Лабиринт розы

Харди Титания

20

 

Люси проснулась от непонятного постукивания и ощутила, что лежит в постели одна. Лениво приподняв веки, она увидела силуэт на фоне тлеющего камина — Алекс разбивал кочергой угасающие угли, подбрасывал еще поленьев. По комнате распространялся свежий сосновый запах; ставни не были закрыты наглухо, и стекла позванивали от ветра.

— Сейчас рано, еще нет семи. И погода дрянная, — произнес он мягким хрипловатым голосом, возвращаясь в постель. — Зато моя дама прекрасна. Уважительная причина остаться дома.

Алекс проскользнул под одеяло, поближе к ее теплу, и обнял Люси. От его пальцев веяло ароматом жженого миндаля, и Люси поцеловала их кончики — в качестве прелюдии к дальнейшим нежным прикосновениям. Алекс засмеялся:

— Ты всегда такая неуемная? И это после двух часов сна?

— Пора мне перестать себя унимать… Никогда еще я так хорошо не высыпалась за два часа! — Люси оперлась на локоть и заглянула в его озорно блестевшие изумрудные глаза. — «Пойдем, прошу, доверься мне во всем».

И она приподнялась, заняв доминирующую позу.

— «Да, я готов».

В половине одиннадцатого Алекс разбудил Люси поцелуем и прижал палец к ее губам, не разрешая говорить.

— Я хочу проверить, как там дела у Шан, а потом выбегу ненадолго за молоком и куплю еще каких-нибудь продуктов: у нас почти ничего не осталось.

— Мне пойти с тобой?

— Я скоро. Тебе не будет страшно?

Люси сонно покачала головой.

— Тогда полежи. Можешь принять ванну: вода уже греется. На улице просто ураган.

Припозднившись с завтраком, Алекс и Люси воспользовались плохой погодой как поводом воздержаться от прогулки. Вместо этого они говорили и не могли наговориться, прежде всего о доме, о лесных дорожках и тропках, о саде и старинном доме, хранящем в фотографиях фамильную историю. Люси не могла надышаться запахами горящего очага и влажных цветов, расспрашивала Алекса о семейных торжествах и воспоминаниях, связанных с этими стенами. Он скупо рассказывал ей об Уилле, но больше о матери, а Люси обмолвилась парой слов о своей. Оба внимательно слушали, пребывая в задумчивости и ни о чем не тревожась. Им никто не мешал: Шан наслаждалась материнскими заботами, всячески балуя Макса. «Не надо приезжать, — посоветовала она Алексу по телефону, — лучше позаботься о Люси». И они с чистой совестью предались обсуждению недавних треволнений и впечатлений об участниках недавней истории. Алекс посвятил Люси в события, в которых Кэлвину было отведено довольно загадочное место.

— Они каким-то образом узнали, что ключ у тебя, но эти сведения мог им предоставить только Кэлвин. Думаю, поэтому они и избрали мишенью тебя.

Очевидно, Алекс до сих пор обдумывал полученную в последнее время информацию. Люси слушала его не перебивая; отношения Кэлвина и Шан неожиданно предстали перед ней в новом, тревожном свете. Позже они позвонили в gendarmerie, не забывая о предупреждении не вовлекать полицию, чтобы не нарваться на еще большие неприятности. Алекс, хоть и не собирался окончательно сдаваться, все же рассудил, что сейчас надо проявить благоразумие, поэтому оба дали одинаково уклончивые показания.

Рано утром Алекс обнаружил в морозильнике оленину, упоминавшуюся в открытке матери, адресованной Уиллу; мясо уже достаточно оттаяло, можно ставить тушиться овощное рагу для гарнира. Он откупорил бутылку хорошего вина, полил им жаркое, а затем плеснул немного в бокалы себе и Люси. Наступил подходящий момент напомнить ей, что она хотела что-то спросить у него, когда, запыхавшаяся, звонила ему, выйдя из лабиринта.

Но Люси неожиданно замкнулась в себе, и Алекс, угадав ее колебания, решил не настаивать. Находясь в заточении у приятелей Кэлвина, она уделила своей догадке немало времени, сосредоточив на ней все мысленные усилия, перебирая и сравнивая различные предположения: это занимало ум и придавало душевной стойкости. Ей было понятно, что, какими бы словами она ни выразила суть вопроса, сама его постановка вызовет бурю, последствия которой невозможно предугадать, и она спрашивала себя, смогут ли они с Алексом противостоять стихии. Никогда еще ей так отчаянно не хотелось спросить что-то, и никогда прежде она не чувствовала себя такой неспособной к этому. Люси решила пойти окольным путем.

— Когда ты впервые обратил на меня внимание?

В ее голосе не было жеманства: Люси смотрела на Алекса вполне серьезно, и он сообразил, что ее любопытство содержит некий подтекст.

— То есть я хочу знать, когда ты заинтересовался мной. Ты помнишь? Случайно не после пересадки?

Он коснулся ее лица — его пальцы пахли лавровым листом. Люси снова попыталась объяснить ему ход своих мыслей:

— Если бы вопрос состоял только в том, сколько сил у тебя, у меня было бы гораздо меньше сомнений. Но когда я задаюсь вопросом, насколько сильны мы оба, я пока не нахожу ответа.

— Меня к тебе привлекло вовсе не твое бедственное состояние — если ты об этом беспокоишься. И я никогда не оценивал тебя как жертву обстоятельств, нуждающуюся в опеке. Наоборот, мне очень импонировала твоя самостоятельность и невозмутимость. Впервые я увидел тебя… кажется, в мае? Я услышал твой смех и подумал: «Какая очаровательная девушка!» Молодая и прекрасная, но ступившая на порог смерти и тем не менее не утратившая ни изящества, ни чувства юмора. У меня на твоем месте не хватило бы мужества. Ты упорно не теряла надежды и ни разу не пожаловалась на судьбу.

У Люси при таком признании уголки губ поползли вверх. Она тоже запомнила и день, и час: Алекс тогда показался ей средоточием света в больничной палате, и одно его появление вдруг далеко отодвинуло окутавшую ее тьму.

— Значит, я нравилась тебе и прежняя?

Алекс кивнул. Перебирая пряди ее волос, он заглянул в глаза Люси, словно хотел прочитать, что творится в ее сердце.

— Но что тебя беспокоит?

Его добросердечие, способность заглядывать ей в душу часто смущали ее: в такие минуты Люси чувствовала себя крайне уязвимой, открытой чуть ли не нараспашку. Она встала и прошлась по кухне, спасаясь от его проницательного взгляда и желая обрести некоторую самостоятельность. Наконец она нашла в себе силы снова посмотреть на Алекса и без затей призналась:

— Мне кажется, у меня сердце твоего брата.

Прошло, наверное, с полминуты, но Люси показалось, что время просто застыло.

— Алекс, не молчи…

Она сама создала пропасть между ними и теперь пыталась навести через нее словесную переправу. По лицу Алекса невозможно было прочитать ни единой из его мыслей — они оставались для нее загадкой. Люси попробовала зайти с другой стороны:

— Вообще-то я думала, что ты должен был что-нибудь знать о доноре…

Вместо потрясения Алекс испытывал нежность. Он понял, что Люси пытается осмыслить нечто чрезвычайно важное для нее. Он тихо покачал головой.

— Меня там не было. Даже для координатора это не более чем частность, хотя бывают случаи, когда некоторые подробности жизни донора и обстоятельств его смерти могут быть доведены до операционной бригады. — Алекс оставался внешне спокойным. — Но не забывай, что я в тот момент не входил в бригаду. Почему ты решила, что это сердце Уилла?

— Даты совпадают…

Люси замолчала. Алекс задумчиво кивнул, и она продолжила:

— Но это еще не все. Когда я теперь вспоминаю себя в последние несколько месяцев, я сама не понимаю, почему это до сих пор не приходило мне в голову. Уилл, поскольку он твой брат, неминуемо должен был стать донором органов.

Алекс поглядел на нее скептически, и Люси поспешно выпалила:

— Ты дослушай! Я перестала быть вегетарианкой, я вижу сумасшедшие сны!..

— Из-за лекарств. — Алексу удалось избежать покровительственного тона. — Люси, за эти полгода в тебе смешался невообразимый коктейль из медикаментов. Черт-те что!

— Ладно, пусть. Кортни говорит то же самое. Идем дальше. Как только я встречаю кого-нибудь из твоих приятелей, я его будто уже знаю! Шан, например, и Саймона… Они показались мне своими.

Увидев, что Алекс не спешит ей верить, Люси усмехнулась: что ж, в самом деле нелепо.

— Алекс, я ведь понимаю, что похожа на чокнутую, но я так правда скоро сойду с ума! Поверь мне, совпадений слишком много. Я узнала твой дом в Гемпшире: как только мы туда вошли, я ощутила, словно пришла к себе.

— Люси, ты просто мечтала поскорее попасть в домашний уют. И я постарался обеспечить его тебе сразу же как мы туда добрались.

— Верно. — Она благодарно улыбнулась. — Помнишь еще, как у меня вдруг разболелась голова — там, в Лонгпэрише? Мне стало дурно, мутило и знобило… Честно признаться, я решила, что умираю. А теперь думаю, это из-за возвращения во владения Уилла. Кладбище и все такое прочее…

Алекс хотел что-то возразить, но Люси подхватила:

— Сколько раз мне хотелось назвать тебя Сэнди, но это было бы непростительной вольностью, ведь мы тогда только познакомились! Наверное, так обращался к тебе Уилл?

Она с улыбкой взглянула ему прямо в глаза. Алекс удивленно засмеялся. Действительно, с самого детства на это уменьшительное имя имел право только Уилл… Не то чтобы Алекс не верил Люси, но он вдруг почувствовал, что вступает на неизведанную территорию.

— Может, я случайно обмолвился об этом? Или Шан?

— Нет, Алекс, никто мне не говорил. И мне кажется, он называл тебя так из-за твоих…

Они закончили хором:

— Пепельных волос!

Алекс недоверчиво глядел на нее, усилием воли запрещая себе отмахиваться от этого вздора — ради Люси, но не мог смириться со странностью ее признаний.

— Хотела спросить тебя еще одну глупость. Уилл был левшой? Алекс прикрыл веки.

— Твои способности левши усилились после пересадки… Люси, все это очень, очень любопытно, — наконец произнес он, заметив, как напряженно ждет она его мнения. — Но в общем и целом это ничего не меняет. Многие симптомы можно списать на употребление препаратов против отторжения.

— Конечно, я нисколько не спорю. Можно ли это как-нибудь выяснить? Ты мог бы это сделать прямо сейчас?

На лицо Алекса набежала тень. Его выражение оставалось решительным, но в глазах появилась некая неопределенность — то ли вопрос, то ли новое соображение, то ли молчаливый спор с самим собой. Другой на месте Алекса не прислушался бы к ее мнению, но на него Люси могла положиться: он единственный сделал попытку увидеть происходящее ее глазами. Алекс набрал на мобильнике какой-то номер и подошел к Люси:

— Они могут и не сказать мне. Я забыл тебя предупредить, что на этой неделе передал наблюдение за тобой Джеймсу Лоуэллу. Мне показалось, что уже пора это сделать… Джейн, здравствуй, это Алекс Стаффорд.

У Люси было всего мгновение, чтобы задуматься, с чего вдруг Алекс решил отказаться от профессиональной заботы о ней, а он тем временем уже высказывал Джейн сочувствие по поводу очередной рабочей субботы, шутливо предупреждал, что звонить ему не стоит, поскольку у него наконец-то выходной, тем более что проводит он его за пределами Лондона, но обещает привезти ей в качестве компенсации бутылочку кальвадоса. Люси показалось, что Алекс не в меру общителен. Неожиданно он сжал ее руку и задал желанный вопрос: может ли Джейн заглянуть в карточку Люси и подсказать, откуда поступило донорское сердце?

— Джейн, это действительно важно, иначе бы я не спрашивал. Повисла пауза. Люси не сводила глаз с Алекса, ожидая ответа.

Тот все кивал:

— Ага, понятно… Джейн, можно ли узнать и другие подробности? Например, название больницы, где брали сердце для нее?

Поколебавшись, он вдруг спросил:

— Джейн, может, ты просто скажешь мне, кто донор?

Щебет в трубке прекратился — Джейн резко замолчала. Алекс покосился на застывшую Люси.

— Мне бы хотелось узнать… только это. Значит, его имя для меня не пустой звук?

Люси услышала, как голос Джейн в трубке сорвался и лишился привычных бодрых ирландских модуляций. Она поняла, что на поминках по Уиллу многие могли слышать его имя, произнесенное в связи с Алексом, и если тогда оно не имело для Джейн особого значения, то теперь она вдруг все поняла. Алекс больно стиснул пальцы Люси.

— Ничего… Не беспокойся. Ты не представляешь, как выручила меня. Спасибо, Джейн. Передавай привет своим.

Алекс отключился и взглянул в бархатистые глаза Люси — прежде карие, а теперь казавшиеся серыми со стальным отливом. Он молча обнял ее, и она сочувственно прижалась к нему. Когда Алекс немного пришел в себя, он отстранился и спросил:

— Все-таки как же ты узнала?

У Люси не оставалось времени на раздумья. Алекс — человек рассудительный, он безмерно терпим к воззрениям других людей, каким бы богам они ни молились и какую бы веру ни исповедовали. Однако сам он твердо стоит на земле и прислушивается лишь к собственным ощущениям. Теперь Люси предстояло соединить эти две черты его личности. Она знала, что побывала в загробном мире, и должна была сказать об этом без обиняков, пусть и рискуя показаться смешной.

— Я видела Уилла вчера вечером. В потоке света. В лабиринте.

Она взяла их бокалы, привела Алекса в гостиную, к пылающему камину, и стала излагать свои соображения по поводу страницы пергамента, доставшейся Уиллу. Люси рассказала о том, как экспериментировала с именем Уильям и получила любопытный результат («Я — Уилл»); о том, как услышала слова о связи двух душ и их нераздельности. Она призналась, что вначале восприняла их в свете возникших у нее глубоких чувств к Алексу — надо сказать, вполне правомерно, — но затем увидела в этих строках другой, скрытый смысл: чья-то омега, то есть завершение, стала ее альфой — началом. А потом, добавила Люси, она наяву увидела Уилла и едва не приняла его за Алекса — человека, которого ей больше всего хотелось увидеть в тот момент. Но в свете свечей его образ показался ей искаженным: резко очерченный подбородок, более широкие плечи, менее утонченный облик, волосы намного темнее и сильнее вьются… Тем не менее видение живо напомнило ей о привлекательном Алексе Стаффорде.

— Это был тот же милый мальчик, только сильно повзрослевший.

Люси указала на фото, где братья сидели рядышком на каминной полке: одному двенадцать лет, другому — десять. На ее взгляд, тогда в них было гораздо больше сходства, чем различий. Затем, продолжила Люси свои пояснения, она услышала голос. Услышала, будто Алекс обращается к ней в ее сознании.

— Да, — удивился он. — Я обращался…

Люси и так знала, как верила и в неоднозначность своего внутреннего опыта. С ней разговаривал не только Алекс, но и его брат — голосом более мелодичным, высоким и требовательным. Мимо нее кто-то неслышно прошел, ощутимо задев края одежды. Уилл был там, рядом, он исследовал лабиринт вторично, вместе с Люси. Алекс мог верить или не верить — ей было все равно. Она ничего не выдумывала.

Алекс молчал. Ему вспомнилась южноамериканская коллега, которая подарила ему книгу Маркеса, приглашая тем самым измерить расстояние между реальностью и духовностью. Он глотнул вина и взглянул на Люси.

— Проводились различные исследования — и сейчас, кстати, проводятся. Это называется клеточной памятью. Некоторые специалисты относят ее к области фантастики, других возмущает само допущение такого феномена. Но есть и те, кто утверждает, что клетки обладают своеобразным разумом и пересадка живой ткани из одного организма в другой не прекращает их способности помнить. Вполне возможно, что цепочки аминокислот, передающие сигналы от мозга к различным частям тела, формируются также и в сердце. Я сам никогда глубоко не вникал в этот вопрос, хотя наслышан о результатах некоторых экспериментов, проводившихся, в частности, в Америке. Истории воистину невероятные, и было бы несправедливо рассматривать их с предвзятостью. Впрочем, недвусмысленного заключения добиться так и не удалось; если принять гипотезу, что мозг не единственный орган познания и сердце обладает автономной нервной системой, тогда подобные явления не исключены. — Он заметил, что Люси напряженно слушает, пытаясь вникнуть в суть сказанного, и добавил: — Кортни будет категорически отрицать такое предположение, но я могу переговорить с Амалем. У него на все найдется непредвзятое мнение, и оно наверняка будет очень ценным. — Некоторое время Алекс разглядывал вино в отблесках огня в камине и наконец признался: — Странно, однако, что не все испытывают то же, что и ты. Если бы это было так, разногласий было бы меньше.

Люси тоскливо взглянула на него: страхов у нее ничуть не убавилось.

— Алекс, дело не в том, способен ли ты поверить в пережитые мной впечатления или нет. Дело в самом результате — в том, что у меня сердце Уилла. Ты и сейчас думаешь, что это обыкновенный насос? И ничто тебя не смущает?

Алекс сидел на полу, опершись сзади на руки, но после ее вопроса быстро подался вперед и коснулся лица Люси, погладив ее по щеке.

— Уилл умер, Люси. Я лично проверял все показатели — я был там до самого конца. Теперь тебе понятно, почему я не смог присутствовать на операции?

Она сочувственно положила руку ему на плечо.

— Что бы Уилл ни унес с собой в могилу, сердце он оставил здесь. Если из-за смерти моего брата ты осталась жива, я буду благодарен ему до тех пор, пока дышу.

Алекс заключил лицо Люси в ладони и одним своим взглядом рассеял все ее сомнения.

— А что смущает тебя? — спросил он.

— Это от твоего поцелуя, Алекс, пробудилась моя душа. Всю жизнь она таилась в полумраке — до тех пор, пока не поверила тебе. Но мне кажется, что и Уилл приложил к этому руку. Впервые наитие подсказало мне прислушаться к собственному сердцу. Наверное, он был пылкой натурой, и его обширным сердечным привязанностям не по нраву пришлись бы могильный холод и покой. Я знаю, такие рассуждения — из области психологии, и пусть. Но для меня сердце Уилла не просто насос. Я словно чувствую его прощальный… — она запнулась, подыскивая слова для своих невероятных ощущений, — восторг. У него не оставалось никаких сожалений, Алекс, и он ничем мне не докучает. Я вижу, как он будто вдыхает полной грудью, стоя на горной вершине. Я понимаю его юмор, даже предсмертный… Я и раньше не боялась умереть, но Уилл научил меня не бояться жить.

— В твоих словах самое убедительное то, что Уилл до последнего сохранял свой хулиганский настрой, — рассмеялся Алекс. Рассуждения Люси его, видимо, заинтересовали. — Особенно жаркие споры возникали у нас вот по какому поводу: когда речь заходила о Ньютоне, Уилл становился на сторону поэтов-романтиков — Китса и, кажется, Лэма, — утверждавших, что Ньютон убил поэтику радуги, разложив ее на призматические цвета. Уилл с готовностью присоединялся к их хору, отчасти чтобы поддразнить меня. Всю свою жизнь я придерживался ньютоновских взглядов на устройство мира и пока не готов отказаться от них окончательно, но с сегодняшнего дня мне придется их пересмотреть — благодаря тебе. Возможно, сердце не просто физический орган. Может, нам всем стоит всмотреться в призму и разглядеть в ней богиню радуги. Увидеть то, что больше суммы всех частей…

Алекс расстегнул пуговицы на мягком кашемировом кардигане Люси, и его длинные пальцы нежно легли между ее грудями. Он поцеловал ее и заключил беседу словами:

— Как прекрасно, что ты здесь, со мной…

Даже если он обращался не к ней одной, Люси не возражала.

* * *

Заметив в боковое зеркало приближающегося знакомого, Саймон напружинился и выждал несколько мгновений, пока мужчина в дорогих модельных джинсах и в еще более шикарном вельветовом пиджаке не поравняется с его машиной, затем резко распахнул дверцу, преграждая ею дорогу ошеломленному Кэлвину. Выскочив из машины, он уже занес кулак для удара, но Кэлвин на удивление быстро отреагировал и перехватил его руку.

— Можно продолжить и здесь, если вам так больше нравится, но не лучше ли войти?

Саймон смешался — он не ожидал такого поворота событий.

— У меня никогда не было брата по имени Кэлвин — спасибо маме. Но Уилл Стаффорд был для меня больше чем брат, и у меня сложилось неприятное убеждение, что вы кое-что знаете о его гибели, но почему-то утаиваете.

Напряженность, с которой оба разглядывали друг друга, не укрылась от спешащей мимо женщины с продуктовой сумкой. Она нарочно отвела взгляд, всем своим видом показывая, что их дела ее не касаются. Противники едва сдерживали себя, готовые к любому исходу, как вдруг Кэлвин проявил к незваному гостю скупые признаки гостеприимства.

— У меня небольшая квартира. Но все же войдите.

Он отпустил руку Саймона, отпер дверь, и тому волей-неволей пришлось следовать за хозяином. То, что он увидел, в его представлении даже отдаленно не шло в сравнение со студенческими съемными «углами». Оглядев помещение, достаточно просторное, чтобы служить одновременно гостиной и кабинетом, Саймон немедленно отметил небывалую чистоту, аккуратно расставленные на полочке немногочисленные книжки, безупречный строй ботинок, пальто из химчистки в противопыльном чехле. Мебели было немного, но вся недешевая. Что и говорить, даже дисциплинированному и опрятному Алексу было далеко до своего кузена, у которого эти полезные качества приобрели навязчиво-маниакальный характер. «И этот чудак сменил Уилла в жизни Шан, — пришло вдруг в голову Саймону. — Кто бы мог подумать!»

Кэлвин напряженно опустился на софу. После заминки он скупым жестом предложил гостю кресло напротив, в стиле ар-деко с яркой обивкой, но Саймон предпочел разговаривать стоя.

— Я жду прямого ответа, Кэлвин. — Голос у Саймона срывался от переполнявших его эмоций, и это злило его еще больше. — Ты имел несчастье встать рядом с бесконечно дорогими мне людьми. Я хочу знать все о ключе, о рукописях Ди и о людях, с которыми ты якшаешься. Мне с трудом верится в тот вздор, что ты нам успел наболтать, поэтому хватит втирать мне очки — говори правду! Алексу нетрудно заговорить зубы — он в любом мерзавце найдет что-нибудь хорошее, но я-то великодушием не страдаю, и два моих близких знакомых из Скотленд-Ярда всегда рады принять помощь от частных лиц.

Кэлвин ответил не сразу. Наконец он заговорил спокойным, почти равнодушным голосом:

— События развиваются… непредсказуемо. Устремления этих людей совершенно не совпадают с моими.

Он встал, подошел к письменному столу и вынул из ящика пару сильно потрепанных книжек, которые протянул Саймону. Затем Кэлвин снова уселся, полностью овладев ситуацией.

— Мои коллеги и соратники верят словам Библии и лишь слегка искажают их в своих публикациях. Можете высмеивать их, Саймон, — возвысил он голос, отреагировав на скептическую усмешку гостя, — но не надо их недооценивать. Они убеждены, что пришествие Христа состоится, и очень скоро. Поэтому мысли Ди для них тоже ценны. Здесь только две книги из всего выпуска; их автор своей небывалой Популярностью превзошел всех остальных писателей подобного рода. Но их теология не имеет ничего общего с моей, как и их политика.

Не улавливая, к чему он клонит, Саймон непонимающе уставился на книжные обложки. На одной были изображены четыре несущиеся лошади, на другой — пейзаж в ружейном прицеле. Единственное, что стало ему ясно: Кэлвин не просто так с ним разоткровенничался.

— Я истово верю во Христа, Саймон, и в его проповеди, и в поучения, содержащиеся в Писании. Но то, что вера должна влиять на культуру и на нашу политическую программу, что она может служить этическим аргументом для развязывания войны?… С этим я не согласен. Глава нашего колледжа — личность харизматичная, но он превратил веру в оружие и использует его в мировом масштабе. Я не хочу иметь с этим ничего общего.

Около часа Саймон выслушивал объяснения Кэлвина, а затем ушел, сжимая в руках несколько томиков из его личной библиотеки — все в ярких обложках и с наводящими на размышления названиями. Кэлвин почти убедил его в том, что сошелся с теми людьми на теологической, а не на политической почве. Но журналистский инстинкт зудел в Саймоне, будя в нем глубинные подозрения, что Кэлвин заботится прежде всего о собственной выгоде и что он, по сути, пролил очень мало света на происходящие события. Саймон не слишком хорошо понял, что конкретно ищут христианские евангелисты, приятели Кэлвина, в столь вожделенных для них рукописях Ди, и уж совсем не понял, в чем причины личной, тщательно скрываемой заинтересованности в них самого Кэлвина.

Но он собирался это выяснить.