Лабиринт розы

Харди Титания

34

 

Она проспала! Сквозь вязкую дремоту ей было слышно, как дверь сначала отворилась, потом так же тихо закрылась, кто-то распахнул ставни — все это словно еще во сне. В панике она села на постели с поспешностью, вызвавшей у нее легкое головокружение, но тут же улыбнулась знакомой вазе у малознакомой кровати. Перьевой авторучкой Алекса — правдивым вестником его эмоций — была написана на листке фраза из восьми слов: «Роза мира, сорванная для любимой в летнее солнцестояние».

Опершись о подоконник комнаты Уилла и любуясь видом из окна, Люси услышала короткий стук в дверь, предваривший появление Макса. Она протянула ему руку, и оба некоторое время молча обозревали кипевшую внизу деятельность. Посыльный с двумя помощницами перетаскивали через заднюю дверь в кухню коробки со снедью и оборудование для пикника. Солнечные лучи то и дело вспыхивали в светлых волосах Макса, одетого по случаю торжества в праздничный костюмчик. Люси сердечно обняла мальчика: он был вылитый отец.

— Папа попросил меня помочь тебе перенести вещи в соседнюю, ну, в его комнату, как только соберешься. Скоро уже приедет Шан, а в Шартр мы поедем в одиннадцать. Ой, и еще внизу тебя дожидается какая-то коробка!

— Спасибо, Макс! — Люси вручила ему небольшую дорожную сумку и перекинула через руку наглаженную одежду. — Возьмешь вот это? Платье и туфли я оставлю в комнате дяди Уилла: плохая примета, если твой папа увидит их раньше времени, поэтому я принаряжусь здесь. Шан ведь не откажется мне помочь?

— А то, что я увидел, — ничего?

Он посмотрел на нее с тем обаятельным выражением, которое бывает только у детей, еще не переступивших порог отрочества. Люси улыбнулась и приложила палец к его губам, как бы налагая печать, воспрещающую разглашать даже самую мелочь. Воодушевленный посвящением в тайну, Макс с преувеличенным благоговением покосился на край висевшего в шкафу серебристого шелкового платья и состроил магический круг из большого и указательного пальцев. После этого Люси легким тычком отправила его восвояси.

По французскому времени шел одиннадцатый час. Через открытые в сад двери до Люси доносились голоса Саймона и других прибывших гостей. Судя по разговору, их завтрак подходил к концу. Когда же она наконец спустилась в кухню, то очень обрадовалась и успокоилась, обнаружив там одного Генри.

— Спешить некуда, Люси: у нас в запасе почти час. Вот это доставили для тебя, только недавно принесли.

Он указал ей на цветочную посылку. Люси отклеила и прочла послание. Оно оказалось от отца — свое отсутствие он пытался компенсировать общими пожеланиями удачи и счастья. Люси подала записку Генри и обняла его за шею.

— Мне жаль его, — признался отец Алекса. — Он понятия не имеет, каково бы мне было теперь жить без тебя.

* * *

В западном крыле Шартрского собора в полумраке южного трансепта стоял мальчуган. Он нарочно расположился прямо под «окном святого Аполлинария», так чтобы рядом оказалась прямоугольная напольная плитка, своей белизной выделявшаяся среди серых соседок. В центре ее горела на солнце шляпка позолоченного гвоздя. Приближался полдень накануне солнцестояния — самого длинного дня в году.

Отец мальчика обратился к обступившим его слушателям:

— Друзья мои, мы хотели бы представить вашему вниманию сценку из семнадцатого века, в своем роде настоящее чудо. Как им такое удавалось? Мой сын сейчас разыграет перед вами «Non angli, sed angeli».

Горстка туристов с изумлением взирала на Макса, взошедшего на кафедру.

— Всего через несколько минут солнечный луч проникнет сквозь малюсенькую дырочку вон в том окне, — он показал пальцем, где именно, — и упадет на пол вот тут. Так бывает каждое летнее солнцестояние.

Кивнув на белую плитку, Макс продолжил:

— Мы установили здесь вогнутое зеркало — оно направит свет на штатив с кристаллом.

Он присел на корточки, демонстрируя названные объекты со всем пылом начинающей телезвезды. Люси с Грейс, улыбаясь, переглянулись: Максу начинало нравиться его задание. Тем временем тот с воодушевлением пояснял:

— Кристалл доктора Ди расщепит солнечный луч, одна часть которого отразится от этого зеркала и подсветит белую карточку — вы видите ее здесь. Вторую часть луча отразит другое зеркало, вон там, и направит его на эту гравюру, которую мог собственноручно изготовить несколько сотен лет назад знаменитый художник Дюрер. Она называется просто — «Три». Если нам повезет, — хихикнул Макс, — и если мы не ошиблись в вычислениях, то перед карточкой должно появиться изображение ангела. Оно повиснет прямо в воздухе.

Его объяснения так ошеломили Люси, что она не выдержала и рассмеялась: научные познания Макса едва ли не превосходили ее собственные. Она тут же задумалась, не лишен ли мальчик обычных детских радостей из-за вечной занятости отца, и пообещала себе, что при любой возможности будет заниматься с ним стряпней и гонять на велосипедах.

— Оборудование, взятое нами для опыта, было лишь недавно обнаружено среди собрания реликвий шестнадцатого и семнадцатого веков. Современный лазерный луч, конечно же, лучше солнечного — он дает возможность создать фотоголографию. Но нам сейчас важно проверить, какой будет результат при использовании солнечного света. Смотрите же! Может, осталось всего несколько секундочек!

Солнечный зайчик медленно пробирался по полу в густых сумерках церковного придела, пока не отскочил от вогнутого зеркала, и взглядам зачарованных зрителей на мгновение — буквально на несколько секунд — предстало полупрозрачное видение. Ангел был тот же самый, что появился двумя месяцами ранее, в ночь накануне Дня святого Георгия, на постоялом дворе «Белого оленя», в бывшем пиршественном зале. В отличие от предыдущей инкарнации, ему недоставало четкости, поскольку тогда Алекс использовал лазерный луч, освещавший призмы в полной темноте. Тем не менее эффект получился необычайный. «Ангелоподобная Люси» возникла и снова исчезла в южном трансепте Шартрского собора, а солнце, пройдя меридиан, продолжило свой путь — сотни лет один и тот же. Каждый год оно миновало эту точку, пусть и без ангела.

Чудо вызвало негромкие аплодисменты: религиозный антураж препятствовал бурному выражению восторга.

— «Не англы, но ангелы», — напомнил зрителям Алекс.

Когда все посторонние ушли, Амаль Аззиз, нарочно прибывший на представление «Евростаром» вместе с Зариной Анвар, дружески подмигнул Максу. Бесспорно, Алекс до мелочей отрепетировал с сыном все действо, но оно тем не менее произвело на Амаля неизгладимое впечатление. Ему даже пришлось вступить в шутливую перепалку с Грейс, которая, не сходя с места, предложила юному дарованию работу на телевидении. Аззиз выдвинул для мальчика встречное предложение: как-нибудь явиться в операционную и вместе попрактиковаться в кардиохирургии. Алекс, услышав их спор, только рассмеялся.

Следующим пожать руку Максу подошел Генри, вместе с каким-то рослым человеком.

— Макс, Алекс! «Какое величавое виденье!» — как заявил Фердинанд шекспировскому Просперо.

Это был Ричард Проктор, крестный Алекса, добившийся согласия на постановку опыта у своего старинного друга, монсеньора Жерома. Алекс очень обрадовался похвале.

— Несмотря на помехи — избыток света и целые сутки до настоящего солнцестояния — нам все же удалось в буквальном смысле поднять дух хотя бы одного из присутствующих. Думаю, сам Просперо санкционировал бы наш показ. Помните: «Ты с духами своими разыграл отлично пьеску, потешив нас образчиком искусства моего»?

— Неужели они смогли до такого додуматься? И в шестнадцатом веке изобрели голограмму?

— Откуда нам знать? — покачал головой Алекс, сунув руки в карманы. — Мы обнаружили части этой установки в одном из сундуков. Может, они еще только собирались поставить опыт… Дело в том, что Ди был и математиком, и изобретателем; он запросто мог вычислить нужные угловые величины и много экспериментировал с зеркалами, подаренными ему Меркатором. Солнечный свет привлекал и Бруно, и, мне кажется, его интерес многократно возрос после долгого нахождения во тьме тюремной камеры, куда инквизиция засадила его, не предоставив ни бумаги, ни чернил. Он разгадал множество загадок Солнечной системы, причем скорее философским, чем научным способом. Оба этих ученых заново открыли способ создания говорящих статуй, которым пользовались еще древние греки и египтяне. Можно предположить, что Ди создавал подобные трюки и для театра. Думаю, эта гравюра как раз иллюстрирует мою догадку. Конечно, у нас есть преимущество в виде ретроспекции, но все же это очень вероятно. Другой вопрос: получилось ли это нарочно, случайно или при вмешательстве ангелов…

— И пробовали ли они сами провести подобный эксперимент? — договорил за него крестный.

— Очень сомнительно. Для управления источником света им потребовалось бы дополнительное оснащение. Однако гравировка на стекле просто поразительна. «Меланхолия I» Дюрера посвящена сатурническим магическим опытам, а «Меланхолия II», вероятнее всего, изображает святого Джерома, покровителя алхимиков. До сих пор не утихают слухи, что существовала и третья гравюра, но она утрачена. На нашей стеклянной пластинке проставлена только римская цифра III. Но что, если она создана рукой Дюрера? Тогда вот вам и недостающая часть всей головоломки! Умение вызвать ангела на любом из трех уровней инициации является наилучшим свидетельством высочайшего мастерства и учености, а Дюрер, без сомнения, был приверженцем герметической философии. Словом, вам решать, подлинник это или подделка.

Люси в душе чувствовала себя обманутым ребенком. Чтобы сохранить естественность ее реакции, Алекс в тот день не предупредил ее заранее о том, что должно произойти в «Белом олене», а только попросил быть готовой ко всему. Да и в своих последующих объяснениях он явно многое намеренно упускал. Люси была убеждена, что игра еще не кончена.

— То есть в ту ночь не было ничего этакого, если не считать появления ангела?

Алекс кивнул.

— Значит, по-твоему, доктор Ди никогда не вызывал ангелов? И знал, что это просто фокус?

— Я смотрю на это иначе, Люси. Язычникам, проходящим обряд посвящения, была обещана «эпоптея» — способность узреть богов во время инициации. Они действительно обретали такую способность, но сообщал им ее, как описано в многочисленных романах, искусный маг, он же гипнотизер. Ди тоже славился подобными умениями. И Просперо прибегает к тому же средству, чтобы благословить союз Миранды и Фердинанда. Ди назвал бы это «алхимической свадьбой».

— Иными словами, он мошенничал, — перебила его Люси.

— Я бы не сказал. Наука для Ди являлась магическим средством или даже частью самой магии. Искусство творить чудеса при помощи математики доказывало богоподобность человека и его потенциальное превосходство над ангелами — то, что Пико принимал за абсолютную истину и что очень близко взглядам нашего Амаля. В рукотворных чудесах тогда видели отражение божественной реальности. Даже Шекспир называл своих персонажей «призраками» — тенями изображаемых ими людей.

— И все же, Алекс, есть люди, которые видят ангелов, точно так же как есть и те, кто встречается с привидениями, и те, кто постигает Бога, не нуждаясь ни в каких логических обоснованиях. Это вера — нечто таящееся в самой тьме, недоступное для просвещенного ума. Наверное, это сродни пониманию музыки. Об этом же говорит Шартрский собор: тьма таинственна, как и свет, как бесконечность, открытая Бруно. Она кристаллизуется в нас в ответ на наше стремление постичь неуловимое.

Внимательно слушавший ее Амаль одобрительно положил руку на плечо Люси:

— Вы правы, Люси, или, по крайней мере, высказываете и мое мнение. Элиот считал, что мы должны проявить терпение и тогда на нас снизойдет бесконечная божественная тьма. Сквозь закопченное стекло мы видим свет самых дивных оттенков; его тончайшие нюансы подобны переливам мелодии. Кому дано видеть его, или слышать, или ощущать, тот видит, слышит и ощущает; через свой отклик мы поднимаем душу до божественных высот.

— Похоже на правду, — согласился с ним Алекс. — Если ваш уровень эрудиции позволяет видеть ангелов, духов или богов, то вы все это, несомненно, увидите. Если же они не являются частью вашего мышления, то, соответственно, вы их не увидите. Есть люди, которые могут инициировать их появление, воплощать их в реальность. Другие — например, моя мама — воспринимают так называемые «теллурические потоки», которые текут под нашими ногами. Ты схожа с ней в этом, Люси, — ты ощущаешь мелодию их журчания и воочию видишь исходящее от них сияние. В конце концов, кто может решить раз и навсегда, какое из этих типов восприятия верное, а какое — только иллюзия?

Люси поцеловала его за эти слова. Они оба видели мир немного различно, но не оспаривали восприятие другого. Люси ничуть не сомневалась в своем новом, необычайно отчетливом видении мира, пришедшем к ней после болезни, а поскольку никто и не думал укорять ее за это, она не чувствовала потребности насаждать его другим, не собиралась навязывать Алексу мистические подробности пережитых событий. Двадцать третьего апреля, в день Шекспира и святого Георгия, тридцать четвертый градус зодиака позволил ей заглянуть в зазор между мирами, породив видение, свидетелями которого они с Тамплем и оказались. Последний поплатился за это остатками здоровья. Она не смогла бы описать свои наблюдения Алексу во всей полноте: и преследующий ее повсюду аромат роз, и повторяющиеся время от времени вспышки света, которые другой на ее месте принял бы за ангельские образы. Алекс слишком ценил ее интеллект, чтобы препятствовать множественным проявлениям ее индивидуальности, и никогда бы не отказался выслушать ее. Великодушие разума не позволило бы ему ограничивать ее перспективы. Все эти качества в глазах Люси придавали Алексу ту моральную силу, какой она до сих пор не встречала ни в одном мужчине.

Пока Макс с дедушкой упаковывали оборудование, а прочие гости осматривали собор снаружи, Алекс с Люси снова побродили по лабиринту, который они вчера прошли вместе. Затем крестный Алекса и монсеньор Шартра поделились с ними своими воззрениями на некоторые спорные вопросы, связанные с собором. Оказалось, что в Лукке точно такой же лабиринт выгравирован на одной из колонн, а под ним есть надпись на латыни: «Этот лабиринт создан критянином Дедалом. Никто не нашел выхода из него, кроме Тесея — благодаря нити Ариадны».

Монсеньор признался, что здешний лабиринт он понимает как метафору борьбы человеческой души с обитающими в ней демонами на извилистых жизненных тропах. Эта борьба началась еще во времена Адама и Евы и наглядно представлена на одном из окон-розеток собора. Триумф Тесея, и святого Георгия, и Христа в пустыне знаменует обретение душой возможности снова попасть в Рай. Ариадна с нитью — это Божье милосердие, путь искупления. «И на этот раз не обошлось без женщины», — подумала Люси.

В сознании Алекса эти идеи были связаны с выходом Люси из ее личного лабиринта и обретением новых сил для поиска своего личного рая; они подсказали ему, как ей удалось стать для него путеводной нитью и пробудить от затянувшейся зимней спячки. Вчера Люси нашла способ убедить его, что лабиринт обладает способностью порождать алхимию: исцелять душу, катализировать изменения чувственного и интеллектуального восприятия — если ты готов к этому. Все это она ощутила на себе и надеялась, что и Уилл тоже. Люси предположила, что белые розы, подаренные им Шан, — своеобразная дань зарождающейся в ней женской силе, которую она пока в себе не осознала, — и вместе с тем способ выражения Уиллом безоговорочной, хоть и лишенной страсти любви к Шан. В один прекрасный день Шан откроет лучшее в себе — она уже на пути к совершенству.

Лабиринт явился для Алекса олицетворением общей составляющей всех верований. Сегодня видеть его мешали вновь расставленные скамьи, но вчерашний день подарил несказанное удовольствие, когда, словно отыскивая математическую задачу, заложенную в огромном сооружении, Алекс бродил по извилистым дорожкам рука об руку с любимой и подсчитывал каждый поворот к центру. Алекс заранее знал, сколько их будет: тридцать четыре раза тропа приводила их к сердцу лабиринта и столько же раз уводила обратно к периферии. Шартрский собор был непостижимой точкой на осях солнца, луны и всего мира, местом преодоления времени и пространства, воротами познания другого мира — если верить в это.

Обнимая Люси за талию, Алекс вместе с ней рассматривал цветных ангелов, взирающих на них с красочного окна-розетки с изображением Страшного суда. Привычный запах ее духов вызвал у него улыбку. Неожиданно до их слуха донесся знакомый голос с американским акцентом: кузен Алекса что-то горячо доказывал Генри, Максу и Шан, руку которой он не выпускал. Оказывается, вся компания внимательно разглядывала ту же библейскую сцену.

— Все их воззрения служат только их собственным интересам. Доктрина Вознесения притязает на постоянство трактовки пророчеств Ветхого Завета в крайне негативном, шовинистском, апокалиптическом ключе. Уолтерс и иже с ним отодвигают на второй план христианскую идею всеобщего милосердия и справедливости. Но, как уже высказался Саймон, в моей стране у них находится предостаточно благодарных слушателей в верхах общества, и среди них — президент, принимающий на веру многие из их положений. Мы должны найти способ обуздать этих людей, ограничить их влияние, иначе их воздействие на будущее христианства может оказаться весьма разрушительным, более того, может свести на нет усилия по достижению мирового религиозного консенсуса.

Не замеченный ими Саймон стоял неподалеку вместе с Грейс. Слова Кэлвина обнажили перед ним его собственные предубеждения. Он подошел к Кэлвину и встретил взгляд человека, во всех отношениях близкого к Алексу и Уиллу. В порыве, далеком от глупой сентиментальности, Саймон схватил руку Кэлвина и от души пожал ее. Генри, приметив в боковом приделе наблюдающего за ними незнакомца, добавил:

— И еще нам нельзя забывать, что они лишь на время затаились в норах. Твой профессор, Кэлвин, уже выписался из больницы и наверняка отослал своим приспешникам в Вашингтон груды макулатуры с бесчисленными невыполнимыми обещаниями. Эти люди никуда не делись; приверженцы Вознесения не оставили надежду где-нибудь отрыть «седьмую чашу». Им нужна война.

Люси, услышав это, содрогнулась, словно от встречи с призраком. Алекс крепко обнимал ее, но Люси вдруг спросила себя: вышли ли они наконец из лабиринта или все же застряли где-то на последнем, роковом изгибе?

* * *

К двум часам пополудни дружеская процессия во главе с Алексом и Люси направилась в центр города, где находилась мэрия, а в четыре они все вместе уже добрались до Эгля. В саду, при ярком солнечном свете, Саймон увидел привидение, о чем немедленно сообщил хозяевам. Алекс, однако, нимало не смутился посещением призрака и поспешил представить Люси молодой женщине, чей образ был всем давно знаком, поскольку украшал сицилийские снимки Уилла.

— Mi dispiace, Laura. Non parlo bene l'Italiano, ma, le presento sua sorella, Lucia — Lucy.

Люси в крайнем замешательстве глядела то на Алекса, то на незнакомку. Та рассмеялась, заверила Алекса, что по-итальянски он изъясняется не хуже брата, и обратилась ко всем на приличном английском. Затем они с Алексом ввели гостей в курс дела, вызвав всеобщее изумление, но больше всех удивилась, конечно, Люси.

Оказалось, что несколько недель назад Алекс просмотрел больничные регистрационные записи, чтобы найти телефон отца Люси в Сиднее. Он позвонил ему, сообщил об их свадебных планах на лето и попросил приехать на торжество ради дочери. По его уверениям, мистер Кинг отклонил приглашение с большим сожалением, но доктор Стаффорд, заботясь о будущем спокойствии своей невесты, пустил в ход все свое обаяние и выманил у него нужный адрес. Он ни словом не обмолвился об этом Люси, не желая обнадеживать ее раньше времени, и действовал тайком.

Ему не сразу удалось разыскать бывшую миссис Кинг, живущую ныне в Тоскании, в Сан-Джулиано-Терме, под девичьей фамилией Бассано. Она немедленно откликнулась на послание Алекса и прислала ему фотографию, где была снята вместе со второй дочерью, красавицей Лаурой. София не сомневалась, что сестры должны быть очень похожи. Ее бывший супруг злонамеренно упорствовал в предоставлении развода, из-за чего ей не удалось оформить отношения с отцом Лауры. Более того, мистер Кинг воспрепятствовал встречам Софии с их общей дочерью, что окончательно отдалило ее от Люси.

Увидев присланную фотографию, Алекс был потрясен. В Лауре он узнал незнакомку с фотографий Уилла, девушку с пушистыми косами ниже пояса, очень похожую на Люси. Сомнений не оставалось: судьба пусть и ненадолго, но столкнула его брата с ее сестрой ярким летним днем на морском побережье близ Сиракуз. Обычная встреча, не более; в ней не было никакой мистической подоплеки — просто удивительное стечение обстоятельств. Впрочем, на расширившихся горизонтах Алекса теперь едва ли находилось место для загадок.

— Люси, поверь: чем больше мама настаивала на свидании с тобой, тем больше он злился, и она начала опасаться, как бы это все не отразилось на тебе.

Лаура говорила с акцентом, но довольно правильно и бегло. Подумав о том, что сестре понадобилось немало храбрости, чтобы приехать повидаться с незнакомыми людьми, Люси молча заключила ее в объятия. Они принялись болтать сразу на двух языках, в основном обрывками фраз: переизбыток информации препятствовал плавности беседы. Алекс был в курсе, что София уже в течение месяца лихорадочно строила планы на приезд в Лондон. Она заранее репетировала откладываемое в течение стольких лет воссоединение со старшей дочерью, но сейчас не хотела омрачать ей самый торжественный в жизни день душещипательными драмами из прошлого.

Улучив момент, Алекс привлек внимание Люси и постучал по циферблату часов — время перевалило за пять вечера. Она тут же безоговорочно отставила в сторону прошлое и поцеловала любимого, которому не переставала изумляться. Он был самой таинственной и скрытной натурой на свете, несмотря на батистовую рубашку, кремовый льняной костюм и постоянно излучаемый его душой свет. Люси уже не раз подмечала этот необъяснимый парадокс. Она улыбнулась про себя и скрылась наверху вместе с Грейс и Шан.

Через час Люси предстала перед гостями, собравшимися в вечереющем саду, в скромного покроя шелковом платье до колена, перламутрово-серый оттенок которого напомнил Алексу лунный свет. На лифе было вышито шелковичное дерево — такое же, как на лонгпэришской миниатюре. Волосы Люси убрала в замысловатый узел, украшенный изумительной елизаветинской драгоценностью, а в руках она держала букет гардений, привезенных Лаурой из материнского цветника. При участии Венеры и сотен благоухающих роз уинчестерский приходской священник — добрый друг Генри — благословил зарегистрированный в мэрии брак между Люси Кинг и Алексом Стаффордом.

— Война окончена! Победа!

Генри обнял сына и поцеловал невестку.

* * *

Закончив официальную церемонию, тридцать с лишним гостей задержались в саду, где уже сгущались сумерки, чтобы выпить перед ужином шампанского. Саймон, друг Алекса, на этот раз обуздал свою безудержную словоохотливость, ограничившись всего парой прочувствованных фраз. Он предложил очень простой тост — за своего нового дорогого друга и его во всех отношениях замечательную спутницу.

— Алекс, мы все благословляем день, когда в твою жизнь явился ангел — не голографический, а самый настоящий!

Саймон шутливо поклонился Люси, и она улыбнулась в ответ с притворной застенчивостью, только усилив этим свое очарование. Он поднял бокал и возглавил хор голосов, поздравляющих молодоженов:

— За Алекса и Люси!

Затем, явно смущаясь, вперед выступил Кэлвин и взглянул на распорядителя, словно сомневался, что его речь будет принята как должное. Саймон ободряюще кивнул, и Кэлвин повернулся к кузену и его молодой жене.

— Я лишь недавно познакомился со всеми вами, но надеюсь, что с этой четой моя дружба только начинается.

У Шан сделался довольный вид, но и молодоженов обрадовали его слова.

— Женитьба, — продолжил Кэлвин, — воистину смелый шаг! Серьезное обязательство. Мне кажется, здесь к месту будет привести строки из Евангелия от Фомы. Я знаю, Алекс, что ты неверующий, но смысл этих слов должен быть близок и тебе.

Он откашлялся и начал декламировать:

— «Когда вы сделаете двоих одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внешнюю сторону…»

Алекс с Люси, взявшись за руки, слушали Кэлвина и удивлялись: эти самые слова были написаны на пергаменте, послужившем оберткой для украшения, которое они нашли в сундучке Джона Ди. Никто, кроме них самих, не видел этих строк, ни одна живая душа. Ларец пока дожидался своего часа — они именно сегодня собирались открыть его для всех. Невозможно было поверить, что Кэлвин угадал и выбрал эту цитату, слово в слово, или подглядел ее в тайнике. По крайней мере, Алексу такое казалось невероятным.

Закончив, кузен предложил тост за «двоих в одном», а когда утихли перешептывания, Амаль Аззиз тоже пожелал произнести здравицу. Очевидно, на него подействовала атмосфера места и благоухание вечернего сада.

— Позвольте и мне сказать несколько слов.

Его глаза привычно поблескивали; видно было, что Амаль рад такой развязке событий ничуть не меньше, чем Генри. Он очень уважал Алекса и считал его достойным своей невесты, с удовольствием отмечая, что Люси смогла исподволь кое-что изменить в натуре его младшего коллеги. Подняв бокал, он торжественно произнес:

— «В безводнейшей, бесцветнейшей пустыне бесчисленных страданий я потерял рассудок, но набрел на розу». Эти строки принадлежат суфийскому поэту Руми. Думаю, Алекс, они к вам очень удачно подходят. За Алекса и его розу!

Гости с готовностью его поддержали, а растроганная Люси стиснула хирурга в объятиях.

— Спасибо вам, Амаль!

«А та роза на сундучке?» — вдруг вспомнила Грейс, смахивая слезу. Она умоляюще посмотрела на подругу и под шумок спросила:

— Люси, что все-таки было в том ларце, кроме этого потрясающего украшения? Ты просила нас дождаться сегодняшнего вечера. Разве ты не обещала посвятить нас в тайну?

— Я пока сама не знаю, Грейс. Думаю, нас ждет больше вопросов, чем ответов, — найдется над чем поразмыслить. Вот где настоящее сокровище! — Она с улыбкой взглянула на Алекса. — Что до вещественного содержания, кажется, уже подошло время раскрыть его, как и было обещано.

Из дома вышла распорядительница банкета и переговорила о чем-то с Генри, который тут же предложил гостям занять места за столом в благоухающей цитрусами оранжерее. Саймон и Грейс возглавили процессию, наказав молодоженам войти последними, как того требовала традиция. Каждому они вручали зажженную свечу, чтобы украсить длинный праздничный стол. Вереница огней постепенно скрылась в доме и затем вновь показалась, замерцав за стеклами оранжереи. Последней ушла Лаура в сопровождении Генри, а Алекс и Люси ненадолго задержались в розарии Дианы. Они допивали шампанское, глядя на старинные сундуки — в том числе тот, который прежде был обтянут суровой оплеткой и подарил Алексу его «ангела». Новоиспеченная миссис Стаффорд сказала супругу:

— Вот он, наш сон в летнюю ночь, Алекс. Приближается час солнцестояния. Это случится сразу после полуночи, в саду торжества добра над злом, где все перепуталось и перевернулось с ног на голову.

Она прислонилась к нему, водя пальцем по зеркальному узору в Венерином фонтане. Улыбка не сходила с лица Алекса, чья «светящаяся суть», по определению Люси, в этот вечер была особенно заметна.

— Ты сегодня выпьешь как следует, Люси? Я еще ни разу не видел тебя пьяной.

Она рассмеялась и энергично замотала головой:

— Ты считаешь, что стоит? Я ведь хочу запомнить всю предстоящую ночь, ничего не упустить.

Еще днем Алекс порывался сказать ей одну вещь. Подходящий момент теперь настал, и он искренне надеялся, что его признание не омрачит Люси ее лучезарного настроения.

— Люси, мне искренне жаль, что твоя мать не приехала вместе с Лаурой. Мне очень хотелось, чтобы хоть эти поиски ты довела до конца — нашла бы мать.

«Ах да, Лаура!» — вспомнила Люси и плутовато улыбнулась ему. Она решила, что сейчас не время для подобных тем, и, поставив бокал на бортик фонтана, заключила лицо Алекса в ладони.

— Разве ты еще не понял, Алекс Стаффорд? — тихо покачала она головой. — Я нашла ее. Прямо здесь.

Он сразу все понял и облегченно улыбнулся, едва слышно вымолвив: «Да». Диана заменила Люси мать лучше, чем все прочие женщины, встречавшиеся ей в жизни.

— Выпьем за Диану, — предложила Люси. — За плюрализм веры и за отсутствие догм в вопросах, о которых мы не знаем ничего определенного.

Обнаружив, что ее бокал почти пуст, Люси позаимствовала шампанское у Алекса и, осушив бокал до дна, рассмеялась:

— Поймут ли это люди хоть когда-нибудь?

— И разрешат ли им сильные мира сего понять это?

Люси прижалась к нему.

— Будем считать, что эта задача досталась нам в наследство вместе с сундуком. И Саймон, и Грейс, и Кэлвин, и мы с тобой, и те, кто с нами заодно, как я теперь понимаю, должны звонить во все колокола, предупреждая о тлетворном влиянии этих людей на политику и законность, на свободу выбора. Ни одна религия не имеет монополии на подобную нетерпимость. В Откровении Иисус изображен воином «с мечом в устах», но я надеюсь, что нам вполне по силам найти слова, чтобы отразить удар.

Люси коснулась прекрасного украшения в ее волосах — монады Джона Ди; как она определила для себя, это был свадебный подарок от него и от Просперо. Неизвестно, обладало ли оно волшебным действием, но Люси всем сердцем пыталась постичь его значение и с того знаменательного утра в Лонгпэрише все время носила эту драгоценность на себе. Вещица помогла ей примириться с чуждыми ей понятиями, научила вникать в суть всего незнакомого и непостижимого. С этих пор Люси помнила, что внутреннее надо принимать как внешнее, а женское — как мужское, и старалась претворить мысленный образ в действительность. Постепенно ей это удалось.

После свадьбы, проведя с Алексом несколько дней в мучительных спорах и добившись наконец его согласия, Люси отправилась к доктору Лоуэллу, чтобы подкорректировать свой медикаментозный курс. Ощущая абсолютное психологическое тождество с Уиллом, она настаивала на том, чтобы снизить употребление иммунодепрессантов до ничтожного минимума. Предложение было необычным, но в его пользу говорили очень многие факторы, в первую очередь сохранение здоровья Люси — в особенности если бы она решилась выносить ребенка.

Люси удалось склонить врачей на свою сторону. Понемногу ей урезали дозу ингибиторов кальциневрина и позже заменили их на сиролимус, более щадящий для почек и снижающий риск последующих коронарно-артериальных заболеваний. Во время эксперимента Алекс беспрестанно нервничал, но прошло два месяца, а Люси по-прежнему лучилась здоровьем. Она не сомневалась, что вполне обошлась бы и без лекарств, но у Алекса на этот счет было другое мнение. Как бы там ни было, Люси приняла его уступку за свою первую победу, рассчитывая в дальнейшем добиться большего. Ей хотелось верить, что у нее никогда не произойдет отторжения органа, ведь она любила Уилла как свою неотъемлемую часть.

— Какая все же вышла путаница! Надеюсь, мы сможем оправдать веру доктора Ди во всех нас — в то, что мы через четыре столетия расшифруем его загадочные послания. Вот это работка! Но мы поняли главное, правда, Алекс? Мы поняли, что актуальные в ту пору вопросы теперь стали еще актуальнее! И то, что люди вроде Уолтерса пытаются ради своих силовых игр представить богов «ревнителями и мстителями».

— «Заговорит любовь — и боги хором баюкают созвучно небеса». И если бесплодные усилия любви в самом деле одержали верх, тогда, может быть, нам все же суждено узнать ответ? — Алекс жизнерадостно рассмеялся и взял Люси за руку. — В любом случае, моя Ариадна, — а для меня ты настоящая богиня, а вовсе не ангел, — ты вывела нас оттуда, хотя теперь нас могут подстерегать новые загадки.

На этот раз смех у него получился натянутый.

— «Лабиринт — сложное сооружение с множеством переходов, из которого трудно выбраться. Запутанная ситуация», — произнесла Люси, словно цитируя. Она подарила мужу страстный поцелуй и поддразнила его: — Но скажи, Алекс, надежная ли ты опора?

Он перевел дыхание и ответил вопросом:

— Для тех, кто, замыкая путь, к истоку возвратится скоро?

Она взяла его за руку и повела туда, где искрились мириады бликов света.