Лабиринт розы

Харди Титания

29

 

Алекс развернул утреннюю газету, по пути захваченную у входной двери, и, отдернув занавеску в гостиной, поднес к свету, чтобы посмотреть дату — четверг, двадцать пятое марта. Неожиданно ему пришло в голову, что Шан не отказалась от сделанного еще Уиллом заказа на доставку почты, хотя прошло уже девять месяцев. Время для нее практически остановилось.

Он положил газету на обеденный стол и еще раз оглядел комнату, вернее, разгром, царивший теперь в квартире Шан. Казалось, в помещении не осталось ни единой мелочи, избегнувшей пристального осмотра, произведенного, однако, в поразительно короткий срок. Теперь ему стало понятно, почему у Шан осталось ощущение, будто ее саму обыскали.

Сторож, которого нанял Алекс, уже чинил косяк входной двери, а врученные ему дополнительные тридцать фунтов наличными должны были обеспечить приход уборщицы, чтобы привести все в порядок и расставить по полкам сразу, как только полиция закончит выяснять с Алексом подробности происшествия. Инспектор Макферсон, знакомый сыщик Саймона, заранее выслал сюда несколько сотрудников в штатском. Алекс встретил их, и агенты в поте лица уже трудились в спальне и прихожей, изучая поверхности на наличие отпечатков и следов ДНК. По их репликам можно было судить, что результаты пока мало обнадеживали.

Теперь, когда дневной свет заливал гостиную, Алекс убедился: несмотря на страшнейший беспорядок, ничего — или почти ничего — из вещей не пострадало. Конечно, здесь придется попотеть несколько часов, но Шан — если, конечно, она будет по-прежнему настаивать — сможет вернуться сюда уже после обеда, хотя Алекс предпочел бы, чтобы она не покидала его квартиру до тех пор, пока он во всем не разберется до конца. На работу ему сегодня к восьми, но еще предстояло уладить множество мелочей, без которых он не смел даже думать отпускать ее сюда одну.

Алекс взглянул на часы, недоумевая, что могло так задержать Джеймса Макферсона. Неожиданно оклик сторожа, возившегося у входной двери, уведомил его, что кто-то поднимается по лестнице. Алекс вышел в прихожую, чтобы представиться, но личность визитера повергла его в изумление.

На пороге гостиной застыл, словно прирос к полу, высокий молодой мужчина приятной наружности. Он стоял, приоткрыв рот и дико озираясь по сторонам, а природная смуглость сменилась бледностью — словом, все симптомы шока были у Кэлвина налицо. По выражению его лица Алексу стало очевидно, что гость никак не ожидал увидеть подобную картину и пребывает в полнейшем смятении. Такая спонтанная реакция многое ему объяснила насчет этого человека, и теперь он не сомневался, что Кэлвин непосредственно не был причастен к событиям вчерашнего вечера.

— О боже… Где она, Алекс?

Кэлвин поставил на пол скромных размеров дорожную сумку и удивленно оглянулся на двух сыщиков, снимающих отпечатки со стен прихожей.

— В безопасном месте.

Румянец понемногу возвратился на лицо гостя, но в его глазах застыл вопрос о том, что здесь произошло. Алекс, гадая о доле участия Кэлвина и не желая снимать с него ответственность далее за косвенное пособничество негодяям, изгнал из своего тона любые модуляции и преувеличенно спокойно пояснил:

— Вчера вечером в квартиру к Шан кто-то вломился. Она тоже пострадала: ее избили…

Кэлвин открыл рот, пытаясь что-то сказать, но Алекс остановил его предостерегающим жестом:

— Хотя, к счастью, не очень сильно. Вернее всего, вы знаете этого человека. Как видите, он здесь что-то искал, но, по нашим предположениям, не нашел. Он пригрозил ей, чтобы она не обращалась в полицию, а затем ударил по лицу. Она не смогла сказать ему, где обретается ее приятель.

— Боже праведный… — бесцветным голосом произнес Кэлвин. Он присел на подлокотник дивана, стоящего у двери, и Алекс с удивлением понял, что тот и вправду не в силах держаться на ногах.

— Неужели они искали меня?

Алекс пристально и по-прежнему изучающе разглядывал его, прикидывая что-то в уме.

— У меня есть достаточно веские доказательства, что существует вторая часть документов. Уилл отыскал их во Франции, и именно их здесь пытались найти. Уилл отослал эти рукописи по почте, но предварительно сделал с них копии. Люси договорилась с вашими… знакомцами, что вы сыграете роль передаточного звена и заберете для них эти документы, но вы неизвестно куда пропали, ни слова не сказав, когда изволите вернуться.

— Да, Алекс, сердитесь на меня — вы имеете полное право. Я поступил по-свински. Но с Шан вправду все в порядке?

Ошеломление Кэлвина постепенно переходило в злость от осознания реальной угрозы ее благополучию.

— Да, Кэлвин, все в порядке.

Увидев, как резко меняется настроение собеседника, Алекс поспешно подошел к нему. Несомненно, Кэлвин нуждался в проявлении хотя бы минимального дружелюбия с его стороны, поэтому Алекс подвинул к нему поближе единственный стул и умеренно-рассудительным тоном изложил ему события последних двух суток, включая эпизод с Максом. Он говорил без эмоций, и выбранный им стиль разговора оказался самым верным. Подобное преуменьшение всех этих ужасов, а особенно случая с сыном, произвело на Кэлвина сильное воздействие. Он выслушал Алекса, не проронив ни звука и беспрестанно качая головой, словно с трудом верил своим ушам.

— Понятно, что, учитывая происшествие с Уиллом, я отвез Шан к себе на квартиру, — завершил рассказ Алекс, — и, когда уходил, она все еще сладко спала в комнате Макса.

Кэлвин встретился глазами с Алексом и задумчиво кивнул, вслух подтверждая принятое решение:

— Мне срочно надо разыскать Ги или Фицалана Уолтерса. Он занимает трон, и у него в руках вся власть. Да, Алекс, признаюсь честно: во всех этих событиях я лицо заинтересованное, но не для себя лично. Это больше нужно другим и непосредственно их касается…

Он взглянул на Алекса — удивительно, но тот слушал вполне сочувственно, избавляя Кэлвина от ощущения крайнего одиночества.

— Мне бы очень хотелось рассказать больше…

Алекс улыбнулся и слегка наклонил голову.

— Но вы не можете. И тем не менее мне кажется, вам придется.

Кэлвин взглянул на собеседника с выражением непонятного облегчения.

— Вы блефуете, — без обиняков сказал ему Алекс. — Но почему именно Бостон?

— Тем, кто оплачивает мою учебу в Европе, нужен осведомитель. В критические моменты.

— Значит, их можно удержать в узде, пока они окончательно не распоясались?

Кэлвин нервно кивнул и уставился на свои ногти, затем неприметным движением головы в сторону коридора дал понять, что он и вправду не может — или не желает — объясняться в непосредственной близости от чужих ушей.

— Но признаюсь как на духу: это уже превысило пределы моего понимания, поэтому я и назначил встречу в Бостоне с одним из них. Алекс, — шепнул Кэлвин, — я не могу сказать вам ничего другого, кроме того, что мне очень нравится Шан и, будь моя воля, я бы ни за что не допустил несчастья ни с кем из вас. Думаю, гибели Уилла можно было бы избежать, если бы я проявил большую сообразительность.

Оба заметно напряглись, и Алекс наконец принял непростое решение. Он уже хотел донести его до собеседника, как вдруг голос с шотландским акцентом назвал его по имени.

— Доктор Стаффорд? — На пороге, где четверть часа назад появился Кэлвин, теперь стоял незнакомый парень. — Я — Макферсон из отдела внутренней разведки, или Джеймс-антитеррор, если вам так больше нравится!

Его дружелюбный юмор утихомирил бурлящие потоки эмоций, которые Алекс с Кэлвином собирались извергнуть друг на друга. Они даже обрадовались и заулыбались пришедшему. Алекс поздоровался с ним за руку.

— Мы с вами созванивались вчера вечером. Вижу, что местом я не ошибся. А это, вероятно, мистер Кэлвин Петерсен, о котором как раз у нас шла речь…

Алекс и Кэлвин поднялись со своих мест, и Джеймс Макферсон без проволочек объявил:

— Давайте быстренько побеседуем, поскольку все мы куда-нибудь торопимся. Кстати, доктор Стаффорд, запомните: меня сегодня здесь не было. Это и вас касается, мистер Петерсен. Если вам удастся в этом бедламе отыскать чашки, может, глотнем кофе?

Алекс засмеялся и пригласил гостей в небольшую кухню.

* * *

Такси рвануло вперед, оставив позади цветущие деревья торгового района, и Люси с Саймоном невольно откинулись на спинку заднего сиденья. Наблюдая, как стремительно меняется за окном пейзаж, Саймон пожалел о съеденном за завтраком лишнем блинчике: машина с невероятно мягкой подвеской кренилась и подпрыгивала всю дорогу от их прелестной гостиницы в центре города к Джейн-стрит, расположенной неподалеку от устья Гудзона. Наконец они вырулили на угол Джейн-стрит и Уэст-стрит на границе с Гринвич-Вилидж.

Меньше всего Люси ожидала, что нужное им здание окажется огромным, непривлекательным с виду кирпичным пакгаузом — бывшим складом заброшенных ныне доков по берегам Гудзона. Она неуверенно нажала кнопку на обшарпанной металлической двери служебного входа, расположенного рядом с проржавевшей решеткой ворот для грузового транспорта. Чей-то бестелесный голос сказал: «Здравствуйте» — и, когда Люси назвалась, так же бесстрастно отреагировал: «Я рад, что вы пришли! Как войдете в здание, в центре увидите лифт. Поднимайтесь на верхний этаж — я сейчас спущу вам кабину и встречу здесь».

Люси, округлив глаза, поглядела на Саймона — он озорно подмигнул ей и после щелчка толкнул дверь. Перед ними в тусклом свете дюжины обычных лампочек, свисающих на голых проводах, простиралось помещение размером с футбольное поле. В нос им ударил дух запустения, смешанный с запахами реки и отсыревшей бумаги. Как и пообещал голос, посредине заброшенного склада оказалась шахта грузового подъемника с открытой площадкой. Ее проржавевший каркас, сооруженный, вероятно, в двадцатые годы прошлого века, уходил в отверстие в потолке высоко над их головами. Гости робко двинулись через пустое пространство к лифту, между тем как сверху уже гудела спускаемая для них платформа.

— Ты считаешь, эта штука безопасна? — спросила Люси, когда скрипучая клеть остановилась на уровне первого этажа и ее железная дверца распахнулась.

Саймон, не говоря ни слова, вошел в затянутый металлической сеткой подъемник и, хитро улыбаясь, тихонько потянул ее за собой.

— Ты уже был здесь, свинтус! Ты должен был меня предупредить! — засмеялась Люси.

— То ли еще тебя ждет! — Саймон тщательно прикрыл железные воротца. — Трехмерное обозрение! Вид за реку — просто фантастика! Мы с Уиллом в промежутках между командировками заезжали сюда, чтобы феерически покутить. Роланд поднимал нас до своих высот, когда желал пообщаться. Он вообще такой непредсказуемый…

Платформа двинулась вверх. На вопросительные взгляды Люси Саймон ответил залихватской ухмылкой и пояснил:

— Роланд родом с Дальнего Запада — кажется, из Монтаны, — и он, скажем так, полностью воплощает мое представление о настоящих горцах, если бы такие нашлись. Он равнодушен к условностям и много раз был женат, но сейчас — практически монах, хотя слабый пол по-прежнему любит, это уж я знаю. Сколько ему лет, точно не скажу: за последнее десятилетие лет он совершенно не изменился.

Люси решила, что нарисованный Саймоном персонаж невозможно представить в реальной жизни — настоящий Джон Уэйн, только с женской душой. Она улыбнулась своей странной фантазии и стала слушать дальше, как попутчик описывает ей приятеля — пожалуй, даже друга, — знающего толк и в фотографии, и в газетном деле.

— В общем, кем бы он ни был, — заключил Саймон сквозь скрип и шипение механизма, подползающего к финальной стадии своего пути, — этот человек знаком решительно со всеми, поэтому он сколотил состояние себе, а заодно и людям, интересы которых он представляет. Роланд купил это здание за наличные, прежде чем кто-нибудь успел заинтересоваться его верхним этажом.

Шум лифта и пояснения Саймона прекратились одновременно, и ворота клети открыл человек с высоким открытым лбом и умным взглядом серых глаз. Он тут же протянул Люси руку для приветствия:

— Роланд Браун. Очень сожалею о вчерашней неувязке. Меня задержали в Бостоне. — Тут он обернулся к Саймону и тепло обнял его. — Уилла жалко. Проходите же и расскажите все, что вам известно.

На Люси его личность произвела сильнейшее впечатление. Это был очень высокий мужчина — ростом не менее шести футов и трех дюймов, — двигавшийся при этом с грациозностью балетного танцовщика. Свои блестящие длинные волосы он завязывал сзади в роскошный хвост.

В конце лифтовой площадки находилась армированная дверь, ведущая, вероятно, в жилое пространство, куда и пригласил гостей Роланд Браун. Теперь Люси поняла, что представляет собой нью-йоркская мансардная квартира — гостиная длиной в полквартала, с рядами окон по трем сторонам. С запада открывался вид на реку, а по бокам внизу раскинулся город: по одну руку мост Джорджа Вашингтона и окраины, а по другую — деловой центр с пустырем, где некогда высились башни-близнецы Всемирного торгового центра. Люси была зачарована интерьером невиданного жилища. Она отметила про себя и светлый дощатый пол, и черно-белую итальянскую мебель, и открытое кухонное пространство в два раза больше, чем у Алекса. Одна из стен была полностью заставлена книжными шкафами, и куда бы ни падал взгляд, он везде натыкался на фотографии — в рамках и без рамок, развешанные на стенах и разбросанные по столу и даже по полу.

— Простите, прибраться я не успел, — непринужденно сообщил Браун.

Люси нравился его голос: характерно гнусавый, но с мягкой интонацией.

— Я вчера вернулся довольно поздно, а уборщица придет не раньше пятницы. Саймон, кофе в кофеварке, сливки в холодильнике — угощайтесь, а я пока схожу за бандеролью. Она хранится у меня в сейфе.

Заметив, как потрясена Люси его квартирой, Браун пояснил:

— Здесь когда-то находились складские конторы. Хотите кое-что посмотреть?

Он открыл ей дверь в небольшой коридор, в конце которого Люси увидела сейф-кладовку с массивными медными рукоятками. На двух створках золотом были вытиснены дата 1890 и имя изготовителя — «Штейнер и сыновья». Роланд надавил на рукояти и с усилием потянул на себя дверцы, как показалось Люси, ведущие в другое измерение. Внутри обнаружилась небольшая комнатка с полками по стенам.

— Ни в коем случае не закрывайте их. — Он взглянул ей прямо в глаза, и Люси поняла, что Роланд принимает какое-то решение. — Ключи пропали, когда я покупал это здание, но все равно он чудесный, правда?

Люси посмотрела на Роланда более внимательно и испытала неожиданное и всепоглощающее чувство родства с этим чужим для нее человеком — так что ей даже захотелось его обнять.

— Вы ведь очень его любили?

— Уилла?

Браун кивнул с удивительной экспрессией, словно вложил все силы в подтверждение своего согласия.

— А какой он был? — спросила Люси, не сводя с него пристального взгляда. — Я не могу расспрашивать о нем Алекса, даже теперь.

Роланд понял и улыбнулся:

— Так просто не объяснишь… Он очень отличался от всех остальных, с кем приходится сотрудничать: ему взбредала в голову какая-нибудь задумка, и он тут же бросался претворять ее в жизнь. Не по чьему-то заказу, а по собственному почину. А потом попробуй только не купить его сногсшибательный материал — столько вони поднимется! — Он загоготал, как ненормальный. — А примерно через год кто-нибудь обязательно обращался к Перл, мол, есть ли фактики по тому или иному случаю? И оказывалось, что нужные снимки в то время сделал именно Уилл — готовый фоторепортаж, иногда даже с комментарием. Люди и события, которые вдруг стали всем интересны, хотя в свое время никто не позаботился запечатлеть их на пленку. Уилл предугадывал потребности рынка. Да, я очень его ценил…

Роланд снял с одной из полок объемистый сверток и подал его Люси.

— Полагаю, это теперь ваше?

Они посмотрели друг на друга, и Люси показалось, что она расслышала в его словах скрытый намек, хотя, кроме Алекса и медперсонала, непосредственно задействованного в операции по пересадке сердца, ни одна душа не могла знать о ее тайне. Недаром Саймон накануне дал ей понять, что Роланд обладает неким сверхъестественным чутьем, и от осознания этого Люси стало тревожно и даже страшно. Она чуть было сама не проговорилась, но Браун улыбнулся и почему-то покачал головой:

— Если вы близко знакомы с Алексом, Люси, то и Уилл вам не чужой. Пойдемте посмотрим, как там Саймон…

Люси вышла из сейфа задумчивая и вернулась вместе с Брауном в гостиную. На низком столике, к которому Саймон успел пододвинуть стулья, их уже ждали три чашки кофе. Браун принес из кухни нож и подал Люси, и она тут же принялась разрезать оберточную ленту. Саймон с Роландом о чем-то беседовали, но Люси не обращала на них внимания: ее настолько захватил процесс разворачивания бандероли и связанные с ней догадки, что она никак не могла поучаствовать в беседе двух приятелей. Руки у Люси дрожали; она сломала сургучные печати, сняла сначала плотную коричневую обертку, затем легкую пузырчатую… На нее повеяло слабым ароматом роз.

25 марта 1609 года, Мортлейк

Слуга приходит поворошить наполовину угасшие угли в камине, и Кейт Ди понимает, что скоро рассвет. Она тихо качает головой и отсылает его прочь. Отец мирно дремлет в кресле, обложенный подушками, — видно, после трех бессонных ночей подряд он получил небольшую передышку. Вчера он наотрез отказался удалиться в спальные покои, чувствуя, как угадала Кейт, что больше из них не выйдет, если поддастся сну. В комнате, обшитой деревом, довольно тепло — пусть лучше отец отдохнет, пока есть возможность…

Кейт отклоняет голову от пламени свечи, чтобы тень не падала на рукоделье. Пальцы у нее онемели от долгих часов, проведенных за вышиванием, хотя игла проворна по-прежнему — Кейт надеется, что отец еще успеет оценить узор на кошельке, который она мастерит со всей возможной поспешностью. Ни она, ни ее брат Артур вслух не говорят, но оба знают, что отцу недолго осталось жить на свете, как понимают они и то, что его кончина явится для них благом. Этот чудесный, наивный ученый старик, давно разменявший девятый десяток, только недавно стал проявлять признаки рассеянности ума, тревожась о некоторых «недостающих» хозяйственных мелочах. Его взволновала пропажа довольно ценной солонки из позолоченного серебра, куда-то подевались крестильные ложки с фигурками апостолов… У Кейт недоставало духу признаться ему, что Артур вынужден был их продать, чтобы покрыть текущие расходы.

От размышлений Кейт поспешно возвращается к вышивке. Игла так и мелькает в ее пальцах, прокалывая льняную основу и нанося мельчайшие стежки на едва заметные линии рисунка. Ей не терпится закончить хотя бы одну часть и показать отцу: розы, отбрасывающие тень. Замысел она подсмотрела здесь же, в его любимой комнате: над головой у Кейт сплелись резные соцветия, раскрашенные красным и белым. Отец настоял, чтобы она сначала занималась красными розами, ибо время для белых наступит позже, и еще ей непременно нужно отвести на канве место для бледно-серого шелковичного мотылька — одновременно и призрака смерти, и символа трансцендентного состояния, к которому всем нам должно стремиться. «Шей, как научила тебя госпожа Гудвин, аккуратными меленькими стежками», — наставлял он Кейт. Она не стала спорить, и вот под ее искусными пальцами появляется мотылек — ребус для тончайшего шелка, из коего соткана наша душа, — и темноликий ангел Сатурна, надзирающий за алхимиками. «И смуглая дама», — шепотом добавляет Кейт.

Отец пытается привстать, и книга падает на пол с его колен. Кейт тут же вспархивает с места и садится рядом, словно пчелка на край цветка.

— Поспите еще, отец…

Она поправляет за его спиной подушечку и заново подтыкает одеяло. От ее внимания не ускользает, что дорогое ее сердцу лицо оттенком можно сравнить с пергаментом. Отцовские глаза глядят прямо на нее, но, кажется, не вполне могут рассмотреть. Кейт вздыхает с облегчением, когда веки вновь смыкаются, а ссохшиеся губы пытаются улыбнуться ей в утешение. Тогда она тихо возвращается в свое кресло, к незаконченному шитью.

— Слова будут подобны числам, Кейт…

От неожиданности она укалывает палец, услышав, как отец говорит с закрытыми глазами.

— Обратный путь ты проделаешь, ступая по тем же следам в лабиринте.

— Да, отец… — Кейт улыбается, не отрывая глаз от работы: отец не будет молчать, пока не придет его смертный час. — Вы уже говорили мне: потом надо будет отсчитывать в обратном направлении, от конца «таблицы Юпитера», и начать я должна буду с числа «тринадцать» — со дня вашего рождения.

— Все верно, Кейт. Тебе следует выбрать тринадцатое слово в строке, пусть даже это будет простое «и», а твоя дочь — видит бог, что она у тебя родится, — должна найти свое собственное слово среди строк. Оно на восьмом месте, а слово для ее дочери — на двенадцатом…

— Или, если мне это не удастся — ведь вы знаете, что я уже не надеюсь создать семью в этой жизни, — ваше завещание выполнит моя племянница, ваша внучка Маргарита. Она отыщет для меня нужные строки — так, чтобы на восьмое место выпал Адонис, как вы и просили.

Она глядит на отца поверх шитья, не смея укорять судьбу за то, что обихаживала его все последние годы, как того когда-то пожелала ее мать. Теперь ей двадцать шесть, и Кейт понимает, что надежды на брак у нее почти не осталось.

— Моя Кэтрин, неужели ты не видишь, что творится у тебя под носом? — Голос отца неожиданно наполняется силой и мягким юмором. — За последние три года мастер Сондерс успел сильно влюбиться в тебя. Он честный и добропорядочный человек. Не противься тому, что пойдет тебе на благо, Кейт…

С этими словами отец отворачивается от нее и вновь засыпает.

25 марта 2004 года, Манхэттен

Наконец Люси развернула обертку из бумаги и гофрированного картона, и Саймон с Роландом невольно прервали оживленную беседу. Все трое уставились на прочный пластмассовый контейнер, в котором находилось что-то завернутое в папиросную бумагу. Это оказался изящный предмет ручной вышивки — по виду кошелек-конверт или книжный футляр. Он был сработан из грубой льняной материи, с кистями по углам, и весь расшит цветными шелками с преобладанием красных, золотых и кремово-пергаментных тонов. Кошелек застегивался посередине на крупную продолговатую жемчужину.

Люси стала рассматривать детали рисунка. На обратной стороне она увидела уже знакомое ей тутовое дерево, вышитое бумажными нитками; с ним переплеталась причудливая эмблема — символическое изображение сцепленных луны и солнца, — выполненная шелковой нитью бледного оттенка, как предположила Люси, гладью и бисерным шитьем. Лицевая сторона с застежкой была украшена шелковым узором (Люси назвала бы его рельефным): две обычные красные розы в уголке, красно-золотая кромка, напомнившая ей окаймление страниц в старинных фолиантах, и копия Шартрского лабиринта, несмотря на плоскостность производящая ощущение объема: стремящаяся от низа изображения вовне, к неизведанным лучезарным далям.

Присмотревшись получше, Люси обнаружила на поверхности рисунка золотые письмена, кое-где стершиеся; вероятно, их наносили с помощью шелкового шаблона или трафарета золотой пылью или чернилами по тканой основе. Некоторые слова в стихотворных строках выделялись особенно четко. Она прочла: «искать», «спит», «дама», а также — с меньшей уверенностью — «Венера» и «свидание». Конечно, на расшифровку фрагмента полностью потребовалось бы гораздо больше времени, но на Люси он и так произвел необыкновенное, магическое действие. Ее бесконечно поразило это, несомненно, любовное творение; никто не решился бы зарыть его в землю надолго, пусть даже надежно защитив от изменчивых природных условий. Неужели Диана перед кончиной сама так решила? Саймон с приятелем тоже долго смотрели на находку как зачарованные, и наконец Роланд проронил:

— Мотылек в верхнем углу символизирует перевоплощенную или пробужденную душу. А тут что такое?

Люси только теперь заметила, что конверт чинили и расшивали заново бесконечное количество раз. Пальцы канувших в Лету мастериц изрядно постарались для сохранения рисунка, и тем не менее Люси без труда различала в нем руку первой вышивальщицы. Да, этот конверт ждал ее, и только ее. Все это время он лежал там, предназначенный ей одной; понимание этого нахлынуло на нее и заставило прочнее почувствовать связь с Алексом — всепоглощающую, возвышенную и тревожную одновременно. Но она хотела бы остаться собой — такой, какой была всегда. Доныне никто не предъявлял на Люси притязаний, но теперь она стала достоянием — или частью — кого-то другого.

Едва сдерживая слезы, Люси разложила конверт на столе и умело справилась с застежкой. Внутри, как она и ожидала, оказались листы пергамента; верхние из них в точности соответствовали копиям, снятым Уиллом. Под ними обнаружилось пустое пространство, занятое единственной высохшей белой розой, наполнившей модернистскую гостиную Роланда тончайшим ароматом старины. Как и ее двойняшка из Эгля, она прекрасно сохранилась.

Люси обратила внимание на то, что Саймон словно онемел, зато Роланд склонился над столом и благоговейно притронулся к узорному шитью.

— Вот, по-моему, настоящая диковина! Если бы я был верующим, то сказал бы, что это творение рук Господа. Но я в Бога не верю, поэтому объясните-ка мне, откуда взялось такое чудо. И что это вообще такое?

— Будем надеяться, — откликнулся наконец Саймон, — что здесь хранятся ответы на очень многие непростые вопросы.

— Даже если это сотворено в Эдеме, — сказала Люси, подняв на Роланда мокрые глаза, — разве мы сможем знать наверняка?