Лабиринт розы

Харди Титания

30

 

Цветущие в палисаднике дикие яблони и магнолии придавали фасаду дома особенное очарование, отчего он казался красивее других. На пороге показалась тоненькая блондинка. Она чмокнула Алекса в щеку, и он скрылся за дверью с цветком орхидеи в руке. Люси, наблюдавшая из машины, вдруг запаниковала, и в ее мыслях появилась аритмия, похожая на сердечную. Эта женщина была его прошлым; по ней следовало судить, чего ждать от будущего.

Испугавшись зарождающейся зависимости от неизведанных чувств, которые она начинала испытывать к Алексу, Люси по приезде из Нью-Йорка усиленно играла в прятки. Она провела с ним всего две ночи, вела себя донельзя отстраненно и от физической близости уклонилась. Ей хотелось прийти к внутреннему равновесию, заново обрести самое себя, и она укрывалась за спасительным предлогом, что нужно наверстывать отложенную работу в монтажной.

В прошлую пятницу случилось судьбоносное мероприятие — суточное обследование в Хэрфилде, ровно через полгода после трансплантации. Алекс поменялся дежурством, чтобы самому отвезти Люси в больницу, и оставался возле нее. Он внимательно наблюдал, пока к ней подключали электроды и снимали показания с мониторов, и дождался конца этой утомительной процедуры. Люси нервничала, капризничала, раздражалась в его присутствии, но Алексу было не привыкать: он уже насмотрелся на выкрутасы пациентов и не принимал их на свой счет. Однако порой сквозь его терпеливое отношение к ней прорывалась досада: неужели она нарочно хочет позлить его?

Когда Алекс привез ее обратно в Баттерси, Грейс, взглянув на его лицо, на котором было написано недоумение, напустилась на Люси:

— Перестань играть на чувствах других людей! Не тебе одной в этой жизни перепало! Хватит уже корчить из себя обиженную девочку — пора начинать жить как взрослая женщина!

Укор попал в больное место. Таких слов от близкой подруги Люси не ожидала. Никогда Грейс не позволяла себе разговаривать с ней в подобном тоне. И тем не менее — о боже! — она была права. Люси знала это, несмотря на обиду. Кому, как не ей, было известно, насколько хорошо Алекс умел маскировать свои эмоции, каким виртуозным лицедеем он порой становился! Разве не в обычае Алекса было отмахиваться от собственных переживаний в угоду другим людям — тем, кто, по его разумению, зависел от его влияния? Но его человеческое участие — по крайней мере, в ее отношении — мог игнорировать только слепой. Грейс обвинила подругу — надо сказать, совершенно справедливо — в эгоистичном барахтанье в личных драмах, и Люси ясно видела, что повторяет прошлые ошибки, потихоньку ретируясь в свою скорлупку. Но где же тогда выход? Так или иначе — вернее, вопреки всему, — накануне пасхальных выходных она намеренно старалась не встречаться с Алексом, с головой окунувшись в работу и зная, что он поступает точно так же. За те две недели, которые прошли после ее возвращения, она ни разу не заглянула в рукописи Ди.

Через минуту — так быстро, что она не успела подготовиться, — Алекс вновь появился в дверях вместе с сыном и дорожной сумкой. Люси увидела, что Анна, поставив дверной замок на «собачку», направляется к их машине вслед за бывшим супругом, и едва не поперхнулась. Алекс преувеличенно спокойным тоном представил их друг другу и уложил вещи в багажник. Они обменялись приветствиями. Анна что-то весело прощебетала насчет прекрасной погоды на Пасху, что в начале апреля действительно было редкостью. Люси сняла солнечные очки, ответила на ее рукопожатие и с усилием улыбнулась. Паника потихоньку отступала. Алекс пояснил сыну, что благодаря Люси у него теперь есть новехонький супермодный скейтборд, привезенный не откуда-нибудь, а прямо из «Блумингдейл», из Нью-Йорка. Лицо Макса осветилось благодарной улыбкой. Анна передала привет Генри, и Макс нетерпеливо влез на заднее сиденье, взбудораженный тем, что верх машины опущен. Он тут же вручил Люси CD-диск, и они тронулись. Анна помахала вслед. Все кончилось, простое и нестрашное до нелепости. Алекс между переключением передач понимающе сжал руку Люси; на ее щеки из-под очков тихо пролилось несколько слезинок.

Когда они приехали в Лонгпэриш — всю дорогу Люси с Максом горланили песни, — она обняла Генри с большим чувством, словно хотела через отца передать свои извинения сыну. Улыбка Алекса подтвердила ей, что он прекрасно понял все ее опасения и тревоги. Уединившись в кухне, Люси принялась за выпечку. Сама она не могла наслаждаться лакомствами из-за строжайшей диеты, зато Макса они привели в совершенный восторг.

Послеобеденное время пятницы Люси тоже провела с пользой — читала на пару с Генри в саду под навесом, пока Алекс с сыном катались на скейтборде. Перед уходом Алекс вручил ей большой конверт, в котором Люси нашла красивую иллюстрацию размером с альбомную страницу. На ней была изображена хрустальная сфера с горными хребтами в центре, похожая на прозрачный земной шар, и обнимающие ее с двух сторон ветви огромного дерева. Подпись внизу гласила: «Axis mundi» — то, о чем они говорили перед ее вылетом в Нью-Йорк. Люси не совсем поняла, зачем Алекс дал ей этот рисунок, но постепенно увлеклась им. Перед ней был центр мироздания — место, где, по преданию, небо сходится с землей.

Неожиданно Люси обнаружила в конверте еще один листок, меньшего размера, на котором Алекс перьевой ручкой нарисовал медицинскую эмблему — кадуцей, а снизу по своему обыкновению очень разборчиво написал, что жезл символизирует ту самую ось, а змея — способ, с помощью которого целитель переправляется из земного мира в горний, где добывает высшее знание. Число «тридцать четыре» связано с этой осью по многим причинам. Согласно краткому пояснению Алекса, Данте осознанно выбрал его для завершения своего «Inferno», поскольку оно обозначает поворотный пункт, середину земли, стык с адом — и одновременно точку духовного роста, стремление «узреть светила». «Приближение к центру, а затем удаление от него, — думала Люси, наблюдая, как Генри подстригает кусты. — Дорога в Иерусалим. Лабиринт».

Ближе к вечеру Генри зачем-то позвал Алекса в библиотеку, и, хотя они вовсе не чуждались общества Люси, она рассудила, что им есть о чем потолковать наедине. Она отыскала Макса и решила уделить ему немного времени, разузнать у него все, что касается компьютерных «Симсов». Люси внимательно выслушала увлеченный рассказ мальчика о горячо любимой бабушке, которая учила его французскому, и о дяде, по которому он очень скучал. Им было так уютно вместе играть и болтать, что, когда Алекс и Генри наконец вышли из библиотеки, чтобы проверить, чем они занимаются, то Люси и Макс наотрез отказались отрываться от своего занятия. Ввиду того что приезд Саймона и Грейс ожидался на следующий день, а Шан должна была присоединиться к компании утром на Пасху, старшим Стаффордам ничего не оставалось, кроме как пойти переставлять мебель на втором этаже.

Алекс пригласил Шан спонтанно после того, как Кэлвин неожиданно уехал — в Иерусалим, ни больше ни меньше, — внезапно поменяв планы (тоже, впрочем, довольно скоропалительные) наведаться с ней в Нантакет и познакомить со своей родней. В высшей степени необдуманный поступок, рассудила Люси. Сама Шан не знала, что и думать. Алекс горячо поддерживал идею этой совместной поездки в Америку, чем сильно удивил Люси. Но еще больше он поразил ее, когда не выказал никакого возмущения по поводу изменения планов. Люси терялась в догадках. Может быть, силы на данный момент уравновесились? После ее возвращения из Нью-Йорка и передачи Кэлвином документов старшим коллегам по колледжу конфликт между троюродными братьями, по всей видимости, можно было считать исчерпанным. Оригиналы рукописей попали к кому следовало, хотя Алекс и Люси потихоньку изготовили себе двусторонние копии — для дальнейших изысканий. Расшитую узорную сумку Люси не уступила никому, даже Алексу, оставив ее в личном владении. С тех пор их недруги никак не давали о себе знать, и если даже Алекс втайне негодовал по поводу присвоения ими чужого имущества, он ничем это не проявлял. Однако Люси не спешила верить Кэлвину, опираясь на собственные представления о нем, поэтому новость о том, что Шан приедет к ним сразу, как вернется от матери из Уэльса, очень ее успокоила. «Пусть она поскорей бросит этого Кэлвина», — думала Люси в пику невозмутимости Алекса. Она уже научилась предугадывать его мнение практически в любой ситуации, но теперь не могла отделаться от ощущения, что он что-то проглядел в своем кузене — возможно, именно по причине родства. Другое объяснение ей на ум не приходило.

К концу такого активного дня Макс заметно устал и без всякого понукания отправился в свою спальню в мезонине ровно в девять, предоставив взрослым возможность поговорить. Алекс подал на стол браконьерски выловленного им лосося, приготовленного в голландском соусе с эстрагоном, и Люси в очередной раз изумилась, почему он всегда извиняется за свои кулинарные усилия.

— С кем ты пытаешься себя сравнивать, Алекс? Ужины в твоем исполнении просто прекрасны. Ты замечательно стряпаешь, а руки у тебя пахнут, словно огород с пряными травами.

Она быстро поцеловала его пальцы и только тут сообразила, что не разговаривала с ним с самого приезда. Генри сразу заметил, что Люси не терпится чем-то поделиться с Алексом. Он извинился и с непроницаемым видом удалился к себе, захватив чтение. Впрочем, пока они не прибрали со стола и не вымыли посуду, ни один не решался произнести ни слова, за исключением коротких междометий. Наконец Люси обвила Алекса руками за талию и заглянула ему в глаза. По случаю выходных он не побрился, и Люси с удовольствием потрогала на любимом лице наметившуюся щетину, подтверждавшую: вот он, настоящий Алекс, который иногда позволяет себе слабинку. Она немного оттаяла, но все еще не решалась заговорить. Тогда он взял инициативу в свои руки:

— Ты сегодня молодчина. Макс тобой просто очарован.

— Почему ты сразу не сказал мне, что он такой славный, что с ним так легко ладить?

— Ты не спрашивала, — рассмеялся Алекс. — Не поддавайся на его уловки — это далеко не ангелочек. Но, кажется, нам действительно повезло.

— Я была несносна, Алекс…

— Несносна, — согласился он с улыбкой. — Все время настороже.

— Отступала по всем фронтам, — попыталась пошутить над собой Люси.

— Ты заранее меня предупредила…

Ее покорный вид красноречивее слов подсказал ему, насколько она вымотана самоедством. Очевидно, ее преследовали мысли о неотвратимости психологического изгнания из рая, и Люси готова была пожертвовать счастьем, способным перерасти в серьезные отношения, лишь бы избежать сумятицы и стрессов — спутников эмоционального состояния, из которого, как ей представлялось, не было никакого выхода. Ее страдания мучили и Алекса; он опустил голову и прижался лбом к голове Люси.

— Скажи, чего ты хочешь? Я могу тебе помочь?

Она помолчала, а потом просто сказала:

— Ты можешь отвести меня в спальню и заняться со мной любовью?

На этот раз Алекс выбрал собственную комнату. Тогда, во Франции, ее нетерпение объяснялось желанием и треволнениями долгой отсрочки, там ее порыв был естественным, словно дыхание. Но истекшие с тех пор недели предоставили Люси достаточно времени на обдумывание происшедшего. Даже теперь, желая полностью отдаться на волю чувств, она словно наблюдала за собой со стороны. Она видела, как Алекс неспешно ее раздевает, лаская без малейшего намека на собственничество, но ее подавляло упорное стремление сдерживать свои чувства. Люси поняла, что на кону стоит их с Алексом счастье, и усилием воли заставила себя послушаться зова своего сердца.

По цвету ее глаз, из карих обратившихся в серые со стальным отливом, Алекс прочитал сгущающиеся в них мысли. Он лег рядом с Люси и просунул руку под изгиб ее талии, а другой начал ласкать ее миниатюрные, женственные формы. Люси казалось, что так продолжается целую вечность. Ее грудь мерно вздымалась и опадала, его дыхание обдавало теплом висок.

— Каким словом или цветом можно описать твои ощущения, когда я притрагиваюсь здесь?

Его пальцы нежно провели по искореженной, зарубцевавшейся плоти между ее грудями. Люси улыбнулась и повернулась к нему лицом:

— Близость…

— Мм… А тут? Где пупок?

— Тепло. Интимность.

Она потянулась, как кошка, слегка выгибая спину. Алекс приподнялся и стал исследовать дивный ландшафт ее тела: ее бедра и живот, нежную шею, соски, поясницу, изгиб ягодиц. Он касался ее кожи то сильнее, то слабее, то языком, то кончиками пальцев, то шершавым налетом небритости на лице. Он не спешил, и Люси внимательно прислушивалась к эротическим ощущениям, чтобы поточнее облечь их в словесную форму. Вместо чувственных вздохов они вызывали у нее негромкий смех. Алекс потянулся к ее губам, поцеловал и нежно провел ладонью по внутренней стороне ее бедра, затем осторожно согнул ей ногу в колене, поглаживая снизу вверх. Люси затаила дыхание и вытянула над головой руки.

— Лиловый или индиго, и на нем точечки звездного света, как после грозы…

— Так нечестно. Слишком много слов, а я просил лишь одно. Сосредоточься…

Пальцами он перебирал шелковистость меж ее бедер, затем углубился внутрь, и у Люси захватило дыхание. Она едва смогла вымолвить его имя.

— А здесь какое слово?

Его напряженное тело контрастировало с мягчайшим голосом.

— Совершенство… Алекс, я хочу тебя…

Он неторопливыми движениями проник в нее.

— А теперь?

— Элизий…

Ее любовный жар разгорался все ярче, и скоро Люси стало нечем дышать, особенно когда Алекс приник к ее губам, обрекая на безмолвие. Тогда она подумала, что ее сердце вот-вот разорвется. Его освобождение было таким продолжительным, что он улучил момент и шепнул ей на ухо все тот же вопрос.

— Я не могу подобрать слово! — выкрикнула Люси и притянула его ближе, побуждая глубже войти в нее.

От его нежных движений, от его долгого поцелуя ее дыхание участилось. Прежде ни один из ее любовников не дарил ей такого настоятельно-требовательного, такого возбуждающего лобзания.

— Люси, какое же слово?

На ее груди выступили красные пятна, и Алекс понял, что она близка к развязке. Люси нашла силы для доверия, значит, вместе им оказалось все под силу.

— Избавление, Алекс… Эпоптея…

Это прозвучало как вздох: ей не хватало воздуха для слов. Их тела так тесно переплелись, что она ощущала дрожь, но не могла определить, кого из них бьет озноб. Она не отпускала от себя ни его тело, ни взгляд, и вскоре их дыхание и движения слились, словно пение в унисон.

— Даже радуги мало, чтобы описать такие цвета, — прошептала Люси.

Алекс тихо рассмеялся и легонько поцеловал ее: их обостренные чувства не вынесли бы большего.

— Теперь ты понимаешь… что ты богиня… небожительница…

В промежутках между словами он нежно ее целовал, и Люси наконец-то поняла: она попала туда, где ранее не бывала, — в страну любви. Она потянула на себя одеяло, и они с Алексом окончательно растворились друг в друге.

* * *

Несмотря на то что еще не истекла первая декада апреля, субботний день выдался погожим под стать предыдущим, и выпечка, приготовленная Люси по случаю Страстной пятницы, пригодилась для послеобеденного чаепития в саду, в тихом уголке. Саймон и Грейс подняли это мероприятие на должный эпикурейский уровень, выставив от себя превосходное шампанское, и остаток дня сулил всей компании массу радостей. Макс был доволен, что смог выманить отца и Люси покататься на велосипедах по утреннему солнышку. Его, в противовес Алексу, сильно поразило то обстоятельство, что Люси оказалась выносливее их обоих. Она, в свою очередь, хвастливо заявляла, что не зря после операции наматывала милю за милей на велотренажере, и грозилась принять участие в следующем Лондонском марафоне наравне с Кортни и Алексом.

Когда Макс отправился поиграть с приятелем из деревни, Саймон перестал скрывать беспокойство по поводу Кэлвина. Едва узнав о нападении на Шан, он потребовал от Алекса объяснений и теперь настаивал на немедленном — до прибытия Шан — решении вопроса.

— И еще меня удивляет, Алекс: как ты можешь сохранять спокойствие в подобной ситуации?

Люси знала, что перед тем, как предъявлять какие-либо обвинения, Алексу свойственно взвесить все доводы, тогда как Саймон — сторонник сиюминутных действий, анализировать последствия которых он предпочитает постфактум. Сама она близко к сердцу принимала страдания Шан и чисто интуитивно заняла по отношению к ней охранительную позицию, отчего и негодовала на Кэлвина.

Генри, которого Алекс накануне ввел в курс истории с вторжением в квартиру Шан, осторожно заметил:

— Это все выглядит подозрительно, Алекс.

Тот кивнул:

— Знаю. Но я как раз был у нее на квартире на следующий день, вместе с твоим приятелем из полиции, Саймон, и его бригадой, когда Кэлвин прибыл из аэропорта. Увидев такой разгром, он был буквально раздавлен. Он никак не причастен к нападению, и, вполне возможно, на нем просто отыгрались. В любом случае, понял он это давно или только в тот момент, но он очень любит Шан. Когда он увидел ее у меня, то даже не мог говорить. Ну а потом… сдувал с нее пылинки. Раньше я как-то недолюбливал его, но тут он меня просто обезоружил.

— Ну не целоваться же с ним теперь из-за этого! — выплеснул свое раздражение Саймон, грохнув тарелкой по столу. — Мне больше улыбается идея заступиться за Уилла и немного подправить Кэлвину работу его дорогостоящего дантиста, несмотря на его нежности с Шан. Пусть она верит ему, если хочет, но ты-то не теряй благоразумия! Ты же знаешь, с какими проходимцами он водит дружбу! Я искренне желаю, чтобы они наконец получили то, что так долго ищут, и обнаружили, что вожделенный предмет проклят. В Библии мне больше всего нравится притча о ковчеге Завета, попавшем в руки к филистимлянам. Их всех потом геморрой замучил! Вот что называется воздать по справедливости!

Грейс поперхнулась и выплюнула шампанское на траву, а Алекс рассмеялся:

— Суровое наказание в отсутствие препаратов биотина! А если серьезно, Саймон, то мне близок твой эмоциональный настрой по поводу Кэлвина, но я считаю, что мы должны оставить себе поле для сомнений на этот счет — хотя бы временно. Мы вместе с ним обедали у меня в больнице и долго проговорили. Кэлвин расстарался доставить своим приятелям документы как можно скорее, и с тех пор от них ни звука…

— Какого черта было отдавать им эти бумаги! — раздраженно перебил его Саймон.

— Поэтому я готов зачислить его в союзники, — закончил Алекс, не обращая внимания на злобный выпад приятеля, и твердо взглянул ему в глаза. — Хоть раз в жизни доверься мне, Саймон. Я бы оспорил философские взгляды Кэлвина — его религиозная концепция мне глубоко чужда, но он необычайно развит духовно, этого у него не отнимешь. Мы с ним идем разными путями, но он тоже человек думающий, он понимает, что делает.

— И ты веришь, что он любит Шан? — запальчиво спросила Люси, чувствуя, что Алекс что-то недоговаривает. — А мне показалось, что Кэлвин не слишком интересуется романтическими отношениями.

— Представь, Люси, мне тоже приходило такое в голову. Но по-моему, он влюблен в нее. Он помогает бедняжке Шан устранить прорехи прошлого и идти дальше. Хватит уже ей страдать и мучиться. Давайте же по мере сил поддержим хорошее начинание.

Алекс переглянулся с Генри, и тот одобрительно кивнул. Грейс, потихоньку тянувшая из бокала шампанское, обратилась ко всем:

— Если она ему небезразлична, почему же тогда он вдруг испарился, не предупредив ее? Он что, испугался? И почему он так жестоко разочаровал ее с этой поездкой в Штаты? Шан безумно хотелось там побывать.

— Я не знаю, что тебе ответить, Грейс. Согласен, Шан потрясло изменение в его планах. Но профессор Уолтерс и его приспешники отправились в Иерусалим по веской причине — можно предположить, отнюдь не похвального свойства, — и Кэлвин, вероятно, хорошенько поразмыслил, прежде чем присоединиться к ним.

Алекс разлил последнюю бутылку по бокалам собеседников и неожиданно поменял тему:

— А теперь скажите мне, дорогие ищейки, куда вы продвинулись с нашими «секретными материалами Ди»? Если мы и вправду надеемся получить с их помощью желанный трофей, то сейчас самое время рассчитать сроки.

Люси стало ясно, что он что-то утаивает, но явно не собирается делиться секретами. Пока она об этом размышляла, Генри начал говорить, и Люси не сразу вникла в суть.

— …славно поужинали на этой неделе с Джоном, моим приятелем из уинчестерского прихода, и он поделился со мной очень любопытными мыслями по поводу пресловутых «христианских сионистов» нашего Саймона.

— Ради бога, Генри! — воскликнул тот. — Прошу, не приписывайте мне этих отродий!

— Извини, Саймон, — примирительно поднял руку Генри. — Похоже, они и вправду чудовища. Джон прекрасно о них осведомлен и подтверждает буквально каждое твое слово. К примеру, он не одобряет их одержимости Ветхим Заветом, которая обусловлена скорее чрезмерным интересом к его пророчествам, нежели к личности Христа. Джон считает, что, дай им волю, их доктрина может всколыхнуть войну — более того, кровавую бойню — на всем Ближнем Востоке. Они беззастенчиво используют настороженность и тревогу Запада в отношении ислама, и дай бог, чтобы секретные службы не спускали с них глаз. Проповедуемое ими «вознесение», о котором рассказывал нам Саймон, означает в данном случае, что судьба остального человечества их мало заботит. Их девиз: «Будь с нами — или погибнешь». Джона очень взволновало, что некоторые деятели этого евангелического движения, особенно в Соединенных Штатах и угрожающе близкие к Белому дому, экспортируют свою в высшей степени апокалиптическую, но весьма далекую от христианства теологию с ярко выраженной вербовочной подоплекой. Будем надеяться, Алекс, что твой кузен не встрял во все это! Но теперь мне хотелось бы услышать, как Люси удалось заполучить документы. Кажется, вы не сразу до них добрались?

— Это престранная история, Генри! Представьте, какие подозрения одолели нас с Саймоном, когда Алекс сообщил, что Кэлвин улетел в Бостон в то же время, что и Роланд Браун! Но тревога оказалась ложной: посылка Уилла все это время хранилась в сейфе у Роланда. И он нас очень выручил…

Люси словно заново пережила подробности той волнующей встречи и эмоции, которые всколыхнула в ней беседа с Роландом. Она посмотрела на Алекса с особенной улыбкой, скрывающей в себе некий, одной ей ведомый смысл.

— Его потрясло известие о гибели Уилла, — добавил Саймон. — Он ничего не знал — думал, что ваш сын просто уехал на год куда-нибудь в Мексику. Он еще напишет вам.

Генри, слушая их, горестно кивал: ему было тяжко, но в то же время и утешительно вновь прикоснуться к чему-то, что связывало его с ушедшими женой и сыном.

— Но ведь у него не было ключа, который вам нужен?

— Увы! — констатировал Саймон. — Он даже не слышал о ключе. У него хранилась только сама посылка да еще письмо от Уилла с просьбой подержать ее у себя до тех пор, пока в ней не возникнет надобность. А в сумку с документами была вложена белая роза; Люси считает, что ее сорвали в саду Дианы.

Алекс, с удивлением следивший за оживлением отцовского интереса к их поискам, переспросил:

— Белая роза? Это символ женских тайн. Мне кажется, она здесь так же важна, как и число «тридцать четыре».

— Вот вам и ключи к отгадке! — с воодушевлением воскликнула Грейс. — Мы с Саймоном перешерстили все бумаги, пока Люси монтировала свою документалку, — она лукаво взглянула на подругу, — и решили, что на первой странице речь идет о святом Петре — о «камне», у которого в руках ключи от неба. Один — это золото, а другой — серебро. А Марфа через две страницы — это сестра Марии Магдалины; по преданию, она переселилась во Францию. Между прочим, ключи и ее символ тоже.

Алекс разложил на чайном столике согнутые пополам ксерокопии и блокнот.

— Ключи от неба сделаны один из золота, а другой — из серебра? Тогда наши вполне им под стать. — Он пометил что-то в блокноте, затем принялся приводить листки в порядок. — Нам во что бы то ни стало нужно отыскать второй ключ, Люси, — тот, что с рубином. Возможно, дверца, которую он отпирает на земле, в действительности указывает путь на небо. Однако нам нужен и серебряный ключ…

Очевидно, дальше его мысли пришли в сплошной сумбур, потому что он даже забыл про шампанское.

— И он у нас есть, — подсказала Люси. — Они ведь забыли его потребовать, а я не стала напоминать!

Алекса слегка обеспокоило это напоминание, но он кивнул и снова о чем-то справился в документах.

— Предположим, что «символ нашего единения» находится во Франции, как и Марфа. Не Шартр ли это?

— Или розарий в Эгле, — предложил Генри. — Узел олицетворяет брак или верность.

— В нашем фамильном девизе ничего такого не содержится? — обернулся к нему Алекс.

— «Преданный и верный» — так звучит геральдическая надпись, Алекс. Генри Стаффорд, герцог Бэкингемский, неважно ее оправдывал: во времена войн Роз он переходил с одной стороны на другую чаще, чем менял лошадей. А его кузен Хамфри, наш предок, был всегда верен Йоркам, что при Генрихе Тюдоре стоило ему жизни. Вчера вечером Люси спрашивала меня, кто из Стаффордов был послом во Франции и встречался с Джордано Бруно. Сегодня утром я поднял в библиотеке скудные сведения о нашей родословной и обнаружил, что это наш далекий предок Эдвард. Джон Кэлвин приходился крестником одному из его сыновей.

— Теперь вы видите, Генри, — мягко заметила Люси, — что Стаффорды оказали не меньший вклад в эту историю, чем семейство Ди.

И она улыбнулась ему, чувствуя, что Диана считала так же.

— Однако, — продолжил Генри, тепло взглянув на Люси, — ее узловой момент, связанный то ли с Купидоном, то ли с Венерой и Марсом, — это любовные узы, «война, смиренная любовью», как объясняла мне твоя мама, Алекс. После окончания Святого Мартина она готовилась к защите диплома эксперта по искусству в Сорбонне. Там мы и познакомились: я тогда проходил службу во Франции в натовской военной полиции, — пояснил он всем остальным.

Алекс задумался. Он помнил историю знакомства родителей и семейные предания о битве при Босуорте на стороне Белой розы, но не мог определить, существенны ли эти факты для поисков.

— На гербе Стаффордов изображены узел и лебедь?

— И крест святого Георгия. Помнишь гордиев узел — запонки, которые мама подарила тебе на окончание университета?

Алексу вдруг пришло в голову, что, несмотря на предсмертное решение Дианы отдать ключ Уиллу, ее старший сын с самого рождения был частью семейной тайны. Он задумчиво поглядел на отца, отщипнул пирожного и взял со столика несколько копий.

— Белые розы, посланные Шан… Уилл был йоркистом — «рыцарем преданным и верным». Что это, обманная тропка? Или верное направление, которым следует идти? А, Люси?

Люси не сразу смогла отвлечься от собственных мыслей, задумчиво разглядывая розы на чашке из Дианиного сервиза.

— Кажется, я начинаю понимать, к чему тут белые розы… Подсолнухи поворачиваются вслед за солнцем, а белые розы оживают при лунном свете. Я думаю, если за ночь принять наши с вами дни и учесть, что власть снова находится в руках женщины, как у королевы Елизаветы во времена Джона Ди, то что-то непременно должно произойти. Может быть, очень скоро — пока на троне Елизавета Вторая.

Слова Люси произвели на всех особое впечатление, но она поспешно продолжила:

— Мне только сейчас припомнился «женолюбивый Генрих» из второй части документов — это, несомненно, многократно женатый Генрих Восьмой. — Она прыснула. — Занимаясь изысканиями о Елизавете, я обнаружила, что ее мать, супруга Генриха под номером два, носила на шее изображение оленя, и молва приписывала ей способность принимать заячий облик. Строчка «Девушка, пока она девушка, — май» взята из пьесы «Как вам это понравится», а Анна Болейн была обезглавлена как раз в мае, и на ней во время казни было серое платье. Не кажется ли вам, что здесь кроется разгадка этого отрывка? Светлая дама — это святая Лючия, а я родилась в феврале, на Сретение.

— И сами бумаги увидели свет на твой день рождения, третьего февраля, здесь, в нашем саду, то есть тридцать четвертый день в году ознаменовал начало нового путешествия.

Алекс долил Люси чаю и ненадолго оставил компанию, чтобы заварить свежего. Вскоре он вернулся с заварочным чайником и старой пожелтевшей папкой, и ему вдруг показалось, что Люси будто околдовали.

— Ты сказал кое-что такое, Алекс, что еще никогда не приходило мне в голову.

Он уселся на прежнее место, а Люси все не сводила с него смятенного взгляда.

— Принцесса Елизавета, покровительница Джона Ди, доводилась Анне дочерью. Мы с ней, если можно так выразиться, «дочери короля». Моя сицилийская бабушка и английский дед познакомились во время войны, пока шло освобождение. От него я получила и подданство, и фамилию.

Алекс едва заметно улыбнулся: Люси всегда неохотно говорила о своих родных, поэтому каждая подробность являлась для него откровением.

— В таком случае наши поиски в равной мере относятся и к ним и к нам? То есть к ней и к тебе? Я хотел бы бросить в общий котел еще кое-что: практически не вызывает сомнений, что сестра Анны, Мария Болейн, прижила двух детей, сына и дочь, от Генриха Восьмого, хотя оба они носили фамилию Кэри. Мальчика назвали Генрихом — по имени его настоящего отца; при Елизавете он носил титул лорда-камергера и всячески покровительствовал шекспировской актерской труппе.

— Ну конечно же! «Люди лорда-камергера», — подхватил Генри.

— Генрих Кэри приходился Елизавете и братом, и кузеном одновременно. Что касается дочери Марии Болейн, сестры шекспировского поклонника, то ей были дарованы поместье и земельный надел в Лонгпэрише, которые до роспуска парламента принадлежали Веруэллскому аббатству. Следовательно, этот дом, переходивший в нашей родне из поколения в поколение и изначально представлявший собой церковный приход, когда-то стоял в ее владениях. Сама же она была незаконнорожденной королевской дочерью.

Алекс открыл принесенную им небольшую папку и аккуратно вынул из нее несколько листков. Саймон, застывший с бокалом в руке, встрепенулся:

— Выходит, через лорда-камергера можно проследить связь между вашим семейством, то есть потомками Ди — а то и самим Ди, — и группой людей, знакомых с Шекспиром?

— Вполне возможно, Саймон. Я лишь исхожу из предпосылки, что сестра шекспировского патрона некогда владела этой землей, и это вполне давало ей право передать дом или участок, на котором дом был выстроен, одному из моих предков. Вот только зачем?

Грейс с любопытством оглядывала древнейшую часть строения.

— Не забывай, что любая часовня в старой католической Англии почиталась как благодатное место, посвященное исходу души из тела. Оно обеспечивало непоколебимость духа.

— Верно, — согласился Алекс и заметил, что Люси смотрит на него во все глаза. — Но это еще не все.

Он бережно развернул ветхий документ, состоящий из нескольких пергаментных листков, и пояснил:

— Эту реликвию из нашего семейного архива дал мне вчера папа. Вот здесь значится имя, его вполне можно разобрать.

Алекс указал на убористые строчки в самом верху страницы, выполненные старинной прописью — нелегкая задача для современного читателя. Грейс тут же вскочила со стула, склонилась над пергаментом и прочла вслух, следя за пальцем Алекса:

— «Милостию Божией королева Англии, Франции и Ирландии Елизавета в тридцать четвертое лето своего правления собственноручно дарует сие госпоже Ланьер».

Она обвела собеседников изумленным взглядом:

— Тридцать четвертое лето правления Елизаветы приходится на тысяча пятьсот девяносто второй или девяносто третий год: она короновалась в тысяча пятьсот пятьдесят восьмом.

Алекс, заинтересовавшись этим фактом, занес его себе в блокнот и заметил после короткого раздумья:

— Одна из наиболее вероятных претенденток называться «смуглой леди» шекспировских сонетов — любовница Генриха Кэри Эмилия Ланьер, в девичестве носившая фамилию Бассано. Ее семья перебралась в Англию из Венеции. Она была музыкантшей и весьма одаренной личностью; всех пленяла ее редкая красота и экзотичность. Эмилия Ланьер известна и тем, что опубликовала эпическую поэму в защиту Евы. Тебе такая женщина пришлась бы по душе! — с неожиданным подъемом обратился он к Люси. — У нее Шекспир при случае мог перенять ярко выраженные феминистские взгляды, при условии, конечно, что он готов был ее слушать, а она взамен — предоставлять ему чувственные радости, как считают некоторые историки.

— Как же тебе удалось свести все это воедино, Алекс? — в смятении спросила Люси.

— До меня только вчера дошло, что воры, вломившиеся к нам в дом, среди прочих книг похитили старинный и весьма ценный экземпляр ее опубликованной поэмы. Этот дом вполне мог быть связан с Эмилией Ланьер — возможно, он был дарован ей благодаря Генриху Кэри, который повлиял на свою сестру? Документы того периода вроде бы подтверждают эту версию, хотя в них до обидного много пробелов.

— Алекс, я всегда думала, что ты ученый. — Грейс, уставшая от переизбытка информации, плюхнулась в кресло и начала нарезать лимонный кекс для себя и для Генри, но не выдержала и дала волю своему чувству юмора: — А ты, оказывается, разбираешься и в истории, и даже в литературе!

Алекс неловко усмехнулся:

— Не совсем так, Грейс. Я — технарь в семье гуманитариев, поэтому я с детства прилагал усилия, чтобы соответствовать. Как только мы с Уиллом подросли настолько, что смогли сидеть смирно, мама принялась водить нас в театр, и мы посетили бессчетное количество постановок Шекспира. Может быть, я не так сильно подкован в других вещах — вроде Винни-Пуха и Алисы, — зато в «Глобусе» программки мне не нужны. К тому же, — добавил он, — за последнюю пару недель я сильно преуспел в своем умственном развитии, как и вы все!

— Грейс, не слушай его, — вступилась Люси, неожиданно усмотревшая в Алексе черты его далекого прапрадеда. — Он разбирается в поэзии не хуже меня, а я вот понятия не имею, что такое стволовые клетки!

Генри все это время мирно сидел в кресле, прикрыв глаза и подставив лицо не по сезону теплым солнечным лучам. Он загадочно улыбнулся и проронил:

— Насколько я могу судить, технари всегда больше понимают в искусстве, чем мы, гуманитарии-недоучки, разбираемся в их области. Однако не спеши ставить Алекса на пьедестал: он не стремится к высотам.

По его непроницаемому виду Люси не могла понять, что он хочет сказать. Может быть, Анна так превозносила Алекса, что падение его стало неизбежным? Генри тем временем продолжил:

— Любое из ваших предположений имеет право на существование: королева Елизавета, Люси и Кэтрин Кэри. А какой захватывающий поворот намечается в случае, если «смуглая леди» Шекспира связана с нашим домом! Твоя мама, Алекс, пришла бы в восторг от такого известия — хотя, вероятнее всего, она об этом знала. — Казалось, Генри весьма сожалел, что до сих пор не разделял фамильного увлечения. — Однако при чем же здесь май?

— Думаю, время покажет. — Алекс вгляделся в задумчивые лица собеседников и заметил: — Саймон, ты что-то притих…

Саймон, и вправду на время примолкший, с воодушевлением откликнулся:

— Я так увлекся новыми фактами, что чуть не забыл! Мы с Грейс нашли связь между нашим магическим числом и отрывком в манускрипте, начинающимся словами: «Уже в одной руке у ней узда». Это тридцать четвертая строка шекспировской «Венеры и Адониса». Люси не однажды находила в тексте упоминание об этих влюбленных.

Саймон вслух зачитал строфу и добавил:

— Но вот странная вещь: полотно «Венера и Адонис» в Лондонской национальной галерее — Грейс захватила с собой репродукцию — занесено в каталог под каталожным номером NG34. Это тридцать четвертая картина, приобретенная галереей в девятнадцатом веке, а изображена на ней затухающая любовь Филиппа и Марии Тюдор — тоже, кстати, дочери Генриха Восьмого. Венера пытается не пустить Адониса на охоту, что, вероятно, символизирует просьбу Марии к Филиппу не покидать ее.

— Ради ее сестры, Елизаветы!

Грейс отыскала открытку с репродукцией среди своих заметок и показала Саймону, а тот передал ее Люси и Алексу, а затем — Генри.

Последний заметил:

— Конечно, строки поэмы можно было сосчитать и раньше, в конце шестнадцатого или начале семнадцатого века, но откуда они могли тогда знать, что через два столетия картине присвоят номер NG34?

Лица у его собеседников вытянулись от изумления, а Алекс скептически усмехнулся:

— Сюда можно еще добавить, что телефонный код Испании — бывших владений Филиппа — тоже тридцать четыре!

Совпадение при всей его нелепости показалось всем совершенно очаровательным. В какой-то мере оно затрагивало различные экзистенциальные пласты и наталкивало на вопрос, не следует ли считать жизнь гиперболой искусства.

Люси с энтузиазмом стала развивать идею:

— Я в восторге! Присовокупим это к предыдущему отрывку: «Где я покинул прелестную спящую даму?» Теперь я прониклась еще большей симпатией к Ариадне — красавице, которую Тесей покинул сонной на Наксосе. Тициан изобразил ее глядящей вслед Тесею и взывающей к Дионису о помощи. У него Ариадна не умирает, а в качестве отсрочки получает новое сердце от наиболее милосердной из трех парок. За то, что она вывела смертного из лабиринта, ее возводят до статуса богини. Это полотно тоже числится среди жемчужин Национальной галереи, и именно оно, как мне кажется, поможет нам разобраться в нашем тексте.

Порывшись в груде листков, Алекс нашел нужный отрывок и, сделав в нем карандашные пометки, отложил к тем, которые они уже успели обсудить.

— Это был пятый сверху? А другой, где говорится про реку Стикс? Там тоже упоминаются Венера и Адонис. Помнишь, Люси, во время нашего вечернего путешествия на яхте мы переименовали Темзу в реку Стикс и должны были заплатить перевозчику, а еще миновать Старуху с Косой. В больнице устраивали вечеринку на Хеллоуин, — пояснил он отцу.

— Алекс, — вдруг сказала Люси, — та «небесная богиня света» и тот человек, который «может и в реальном мире попасть на счастливые острова Духа»…

Все ждали, что она скажет дальше, но Люси не могла подобрать слова, чтобы выразить свою мысль, настолько странной она казалась. Люси вспомнила, как глухо стукнуло у нее в груди при виде незнакомой барки, и вдруг поняла, что тогда прошло ровно сорок суток после ее операции — и после гибели Уилла. Сорок дней Христос постился в пустыне, сорок дней Моисей провел на горе Синай, столько же времени египтяне отводили на ритуальное очищение мумии, а по христианским верованиям это период, когда душа умершего томится в ожидании, куда ее определят. Сердце Уилла оставалось с Люси, а его душа улетала в рай?…

— В этих документах содержится наша история, — вот все, что сумела сказать Люси.

И ее поразила реакция Алекса, который подтвердил с легкой улыбкой:

— Да, так и есть.

Все это оказало на Люси сильнейшее воздействие, глубоко затронув самые сокровенные ее чувства. Ей была необходима передышка, и, пока Грейс засыпала Алекса вопросами о прежней владелице их поместья, Люси в поисках убежища удалилась на Дианину кухню под предлогом приготовления свежего чая и кофе. Голова у нее шла кругом. Она поставила чайник на плиту и через гостиную прошла в кабинетик Дианы, совершенно не чувствуя себя здесь непрошеной гостьей. На письменном столе занимала свое прежнее место миниатюра шестнадцатого века с дамой в прелестном корсаже, расшитом деревцами, бабочками, оленями… Люси взяла портрет в руки и оказалась лицом к лицу со смуглой красавицей, вопрошая себя, кто эта незнакомка и чем помогла бы им ее история, знай они ее.

Чайник все не закипал, и Люси перешла снова в гостиную, где уселась за ноутбук Алекса, освоенный ею накануне, за время более близкого знакомства с Максом. Она ввела в поисковик имя и дату: «Эмилия Ланьер, 1592» — и в числе прочего получила различные варианты написания. Торопливо пробежав глазами по выборке, Люси почти сразу наткнулась на сведение, которое показалось ей безумно интересным. Она рванулась в кухню, едва не обожгла руку, наливая в чайник кипяток, а затем в таком же возбуждении ринулась в сад.

— Лунина была повитухой Адониса, — нацепив очки на нос, рассказывал меж тем Генри, читая по указанной Грейс странице. — Она освободила его из заточения в священном мирровом дереве — в точности как Просперо извлек Ариэля из сосны.

Но тут все посмотрели на Люси, водрузившую на стол чайник и кофейник.

— Что случилось? — спросил Саймон.

— Я думаю, — выпалила она, — что на портрете, который у вас выкрали, а потом вернули, изображена прекрасная возлюбленная известного нам лорда-камергера — Эмилия.

Алекс лишь недавно узнал, как и по чьему распоряжению попала к ним обратно эта миниатюра, но пока никому не говорил об этом ни слова. Озадаченный, он опустился в плетеное кресло и, сложив на груди руки, попросил:

— Поясни.

— Она ли «смуглая леди» или нет — не важно, а только в тысяча пятьсот девяносто втором году она оказалась в скандальном положении, забеременев от пресловутого лорда-камергера, отчего и была поспешно выдана замуж за музыканта по фамилии Ланьер, хотя это не помешало ей назвать своего сына Генрихом — по настоящему отцу. Разве это не подходящий случай наградить ее бросовым земельным наделом, тем более принадлежавшим не фактическому виновнику, а его сестре?

— Да, это тридцать четвертый год правления Елизаветы, — подтвердил кивком Алекс. — Но каким образом земля впоследствии оказалась у нас?

— Может быть, Эмилия имеет отношение либо к Шекспиру, либо к Ди или к его детям, — предположил Саймон.

— Она все знала, — заверила Люси. — Возможно также, что дар, о котором упоминается в документе, — духовного свойства, а сам портрет — часть его. Я подозреваю, что Эмилия была вхожа в круг Ди.

Это побудило Алекса затронуть другой интересующий его вопрос, менее личного свойства.

— В этом документе, Люси, есть еще одна подсказка, о которой я говорил вам с Саймоном по телефону, — о лунной стихии и миниатюрах на эмали. — Он подал ей соответствующую страницу. — Лунная стихия в известном смысле связана с женщиной, но сама загадка имеет отношение к химическому элементу селену. Этот химический элемент благодаря своим свойствам используется в производстве светофоров и эмалевых красок. Теперь он широко употребим и в медицине, поскольку играет важную роль в предотвращении некоторых раковых заболеваний и жизненно необходим для нормальной работы иммунной системы. Нам еще многое предстоит узнать в этом отношении, но уже сейчас проводятся опыты на предмет помощи ВИЧ-инфицированным пациентам. Примечательно и то, — свел брови Алекс, — что этот элемент занимает тридцать четвертое место в Периодической таблице, о которой и не слыхивали во времена Ди.

— Может быть, какой-нибудь ангел ему нашептал? — вскинула брови Люси.

— Вот достойная разгадка, не правда ли? — рассмеялся в ответ Алекс. — И все же: кто автор этих текстов? Сам Джон Ди? А как насчет предположения, что вторую часть документов добавили позже совершенно другие люди? Вполне возможно, это дело рук женщин из маминой родни, которые из поколения в поколение добавляли что-то от себя, поскольку последний листок точно положен ею. Страниц всего семнадцать, не считая листка с числовой таблицей, и столько же их было в первом тайнике плюс «таблица Юпитера».

— Общее количество говорит само за себя, — заметил Саймон.

— Похоже на то, что «время приспело», как выразился Лир, и сейчас, по истечении четырех столетий, мы приблизились к разгадке? — вопросительно посмотрел на всех Алекс.

— То есть семнадцать женщин и еще столько же их предыдущих компаньонок — это если принять за правду твое предположение об одной странице на каждое поколение — породили вас с Уиллом. Всего получается тридцать четыре.

Люси примолкла, не желая выдавать свои мысли. Голова у нее вдруг отяжелела, сердце сначала защемило, а потом оно судорожно застучало. Обстоятельства должны в точности совпасть, подумала она, и сейчас именно такой момент. Смерть Уилла и ее жизнь: Люси стала для него в фигуральном смысле спасением и возрождением — так же как он для нее. За этим очевидным обстоятельством скрывался и другой, потаенный смысл, доступный только ее и Алекса восприятию. Но нынешний день также восстановил некое соответствие, объяснившее ей причину, по которой документы и связанные с ними идеи уложились в сознании именно в этот момент. Люси сразу вспомнила о «вознесенцах» и больше не сомневалась в их неминуемой причастности к разгадке.

* * *

— Это Баб-эль-Рамех, Кэлвин, — пояснил Фицалан Уолтерс.

Они остановились перед позолоченным каменным сооружением. Клонящееся к закату солнце играло на его стесанных гранях, озаряло розоватым сиянием римские арки, заваленные в проемах более гладкими глыбами.

— По-моему, другое его название — врата Милосердия. Древнее иудейское предание гласит, что именно через них Мессия должен вступить в город.

За последние дни Кэлвин в избытке перевидал различных священных и античных мест, но тут не мог не поразиться гармоничности и красоте старинных врат, почитаемых тремя конфессиями и видевших немало человеческих драм, разворачивавшихся в этих местах из века в век. Апрельский день выдался невыносимо жарким, и Кэлвин успел пропотеть в своей плотной рубашке. Впрочем, воздух сулил долгожданную прохладу, а в густонаселенном городе, переполненном паломниками, прибывшими на еврейскую и христианскую Пасху, царило относительное безлюдье: прихожане разбрелись по многочисленным церквям и синагогам. Кэлвин проникся атмосферой места, впечатлявшего не только красотой и богатой историей, но также опытом борьбы и страданий.

— Но именно через эти Золотые врата — врата Милосердия — Иисус некогда вошел в Иерусалим. Следующим пророческим Божьим деянием будет восхищение избранных пред ликом Господа. И если ангельские протоколы Ди не лгут, это случится завтра, в Великое воскресенье, здесь же.

Эф-У вещал с пылом, который он обычно приберегал для более многолюдных собраний и гораздо более значительных поводов. Кэлвин заметил, что, несмотря на панаму и безукоризненный пиджак, его спутник совершенно не страдает от жары. Ги, отошедший в сторонку, чтобы не мешать им беседовать наедине, все же расслышал посулы профессора и немедленно приблизился с возгласом «Аминь!», а затем добавил:

— Он нашел свои альфу и омегу здесь, в Иерусалиме. В этом месте Он умер, и здесь же произойдет Его возвращение к нам.

— Все указывает на апрельский день, — торжественно заявил Эф-У. — У меня сердце трепещет при мысли, что, может быть, уже завтра мы узрим белого коня, нисходящего с разверстых небес! И Христос придет за Своей невестой — за всеми стойкими в вере — и возродит нас для новой жизни!

Кэлвин надел солнечные очки и снова принялся рассматривать старинное сооружение, избегая смотреть и на яркое солнце, и на своих спутников.

— В Коране эта арка, кажется, тоже называется вратами Милосердия? — спросил он. — И в Судный день через нее смогут пройти только праведники?

Но Эф-У его не слышал, унесясь мыслями неведомо куда.

— «Он был облечен в одежду, обагренную кровию. Имя Ему: Слово Божие», — вдохновенно цитировал профессор свое любимое Откровение, и Кэлвина под палящим зноем пробрала дрожь.

* * *

День угасал по мере того, как разрешались одна за другой загадки в разложенных перед ними старинных текстах. Предположения выдвигались самые невероятные, и большинство из них никуда не годились. Наконец Люси решила прибегнуть к справочнику.

— Алекс, кажется, у вас имеется полное собрание сочинений Шекспира?

Алекс отправился в библиотеку.

— И атлас! — крикнул ему вслед Саймон.

Алекс припустил рысью.

Он задержался в доме какое-то время, проверяя мальчиков и подбирая джемпера и куртки для своих гостей. Тем не менее к следующему интересному вопросу Люси он все же успел.

— А что с Дидоной, Генри? Кого она была так счастлива видеть?

— Царицу Дидону соблазнил и бросил Эней, и она кинулась в погребальный костер. Но Юнона пожалела несчастную и послала к ней Ириду на радуге. Та отрезала у Дидоны локон волос и тем самым освободила ее душу, поэтому Дидона была счастлива, когда заметила на небе радугу. Сюжет отделения души от тела через некий предмет, к которому она может прикрепиться, был широко распространен в классицизме; радуга считалась мостом, ведущим к высшей мудрости и помогающим проникнуть в рай.

— Ньютона тоже занимал этот канонический символ.

Алекс, помогая Люси облачиться в слишком просторный кардиган, обменялся с ней многозначительным взглядом: через этот символ они вместе приобщились к высшей мудрости, и теперь Алекс спрашивал себя, не обитает ли чья-нибудь душа в ларце, вырытом ими из-под дерева. Затем все опять занялись исследованием, погрузившись в собственные мысли, как вдруг Люси оживленно воскликнула:

— Тут в нескольких отрывках встречаются строчки из Тридцать четвертого сонета: «Но слез твоих, жемчужных слез ручьи…»!

На лицах проступила еще большая задумчивость. Тем временем Саймон, рыскавший по тридцать четвертым параллелям и меридианам, наткнулся на настоящие золотые копи и, когда его окликнули, сообщил друзьям, что еще в самолете их с Люси натолкнул на мысль о Сиднее Старый Моряк, плывший к югу, по направлению к экватору.

— Совершенно точно, что бывшая бухта Стингрей — это нынешняя Ботани-Бей, и расположена она на тридцать четвертом градусе южной широты. Там родилась Люси.

Люси, как и прочие, уже ничему не удивлялась, но новое открытие обозначило проблему, о которой она тут же высказалась:

— Вы считаете, что пресловутый золотой горшочек может находиться вовсе не в Англии, а за ее пределами? То есть Ди мог взять его — вернее, то, что им называется, — в одно из заграничных путешествий?

— Люси права, это тоже следует учесть, — сказал Алекс. — Но число «тридцать четыре» пронизывает каждый отрывок, буквально каждое слово, и если мы что-то недопоняли, то только по собственному недосмотру. У нас есть Венера и Адонис, а также Ариадна и месяц май, который заключает в себе некий смысл. И в любую из наших загадок вплетена роза. Самая первая страница — вернее, копия, обновляемая из поколения в поколение, — дает ответ: «Уильям Шекспир». А розу, по моему мнению, следует понимать как омофон к латинскому ros или роса, — непременный компонент в алхимических опытах. В записях Уилла под монадой Джона Ди я увидел цитату: «Да даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли». Ди всегда проявлял живейший интерес к алхимии.

— Однако, — Генри отложил в сторону страницу, которую до этого читал, — мне кажется, что розы всегда воспринимались как символ женской красоты и непорочности. Но их форма, когда они начинают распускаться, навевает мысли о прелестях и плодородной силе прекрасного пола. В моем представлении розы олицетворяют некий оптимистичный, позитивный образ, связанный со всем женским. На этой неделе я кое-что почитывал о королеве Елизавете — тоже Деве, между прочим, — и вспомнил, что придворные эрудиты и люди из окружения Ди называли ее Астреей — богиней правосудия из золотого века, когда боги и само небо пребывали на земле. Может статься — и хорошо бы, если бы сталось, — что Ди ожидал скорого наступления нового золотого века, уже во времена Елизаветина преемника.

Генри посмотрел прямо в глаза сыну, и тот понял, что эти слова сказаны нарочно для него, но разговор был прерван телефонным звонком на мобильник Алекса. Он отошел и вернулся чем-то крайне озабоченный. Люси каким-то непостижимым образом догадалась, что звонил Кэлвин и что Алекс не собирается никому об этом говорить, — может, по той простой причине, что никто не питал симпатии к его кузену?

Время приближалось к шести, и на улице стало прохладно. Алекс убрал стол после чаепития, кликнул мальчиков и велел сыну проводить приятеля до дома. Грейс с Саймоном закутались потеплее и углубились в сад, Генри все еще сидел, уткнувшись в Шекспира, а Люси тоже отправилась бродить по тропинкам наугад, погруженная в размышления, присущие настоящей богине. Она покружила у шелковицы, на которой еще не набухли почки, и вдруг почувствовала странное внутреннее смятение. Люси присела на корточки и задумалась, и тут в ее сознании промелькнул образ: женская рука в перчатке, сжимающая трепещущую… может быть, птицу? Видение взволновало ее, но не вызвало неприятия. Люси вернулась на тропинку и принялась собирать цветы. Для их с Алексом комнаты она нарвала душистых нарциссов — они напомнили ей о послеоперационном периоде, — затем отыскала несколько ранних анемонов для спальни Шан. За этим занятием Люси и застало озарение, немедленно сорвавшееся с ее губ возгласом:

— Алекс, я знаю!

Ее слова прозвучали с такой убежденностью, что все тут же сбежались, ожидая объяснений.

— Дело совсем не в тридцать четвертой широте или долготе, — поделилась своим открытием Люси, — по крайней мере, я так не думаю. Но зато время играет значительную роль. Алекс обнаружил, что мой день рождения приходится на тридцать четвертый день в году. Я поразмыслила над этим и пришла к выводу, что тридцать четвертый зодиакальный градус совпадает с четвертым градусом Тельца — знака, подразумевающего апрель и май, а также Минотавра.

— И лабиринт, — подсказал Алекс.

— Это указывает нам на совершенно конкретный день — двадцать третье или двадцать четвертое апреля, поскольку положение градуса зависит от года. В одном из отрывков текста спрашивается: «что есть мужчины, когда они ухаживают?» Тогда они — апрель, и декабрь — когда женятся, — взято из «Как вам это понравится». Теперь подумайте сами: двадцать третье апреля — День святого Георгия; изначально это был языческий праздник и назывался он днем Зеленого Джорджа или Зеленого Человечка. Выражаясь метафорически, зелень — самая середина имени Ириды; это центральный цвет в радуге.

Все впились глазами в Люси, силясь вникнуть в суть ее открытия.

— Генри, крест святого Георгия есть только на гербе Стаффордов?

Тот кивком подтвердил, и Люси спросила уже без затей, словно наталкивая на ответ:

— Чьи альфа и омега приходятся на День святого Георгия?

Алекс склонил голову набок и позволил себе окунуться в темноту ее огромных, головокружительных, гипнотических глаз, наслаждаясь их властью над собой.

— Шекспира, конечно! Люси, но это же потрясающе! И мамина подпись от руки это подтверждает: «Телец 4. Золотой горшочек радуги». Вероятно, здесь имеется в виду сабийский символ — личный сабийский символ Шекспира для обозначения градуса его рождения.

— Сабийский символ? — озадаченно переспросила Грейс.

— Его придумал в тысяча девятьсот двадцатом году Марк Эдмунд Джонс. Каждый из трехсот шестидесяти зодиакальных градусов тайно внушает некое изречение или образ — интуитивный подход к данной части личного знака зодиака. У мамы сохранилась эта схема.

Все опять задумались, пока Генри не озвучил вопрос, вертевшийся у каждого на языке:

— В таком случае куда вам нужно отправиться двадцать третьего апреля и что конкретно там произойдет?

Примерно через два часа Макс, уклонившийся от сервировки стола, звонким от волнения голосом подозвал Алекса и Люси. Пристроившись за отцовским ноутбуком, он все это время примерял одна к другой отсканированные копии оборотов рукописей, подбирая изображения по линиям лабиринта. Когда он закончил, зрителям предстал собранный из кусочков целый лабиринт, из которого глядело на них безошибочно узнаваемое лицо.

— Ну что ж, — усмехнулся Алекс, — надеюсь, человек из Стратфорда нас просветит.