмечала день рождения… Люси понимала, что видение существует лишь в ее сознании, и тем не менее оно было необыкновенно осязаемым. «Тебе понадобится только этот день. Мои альфа и омега». Это снова тот же голос, ласковый, ободряющий, глубокий, мелодичный. «Составь единое из этих половинок».

* * *

Алекс произвел вычисления и сразу увидел, что «таблица Юпитера» — магический квадрат, изображенный на листе пергамента, — составлена из квадратов 2x2, в точности соответствующих рисунку Уилла. «На полпути…» Теперь он был уверен: этот лист пергамента является центральным. Предположив, что перед ним начало головоломки, Алекс снова потянулся за карандашом. «Мои альфа и омега» — это относится к кому-то, чье начало совпало с концом… в тот же самый день или в том же самом месте? В каком-то озарении Алекс снял с полки книгу и проверил дату, затем порылся в личных вещах Уилла, лишь недавно возвращенных коронером. Среди прочего там имелось современное издание Библии короля Иакова. Может, это и есть «книга старого монарха»?

«Число ук