Лабиринт розы

Харди Титания

21

 

— Ты сорвал эту розу вчера и принес мне?

Люси вышла из ванны, кутаясь в мохнатое полотенце, и принялась рассматривать тронутый увяданием цветок. Он не утратил ни оттенков, ни аромата, но теперь ей стало видно, что лепестки немного пострадали от дождя.

— Надо было срезать ее сегодня, двадцать первого, как раз на весеннее равноденствие.

Алекс показался в дверях соседней комнаты: некогда ванная соединяла спальни братьев.

— Нет, я думал, это ты сорвала, — еще удивился, что ты отыскала розу ранней весной. — Он задумчиво покачал головой. — Правильно, мне надо было позаботиться о букете заранее, хотя в такое время вряд ли найдешь что-нибудь в цвету. Кто же здесь побывал? Может быть, кто-то снимал дом? — Алекс тоже начал рассматривать розу. — Видишь, она ведь уже завяла. А как прекрасно сохранилась! Словно ее прихватило морозцем прямо на кусте.

— От нее так восхитительно пахнет миррой. Может, ее срезали уже давным-давно?

Не дожидаясь ответа, Люси вернулась в спальню и увидела, что ставни отворены, а окно приоткрыто. Алекс следом принес поднос с чаем и бриошами.

— Расхлебываешь кашу, которую сам же и заварил? — засмеялась она, глядя на его старания. — Ты меня избалуешь. Завтра мне предстоит очень длинный день и возвращение в реальный мир.

Алекс не стал спрашивать, что для нее отныне означает понятие «реальный мир», и с нарочитой беспечностью откликнулся:

— Как и всем нам. Наш рейс около четырех, но сначала мне нужно вернуть машину и заплатить за превышение арендного срока. Пообедать придется пораньше.

— Жаль, что нужно уезжать отсюда. — Люси словно угадала, по какому руслу текут невысказанные мысли Алекса. — Здесь так надежно: дом словно обнимает нас. И простыни пахнут лавандой…

Ее глубоко взволновал приезд в этот дом, где некогда царила мать Алекса: тут она обрела то, что казалось ей навсегда утерянным, а теперь вдруг нашлось. Само это место подействовало на них с Алексом, как приворотное зелье, несмотря на все их бывшие злоключения, и здесь Люси ощутила в себе успокоение и гармонию, а присутствие Алекса воистину исцелило ее.

Она сбросила полотенце и нагишом подошла к окну, впервые за много месяцев забыв о навязчивом желании прикрыть изуродованное шрамами тело. На небе, в знак победы солнечного света над стихией дождя, перекинулась двойная радуга.

— Смотри, Алекс…

Он обнял ее сзади и вместе с ней перегнулся через подоконник.

— Поэзия в союзе с наукой. — Его глаза прятали улыбку. — Тебе непременно надо осмотреть сад, до обеда еще есть время.

— Можно сегодня я буду готовить?

Алекс не возражал.

Трава намокла от ливня, повсюду валялись сорванные ветром ветки, но в остальном сад мало пострадал от вчерашней бури. Люси любовалась розовыми кустами, которых тут было, наверное, не меньше сотни — их свежие побеги были усыпаны бутонами, хотя ни один пока не распустился.

Они вышли к фонтану, расположенному между клумбами. Люси провела пальцем по спирали, выложенной из фарфоровых черепков, и Алекс пояснил, что мать украшала фонтан своими руками. Вода, заполняющая чашу фонтана, была обжигающе-ледяной, но Люси вычерпала часть ее пригоршнями, чтобы рассмотреть изображение Венеры, выложенное в центре. За кустами, на стене каменной кладки, служащей преградой от ветра, она разглядела циферблат солнечных часов — железная стрелка старинной работы в форме руки указывала пальцем как раз на Венеру. Солнечного света вполне хватало, чтобы проверить точность времени, и Люси невольно взглянула на наручные часы, словно девчушка, встретившаяся с волшебством. Убедившись в несовпадении, она сморщила нос. Алекс рассмеялся:

— Здесь градуировка для лунных часов. Мою маму звали Диана, как богиню луны; она обожала лунный свет. Некоторое время она использовала и солнечные часы — они в другой части сада, — и у нас вошло в привычку вводить поправку. Если не ошибаюсь, коррекция составляла сорок восемь минут для каждого дня от полнолуния до полнолуния, во время которого полдень и полночь совпадали. Ну а в остальные дни приходилось беспрестанно заниматься вычислениями. Все это учтено и выбито здесь же, на латуни.

— Да это просто магия… У тебя была по-настоящему чудесная мама!

Алекс кивнул. Она увидела на его лице печаль — не столько от потери матери, сколько из-за сочувствия к Люси, всю жизнь лишенной ее благотворного присутствия. Алекс решил пока отложить этот разговор.

— Может, прогуляемся по саду?

Люси отвернулась от лунного циферблата и ступила на плохо пригнанную плитку дорожки с нарисованной на ней большой звездой. Раздался щелчок, и Алекс, оправдываясь, пояснил:

— Здесь все немного обветшало. Если мне удастся взять побольше выходных и погода будет благоприятная, я приеду и приведу дом в порядок. А Макса возьму в помощники. Ты не откажешься немного покопаться в саду?

— Зачем спрашиваешь?…

Люси очень понравилось, что он упомянул о сыне. Она протянула Алексу руку, и они вместе направились к ближайшей рощице. Когда мокрые заросли травы стали слишком высокими и густыми, Алекс взял Люси «на буксир». Она шла позади и размышляла о прописанных ей лекарствах. Неужели они вызывают у нее галлюцинации? Но ведь Алекс — вот он, здесь. Она ощущает исходящий от него аромат ветивера — основной парфюмерной ноты его любимой туалетной воды «Аква ди Парма» — и более прозаический запах смолистого дымка… Она поцеловала Алекса в затылок.

* * *

Пока Люси нарезала лук-шалот и лимоны и выкладывала на блюдо тилапию, купленную вчера на рынке, Алекс общался по телефону с Максом — тот продолжал таскать Шан по всем своим излюбленным местечкам.

Возиться на кухне было приятно: много света, просторно, есть все необходимое оснащение и к тому же богатый ассортимент специй. Люси поставила рыбу в духовку, бросила в пароварку немного риса, затем взяла стакан с водой и неспешно вернулась в гостиную, где стояло пианино. Алекс обмолвился, что вообще-то оно принадлежало Уиллу. Теперь Люси захотелось немного поиграть. Когда-то она делала успехи, но уже несколько лет не садилась за инструмент, и ей было интересно проверить свою память. На крышке лежали ноты — Люси взглянула на них и чуть не поперхнулась.

— Попробуешь сыграть что-нибудь? — подошел вслед за ней Алекс.

— Все это немного выше моего уровня. «Вальдштейн-соната» Бетховена, экспромты Шуберта… и этот невозможный Шопен. Ни одного простенького ноктюрна. У него хватало на это мастерства?

Алекс кивнул, и Люси тоже решительно кивнула в ответ:

— Тогда и я попрактикуюсь.

Она отодвинула виолончель и неожиданно сказала, взглянув на Алекса:

— Она была твоей. Это атрибут Аполлона.

Она рассмеялась, а Алекс пояснил, хотя Люси не требовала никаких признаний:

— Я давно ее забросил. Времени нет. Когда-то мы составляли трио; я играл хуже всех, зато мама была первоклассной скрипачкой. Когда она настолько ослабела от болезни, что не смогла больше играть, я тоже перестал, и насовсем. А Уилл постоянно музицировал для нее, в дождливые дни он почти не вставал из-за инструмента. Когда мы в последний раз играли здесь втроем, мама, наверное, была еще здорова… — Он говорил все глуше и тише. — Сыграй что-нибудь, пожалуйста. Так грустно, когда пианино молчит. У него приятное звучание.

— Будь ко мне снисходителен.

Люси произнесла это почти бессознательно — ей до безумия захотелось играть. Она выжидательно посмотрела на Алекса, чтобы проникнуться его настроением, затем села за пианино, и ее руки без всякого затруднения заскользили по клавишам. Он внимательно слушал: это была прелюдия Дебюсси — не слишком сложная, но исполняла ее Люси с большим чувством. Алекса тронуло то, что она выбрала именно эту коротенькую пьесу, и он одобрительно кивнул, когда смолк последний аккорд.

— «La fille aux cheveux de lin», — тихо произнес он. — «Девушка с волосами цвета льна». Уилл называл ее «Девушка с ногами кобылицы».

Люси засмеялась.

— Я и забыл, какая это прелестная пьеса. А можно еще раз послушать?

Люси с удовольствием принялась исполнять его просьбу, а Алекс перенесся на годы в прошлое, в день своей свадьбы, когда женился на Анне. Уилл сравнивал ее волосы с колосьями на ветру; эту прелюдию он играл для них в церкви йоркширской деревушки, откуда Анна была родом, и велел Алексу плотнее прижиматься к невесте, если он любит ее по-настоящему. Теперь Алекс поймал себя на мысли, не обращается ли к нему Уилл снова — через Люси? Не предостерегает ли он его от новой ошибки, не велит ли держать ее крепче? Ее волосы напоминают темный шелк, и внешне она тоже совершенно не похожа на Анну, но неожиданно грань между ними показалась ему такой призрачной, что Алекс сам удивился своему открытию.

Он подошел к Люси и поцеловал ее в макушку:

— Спасибо…

* * *

Люси очищала тарелки, а Алекс выбрасывал рыбьи кости в мусорный бак, когда зазвонил его мобильник. Алекс, хоть и с сожалением, с утра вынужден был включить телефон. Так или иначе, сию минуту в больницу он явиться не мог, поэтому с довольным видом улыбнулся Люси и ответил:

— Алекс Стаффорд.

— Здесь только половина. Мы все просмотрели: не хватает половины страниц.

В трубке звучал все тот же голос с едва уловимым кентуккийским переливом, принадлежащий противнику Алекса по пятничному словесному турниру.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать. Это все, что у меня было. Может, вам стоит свериться по книгам, которые вы у нас когда-то экспроприировали.

— Значит, вы отыскали не все. На исходной странице ясно говорится: «Я на орбите и на полпути». Здесь лишь половина всех документов. Мне представляется, что недостающие листы для нас гораздо важнее. Теперь ваш черед думать, доктор Стаффорд, — от вас зависит очень многое. Где может находиться все остальное?

— А что вы так надеетесь отыскать? Клочок ангельского облачения?

— Как вы скоры на насмешки, доктор Стаффорд! Решайте лучше задачку, которую я вам задал. Теперь вы меня знаете — я привык добиваться своего. Завтра я перезвоню вам в это же время. Ищите ответ.

И он отключился. Люси, следившая за выражением лица Алекса и уловившая несколько обрывков фраз, сразу поняла, чего добивался звонивший.

— Ты в самом деле им все отдал?

— Все подлинники, — кивнул Алекс. — У меня остались только копии, с которыми ты работала, чтобы не повредить старые манускрипты. Я ничего не утаивал от них — по крайней мере, сознательно!

— Алекс, этих людей в самом деле нужно побаиваться?

— Кто их знает… — Он задумался. — У тебя на такие вещи отменное чутье. Тебе не кажется, что есть и другие бумаги?

Люси сняла резиновые перчатки и оперлась на край раковины.

— Ты до сих пор не рассказал мне, на какой ответ тебя натолкнула страница манускрипта, принадлежавшая брату. Ты тогда сказал мне, что тоже нашел разгадку, но я думаю, что моя разгадка отличается от твоей.

Алекс взял ее за руку и повел в гостиную, к книжным полкам.

— Поможешь найти здесь Библию?

Люси первая натолкнулась на томик в потертой обложке. Внутри крестные родители Алекса подписали по случаю его крестин: «Вербное воскресенье, 1970».

— Да-да, отлично. Это Библия короля Якова.

Они уселись на диван, и Алекс посвятил Люси в подробности своих изысканий.

— Как и ты, вначале я вывел фразу: «Я — Уилл». Я решил, что все написанное касается некоего Уилла. Затем я стал искать человека, у которого альфа и омега приходятся на один и тот же день, и сразу подумал о Шекспире — и эпоха совпадает, и имя. Я проверил и увидел, что не ошибся: родился он предположительно двадцать третьего апреля и умер в тот же день — все очень удачно совпало. Потом я вспомнил: «Число укажет песню, что найдется в книге старого монарха». Песнь Песней Соломона ничего мне не дала, и я обратился к псалмам; перечитал известный всем двадцать третий псалом, произвел вычисления со словами — опять ничего. Зато посмотри, что получится, если удвоить число «двадцать три», то есть «составить единое из половинок» — из даты рождения и даты смерти.

— Сорок шесть?

Люси принялась лихорадочно перелистывать Библию в поисках сорок шестого псалма, как вдруг из нужного места в книге выпали веточки вербы, составленные в виде креста. Оба переглянулись.

— Такие делают на вербное воскресенье… Неужели они здесь хранятся с самых твоих крестин?

— Невероятно, — покачал головой Алекс, — именно на этой странице… Отсчитай столько же шагов с начала и скажи, что получится.

Люси дошла до сорок шестого слова и с недоверчивой улыбкой поглядела на Алекса:

— «Поколеблется»? Неужели ты думаешь, если я отсчитаю столько же от конца…

— «Лишь исключив напутствие» — ты не забыла? Пропусти «аминь».

Люси прилежно водила дрожащим пальцем по строчкам, пока он не застыл над полученным словом — «копье».

— Алекс, ты же гений! Но разве это возможно?

— А разве нет? Мы оба видим, что эти два слова вместе дают «Шекспир», которому, кстати, исполнилось сорок шесть лет, когда была напечатана Библия короля Якова.

— Как все-таки это странно, страннее некуда! Интересно, его имя там намеренно зашифровали?

— Я чувствую, что Шекспир каким-то образом подразумевается в этих письменах, но совершенно не представляю, каким именно. Хотя это нам никак не может пригодиться в вопросе о «других бумагах», так ведь?

Взгляд Люси на мгновение застыл.

— Уилл тоже до всего этого додумался?

— Кому же знать, как не тебе? — беззлобно поддразнил ее Алекс. — Мне бы очень хотелось выяснить, чем он занимался после посещения собора и прохождения лабиринта. По сообщениям, которые он посылал мне, можно судить, что ему было что рассказать, а когда я просматривал его вещи, то нашел там открытку из Шартра — мама когда-то оставила ему записочку об оленине в морозилке — и счет из пивбара, где Уилл закусывал. За это время он успел подстричься и набросать силуэт оленя на клочке альбомного листа. И еще: как оказалось, около трех часов дня Уилл заказал букет для Шан. Но паром отходил гораздо, гораздо позже, так чем же была занята его голова все оставшееся время?

Люси озадаченно поглядела на него:

— Хотелось бы мне подсказать тебе, Алекс, но ведь я не Уилл. Я ношу в себе лишь один его орган, сильно резонирующий. Но если прислушаться к моему чутью, то оно не может пройти мимо некоторых примечательных моментов. Цветы, которые он заказывал для Шан, — ты вроде говорил, это были розы?

— Да, белые. На день рождения, до которого оставалось больше месяца.

Люси кивнула:

— В лабиринте меня преследовал аромат роз. Может быть, подаренные тобой духи пахли сильнее в нагретом воздухе, а может, сам лабиринт тому причиной, кто знает? А та роза наверху — могла она там простоять полгода? Завяла и так удачно сохранилась? Была ли она здесь тогда, когда Уилл заезжал сюда?

Алекс пожал плечами:

— Ты хочешь сказать, он сам ее срезал?

— Это было в осеннее равноденствие. То есть роза, сорванная в равноденствие… Теперь оленина — и олень. Любопытно, тебе не кажется? Может быть, олень — это символ Дианы, богини луны? — Люси не стала ждать ответа. — И на корсаже той дамы тоже вышит олень — помнишь, на вашей миниатюре? Мне думается, Уилл вполне мог сюда снова заехать, когда возвращался. Здесь по пути на паром?

— Хм… И что из того?

— Может, ваша мама дала ему подсказку? — Люси серьезно и многозначительно взглянула на него, словно ее вдруг озарила неожиданная догадка. — Какое в точности было ее словесное напутствие Уиллу — то, что она передала ему вместе с ключом?

— Что-то вроде: «Для Уилла, когда он станет не тем, кем сейчас». — Алекс пытался уловить ход ее мыслей. — Кажется, теперь это ты, Люси, — конечно, с поэтической, а не с научной точки зрения. Возможно, ключ и вправду предназначался тебе.

— Они забрали у меня золотой дубликат, который ты заказал мне на день рождения…

— Ничего страшного. Когда приедем домой, заберешь себе серебряный подлинник — он твой по праву.

— Мы с тобой — часть этого ребуса, Алекс, и нам вместе предстоит его решить. Помнишь, однажды Александр уже разрубал гордиев узел?

Алекс смущенно засмеялся:

— Знаешь, как ни странно, но именно узел — наш фамильный знак отличия, то есть всех Стаффордов. Думаю даже, что мои родители именно из скрытого чувства юмора назвали меня Александром. Узел уже с пятнадцатого века, если не раньше, был частью геральдики Стаффордов. Но ведь это со стороны отца, а не матери…

— Тем не менее Стаффорды тоже как-то причастны к этой тайне. Один из них во времена правления Елизаветы побывал послом во Франции и водил знакомство с алхимиком Джордано Бруно, которого позже сожгли на костре. Заметь, казнь происходила на Кампо де Фиори, то есть на площади Цветов. Именно она упоминается на странице манускрипта, завещанной Уиллу, и, я думаю, твой брат заинтересовался таким совпадением. Сама я читала об этом, когда изучала биографию Ди, и Саймон говорил о том же. Меня тоже поразило, что в этой истории фигурирует человек по фамилии Стаффорд. Мне надо еще раз проверить по моим записям — вполне возможно, это ваш предок…

Неожиданно на Люси снизошло озарение, и она потрясенно произнесла:

— Узел… Сад… Розы… Лунный диск… Царство Дианы… Пошли посмотрим!

* * *

Люси провела пальцем по спирали, выложенной Дианой в фонтане. Сверкающую дорожку из зеркальных кусочков обрамляли синие и красные обломки от разбитых фарфоровых тарелок. Мозаичный узор был подобран с такой тщательностью, что Люси догадалась: посуду разбили нарочно для этой цели. Неглубокий фонтан был окаймлен ракушками, и Люси, любуясь серебристыми осколками, в которых были видны небо и окрестности, почему-то подумала о леди Шалот, которая должна была вышивать, глядя в зеркало. Добравшись до Венеры в самой середине, она вдруг вспомнила, как пальцы Алекса нежно обхватили ее грудь и само сердце. Ласка тогда показалась ей чувственной, гипнотической — сродни магии.

Она обернулась к нему, желая завязать разговор, но Алекс думал о чем-то своем, рассматривая видоизмененный солнечный циферблат. Люси смешалась, но он заметил ее порыв и раскрыл ей свои мысли.

— Здесь главенствует не солнце. Его жар необходим розам, но даже в середине лета, когда они пахнут сильнее всего, мама приводила меня сюда, когда смеркалось. Ей хотелось показать мне, что вечером аромат самый стойкий, самый пленительный. Ночью все цветы благоухают. При лунном свете кажется, будто белые розы сами источают сияние. Лунные часы превращают полночь в полдень. В фонтане отражаются звезды — кусочек ночного неба, упавший на землю. У этого сада женская душа. Мама создала этот уголок, чтобы выразить иной взгляд на мир и перевернуть стандарты. Солнце здесь — спутник и незаменимый помощник, но не единоправный властелин. Маме недостаточно было, чтобы мы поняли это рассудком, — она стремилась доказать нам воочию. — Он посмотрел на Люси. — Может, потому, что у нее в доме были одни мужчины…

— А это место она сохранила для себя.

— Да, для нее это было существенно. В доисторическую эпоху, когда люди еще не до конца осознали роль мужчин в деторождении, женщины считались носительницами жизни и смерти: они давали жизнь без явно видимого мужского содействия. Бытовало верование, что женщина хранит в себе сокровенное знание о тайнах богов, что она приобщена к божественной мудрости. Затем произошел сдвиг в сторону мужского, более рационального мировосприятия, символом которого стал Аполлон. При его господстве тайн поубавилось, а вместе с ними отошли на второй план все призрачные, лунные стороны бытия. Солнечный бог Аполлон привнес ясность и поставил познаваемое выше необъяснимого. А Дионис был богом экстатических видений и культа луны.

— Как вы с Уиллом, — промолвила Люси.

— Ну да, — засмеялся Алекс. — Но мамочка верила, что ясность и тайна — вполне сочетаемые составляющие и что их союз способствует наилучшему миропониманию. Наверное, она даже думала, что они с отцом в какой-то степени тому пример.

Алекс замолчал, но Люси и так все поняла. Она подошла и взяла его за руку.

— Если бы я могла выбирать себе маму, я бы выбрала твою, — прочувствованно произнесла она.

Алекс растрогался.

Люси посмотрела на стрелку, указывающую на Венерино водно-небесное царство, и заметила, что та показывает время между тремя и четырьмя часами — на целый час раньше правильного. Алекс проследил ее взгляд:

— Теперь убежали куда больше, чем на сорок восемь минут… Люси принялась размышлять о том, что связывало мать Алекса с этим садом.

— А ты знаешь, Боттичелли, создавая свою «Весну» и панно «Венера и Марс», хотел воздействовать на зрителя магией точного расположения планет, чтобы вдохнуть в него небесную гармонию. Твоей маме, вероятно, было известно, что каждый индивидуум — это микрокосм во Вселенной, он заключает в себе совокупность творения и совокупность божественного.

Алекс внимательно слушал, но Люси вдруг обратила внимание на тень от часовой стрелки. Стояла пора весеннего солнцестояния, когда в природе уравновешивается мужское и женское, солнце и луна, день и ночь. Небесный союз. Как прекрасно, что они оба оказались в этом доме именно теперь, подумалось ей, «это ли не цель желанная?». Часы показывают как раз то самое неправильное время — около четырех перед самым рассветом, когда лунные лучи уступают власть первым проблескам восхода по другую сторону равноденствия.

— Алекс, погляди, куда падает тень!..

Они проверили время по наручным часам — начало третьего; длинная тень от стрелки коснулась плитки со звездой — той самой, которую Алекс собирался укреплять. Он склонился над ней: зазоры между краями больше не казались ему случайными. Люси распустила волосы и отдала Алексу массивную заколку, которой и предложила подцепить край плитки. Алекс поднапрягся и сдвинул плитку. Под ней оказалась полость — глубокая выемка, хоть и совершенно пустая.

— Тут что-то было, это абсолютно точно.

Алекс в замешательстве глядел на Люси. Он и слыхом не слыхивал ни о каком тайнике. Выходит, его мать загодя создала здесь укромное местечко для целей, в которые его не посвятили. Под звездой находилось углубление, пригодное для хранения вытянутого предмета длиной приблизительно в старый английский фут, например бутылки или поставленной стоймя коробки.

— Здесь уже кто-то побывал, — предположил он.

Люси накрыла руку Алекса своей — тот все еще сжимал пальцами край плитки. Вместе они перевернули плоский камень и, увидев его обратную сторону, с улыбкой переглянулись.

— Уилл…

На нижней стороне плитки обнаружилась еще одна звезда, состоящая из квадратов, углы которых служили ей лучами. Среди четких линий были расставлены числа, а под рисунком помещались строки, обожженные для лучшего прочтения.

Подпись оказалась итальянской: «E quindi uscimmo a riveder le stelle». А в самом центре пустого пространства звезды был приклеен ключ — дубликат к «дукати».