Лабиринт розы

Харди Титания

27

 

Люси не отводила взгляд от подсолнухов на столе секретарши. Цветы скрашивали ее нервическое ожидание, и она ломала голову, означают ли они некую подковырку, или Алекс просто подарил их Эмме. Когда он появился из-за угла в ответ на сигнал пейджера, Люси прыснула со смеху: сегодня они были зеркальным отражением друг друга. Темный льняной костюм Алекса был оттенен жемчужного оттенка рубашкой и шелковым серым галстуком. Алекс тоже остановился как вкопанный: воистину, оба являли «Симфонию в сером» Уистлера.

— Привет! Ты принарядилась! Я никогда тебя такой не видел!

Алекс бросил на стол рядом с букетом пачку больничных карт, быстрым взглядом окинув нежданную посетительницу. Люси в безупречно скроенном атласном пиджаке стального оттенка, брюках и модных ботиночках на высоких каблуках казалась воплощенной чопорностью и невозмутимостью, в то время как в ее выходном костюме переливалась целая акварельная палитра, маня неуловимой женственностью. Такая Люси — жесткая и деловая — показалась Алексу незнакомой и загадочной.

— Мы можем где-нибудь поговорить?

Взглядом она приняла его молчаливый комплимент, но присутствие секретарши явно ее сковывало. Мальчишески-небрежным жестом Алекс пригласил Люси к себе в кабинет и, опершись о рабочий стол, изобразил на лице внимание, поскольку стеклянная перегородка все равно лишала их должного уединения.

— Они звонили?…

— Все в порядке. Ты можешь передать этот пакет со снимками Кэлвину? — Она протянула ему толстый конверт. — Он поработает курьером, а у нас остается одна неделя на поиски оригиналов. Я просила больше, но они не согласились. Если повезет, то у Роланда мы найдем и сами документы, и все прочее, что отсылал ему Уилл, — надеюсь, второй ключ тоже у него. Тогда я сниму копии и с тех рукописей.

От Алекса не укрылось стремление Люси взвалить все на свои плечи. Он с присвистом выдохнул.

— Кэлвин до сих пор не объявился. У меня нет сильного желания полагаться на такого связника. Ты обговаривала с ними сроки доставки этих копий?

— Нет, конкретно не уточняла, но, видимо, у них создалось впечатление, что это произойдет в ближайшее время. Но они-то должны знать, где его носит, правда, Алекс? Они сами предложили его как передаточное звено.

— Пусть так. — Алекса такой аргумент ничуть не утешил, но он предпочел не спорить. — Я должен переговорить с Роландом.

— Саймон уже все уладил. Они ведь знакомы: не раз встречались в Нью-Йорке.

Люси нерешительно взяла Алекса за руку, робея от взглядов проходящих мимо кабинета людей. Она до сих пор не уяснила для себя этический аспект в их отношениях, хотя Алекс формально уже не являлся ее лечащим врачом.

— Сегодня я не могу приготовить тебе ужин. Через несколько часов у меня самолет до Джи-Эф-Кей.

— Ох, Люси!.. — В глазах Алекса промелькнула тревога, но он справился с собой и более спокойно выразил свое несогласие: — Понимаю, что тебе уже разрешено путешествовать, но поездки на дальние расстояния по-прежнему нежелательны — за исключением отдыха. А стрессовых вояжей лучше вовсе избегать. Я сам поеду.

В ответ Люси мягко прижала пальцы к его губам.

— Сидеть здесь и бездействовать — еще больший стресс для меня, а при твоей загруженности бесполезно даже надеяться, что ты поедешь со мной, хотя мне было бы очень приятно. Ты же знаешь, Кортни уже давал мне свое позволение на поездку во Францию и даже домой, к отцу, если у меня возникнет желание. Со дня операции прошло полгода, тоны и давление у меня в норме.

— Но на нашу голову сейчас свалилось столько всякой дряни, и мне бы хотелось, чтобы ты была где-нибудь поблизости, пока все так неопределенно. Я же с ума сойду из-за того, что ты поехала туда без меня! Все-таки ты перенесла нешуточную операцию на сердце…

— Не убеждает, — спокойно покачала головой Люси. — Я напомню тебе твои же собственные слова, сказанные еще перед Рождеством: «В первые месяцы после пересадки вам не рекомендуется совершать заграничные поездки». Но первые несколько месяцев уже истекли, тебе не кажется? «А когда вы все-таки соберетесь куда-нибудь съездить, немаловажно выбрать страну с высокими гигиеническими и кулинарными стандартами». Я считаю, что США соответствует этим требованиям, Алекс. А ты?

На его лице отобразились усталость, растерянность и даже ужас перед ее напором. Люси не дала ему возможности придумать новые возражения:

— Я должна лететь, Алекс. Это моя обязанность — ради Уилла. И ради себя самой. Верь мне. Я не задержусь и сделаю все, что нужно. Вернусь самое позднее в пятницу. Я уже взрослая девочка.

Он поцеловал ее пальцы и прижал ее руку к своей груди:

— Я все-таки буду беспокоиться. На следующей неделе у тебя плановый общий осмотр, и мне бы очень не хотелось выпускать тебя из поля зрения, даже по необходимости.

— Тогда храни меня вот тут. — Она ответила на пожатие его руки. — И не волнуйся так: со мной едет Саймон, он защитит меня не хуже родного брата. Я думаю, он успел проникнуться нашими треволнениями. Мы разгадали твою загадку о подсолнухах — о тридцать четвертом штате.

— А еще у подсолнухов чаще всего бывает тридцать четыре лепестка, как у маргариток, и тридцать четыре спирали в семенном венчике. И они поворачиваются вслед за солнцем. — Он поцеловал ее, невзирая на возможные пересуды со стороны случайных зрителей. — Мне что-то невесело…

Алекс пытался напустить на себя суровость, но понимал, что в Люси его отчасти привлекает неспособность подчиняться чьей бы то ни было воле. Даже если бы Кортни запретил ей ехать, она бы все равно ослушалась. Люси, словно прочитав его мысли, довольно улыбнулась, втайне радуясь власти над ним.

— Со временем ты привыкнешь ко мне.

— К твоей несокрушимой воле, ты хочешь сказать? Оба рассмеялись.

— Ты обещаешь все время держаться рядом с Саймоном? Люси кивнула, изобразив шутливую покорность.

— Когда самолет?

— В половине одиннадцатого, но в аэропорт надо приехать за два часа. Саймон уже ждет в машине — он отвезет меня домой, чтобы я успела собраться.

Она отступила на шаг, не зная, как лучше проститься, затем вынула из кармана его мобильник:

— Ой, чуть не забыла… Мог бы ты или твой отец отправить Роланду факс с разрешением забрать бандероль от Уилла?

Алекс, все еще не отпуская ее руки, кивнул и потом примирительно обнял Люси за талию.

— Скажи Саймону, чтобы был у тебя в полседьмого. Я заберу вас обоих в Баттерси — заеду сразу после лекции. Тогда мы точно успеем вовремя.

* * *

Совершенно запыхавшись, Люси плюхнулась в удобное кресло, но ее суетливый попутчик все никак не мог устроиться.

— Саймон, ну сколько можно! Мы и так чуть не опоздали!

Она терпеть не могла приходить в последнюю минуту. Хотя они приехали в аэропорт, имея в запасе достаточно времени, Саймон все время куда-то исчезал: то покупал газеты, то симулировал необъяснимый интерес к магазинчикам «дьюти-фри». Люси не могла понять, в чем кроется причина такого поведения, и от этого только сильнее беспокоилась.

— Если ты не перестанешь вести себя как заговорщик, мне опять понадобится новое сердце!

— Прошу прощения.

Сложив пиджак и убрав его в верхнее багажное отделение, Саймон наконец уселся. Снимки документов он положил в карман сиденья перед собой.

— Вроде все нормально, а то я уже начал подозревать собственную тень. Но ведь ты не против устроиться получше?

Перед этим он ни с того ни с сего оставил ее в очереди на регистрацию и куда-то умчался. Оказалось, что Саймон пожертвовал внушительным бонусом «Эйр майлз», чтобы пересесть в нос самолета.

— Только при условии, что Грейс из-за этого не лишилась поездки на греческие острова. Вы ведь собирались туда на неделю?

Она выжидательно смотрела на Саймона, понимая, что его поступок — всего лишь уловка для смены мест на тот случай, если за ними следили. Саймон криво усмехнулся, не удостоив ее ответом. У себя на коленях он пристроил ноутбук — напутственный подарок Алекса, врученный вместе с убористо написанной инструкцией о препаратах для Люси и адресами нью-йоркских коллег на случай, если ее вдруг прохватит малейший насморк.

— Мне кажется, мы можем с пользой провести время и поломать голову над нашими ребусами, учитывая подсказки Алекса, как считаешь? На меня снизошло вдохновение, особенно после твоей перепалки с «вознесенцами». — Он взял у стюардессы бокал шампанского. — Справочники и Интернет нам сейчас недоступны, но за болтовней вполне могут проясниться кое-какие интересные подробности.

— Я хотела спросить: ты знаешь, какое шутливое прозвище было у Уилла для Шан? А у нее для него?

— Довольно странный вопрос… — подозрительно покосился на Люси Саймон. — Не знаю я их прозвищ. А что, это имеет отношение к делу?

— Возможно. Алекс тоже не знает, слышал только, как иногда во время субботних обедов она называла его брата Уилли. Он сказал, что Уилла такое обращение очень коробило — наедине оно еще сошло бы, но только не при родителях. Но я уверена, что у них были друг для друга и ласковые имена.

— Если это так — теперь, когда ты сказала, я и вправду вспомнил этого ее «Уилли» вместе с похотливым взглядом, — то кличка должна быть довольно двусмысленной и заковыристой, насколько я знал Уилла. Как только почувствуешь охоту поделиться, на что ты намекаешь, я буду весь внимание.

Люси загадочно улыбнулась:

— А ты тем временем можешь разрабатывать тему, почему нам важно, что подсолнухи поворачиваются вслед за солнцем. За луной какой-нибудь цветок поворачивается? И что они имели в виду, когда сегодня по телефону намекали на «прядение золота из соломы»?

Сама она весь день ломала над этим голову.

— Хм… А вот загадка для тебя. — Саймон открыл ноутбук. — Взгляни, пожалуйста, на эти заметки Уилла. Он писал их в свой последний день во Франции и отправил на свой адрес, наверное, из интернет-кафе в Шартре. Что называется, соображения по поводу…

Саймон открыл электронное письмо с коротким текстом, отправленное в пятницу девятнадцатого сентября, сразу после полудня.

Люси тихо прочла вслух:

— «Проникните в тайну розы. Это непростой цветок, исполненный символических и парадоксальных смыслов. Он означает все загадочное и невысказанное, но также проникает в человеческое подсознание. Роза повелевает сердцами адептов, алхимиков и членов общины».

Эти слова произвели на Люси сильнейшее впечатление, словно опыт, приобретенный в лабиринте, помог ей вникнуть в их смысл. Она не взялась бы объяснить свое состояние Саймону, поэтому пока откинулась в кресле, взяв передышку. Грейс обещала рассказать Алексу об истории Шартра. А сам Алекс, подавив внутренний протест, решил не оставлять своим противникам шансов обойти его на пути к разгадке. Он освежил свои познания в латыни, чтобы проштудировать тексты с математической точки зрения. В придачу ко всему рядом с Люси сидел старательный и сообразительный помощник. Войско Уилла, пришло вдруг ей в голову. Люси увидела, как скринсейвер «макинтоша» уступил место художественному изображению: женщина, держащая в пальцах жемчужину над двуручной чашей. Интересно, кто она?

* * *

— Не волнуйся за нее, Алекс! Ты не можешь себе представить решимость женщины, к которой вернулось ощущение цели.

Грейс принесла из кухни бутылку вина и, пока Алекс вынимал пробку, выложила из коробки на тарелки рис, а карри поставила на салфетку.

— У меня это на лице написано? — смущенно рассмеялся он. — Я и сам знаю. Она перенесла все, что мы от нее требовали, поэтому Нью-Йорком ее не запугать. Но у нее впереди долгий перелет; любой пустяк может оказаться для нее смертельным — простуда, вирус, даже некачественная пища! Грейс, иммунной системы как таковой у нее пока нет, и лекарства — это заслон практически от всего. В конечном итоге планируется сократить их употребление до ничтожного минимума, но пока мы должны отслеживать каждое значительное колебание температуры. Любая инфекция означает отторжение; распознаешь ее вовремя — и Люси спасена, прозеваешь — и она погибла. — Он взглянул на хозяйку, которая с удивлением выслушивала эти мысли вслух. — Нельзя, конечно, не принимать во внимание и противоположный довод: Люси чувствует себя почти сверхъестественно хорошо. Получается, что мой ум и мое сердце в данном случае занимают противоположные позиции. — Он загадочно улыбнулся. — Я не принимаю вещи слишком всерьез, просто у меня уже вошло в привычку волноваться за нее. Это хорошая привычка.

Уловив намек, Грейс обрадованно ответила на улыбку:

— Все-таки утешительно видеть в тебе хоть что-то живое. По рассказам Люси у меня сложилось о тебе представление как о человеке, который справляется с трудностями, не моргнув глазом, и способен найти брод в раскаленной лаве.

Комплимент не получился: Алекс с тревогой поднял на нее глаза.

— Я похож на такого человека? — Он немного поколебался, потом улыбнулся. — После того как развалился мой брак, Грейс, я впал в ступор. До поры до времени я почему-то ничего не замечал, хотя должен был. Бедная Анна меня практически не видела дома, а приходил я уже полностью выпотрошенным. Она работала на дому для книжного издательства, не общаясь ни с кем, кроме нашего малыша, а я каждый день пропадал в больнице по тринадцать и больше часов. Перед тем как родился Макс, я исполнял обязанности старшего дежурного врача в отделении неотложной помощи; моим тогдашним стремлением было получить нормальную должность и стать специалистом-ординатором. Я подался в иммунологию, но там занятость еще больше возросла плюс приходилось выполнять домашние задания, а по истечении пяти лет выдержать очень трудный экзамен по патологии. Теперь-то я понимаю, что Анна чувствовала себя брошенной. Даже сейчас у меня выдаются напряженные дни, но тогда и вовсе не намечалось никакого просвета. Думаю, из-за тяги к медицине она считала меня эгоистом или даже одержимым; наверное, я такой и есть. В конце концов она поставила вопрос ребром, и я не могу ее за это упрекать. Но и спустя очень долгое время я даже не помышлял о близких отношениях с другой женщиной.

Грейс с сомнением закатила глаза, и Алекс засмеялся:

— Ладно-ладно, не такой уж я монах, но в серьезные романы я не ввязывался, мне было все время некогда. Дел всегда хватало: постоянно находился кто-нибудь, кому было в сто раз хуже, чем мне. Когда еще не родился Макс, я сам вызывался дежурить в выходные на подмене. Трансплантационная медицина — это настоящий курс по практической философии; твои собственные проблемы меркнут перед борьбой твоих пациентов за каждый новый день, неделю, за то, чтобы орган прижился… На их фоне погружение в личные переживания выглядит как черствость, и приходится все время откладывать их на потом. Или пытаться отложить. Но Уилла одурачить было непросто.

Он взглянул Грейс прямо в глаза. Она внимательно слушала, не торопя его, и Алекс сам ответил на ее невысказанный вопрос:

— Да, мне его страшно не хватает. Наши жизни неуловимо пронизывали одна другую.

Грейс легко тронула Алекса за плечо — теперь ей стало понятно промедление в его отношениях с Люси. Какие бы нравственные проблемы перед ними ни стояли, Алекс каждую принимал близко к сердцу, и, возможно, оба они не вполне отдавали себе в этом отчет.

— Саймону тоже не хватает Уилла. Иногда пары кружек пива достаточно, чтобы он пустился в воспоминания. Сдается мне, Уилл умел здорово влиять на людей.

Алекс кивнул.

— Положи мне ложку карри и расскажи лучше о Шартре.

Грейс поняла, что Алекс пока не готов к дальнейшим откровениям, и как ни в чем не бывало подхватила:

— Речь не только о Шартре, но начнем хотя бы с него. В тот вечер, когда мы гостили у твоего отца, меня зацепило не меньше Люси и Саймона. Я потратила не один час на изучение истории собора — той, что толком не освещена ни в одном из обычных путеводителей. У меня возникла мысль, что у твоей мамы были какие-то свои соображения. Настоящий историк всегда проверяет источник информации, но точные данные об этом месте весьма отрывочны из-за давности начала его обживания — примерно пятисотый год новой эры, — поэтому мы можем опираться лишь на предположения. Однако ранние письменные источники утверждают, что там находилось святилище карнутов — одного из галльских племен. Друиды соорудили в том месте пещеру, посвященную дохристианской деве-богине, которая, по их верованиям, должна произвести на свет сына. Все это — прямое наследие культа Исиды и Иштар. Возможно, это были те самые друиды, о которых писал Юлий Цезарь; его упоминание о тех краях как о Virgini Patriae получило широкую известность. Кстати, это объясняет, каким образом кельты могли перенять известный христианский сюжет. Дольмен, найденный в подземном гроте, воздвигнут задолго до появления там друидов.

— Когда же?

— Примерно в двухтысячном году до нашей эры.

Грейс встала, чтобы показать Алексу путеводитель по собору, привезенный Люси. В книжечке было множество закладок из бумажных полосок, но Грейс открыла ее на странице с изображением Мадонны с Младенцем.

— Нынешняя статуя Девы Марии с Иисусом воздвигнута на месте прежней, разрушенной в шестнадцатом веке. Есть мнения, что замена произошла еще в двенадцатом веке, но предыдущим объектом поклонения вполне могла быть черная Мадонна, которой поклонялись друиды, — выточенная, скорее всего, из эбенового дерева. Во Франции найдено множество свидетельств подобного культа.

Алекс внимательнее вгляделся в иллюстрацию:

— То есть христианская церковь утверждала себя на базе уже существующего и весьма распространенного обожествления женщины?

— Вот именно. Нам не хватает сведений о периоде, предшествующем друидам, зато мы можем убедиться воочию, что расположение Шартрского собора удивительным образом напоминает Стоунхендж: собор практически безупречно ориентирован на лучи восхода в летнее солнцестояние. В этом он отличается от всех других христианских церквей, ориентированных на восток. К тому же в Шартрском соборе две оси, как и в Стоунхендже, где Пяточный камень и углубления от монолитов вдоль Аллеи отмечают наступление самого длинного дня солнечного календаря и указывают разницу между солнечным и лунным календарем. Это математическое уравнение, названное «коммой Пифагора»…

— Да-да, — с энтузиазмом перебил ее Алекс, — между солнечным и лунным циклами есть зазор! И если в архитектуре соединены две небесные оси, то число «тридцать четыре» обязательно должно находиться в некой ключевой точке здания, недаром считается, что там проходит мировая ось — axis mundi.

— Я об этом не знала, Алекс, — покосилась на него Грейс, — но в Шартрском соборе эта «комма» точно присутствует. Он немного наклонен — это хорошо видно со стороны западного портала, если встать лицом к востоку. — Она открыла в путеводителе план строения. — Здесь не так заметно, но длинная и короткая оси немного искривлены, отчего в трансепте возникает небольшой «перекрут». Так сделано нарочно, потому что все остальные пропорции соблюдены в точности.

— Получается слияние мужского и женского периодов?

— Неплохо придумано, правда? Шпили над западным фасадом различаются и по высоте, и по стилю. Это озадачивает, но только до тех пор, пока не обратишь внимание на то, что на одном из них флюгер с изображением солнца, а на другом…

— Луны, — поспешил вставить Алекс, отодвигая тарелку. — Маму все это, вероятно, чрезвычайно интересовало. Сама она отождествляла себя с луной. Этот собор был задуман как зримое сосуществование мужской и женской энергетик.

— Интересное решение — союз мужского и женского ритмов. Он описан под названием «эффекта вибрато». А чтобы подчеркнуть важность роли света, крошечное отверстие в стене, метко прозванное «окном святого Аполлинария», направляет солнечный луч точно на шляпку гвоздя в каменном полу ровно в полдень двадцать первого июня!

— Как в Стоунхендже!

Грейс многозначительно кивнула:

— Но разумеется, в официальных путеводителях такой фотографии не найдешь — здесь даже не упоминается об этом явлении! Оно, как и сам собор, только придало бы особое значение смене культов и вероисповеданий на протяжении столетий.

Алекс оторвал себе кусок наанского хлеба, но забыл положить его в рот.

— Сегодня я обедал с Амалем — это хирург, который оперировал Люси.

Грейс кивнула, услышав знакомое имя.

— Это настоящий человек эпохи Возрождения: говорит на семи языках, увлечен искусством, создает врачам доброе имя, и вообще он — настоящий посланец гуманизма. Мы говорили о Шартрском соборе, и Амаль рассказал мне о суфиях. Ты когда-нибудь слышала о них?

— Кажется, это мистическая мусульманская секта?

Алекс кивнул и изложил ей точку зрения Амаля: дескать, после успеха Первого крестового похода некоторые крестоносцы остались на завоеванных ими землях и впоследствии прониклись красотой местной архитектуры и идеями ислама, а также духовными ценностями суфиев. От евреев и мусульман, выживших в Иерусалиме после резни, эти христиане переняли глубинную мудрость и некие сокровенные знания, но более всего их пленили предания, связанные с мечетью Акса на Харам-эль-Шариф, а ее величие произвело на них неизгладимое впечатление. Она стояла на пресловутой Храмовой горе, с которой Мухаммед, по легенде, мистическим образом вознесся в ночное небо. В противовес воздвигнутой Константином неуклюжей церкви Гроба Господня, мечеть казалась воплощением красоты и духовности. Суфии учили крестоносцев, что стрельчатая форма арки устремляет энергию духа к небесам, тогда как римский ее вариант направляет силу обратно в землю.

— Это суфии стали чтить Христа как одного из семи мудрецов ислама?

— Как и все добрые мусульмане. — Алекс подлил вина в бокалы. — Но Амаль объяснил мне, что они искренне исповедовали плюрализм, что, в свою очередь, привлекло Ди и Бруно к их учению. Суфии осознавали, что любая религия не без изъяна и что все культы берут начало из единого источника. Суфии были терпимыми, высокообразованными людьми, они одинаково хорошо разбирались и в Торе, и в христианской догматике. Мистическое влияние суфизма можно проследить в кодифицированной архитектуре многих известных готических строений, например того же Шартрского собора или парижской часовни Сен-Дени — благодаря тамплиерам. Храмовники придавали числу «девять» священный смысл. Изначально было всего девять рыцарей-тамплиеров, и на протяжении девяти лет их количество не увеличивалось.

— Об арках я тоже читала. Сейчас посмотрю в записях. — Грейс уткнулась в свою рабочую папку и показала Алексу несколько страниц с карандашными набросками. — Верования друидов и вообще кельтов тоже связаны с числом девять, с тройственной богиней. После пожара конца двенадцатого века собор был перестроен и к прежним дверным проемам добавили еще несколько, так что в сумме их вышло девять. Выстроили и девять арок, подобных тем самым исламским аркам, о которых ты рассказывал. На совпадение мало похоже…

Они снова принялись изучать перерисованный Грейс план строения, пока Алекс, водя пальцем по сопутствующим записям, не остановился на пометке о том, что длина каждой каменной плитки, составляющей лабиринт, составляет тридцать четыре сантиметра.

— Любопытный факт, хотя сантиметры ввел в обиход Наполеон. Но сама числовая модель предполагает взаимопроникновение религий. Идея вдохновляющая, не правда ли?

На лице Грейс отразилось глубокое раздумье.

— Не для всех, Алекс. Некоторые побоялись бы, что она разрушит ценностные основы их культа. Но как мы можем соотнести все это с доктором Ди и его соратниками? И почему твоя мать так прониклась этими идеями?

Алекс достал из бумажника и бережно развернул блокнотный листок.

— Такой вот набросок я нашел вчера вечером в одной из записных книжек Уилла. Мне уже встречался этот символ — он есть в нашей старой семейной Библии. Не знаю, кто его там нарисовал, но в детстве я не раз с любопытством его рассматривал. Теперь я знаю, что это эмблема доктора Ди. Ее название — монада, что означает «один».

Грейс принялась внимательно разглядывать рисунок, а Алекс добавил:

— Ди сам ее придумал. В ней сочетаются астрологические символы, или знаки, которые мы используем для обозначения мужской и женской сущностей; вместе они образуют крест, похожий на египетский анк. Ди счел, что слишком поторопился с обнародованием своей идеи, поскольку в ней заключена огромная сила. Любопытно то, что он отвел символу луны вершину, а солнце поместил прямо под ней!

Услышав эти слова, Грейс озорно хлопнула в ладоши и рассмеялась:

— Так и должно быть! Ведь его боссом была дама, а все мужчины были под ее началом!

Алекс засмеялся в ответ:

— Хорошо, согласен, и, думаю, это немаловажный факт. Ди пытался придумать то, что отвечало бы любым религиозным верованиям. А постоянно повторяющаяся тема розы, возможно, связана с окнами-розетками Шартрского собора. Джордано Бруно долго гостил в Париже у короля Генриха Четвертого — для своего времени тот был образцом религиозной терпимости — и вполне мог заехать в Шартр и узнать о луче абсолютной точки солнцестояния. Это явление наверняка заинтересовало бы его. Для предположений тут простор широкий.

— Давай-ка их и проверим, пока наша Ариадна не вернулась из Нью-Йорка: займемся Бруно, солнцем и розой. А тем временем вот тебе последняя загадка. Я спрашивала своего отца о еврейских буквах, которые встречаются почти на каждой странице старинных документов.

— Я тоже заметил их, Грейс, но эти значки меня полностью обескуражили. Он смог что-нибудь прояснить на их счет?

— Я отправила их факсом только сегодня, хотя Люси давным-давно сделала мне копии манускриптов, — у меня просто руки не доходили. За такое малое время он, конечно, не сказал ничего определенного, зато высказал идею, над которой тебе стоит поразмыслить. Папа считает, что в каждое слово заложен каббалистический смысл и оно является волшебным.

— Типа абракадабры? — подколол ее Алекс, тщетно пытаясь скрыть свое неподдельное любопытство.

Грейс, расслабившаяся от вина и от общества Алекса, расхохоталась:

— Это же арабское слово, вот глупый! Но папа обещал перевести слова и сообщить нам их точное значение. Он еще что-то упоминал о гематрии.

— Вот удачная догадка! Конечно же, твой отец прав: в гематрии у каждой буквы есть свой численный аналог. Представляю, какие интересные значения могут оказаться у некоторых слов! Вот только помогут ли они нам?