Лабиринт розы

Харди Титания

31

 

Пабы давно позакрывались, часы кафедрального собора отбили половину непонятно какого часа. В сумраке аллеи на задах монастыря, носящего имя святого Олбена, первого английского христианского мученика, показались два мужских силуэта, едва различимые в ночном апрельском тумане. Один из них нес саквояж «гладстон». Подобно призракам, неизвестные неслышно перешли улицу Холиуэлл-Хилл. Второй вынул из кармана пальто связку ключей и отпер дверь гончарной лавки. Кругом не было ни души, и оба проникли в здание незамеченными. Там, не зажигая света, они отключили сигнализацию.

Привыкнув к полумраку, оба разглядели, что обстановку помещения составляют круглые столики с придвинутыми к ним стульями. Там же располагался комплект расписных горшков и гончарные кисти, служащие для раскрашивания тарелок и прочей утвари перед тем, как отправить посуду в печь на обжиг. Дверь и окна фасада были заменены, по всей вероятности, в этом столетии. Взломщики зажгли тусклый желтоватый фонарик, рискуя привлечь к магазину любопытство прохожего, появись он невзначай на Холиуэлл-Хилл.

Слева от входа в лавку находились конторка и кассовый аппарат. Дверь черного хода вела в коридор — вероятно, к служебным помещениям за перегородкой. Вдоль стены располагались три отдельно стоящих неоструганных сосновых стеллажа, заполненных неглазурованными изделиями, пока не удостоившимися художественного вдохновения мастера. Позади стеллажей можно было различить прекрасно сохранившуюся панельную обшивку века этак восемнадцатого; при свете включенного на мгновение фонарика обнаружилось, что оттенок у древесины очень приятный, медовый. Неизвестных эта стена заинтересовала гораздо больше, чем все прочее в лавке. Они завозились возле нее и, работая совершенно беззвучно, в мгновение ока очистили полки, составив их содержимое на столы. Уличное освещение озаряло их трудовой порыв жутковатым сиянием, по дощатой обивке двигались призрачные тени.

Освободив стеллажи, взломщики осторожно оттащили их от стены, чтобы использовать в дальнейшем как ширму — теперь для внешнего мира они стали невидимы. Между тем за неприметными с виду конструкциями творились интересные вещи. Те двое сняли пальто и завесили ими стеллажи с тыльной стороны так, чтобы изнутри не проникал свет и не были видны их перемещения. Теперь можно было без опаски зажечь лазерный фонарик, а из «гладстона» извлечь аккуратно упакованный сверток с инструментами. Незнакомцы разложили их на полу, присовокупив еще один точечный фонарик и крепкий молоток с резиновым набалдашником. Затем оба, ни говоря ни слова, натянули перчатки, и более высокий проверил из укрытия, не подглядывает ли за ними кто-нибудь.

Другой тем временем внимательно исследовал обшивку, затем выбрал среди инструментов нож с длинным тонким лезвием и принялся водить по стенке лучом фонарика, одновременно ощупывая ее пальцами и подковыривая ножом дощатые планки. Вдруг он застыл на мгновение, воткнул нож в одну из щелей и повел его вдоль рейки, пока лезвие не наткнулось на что-то твердое. Тогда человек потянул нож на себя, обогнул невидимое препятствие и снова заглубил лезвие, двигая его дальше между двух стыков, пока не остановился в очередной раз.

В темноте он едва слышно свистнул своему компаньону, стоявшему поодаль, затем сосредоточил внимание на панели выше той, над которой он только что работал. Он повторил свои действия, ведя нож по щели между панелями обшивки. Лезвие снова наткнулось на преграду, но на этот раз человек не обошел ее, а с силой надавил на рукоятку. Конец ножа внезапно провалился в пустоту.

Раздался громкий треск, и часть нижних планок отвалилась от стены, упав к ногам взломщика. Тот немедленно погасил фонарь и замер, его напарник у окна так же мгновенно лег на пол. Оба, прерывисто дыша, прислушались, не привлек ли шум ненужного любопытства прохожих или хозяев паба, чья спальня находилась наверху. Проезжавшая мимо машина вдруг затормозила, раздался чей-то голос. Снаружи мелькнул свет фар еще одного автомобиля, который разворачивался совсем рядом. Люди в лавке напряглись, прислушиваясь к разговору на улице, но вскоре дверца машины хлопнула и звук мотора удалился.

Простояв неподвижно около пяти минут, человек у стены обернулся и тонким призматическим лучом осветил брешь, образовавшуюся за отломанными планками. Его глазам предстала старинная неровная кирпичная кладка, и человек не сдержал шумного вздоха. Однако это его не остановило. Он потянулся к набору инструментов и выбрал среди них молоток с резиновой насадкой и зубило с круглой рукоятью. Перед тем как приступить к работе, он аккуратно расстелил на полу небольшой кусок полиэтилена и только тогда, насколько возможно тихо, принялся проделывать дыру в стене, то и дело прерываясь, чтобы удостовериться, что его не подслушивают. Напарник в такие моменты поднимал вверх большой палец, сообщая, что все в полнейшем порядке.

Старый известковый раствор поддавался на удивление легко, и вскоре человек расшатал несколько кирпичей, придерживая их, чтобы они с шумом не обрушились на пол, и осторожно складывая их на полиэтилен. Сквозь пролом ему открылось небольшое пространство причудливой формы — потайная комнатка в толстой стене, заложенная кирпичами. Возможно, некогда она являлась частью камина или служила молельней какому-нибудь священнику. Еще раз посветив фонариком в дыру, взломщик жестом подозвал своего компаньона. Среди куч мусора и затянувшей тайник паутины они разглядели два старых ящика: больший — кубической формы, перевязанный хитроумно сплетенной веревкой, другой — с резной позолоченной крышкой, на которой виднелась непонятная надпись.

Оба тут же поспешили расширить отверстие и втащить свою находку в лавку — в пространство, отгороженное стеллажами. Первым их внимание привлек меньший из ящиков. Приложив к крышке некоторое усилие, они убедились, что сундук заперт наглухо, но по обеим его сторонам при свете лазерного фонарика обнаружились две причудливые прорези для ключа. Один из взломщиков перчаткой стер с крышки пыль, чтобы прочесть надпись. Оба неуверенно переглянулись, затем с предосторожностями отодвинули ларец и занялись другим.

Узел обмотки оказался слишком тугим и сложным, поэтому, бросив тщетные попытки его развязать, высокий принял от своего напарника нож и после секундного колебания быстро взрезал веревку. В ящике они нашли большой пергаментный свиток, испещренный замысловатыми чертежами и подписями к ним. На дне хранилась коллекция диковин, похожих на детали неизвестного научного прибора: комплект потускневших латунных трубок непонятного назначения, какие-то скобы, зеркала и призматической формы предмет, при направленном свете фонарика обнаруживший свойства чистейшей воды хрусталя. В тончайшую ткань была отдельно завернута стеклянная пластина с выгравированными или нанесенными поверх чрезвычайно подробными схемами и рисунками.

Взломщики аккуратно разложили на полу содержимое ящика и принялись молча изучать. Наконец один из них изрек: «Non angli, sed angeli» — и подавил смешок. Потом, по молчаливому согласию, они снова скатали пергамент в свиток, завернули расписное стекло в материю и сложили все в ящик как было. Один из них дунул то ли в соломинку, то ли в тонкую трубочку, и на крышку меньшего по размеру, оставшегося неоткрытым сундучка осело облачко пыли. Затем незнакомцы поместили этот ящик обратно в тайник, оставив второй ящик при себе.

У них ушел почти час усердной работы, проведенный в полнейшей темноте и тишине, прежде чем помещение приняло прежний вид. Когда пыль рассеялась, один из взломщиков забрался на стол и какое-то время ковырял отверткой в потолочном светильнике, другой тем временем протиснулся за прилавок и усердно занимался бра, освещавшими полки у задней стены лавки. Через десять минут они пробрались ко входной двери, таща на весу опутанный веревкой ящик, и на прощание еще раз придирчиво оглядели помещение, которое теперь не выдавало никаких следов вторжения.

Улица была пустынна. Взломщики подключили сигнализацию и заперли за собой дверь, затем, ухватившись за обмотку тяжелого сундука, окончательно растворились в сумраке аллеи.

В День святого Георгия на протяжении четверти часа стоял неистовый колокольный перезвон. Люси, не в силах перекричать замысловатые звучные переливы, сжала руку Алекса, кивком указывая в сторону реки. К ним направлялись двое; один из них вышагивал самоуверенной, слегка ненатуральной поступью подиумной модели. При взгляде на это торжество чувственной элегантности Люси улыбнулась.

Шан приехала утром на Пасху, а час спустя Люси застала ее в спальне Уилла — та сидела, печально опершись на спинку кровати, и молчала. Разорванная надвое куртка была разложена на постели. Шан, расправляя ее, призналась:

— Мне так и не удалось с ним попрощаться. Однажды вечером он ушел в таком раздражении, что мы решили отложить наше окончательное прощание на потом, когда не будем так сердиты друг на друга. Но эти слова остались несказанными.

Люси никак не могла подобрать подходящие для утешения слова и в конце концов просто молча обняла Шан, предоставив ей самой что-нибудь придумать. Когда та вдоволь наплакалась и навспоминалась, Люси кротко предложила:

— Хочешь, я починю для тебя эту куртку, Шан? Мне кажется, я сумею сшить половинки такими незаметными стежками, что ты даже сможешь ее надевать.

Алекс, наверное, удивился бы ее инициативе, а Саймона подобная затея, несомненно, привела бы в бешенство, но Люси каким-то неведомым чутьем поняла, что куртка станет для Шан символом расставания с Уиллом, своеобразным memento mori. Шан, проникшись ее участием, согласилась.

После полудня, пока Алекс возил Макса и гостей на осмотр красот Уинчестера, Люси осталась дома вместе с Генри и Шан и принялась за починку. В Дианином кабинете она отыскала шорные инструменты и мигом с ними освоилась. Монотонный процесс шитья напомнил ей больничные дни ожидания, когда она мастерила одеяло из лоскутков, и открыл глаза на многочисленные изменения, происшедшие с тех пор в ее жизни. Контраст с Шан удручил ее, но ненадолго: оказалось, Генри приготовил для бедняжки сюрприз, в первую минуту совершенно ее ошеломивший.

— Мы посоветовались, когда лучше объявить тебе об этом, Шан. Алекс счел, что сейчас самый подходящий момент, и я полагаюсь на его мнение. — На минуту он прервался, всем своим видом показывая, что напрасно она опасается новых дурных известий. — Не уверен, известно ли тебе о том — хотя почему бы и нет? — что у Уилла был страховой полис, действующий во всякого рода опасных местах, куда он так часто ездил.

Шан закрыла модный журнал и озадаченно посмотрела на Генри, давая понять, что внимательно его слушает. Тот неловко улыбнулся:

— Не стану ходить вокруг да около: я душеприказчик Уилла и распоряжаюсь его финансами уже около месяца — с тех пор, как коронеры дали заключение о том, что он никак не повинен в собственной смерти. Таким образом, вступает в силу завещание на имущество, по которому тебе отходит половина его денег, а точнее, страховой суммы — очередной взнос был выплачен незадолго до гибели моего сына. Иными словами, ты получаешь в наследство весьма приличную сумму — я передам тебе чек в течение месяца. Мне-то хотелось объяснить тебе все вместе с вручением этого чека, но Алексу кажется, что такая радостная новость пойдет тебе на пользу, поэтому я согласился немного ускорить события. Шан, не веря своим ушам, попыталась возразить:

— Но мы же с ним расстались, Генри! Это, наверное, какая-то ошибка?

— Нет, вовсе не ошибка. Уилл так решил в июне, когда уже съехал с квартиры, которую вы с ним снимали. Макс получает вторую половину. Думается, Уилл искренне желал, чтобы ты обрела счастье, независимость и стабильность — пусть даже без него. Как видишь, твое будущее было ему совсем не безразлично. Я пока не могу назвать точную сумму, но ее наверняка хватит на первый взнос за квартиру. От себя могу сказать, что я невероятно рад за тебя, Шан. Как и Алекс.

Известие о том, что Уилл думал о ее благополучии и позаботился о ней таким неожиданным образом, потрясло Шан до глубины души и вызвало у нее новые потоки слез. Люси тут же вскочила и принялась обнимать ее и Генри, не выпуская из рук шитья, отчего немедленно укололась и схватилась за подкладку куртки, намереваясь сначала воткнуть зловредную иглу в складку материи и тогда уже остановить кровотечение. Неожиданно ее пальцы нащупали что-то маленькое и твердое, очевидно провалившееся в прореху в кармане и застрявшее за подкладкой. Еще не видя предмета, Люси знала, что он золотой, с рубиновой вставкой. Она улыбнулась и только потом извлекла его и рассмотрела.

* * *

Праздничным апрельским утром возле стратфордской церкви Святой Троицы, где толпились туристы и театральные спонсоры, появилась потрясающая парочка. Прелестная молодая женщина в мотоциклетной куртке стиля ретро-классик приветственно помахала рукой Люси и Алексу, и, когда они подошли, стало заметно, как по-особенному сердечно улыбается им Шан. На ее лице наконец-то появилась подлинная безмятежность, и даже Алекс улыбнулся, оценив, насколько сексуальной она выглядит в куртке Уилла. Люси тем временем впервые согласилась признать неотразимость ее спутника, яркого блондина: ростом Кэлвин был примерно с Алекса, и ему чрезвычайно шли и светлые джинсы, и новая стрижка. К тому же держался он куда раскованнее, чем в их первую встречу, и, хотя Люси никогда не привлекали мужчины такого типа, теперь ей стало более понятно, почему Шан испытывает к нему влечение.

Люси со смехом обняла ее:

— Доброе утро, Китти Фишер!

Шан рассмеялась в ответ:

— Доброе-доброе, Люси Локет!

Девушки стояли совсем близко друг к другу, и Алекс невольно залюбовался их красотой, оттеняемой резким контрастом их индивидуальных стилей. Ему очень нравились брюки в обтяжку и кожаная куртка, превращавшие Шан в бойкую задиристую девчонку, но истинное восхищение он испытывал, глядя на Люси, принаряженную в серое шелковое болеро на одной пуговице и суживающиеся книзу шелковые брюки. Он улыбнулся обеим и пропустил их вперед, а сам последовал за ними вместе с Кэлвином.

Вчетвером они вошли в здание. Основное празднование Дня святого Георгия приходилось на ближайшую к двадцать третьему апреля субботу, то есть на завтра, но церковь уже принимала цветочные подношения, в изобилии поступавшие от прихожан и праздных посетителей. Алекс купил для Люси разрешение на съемку, и она отошла назад по главному проходу, чтобы сфотографировать алтарь. В объектив «Лейки» было вставлено знаменитое розоватое стекло: оно сообщало работам Уилла необыкновенную мягкость, которую Люси уже успела оценить.

Веселясь, она поймала в видоискатель Алекса и вдруг заметила, что Кэлвин украдкой взял Шан за руку и вместе с ней тоже направился к алтарю, где в первом ряду сидел, углубившись в чтение, человек в дорогом костюме. Даже на расстоянии Люси ощутила, сколько в нем лоска. На мгновение она застыла, не в силах оторвать от него глаз, и опомнилась лишь тогда, когда снова навела объектив на Алекса — тот перегибался через решетчатое ограждение, отделявшее могилу Шекспира от толпы посетителей.

Люси подошла к нему. Доступ к надгробию преграждали железные перильца, но оно все равно было сплошь усыпано цветами. Люси рассердилась, что не получается прочесть эпитафию, и обратилась за помощью к служке в боковом приделе. Взглянув на ее журналистскую аккредитацию, он без разговоров провел ее к могиле и почтительно сдвинул букеты в сторону, дав ей возможность сфотографировать надгробную плиту. Алексу оставалось лишь качать головой: Люси умела разговаривать с людьми, поэтому так часто добивалась своего. На могиле имелась надпись:

О добрый друг, во имя Бога, Ты прах под камнем сим не трогай; Сна не тревожь костей моих; Будь проклят тот, кто тронет их!

Счет букв уже вошел у него в привычку, но тридцать четвертой буквой оказалась G — никаких зацепок, кроме гаммы, соотнесенной ими с французским Шартром. Алекс про себя усмехнулся нелепости самой затеи, но тут Люси склонилась к нему и прошептала:

— Если отсчитать тридцать четыре буквы, то получится: «О добрый друг, во имя Бога, ты прах под камнем сим не трогай». По-моему, это лишнее доказательство, что мы здесь не по адресу: сегодня в церкви не произойдет ничего из ряда вон выходящего. Как считаешь?

Не дожидаясь ответа, она подняла глаза на бюст Шекспира, взиравшего на них из стены. Интересно, что он о них думает? Не вспоминает ли о тайне, которую, возможно, сам некогда задумал? Джентльмен Елизаветинской эпохи, в руке перо… Люси поняла, что зашла в тупик. Ее взгляд упал на раскрытую на аналое Библию, и Люси подтолкнула к ней Алекса. Он взглянул на страницу — это оказался сорок шестой псалом — и задумчиво прищурился. Люси вдруг осенило:

— Алекс, я все поняла! «Я — Уилл» — лейтмотив первой страницы рукописей! Надо просчитать нумерологические значения букв. Пять, плюс девять, плюс три, плюс три. «Я» — это девятка, затем еще один и четыре.

Алекс моментально произвел в уме сложение. Люси качала головой, сама не веря своему открытию. Еще с четверть часа она прикидывала в уме возможные «начала» и «концы» и наконец пошла к выходу, так и не поняв, что явил им День святого Георгия — если, конечно, они не ошиблись с датой.

Кэлвин подошел к троюродному брату, гулявшему по центральному проходу, и тихо тронул его за рукав, а затем указал глазами в сторону первого ряда. Алекс сразу сообразил, кого ему показывают, и задержался на том человеке взглядом. Шан уже направлялась к ним со стороны алтаря; вместе они вышли через массивные деревянные створки на паперть, где их ждала Люси. Слепящие солнечные лучи не помешали им рассмотреть, что возле нее толкутся двое; один вертел в руках изящный дверной молоток, придирчиво его рассматривая.

— Доктор Стаффорд!

Алекс сразу узнал протяжный кентуккийский выговор незнакомца и внутренне подобрался.

— Я — Ги Тампль. Мы с вами беседовали по телефону.

Шан взглянула на здоровяка, отгородившего от них Люси, и невольно коснулась скулы. Его компаньон продолжил:

— Je suis très content de faire votre connaissance.

— Получается, что только со мной.

Алекс не сомневался, что кто-то из этих двоих сыграл свою роль в гибели его брата, и Люси взглядом подтвердила, что оттеснивший ее верзила в безукоризненном костюме как раз и был той грубой силой во время французского похищения.

— Кажется, дамы уже имели удовольствие встретиться с Анджело, — продолжил Ги с циничной, угрожающей улыбкой.

— Если мы можем быть вам полезны в чем-то еще, мистер Тампль, просите без стеснения.

Алекс отчаянно старался не повышать голоса, и это ему отчасти удалось. Он сам удивился, откуда в нем взялось столько злости. Заметив краем глаза, что Кэлвин обнял Шан за талию, он порадовался его понятливости, но больше тому, что Саймон этим утром уехал в другом направлении: в подобных обстоятельствах он вряд ли был бы способен себя контролировать.

— Просто хотел полюбопытствовать, отыскали ли вы то, к чему мы все стремимся?

Ги и его приспешник уже совершенно откровенно отрезали им путь вниз по ступенькам.

— Если речь о могиле, то вы на верном пути. — Алекс хотел в обход верзилы взять Люси за руку, но не дотянулся. — Ангелы, впрочем, вас там точно не встретят.

Сарказм Алекса ничуть не уязвил Ги, который твердо знал свое дело и, очевидно, вознамерился показать им, что способен достигать цели с наименьшими потерями. В отличие от друзей Алекса он знал, что должно случиться сегодня, но не собирался сообщать им об этом.

— Шутки в сторону, доктор Стаффорд! Вам прекрасно известно, зачем мы здесь, и я нисколько не сомневаюсь, что вы ожидали встречи с нами.

Анджело потихоньку теснил Люси обратно к дверям.

— Знаете вы и то, что нам нужны или вы сами, или мисс Кинг, — продолжил Ги. — Сдается, что она и есть ключ к отгадке — либо держит при себе тот самый ключ. Нам вовсе не улыбается искушать судьбу и взламывать замки.

От его слов Алекс помрачнел: доктрина «вознесенцев» оказалась на поверку не слишком праведной и чрезмерно суеверной в придачу. Ему стало очевидно, что они искренне надеются вознестись на облаках к Богу в рай, и сегодня же.

Люси попыталась уйти из-под контроля своего захватчика и спросила Тампля:

— Вы-то сами знаете, где искать эти замки?

— Вы мне и скажете, Светлая дама. Вы — наша Ариадна и должны вывести нас из лабиринта. Как только вы признаете неизбежность и правомерность наших интересов и свою личную заинтересованность в том, чтобы провести нас по всем загибам и загогулинам, Анджело непременно вернет вас вашему ангелу-хранителю, целую и невредимую.

От его слов Люси вспыхнула: он еще смеет разглагольствовать о «правомерности» их интересов! Ги угадал причину ее возмущения и добавил:

— Да-да, мисс Кинг, мы очень терпеливо ждали! Нам было известно, какой интерес Ди проявлял к Апокалипсису, а также то, что сроки — и в прошлом, и ныне — выверены со всей тщательностью. Мы знали, что в некий особо благоприятный момент все непременно состоится. Конечно, его расчеты можно толковать по-разному, но ведь советниками Ди были сами ангелы! То немногое, что рассказал нам Кэлвин, лишь подтвердило сведения, которые мы добыли и без него.

До сих пор Кэлвин держался инертно, тщательно скрывая враждебность к «вознесенцам», но, заметив возрастающее озлобление Анджело, которое тот не умел толком сдержать, счел нужным вмешаться: ему, как и Алексу, теперь стало очевидно, что здоровяк — «бешеная собака» в этой шайке.

— Мне кажется, Ги, что Эф-У скорее одобрил бы мирное разрешение проблемы, — спокойно заметил он, исподволь обращаясь и к агрессивно настроенному Анджело.

Услышав, как Кэлвин обращается к Тамплю по имени, что подразумевало более близкое их знакомство, чем предполагалось, Люси вздрогнула и посмотрела на Алекса в поисках подсказки, как ей лучше себя вести, но тому было не до нее: он лихорадочно прикидывал последствия. Встретившись лицом к лицу с Анджело, Алекс сразу понял, что перед ним — похититель Люси и обидчик Шан, а может быть, и Макса, судя по описанию внешности и роста незнакомца, напавшего на его сына. Следовательно, все их недавние дебаты и гипотезы, что делать в случае, если «вознесенцы» тоже появятся в Стратфорде, пропали впустую. Они с Кэлвином угробили массу времени, обсуждая такую возможность; кузен пытался убедить его, что «вознесенцы» не решатся на применение силы, если не преграждать им путь к «открытию». Но, увидев Анджело, Алекс сразу распознал в нем склонность к немотивированной агрессии. Стало ясно, что верзила совершенно неуправляем и именно его надо винить в гибели Уилла. Понял Алекс и то, что Тампль не сможет удержать своего напарника, а значит, рисковать нельзя. Он тут же переиграл планы: Люси никуда нельзя было отпускать одну.

От Кэлвина не укрылась озабоченность Алекса. Он взял Тампля под руку и повел его с паперти на лужайку, а за ним потянулись остальные. Громила Анджело плелся позади, по-прежнему отгораживая Люси от всех. Вскоре Алекс заметил впереди на дорожке высокого, одетого с иголочки мужчину, в одиночестве поджидавшего кого-то у мостовой. Тот стоял неподвижно, как столб, и пристально разглядывал их компанию.

— Вам надо постараться убедить доктора Стаффорда, что Люси в вашем обществе ничего не грозит, иначе он раз и навсегда откажется от союзничества с вами. А оно, судя по рукописям, весьма и весьма желательно.

По тону Кэлвина Люси не взялась бы судить о его истинном отношении к Ги Тамплю.

— Мое мнение таково, — продолжал Кэлвин, — что основная проблема — это Анджело.

Оба неспешно двинулись мимо умиротворяюще-зеленого газона. Кэлвину, по-видимому, удалось втереться в доверие к собеседнику.

Внезапно Тампль остановился.

— Кэлвин, мне почему-то кажется, что они так и не поняли, куда следует отправиться в этот знаменательный день, хотя Эф-У считает, что им это известно. Он и прежде ошибался!

В его словах Кэлвин и почти нагнавший их Алекс угадали растерянность и колебания. Тампль явно не знал, что теперь предпринять. Он поднял палец, подавая успокаивающий знак человеку на дорожке, и добавил:

— В любом случае я не сомневаюсь, что доктор Стаффорд будет категорически возражать, чтобы мы взяли с собой одну Люси — в присутствии Анджело или без него, — даже если она сама согласится пойти с нами.

Алекс, услышавший большую часть сказанного, без колебаний согласился лично последовать за Тамплем и его «тенями».

— При условии, что вы тотчас же позволите Шан и Люси уйти отсюда. Торговаться бесполезно! — решительно заявил он беспрекословным тоном.

— Нет! — уперся Тампль. — Она для нас — гарант того, что вы не выкинете какую-нибудь шутку.

Все замолкли, стоя на солнцепеке. Казалось, нет никакого выхода из создавшегося тупика. Анджело находился в опасной близости от Люси, и Алекс потихоньку прикидывал, чего можно ожидать от громилы в таком многолюдном месте, если попытаться просто проскочить мимо него. Но помимо опасений за Макса и Анну, он понимал, что так дело не закончить: эти люди будут и дальше травить их, ведь они уверились в божественном соизволении и в приближении грандиозного события.

Люси угадывала, как меняется настроение у Алекса; остальным его тревоги были не видны, но она прекрасно их чувствовала и быстро приняла решение. Люси внесла другое предложение: она пойдет с Тамплем и Анджело, но лишь в том случае, если Алекса, Шан и Кэлвина отпустят и больше не будут преследовать.

— Ни за что! — возмутился Алекс, нисколько не стесняясь присутствия «вознесенцев». — Эти махинаторы приложили руку к твоему похищению во Франции, вломились в наш дом, напали на Макса и Шан! Один бог знает, как они подгадили Уиллу, но, думаю, полиция с удовольствием познакомилась бы с ними поближе. Эти типы нарушили все наши взаимные соглашения. Неужели ты хоть на секунду допускаешь, что я поверю им после всего, что было?

— Алекс, ты же понимаешь, им нужна не я, — возразила Люси. — Их задача — поскорее завершить поиски, и, наверное, наша тоже. Без этого открытия нам никогда не добраться до финала.

Люси встретилась с ним взглядом, и ее мимолетная улыбка подсказала Алексу, что она не отступит.

— Вы только что сами признались, что я — ваша Ариадна, — с вызовом обернулась Люси к Тамплю. — Из рукописей вам стало ясно, что только я могу вам помочь, и теперь я точно знаю, где вас ждет ответ на все вопросы. Стратфорд вас разочаровал, зато я не подведу и по своей воле открою последний из замков.

Сделав особое ударение на слове «воля», Люси осторожно сняла с шеи цепочку, на которой висел золотой, причудливой формы ключик с рубиновой инкрустацией. До сих пор он не был виден под блузкой и теперь приковал к себе внимание всех присутствующих. Кэлвин откровенно вытаращился на драгоценную вещицу, а в глазах Алекса промелькнули искорки изумления и другого неуловимого переживания, понятного одной Люси.

— Вот еще одна причина не ходить с ними одной, — веско заметил Алекс. — То, что мы ищем, было надежно спрятано несколько столетий назад — наверняка не для того, чтобы древняя мудрость и знания попали в руки людей такого рода.

— Вот здесь вы ошибаетесь, доктор Стаффорд, — перебил его франко-американец. — Сценарий «конца времен» непреложен, он записан набело. Ни вы, ни я не в силах его отменить.

— Именно поэтому я против, чтобы Люси шла с вами, — стоял на своем Алекс. — Мы должны стараться сделать этот мир лучше, а не разрушать общество с помощью ваших якобы самореализующихся пророчеств. Все достойные внимания идеологии или философии стремятся научить нас жить в благополучии, а не умирать, надеясь на некое призрачное спасение, разве нет? Надежда движет нами на пути к вере — будь то Бог, или наука, или то и другое. Люди, которые упрямо пропагандируют неизбежность Армагеддона, — отщепенцы, они презрели и надежду, и само человечество. Вы тащите нас всех в крайне безысходное место, где нет справедливого и любящего Господа, чтобы принять нас в Свои объятия.

— Как угодно, доктор Стаффорд, — устало произнес Тампль и отвернулся, отказываясь ввязываться в спор.

Алекс понимал, что все его усилия тщетны: он всегда до последнего взывал к разуму, но Тампль предпочитал запугивать своих приверженцев, и ничто не могло поколебать его выбор. Как убедить такого закоренелого фанатика, что ни страх, ни насилие неуместны в споре, суть которого по большому счету — вера?

Люси тихо выступила вперед и подошла к Алексу, улыбнулась, жмурясь от солнца, и взяла его за руки, словно заключая с ним тайный уговор.

— Ты был так же убедителен, как и твой отец, и я полностью с тобой согласна. Не знаю, Алекс, смешно это или печально: ты — блестящий адвокат, но твоя речь предназначена для здравомыслящих судей. И несмотря на все твои возражения, я все же пойду с ними, потому что… — она пристально поглядела ему в глаза, — «Люси Локет кошелек обронила, а Китти Фишер нашла».

Алекс исчерпал все свое красноречие, пытаясь поколебать решимость Люси, но она осталась непреклонной. Наконец, примирительно поцеловав его, Люси сказала:

— Алекс, ты единственный из всех людей понимаешь, что подлинная сила человека в том, чтобы быть хозяином не только своему гневу, но и сдержанности. Поэтому доверь мне выступить от твоего имени.

Алекс молча обнял ее.

— Не тревожься, — добавила Люси. — Ты же знаешь, во мне живет ангел.

Она повернулась и вместе с Тамплем направилась к мостовой. От церкви тут же отделилась чья-то фигура и заторопилась к вместительной темно-серой «ланчии-тезис», припаркованной неподалеку; до сих пор на нее никто не обращал внимания. Люси на мгновение обернулась и встретилась глазами с Алексом, затем она и ее сомнительные «союзники» исчезли из виду.

* * *

В полвосьмого вечера Саймон ответил на звонок мобильника и услышал:

— Мы с Грейс чуть не умерли с голоду и зашли в паб в Старом Виндзоре. Поедаем здесь треску с жареной картошкой. Забегаловка, кстати, называется «Дуб Херна» — здорово, правда? Херн — то же самое, что Зеленый Джордж.

— Ваш ужин получше, чем у нас, — заметил ему Алекс, взглянув на три озабоченных лица, склонившихся к экрану ноутбука Кэлвина. Бутерброды лежали нетронутыми: ни у кого не было аппетита, тем более у него самого. — Вы что-нибудь обнаружили?

— И да, и нет. Существенных поводов для радости не наблюдается: в Мортлейке мы только потеряли время, как и предрекала Люси. Там нет нужных нам альфы и омеги, поэтому мы оттуда сразу отправились в Виндзор, ведь в нем находится самая известная часовня Святого Георгия. Целый день за нами таскается какой-то черноглазый тип — он и сейчас отирается здесь, в пабе, — но главной приманкой были, конечно, вы. Короче, никаких сундуков с сокровищами нам не попалось, зато встретилась уйма ангельских изображений. Тем не менее, — оживился вдруг Саймон, — мы все же получили вознаграждение за наши старания. Послушай-ка!

Из кармана пиджака он вытащил блокнот и быстро огляделся: нет ли кого в непосредственной близости? Грейс кивком дала понять, что их никто не подслушивает, и Саймон по своим стенографическим записям коротко пересказал Алексу удивительную повесть.

Ровно в три сорок по Гринвичу жизнь в часовне Святого Георгия заметно утихла. Саймон, погруженный в созерцание, опомнился, когда Грейс испуганно схватила его за руку: в огромном здании эхом отдавались чьи-то шаги. Она еще больше занервничала, заметив, что к ним приближается фигура в рясе.

Человек не сводил с них пристального взгляда, но, подойдя вплотную, так что стала видна шершавая кожа на его лице, дружелюбно улыбнулся и представился. Оказалось, служку заинтриговал их интерес к старинным изображениям и символам. Грейс призналась, что история и геральдика — ее страсть, прорвав тем самым плотину его откровенности. Новоявленный алхимик и тайный розенкрейцер вызвался быть их гидом по этому произведению зодческого искусства. Он объяснил, что белые розы в алхимии — а заодно и в розенкрейцерстве — означают женское начало, чему есть масса свидетельств. Часто забывают о том, что белая роза соотносится с Норками по причине их происхождения от Эдуарда Третьего по женской линии, тогда как Ланкастеры «красны» из-за их мужской наследственности, гордо заявил провожатый Саймона и Грейс. Он без устали отвечал на поток заковыристых вопросов, превознося белые розы как символ непорочных надежд бескорыстного сердца и победы благоразумия над себялюбивыми страстями. «Вот в чем должна заключаться духовная цель любого из нас», — сказал им служка на прощание.

— Алекс, я тут кое-что записал, — тихо бормотал Саймон в трубку. — Посвященные, желавшие приобщиться к древней мудрости, усиленно добивались «проникновения в благодать розы». Так было записано у Уилла, помнишь? Розу принято ассоциировать с идеальной любовью, но наш сегодняшний свалившийся на голову вестник просветил нас, что она парадоксальным образом совмещает в себе невинность и страсть, земные желания и неземное совершенство, девство и плодородие, жизнь и смерть. Можно подумать, он нарочно явился нам для того, чтобы объявить: роза в образе богинь Исиды и Венеры соединяется с кровью Осириса, Адониса и Христа. Соответственно, мужская красная роза в союзе с белой — как, например, роза Тюдоров — становится основой для магии и перерождения души. Он назвал этот процесс «дистилляцией божественного из человеческого».

— Эта метафора пронизывает все наши поиски наследия Ди, — перебил его Алекс. — Суть розы одна и та же во всех религиозных и, более того, в эстетических доктринах. Если нам удается сочетать присущие ей противоположные характеристики, мы приобщаемся к божественному, что есть высшее предначертание для любого из смертных. Проще говоря, соединение красной и белой роз символизирует небесный союз — наилучшее земное воплощение мужской и женской сути.

Саймон не успевал следить за потоком мыслей приятеля, но кивнул и, еще раз заглянув в свои записи, продолжил:

— Белая роза характеризует чистоту и невинность, безусловное согласие, бескорыстную любовь. Она — воплощение женской силы, а иногда — вынужденной покорности; именно ее избрали символом инициации для жаждущих приобщиться к древней мудрости. Вепрь, умертвивший Адониса, — это зима, сразившая лето: вот ключевой момент в философии розенкрейцерства. Когда Адонис, то есть солнце, погибает от клыков вепря, цветы, выросшие на месте кровопролития, пробуждают мысль о воскресении — очень чувственный, женственный образ, не правда ли? И Генри говорил то же самое. Кстати, Алекс, тебе известно, кто был отцом-основателем розенкрейцеров?

Этот вопрос не нуждался в ответе.

— Какой чудный образчик неожиданности в исследовании, Саймон! И этот сверхъестественный вестник! Как он, однако, вовремя! Послушать тебя, так он и впрямь ждал вас.

«Кто же послал его? — гадал про себя Алекс. — Неужели и другие наслышаны про заветный день?»

— Наверное, святой Георгий? — наконец предположил он.

— Братья Розы и Креста впервые появились в Германии в начале семнадцатого века — непосредственно после визита Ди в Прагу в тысяча пятьсот восьмидесятых годах. Между прочим, поездка состоялась при содействии королевы Елизаветы и графа Лестера. В лице Ди английская королева надеялась представить и распространить по Европе научные, мистические и поэтические идеи своего окружения. Название «Роза и Крест» происходит от креста святого Георгия и ордена Подвязки — престижной аристократической награды и в Средние века, и в наши дни.

Грейс в нетерпении отобрала у Саймона трубку, что было совершенно на нее не похоже, — так сильно оказалось ее желание сообщить Алексу основное из того, что она вынесла из сегодняшнего удивительного диалога. Очевидно, она до сих пор находилась под сильнейшим впечатлением от услышанного.

— Алекс, что касается розы: Ди по примеру многих до него избрал именно ее, ибо это единственный символ, объединяющий людей в подлинное человеческое братство. Если нам удастся распознать ее суть и сочетать росу, иначе — божественное дыхание, как ты нам объяснял, с ароматом розы, мы получим магический экстракт для преобразования человеческой души, которая станет воистину золотой, то есть осуществим высшее исцеление. Это все теория, но идея просто потрясающая!

Алекс внимательно слушал, вникая в новое мировоззрение, но свое мнение высказывать не торопился.

— Спасибо, Грейс. Это весьма впечатляет.

Саймон снова завладел трубкой.

— И вот еще что, Алекс: вспомни, что было в неотосланном на твой адрес сообщении Уилла. Наш церковный приятель сказал, что новообращенные алхимики и масоны — а вслед за Бруно и Джоном Ди также и розенкрейцеры — средоточием своих устремлений почитают свет как Божественный Источник. Они посещают так называемые «светлые собрания», где посвященные из прошлого и настоящего встречаются вне времени, обмениваясь друг с другом «светом и мудростью розы». Теперь ты понимаешь, какое значение приобретают солнечные лучи, проникающие сквозь окна-розетки огромных соборов наподобие Шартрского? Вот над чем ломал голову Уилл. Интересно, удалось ли ему в конечном итоге встретиться с себе подобными — вне пространства и времени? Ладно, как там дела у вас?

Поток необыкновенных сведений настолько захватил Алекса, что он не сразу ответил на предпоследний вопрос Саймона:

— Думаю, Саймон, что ему удалось, — сам не знаю, почему я так в этом уверен.

Он вспомнил, что говорила Люси о свете в соборе, об аромате роз, и понял, что она получила в Шартре в высшей степени необычайные впечатления — возможно, те же, что и его брат. Подобные размышления вызвали у Алекса особенную гордость за честь быть рядом с такой личностью и существенно поубавили страх за нее.

— Они клюнули на приманку, — наконец перешел он к событиям текущего дня. — Люси у них. Когда дошло до дела, я был практически не в силах ее удержать. Вот уже несколько часов, как она ушла с ними.

— Не волнуйся за нее, Алекс: наша Люси — уникум. Она словно переодетая шекспировская героиня — Виола или Розалинда. Вот увидишь, Люси их перехитрит.

Алекс подумал, что Саймон прав даже больше, чем сам об этом думает, но ему очень польстило непредвзятое мнение приятеля.

— Я знаю. Все, мне пора. Увидимся, когда приедете. Проверь, не отстал ли шпик: этого черноглазого зовут Бен Давид. Он из Израиля. Я видел его, когда летал во Францию. Это законченный фанатик, мечтает о собственном Иерусалимском храме, что роднит его с Тамплем и Уолтерсом. Кэлвин на Пасху свел с ним близкое знакомство. Оказалось, этот тип спит и видит, как бы взорвать мечеть на Храмовой горе. Смотри, поосторожней с ним.

Алекс ожидал от Саймона расспросов, зачем бы Кэлвину разбалтывать такого рода секреты, но тот почему-то молчал. Алекс отсоединился и тут же набрал другой номер.

* * *

Профессор Фицалан Уолтерс красовался во главе стола в гостиничном люксе, а по бокам от него, хоть и на почтительном расстоянии, застыли желтоглазый Анджело и рослый француз в сером — тот, который сидел за рулем, когда Люси похитили во Франции. Эф-У чрезвычайно церемонно принялся наполнять бокал гостьи, но на полпути остановился:

— Вам, как мне известно, пить возбраняется: алкоголь подавляет действие медикаментов. Немного вина, впрочем, никому не вредит: белое бургундское прекрасно оттеняет вкус морского ангела.

Люси выдерживала в поведении взвешенную задумчивость. Ей любой ценой надо было убедить профессора и его свиту, что ее самообладание и независимость неподвластны их влиянию, но новое подтверждение его исключительной осведомленности о ее делах в очередной раз поколебало ее решительный настрой. Он уже успел спросить Люси о том, сколько ей было лет, когда ее мать бежала из Сиднея. В тот момент она почувствовала, будто почва уходит из-под ног, но постаралась замаскировать тревогу.

На столе рядом с Люси зазвонил ее мобильник.

— Это наверняка Алекс. Он волнуется за меня. Мне лучше ответить.

Ее сотрапезник даже не думал возражать. В его учтивости, такте и предупредительности было что-то жутковатое.

— Алекс, со мной все в порядке. Предупреждаю твой вопрос: нет, я не голодна. Более того, передо мной на столе прекрасный ужин. Ты тоже не забудь поесть. Как только мы покончим с делами, я в ту же минуту позвоню тебе — надеюсь, мне никто не помешает это сделать.

Люси как могла скрывала эмоции, которыми был насыщен ее диалог с Алексом: ей нельзя было выдать свою слабость. Закончив разговор, она с вызовом посмотрела на профессора, заметив при этом, что тот не сводит глаз с инкрустированного рубином ключика, проглядывающего из-под ее жакета.

— Вам невероятно повезло, мисс Кинг, что лечащий врач проявил к вам такое участие. Его наказали за это? У меня создалось впечатление, что потерять пациентку более приемлемо, чем спать с ней.

Люси не могла определить, высказывает ли профессор таким образом неприязнь к сексуальным отношениям или исподволь признается в вуайеризме. Она, не моргнув, пропустила дерзость мимо ушей, и Эф-У сменил тактику.

— Зачем нам ждать одиннадцати вечера?

Вопрос прозвучал кротко и оттого еще более агрессивно. Обитая дверь люкса, отделанного в тюдоровском стиле, бесшумно отворилась, и к их компании присоединился Ги Тампль. От участия в беседе он, впрочем, устранился.

— Во-первых, — заявила Люси, — нам лучше дождаться закрытия «Белого оленя», иначе сбежится толпа нежелательных свидетелей. Во-вторых, мне известно, что время должно быть выверено с абсолютной точностью. Если я не ошибаюсь в подсчетах, то оно приходится ровно на четыре градуса в Тельце, то есть на сегодняшнюю полночь. В этот момент чему-то предопределено случиться.

Понятно. Час встречи Гамлета с призраком. Как поэтично! А здание, в которое вы собираетесь нас повести, — вы уверены, что именно оно нам нужно?

— Да, уверена. Мортлейк стал для Ди завершением, но не был его началом: Ди родился в Лондоне, близ Тауэра. А Шекспир не мог знать заранее, что Стратфорд — и его начало, и конец. Подсказки в рукописях убедили меня, что именно он — автор головоломок; возможно, Шекспир составлял их для Джона Ди. В таком случае все указывает на трактир — единственное место, где сходятся все отгадки: белый олень, Шекспир, роза, Венера и Адонис. Очевидно, они сами выбрали тот дом местом собраний и эзотерических дискуссий.

Большую часть дня все трое провели за обсуждением текстов в стратфордском «Алвестоне», в люксе Уолтерса. Люси заново просмотрела оригиналы, ощутив несказанную радость от одного прикосновения к старинным манускриптам. Ее повеселило то, что похитители не разглядели составного лабиринта на оборотах страниц, а значит, обошли вниманием и лицо, появляющееся при правильном выстраивании дорожек лабиринта. Чтобы понять его значение, потребовалась смекалка семилетнего умника, и Люси решила, что не стоит уведомлять их о находке.

С другой стороны, профессорская шайка владела знаменитой семейной Библией Стаффордов, датированной семнадцатым веком. Едва взяв ее в руки, Люси почувствовала, как крепнут ее силы. Ей сделалось невыносимо противно, что «вознесенцы» посмели присвоить этот раритет и вынашивали при нем свои замыслы, что из бесчисленных пометок, сделанных рукой Дианы, злодеи почерпнули те необходимые сведения, которых так не хватало ей с Алексом. Однако книга не раскрыла нечестивым все тайны до единой. Некоторые слова, вышитые на сумке-конверте, нашли здесь свое повторение: в Притчах были помечены места, где речь шла о мудрости, жемчугах и рубинах, а заключительные строфы каждого из пергаментов были выписаны на шмуцтитуле. Среди них Люси увидела знакомую «таблицу Юпитера», и это только подхлестнуло поток ее мыслей. Не наталкивал ли рисунок на необходимость новых вычислений, подобных тем, что Алекс сделал для расшифровки псалма? Люси поняла, что только дополнительное скрупулезное изучение даст ясный ответ на вопрос.

В довершение на внутренней стороне задней обложки обнаружился небольшой рисунок от руки — копия так называемого «радужного портрета» королевы Елизаветы. Подпись на полях поясняла, что это Астрея — богиня правосудия, подтверждая тем самым правоту Генри. Остальное пространство страницы было испещрено цитатами из Притчей все о тех же жемчугах, рубинах и мудрости, с бесчисленными отсылками к «ней». Люси вмиг стало ясно, что украшенная драгоценностями королева не случайно представлена в виде олицетворенной Мудрости: этот образ сглаживал возможные недовольства по поводу «женщины у власти». Может быть, и Ди в числе прочих пропагандировал его и стал одним из первых политтехнологов своей эпохи? Поняла Люси и то, что Генри верно предположил: Ди, очевидно, ожидал неких значительных событий от нынешнего века, от мудрого владычества грядущей правительницы. Правда, в таком случае число загадок, ко всеобщей досаде, только увеличивалось. Обо всем этом Люси тихо размышляла за чаепитием, не поделившись, однако, ни одной из возникших идей со своими вынужденными компаньонами.

Библия указала им на Стратфорд — шекспировские альфу и омегу; теперь оставалось просветить Эф-У и его компанию, где следует искать «золотой горшочек», упомянутый в последнем отрывке — том, который Диана записала сама. Люси пояснила, что только на прошлой неделе, отыскивая в Интернете сведения об одном из шекспировских стихотворений, она наткнулась на новость, которая, как она искренне надеялась, обладала для них первостепенной важностью. Она попросила, чтобы профессор сам задал поиск на своем явно не дешевом ноутбуке, и оба принялись рассматривать загружаемое изображение — великолепную старинную иллюстрацию к одному из опубликованных шекспировских творений, единственную в своем роде, «национальное достояние», как хвалебно отзывались о ней на портале. Сюжетная настенная роспись была обнаружена совершенно случайно в результате ремонта обветшавшей стены здания после того, как содрали старую обшивку. Так через несколько столетий шекспировские персонажи впервые увидели свет. Но каким целям служило само помещение, какие тайны оно в себе скрывало? Было ли оно свидетелем неизвестных ритуалов? Почему такого рода фреска украсила ничем не примечательную стену в каком-то захудалом трактире? Ссылки датировали шедевр приблизительно тысяча шестисотым годом — примерно тогда погиб и Бруно. Когда Люси и Алекс обсуждали возможность того, что находка имеет отношение к их поискам, Алекс подумал, что святыня первого английского мученика вполне пригодна для сторонников профессора в качестве места Вознесения. «А почему бы и нет?» — пожав плечами, сказал он.

Люси утаила это ехидное замечание от своих вынужденных компаньонов, зато ей удалось заразить их своим энтузиазмом. Они наконец прониклись уверенностью, что древнее пророчество сбудется в старинном трактире «Белый олень» в Сент-Олбенсе, что именно там на них снизойдет откровение. Чтобы проникнуть в нежилую часть трактира, требовалось заполучить ключи, и Люси на этот раз воспользовалась для необходимых переговоров собственным мобильником.

— Идти туда нужно непременно в полночь, — безапелляционно заявила она.

— Тогда при чем тут альфа и омега? — поинтересовался Ги Тампль.

— Мне думается, что именно в «Белом олене» им впервые пришла идея этих авантюрных поисков — с условием, что завершатся они там же, откуда и начались.

Уверенности Люси противостоять было невозможно.

— И следовательно, как только мы отыщем то, что там погребено, начнется что-то иное, — с удовлетворением подытожил Эф-У.

Тамплю ничего не оставалось, кроме как согласиться.

— Значит, Вознесение начнется сегодня около полуночи, никак не раньше. — Уолтерс пребывал в удовлетворенной задумчивости, покачивая вино в бокале. — Они за столетия вперед осознали непреложность этой важной даты, ее численное значение, Претворение Человека. Это число неразрывно связано с краеугольным камнем всего мироздания, с сокровенной сутью Иерусалимского храма. Вероятно, указания относительно срока Джон Ди получил непосредственно от ангелов, поэтому мы с вами попали в нужное место и в нужное время — вернее, попадем. А пока можно спокойно поужинать, — предложил он. — После рыбы подадут фруктовый десерт. Безусловно, очень важно, что вы едите накануне посвящения. Вспомните Тайную вечерю. К встрече людей с ангелами надо подобающим образом подготовиться. Даже Просперо потчевал Фердинанда мидиями и морской водой, прежде чем тот удостоился дара божественного предвидения перед лицом своей нареченной. А нам, мисс Кинг, сегодня ночью предстоит узреть небывалое.

Люси увидела, что профессор сел на своего любимого конька и, разглагольствуя, утратил связность в изложении. Или, может, она просто не воспринимает его логики? Эф-У тем временем не умолкал ни на минуту:

— Ги, знаете ли, теперь ни за что своего не упустит. Вам известно, что он тоже перенес операцию на открытом сердце? Коронарное шунтирование. В общем, тоже постоял на пороге смерти. Удивительно все же, что он не поведал вам об этом, пока вы делили общество друг друга там, во Франции. С ним беседовал ангел — всего-то один раз. — В его тоне явственно слышались циничные нотки. — Зато сейчас у него отменный аппетит.

Люси показалось неестественным, что объект обсуждения никак не отреагировал на слова профессора, хотя и обнаружил некоторую нервозность.

* * *

Часы на приборной панели профессорской «ланчии» — с отделанным под орех салоном, более просторным, чем у модели, на которой похитили Люси во Франции, — показывали без двадцати минут полночь. Машина свернула в арку и въехала на парковку во внутреннем дворике гостиницы «Белый олень».

Анджело, сидевший рядом с Люси, отворил ей дверцу, а неуклюже сползший с переднего сиденья Тампль поспешил ему на помощь. Ее сначала изумила эта игра в рыцарство, но потом она сообразила, что «вознесенцы» в данный момент искренне предвкушают особое религиозное переживание.

— Мы с Анджело подойдем к главному входу через десять минут, — сообщил Эф-У, откинувшись на кожаную спинку сиденья.

«Ланчия» удалилась, а странная чета — Люси с Тамплем — отправилась к конторке портье.

— Я — Люси Кинг, работаю на телевидении. Я звонила вам несколько часов назад. Могу ли я видеть мистера Томсона?

Разговаривать ей пришлось со служащей, которая, по всей видимости, вовсе не обрадовалась запоздалым посетителям и ничуть не впечатлилась их местом работы. Она сидела, уткнувшись в толстый гроссбух, и даже не подняла на них глаз, вероятно ни сном ни духом не ведая о грядущем Вознесении. Люси улыбнулась.

— Томмо! — крикнула женщина кому-то наверху лестницы.

Люси и ее провожатому велено было ждать у конторки, тускло освещенной дежурным ночником.