Лабиринт розы

Харди Титания

17

 

— Можешь ехать со мной, можешь остаться. Решай сам, а я все равно поеду.

Какие бы страхи и волнения ни переживала Люси, до сих пор ей ни разу не приходилось ссориться с Алексом. Теперь они были на грани ссоры. Из-за принятого решения она и так чувствовала себя крайне неуравновешенно. Не одна неделя ушла на то, чтобы добиться разрешения и все утрясти. Люси уже частично приступила к работе и теперь должна была как-то перекроить собственный график. Она заблаговременно сняла номер в гостинице с пятницы до воскресенья и успела морально подготовиться к путешествию. Более того, что-то внутри неудержимо влекло ее осуществить этот прихотливый замысел. Сейчас или никогда.

Алекс находился в крайнем смятении. Весь месяц он работал не переставая, с трудом выкраивал часы от занятий со студентами и дежурств в больнице для написания диссертации, что само по себе было неподъемным грузом, но подвигало его на все это желание получить в будущем несколько вполне заслуженных выходных. Люси за целых две недели предупредила его, что собирается съездить в Шартр на весеннее равноденствие. Она особенно настаивала на дате и заранее добилась у церковной администрации позволения пройти лабиринт до официального начала сезона, после закрытия храма для посещений. Алекс знал, каких усилий ей это стоило: Люси даже вынуждена была прибегнуть к своему влиянию на телевидении. Открытки Уилла ее заинтриговали; Люси непременно хотелось увидеть то, что неожиданно открылось его взору, и в надлежащий момент самой повторить древний ритуальный танец весны.

Алекс хоть и удивлялся проснувшемуся в ней любопытству, но не скрывал собственной заинтересованности. Больше всего его беспокоило намерение Люси отправиться туда в одиночку, поэтому за несколько дней до отъезда он признался за обедом: «Я бы хотел тебя сопровождать». Люси почувствовала прилив радости и облегчения: такого она никак не ожидала.

Они очень сблизились после ее дня рождения, принимая во внимание, что им всегда не хватало времени. «Не совсем разумно, — вздыхая, жаловалась Люси Грейс, — забивать голову мыслями о мужчине, если у него позади развод, а в активе сын, с которым я еще ни разу не виделась, полный рабочий день и незаконченная диссертация». Но втайне от подруги она испытывала и другие опасения, неделями задавая себе вопрос, не потому ли Алекс уклоняется от серьезных отношений, что не уверен в прочности ее здоровья.

Люси знала, что Алекс за один год потерял и мать, и брата. Он никогда не поднимал эту тему и не выказывал своих истинных переживаний, но она без всяких слов догадывалась, что раны еще не зажили. Разве можно было укорять его за то, что он не хочет заводить роман, который может окончиться в любую минуту? Первый год жизни пациентов, перенесших трансплантацию сердца, считался критическим, и, хотя статистика была обнадеживающей, все равно никто не дал бы ей стопроцентной гарантии. Впрочем, Люси надеялась, что теперь можно уже отмести большую часть сомнений. Она собиралась наконец выяснить, что между ними происходит, чтобы для неуверенности не оставалось больше места. Последние недели она только и думала, что о своем намерении.

Что до Алекса, то ему удалось полностью освободить пятницу и следующие за ней выходные. Он уже предвкушал, как вместе с Люси пройдет вечером по лабиринту, а потом им представится долгожданная возможность побыть наедине, как вдруг все планы самым непредсказуемым образом рухнули. Перенести подобное было едва ли возможно. Если бы Люси вслушалась в его удрученный тон, то сразу выяснила бы половину того, что так жаждала выведать, но она была так расстроена, что ничего не слышала. Она сочла, что сама судьба ополчилась против них, и убедила себя, что ничему теперь не бывать. Это хороший урок для нее: никому нельзя дарить свое сердце! Уязвленная его отказом, переживая глубочайший спад после небывалого подъема — жестокое разочарование после нежданной радости, — она осталась глуха к эмоциям, которые явственно слышались в голосе Алекса. Люси совершенно зациклилась на обескуражившей их обоих новости: бывшая жена Алекса попросила его взять к себе Макса из-за семейных неприятностей — ее мать попала в больницу.

— Ничего страшного, Алекс, — утешила его по телефону Люси, но он сразу почувствовал, что хуже и быть не может.

Она еще сказала, что понимает: у него есть определенные обязательства, но все же поедет, пусть и одна. Изначально она и не настаивала на его присутствии. У Люси хватило сил, чтобы вполне учтиво выдавить из себя: «Спокойной ночи», но потом она со слезами повесила трубку, даже не озаботясь тем, как это выглядит со стороны.

Алекс тоже положил трубку и сломал карандаш, который вертел в руках. Он никогда не подводил Анну, если речь шла о действительно чрезвычайных обстоятельствах. И он ни в коем случае не оставил бы Макса на произвол судьбы. Теперь и Уилла нет рядом, чтобы выручить его. Возможно ли в данной ситуации другое решение, или придется предоставить Люси самой себе? Она не согласится перенести дату, а он не может бросить ребенка. Тупик.

Утром в пятницу Саймон и Грейс довезли ее до вокзала Ватерлоо. Саймон вынул сумку Люси из лендровера и спросил:

— Ты точно против попутчиков? Мы бы позвонили в случае чего…

Люси крепко обняла его:

— Ты такой замечательный! Спасибо, но я лучше поеду одна. Все равно мне надо немного побыть наедине с собой. Кажется, мне найдется о чем подумать на досуге.

— Ты сама-то знаешь, что ищешь?

— Понятия не имею. Но если найду, то пришлю вам открытку! — пообещала Люси с вымученной улыбкой.

— Главное, чтобы она была с ангелом, — ухмыльнулся Саймон. Два предыдущих воскресенья они втроем просидели на полу лондонской квартиры Алекса. Натянув на руки перчатки, оба увлеченно разбирали удивительные рукописные документы, извлеченные Люси из шкатулки с серебряными застежками. Вот так подарочек ко дню рождения, сказал тогда Алекс. В тот заснеженный вечер в лонгпэришском доме Алекса торжественный повод встречи был напрочь забыт: восемнадцать старинных пергаментных листов сосредоточили на себе все внимание. Каждый лист был испещрен загадками и подсказками к другим, не менее головоломным шарадам. Бумага, полученная Уиллом в наследство вместе с ключом, служила копией к верхнему листу — очевидно, оригиналу текста. Прежние догадки Люси полностью подтвердились: листов, исписанных вдоль и поперек, обнаружилась целая пачка, а тайник оказался зарытым в семейном саду Стаффордов, под гигантской шелковицей. Заточение вместе с пергаментами делил елизаветинский «ангел» — золотая монетка немалого достоинства. Генри предположил, что Ди таким образом заплатил ангелу, отвечающему за сохранность шкатулки на протяжении веков. Совершенно очевидно, что монета пролежала в земле четыре столетия: согласно клейму «О», она была отчеканена примерно в тысяча шестисотом году. Письмена на пергаментах очень мало пострадали и легко поддавались прочтению: даже не пришлось слишком глубоко копать, признавался Алекс, когда вся компания завороженно всматривалась в стихотворные строки и перекрывающие друг друга рисунки на обороте. Странно, но никто в семье даже не подозревал, что клад зарыт под тутовым деревом. Алекс с изрядной долей скептицизма сообщил своим гостям, что оно будто бы выросло из черенка, срезанного с огромной шекспировской шелковицы, а ту, в свою очередь, презентовал драматургу король Яков, в те времена одержимый идеей наладить в стране шелковое производство. Для этих целей монарх ввез из-за границы тутовые деревья, но они оказались другой, черной разновидности — Moras nigra, для шелковичных червей не приспособленной. Тем не менее древесный долгожитель-исполин был великолепен, и Алекс хорошо помнил, как в детстве являлся домой с перепачканными губами и пальцами: стоило ягодам немного потемнеть, как они с братишкой не могли удержаться от соблазна и до отвала наедались сочным лакомством. Он до сих пор ощущал во рту знакомый вкус. Почему клад оказался под шелковицей и какое наитие позволило Люси это узнать, само по себе представляло неразрешимую головоломку. Сама она была в состоянии сказать лишь одно: на догадку ее натолкнул портрет.

Отогнав мысли об Алексе и обо всем, что с ним связано, Люси поцеловала подругу на прощание.

— Будь осторожнее там, детка.

Саймон по-приятельски похлопал ее по плечу через ограждение и обнял Грейс за талию. Люси ступила на подножку «Евростар», прошла в вагон и уныло опустилась в мягкое кресло. Не о таком путешествии она мечтала на протяжении последних дней… Если бы только можно было отменить вчерашний звонок! Но она уже настроилась на эту поездку и теперь напомнила себе, что скоро осуществится ее странное, невыразимое желание, а доктора Александра Стаффорда вполне можно отложить на потом. Очевидно, три парки вступили против нее в сговор, и, стало быть, пора оставить все надежды на него. Для нее уготована иная участь, а какая именно — Люси скоро выяснит.

* * *

Алекс забрал Макса с Яблоневой аллеи пораньше, чтобы встревоженная новостями Анна смогла помчаться на север к родным, где ее матери, как теперь выяснилось, предстояло пройти хирургическое обследование. Ради Анны он напустил на себя жизнерадостность, даже помог ей кое-какими советами и ободрил как мог.

Чтобы порадовать Макса, Алекс позавтракал с ним в городе, а потом отвез в школу, но, возвратившись домой с провизией, почувствовал, как им понемногу овладела усталость. Впервые за несколько недель он взял выходной и теперь не знал, чем его заполнить. Можно было заняться проверкой студенческих работ. Прогуляться вдоль реки. Почитать. Больше всего ему хотелось позвонить Люси. Но что ей сказать? От него ей одна морока. Она мыслит вполне здраво и понимает его дилемму, но от этого только страдает. Надо дождаться, пока все потихоньку утрясется, решил Алекс. С этой мыслью он взялся за мобильник и набрал ее номер.

— Да?

Вопрос прозвучал неотчетливо. Она наверняка узнала его номер.

— Люси…

— Да, Алекс?

Люси уже достаточно собралась с духом, чтобы примириться с разочарованием, и это придало ее голосу живости. Алекс силился что-нибудь придумать. Он хотел напомнить ей, чтобы принимала препараты с учетом парижского времени, соблюдала режим питания, не переохлаждалась, — его заботливость должна была показать, как отчаянно ему хотелось бы поехать с ней. Но она, чего доброго, обидится на подобное проявление чрезмерной опеки — жалкий суррогат его присутствия рядом. Мучаясь от своей несостоятельности, Алекс наконец нашелся:

— Удачи тебе сегодня вечером.

Она промолчала, и он закончил почти шепотом:

— «Свои мечты я расстелил…»

Он понятия не имел, знаком ли ей этот стих Иейтса, но больше ему нечего было добавить.

Отсоединившись, Алекс стал рассматривать открытку с Шартрским лабиринтом, присланную Уиллом для Макса. Брата тоже тянуло туда, как магнитом. «Эх ты, — прошептал Алекс. — Ты ведь не по своей воле ввязался в эту историю, правда? Что же делать?» Он положил открытку на обеденный стол и взгромоздил на него связку с загадочными рукописями, извлеченными на свет благодаря непостижимому откровению, посетившему Люси. В кои-то веки у него выдался выходной — похоже, надо его потратить с пользой и как следует изучить эти записи.

* * *

В полседьмого вечера церковный служка встретил Люси под аркой трансепта. Ранее ей не приходилось бывать в Шартре, и никогда еще священное пространство храма не оказывало на нее такого воздействия. Последний дневной час она провела, не отрывая взгляда от окон-розеток, тихо сидя на скамье и подставляя лицо под щекочущие разноцветные лучи. Атмосфера собора навевала благоговение, и Люси еще не до конца прочувствовала его величие.

Она задумалась о роли света во внутреннем пространстве: солнце проникало под высокий свод храма, заставляя посетителей непроизвольно обращать взоры кверху. Церкви в Англии ниже и более вытянуты в длину; Алекс как-то высказал мнение, что они нарочно приспособлены для английских косых предзакатных лучей. Во Франции действительно ярких погожих дней намного больше, свет так силен, что мраку под сводами не остается места — так и тянет запрокинуть голову и полюбоваться ликующим сиянием.

Люси поставила одну свечку во здравие матери, где бы та ни находилась, другую — за отца и еще две — за упокой людей, которых она ни разу не встречала в этой жизни. Напрасно она старалась хотя бы в этот день избавиться от мыслей об Алексе и его семье — ничего не выходило. Ее взволновали его слова, сказанные по телефону, его короткая, но емкая фраза… Люси очень хотелось, чтобы он был сейчас рядом. На нее все время посматривал какой-то мужчина — неприятная сторона путешествия для любой молодой женщины. Люси успела подзабыть, как это может раздражать, просто выводить себя, и снова пожалела, что не держит за руку Алекса.

Тем не менее с ней кроме служки были еще три человека, пожелавшие, подобно ей, посетить собор частным порядком. Служитель предупредил Люси, что они — каждый по отдельности — тоже собираются проделать священный путь по лабиринту. Скамьи были убраны, а вдоль огромных завитушек на полу горели свечи, рождая некое запредельное чувство. Предоставленный храмом экскурсовод начал рассказывать по-английски:

— В двенадцатом веке с целью уменьшить поток желающих посетить Святую землю — совершить путешествие, опасное во времена Крестовых походов, — за несколькими соборами был закреплен статус паломнических. Во многих из них существовали лабиринты, позже прозванные «Дорогой в Иерусалим». По традиции люди проходили их на Пасху, поскольку изначально лабиринт символизировал праздничный танец весны, прославляющий появление зеленых побегов. Так или иначе, опыт прохождения лабиринта близок к медитативному, он способствует успокоению и сосредоточению. Многие признаются, что он помогает им прикоснуться к божественному, приближает к постижению замысла Творца. Пока вы внутри лабиринта, время для вас не существует и ваши потребности в эти минуты становятся скорее внутренними, духовными, сменяя вещественные, суетные.

Люси перестала обращать внимание на этот поток информации и погрузилась в водоворот собственных ощущений. От свечей на полу возник сияющий круг; он то приближался, то отдалялся, по стенам длинного нефа двигались колеблющиеся тени. Люси решила, что пройдет лабиринт после всех: она должна была проделать путь последней, когда никто не будет на нее смотреть. Ее мысли унеслись прочь, и она полностью предалась причудливой игре светотени. Ей не терпелось выйти за пределы времени. Наконец подошла ее очередь, и ноги сами привели ее к началу лабиринта.

Шесть вечера. После непривычно раннего ужина Макс расположился у телевизора, а Алекс растянулся рядом с ним на диване с бокалом бордо. Пергаменты уже были аккуратно рассортированы, и теперь он снова взялся за первый лист. Ему подумалось, что Люси сейчас в Шартре; с собой она увезла копию этого листа — ту же, что была у Уилла… Эта мысль приблизила его к ней и вызвала острое желание быть рядом. «Связь наших душ…» Алексу казалось, что Донн описывает именно их отношения. Их с Люси в это мгновение разделяет пространство, но мысленно они вместе. Сейчас, вне всяких сомнений, их души — одно целое, и время над ними не властно.

Во Франции теперь семь часов. Он взял открытку Уилла с лабиринтом и стал ее рассматривать, затем принялся по новой перечитывать строки старинной рукописи: «Я тот, кто есть, — каким бы ни был я. Я волен быть таким, как есть…» Алекс перебирал слова, играя слогами так и этак, словно взвешивая их. Через минуту он вдруг сел и записал в блокнот: «Will, I am. William», потом взглянул на оборот открытки, вчитался в послание, предназначенное для Макса, и начал изучать геометрический узор, начертанный рукой Уилла. Макс о чем-то спросил — Алекс ответил «да», даже не поняв смысла. В оцепенении он разглядывал то изображение на открытке, то текст: «Слева внизу — квадрат, справа внизу — квадрат…» Скопировав в блокнот рисунок, сделанный братом, Алекс наконец буквально увидел его смысл: пять пересекающихся квадратов служили зримым отображением слов. Ему сразу же вспомнились математические головоломки, которые они изучали в Кембридже, — магические числовые квадраты. В таких квадратах сумма чисел в каждой строке, каждом столбце и на диагоналях равна одному и тому же числу.

«Я на орбите и на полпути». Алекс отпил еще вина из бокала. На одном из пергаментных листов был изображен магический квадрат. Интересно, сколько составляет половина от целого?

Люси предупредили, что ступать между зажженных свечей надо с осторожностью. Она кивнула и на цыпочках отправилась по первому змеистому витку тропинки. «Свои мечты я расстелил…» — послышался ей голос Алекса, и она задумалась о предостережении Йейтса. «Мои мечты тоже легко растоптать», — неожиданно осознала Люси, между тем как строки стиха всплывали в ее памяти. Потом она отвлеклась на другое, и снова в ушах зазвучал голос Алекса, вслух перечитывающего для нее манускрипт Уилла: «Связь наших душ…» Она тут же подхватила оборванную строчку из стихотворения Донна: «…над бездной той, что разлучить любимых тщится, подобно нити золотой, не рвется, сколь ни истончится». Голос Алекса не умолкал в ее сознании: «Я тот, кто есть, — каким бы ни был я. Я волен быть таким, как есть…» Слова плавно скользили в голове, а ноги вели Люси то назад, то вперед, то по кругу. Мерцание свечей вызвало у Люси легкое головокружение, и она вспомнила, что забыла пообедать. Ей казалось, что само небо сейчас благоволит ей, и было радостно ощущать легкость ног в сочетании с невиданной свободой души.

Внезапно Люси широко открыла глаза, чтобы развеять чары убаюкивающего внутреннего голоса. Ей показалось, что в лабиринте был кто-то еще, а теперь двинулся прочь от центра, хотя до сих пор Люси была уверена, что осталась в соборе одна. Она вздрогнула — ей почему-то сделалось не по себе — и резко обернулась в надежде угнаться за видением, но там всего лишь колебалось пламя свечей и плясали тени. А затем ей вновь послышался тихий и глубокий голос Алекса — он успокаивал, утешал ее: «Стена такая я, что есть во мне дыра, иль щель, иль трещина в стене. Влюбленные не раз сквозь эту щелку все про любовь шептались втихомолку».

Люси улыбнулась. Просто невероятно! Ее сокровенные мысли каким-то образом просочились наружу. Любое, буквально каждое слово из доставшейся Уиллу рукописи приводило ее к Алексу. Это они — влюбленные, она явственно слышит его шепот; во времени ненадолго возникла щель, трещина, и лишь через нее они могут соединиться. Стоит кому-то из них промедлить, и он безнадежно отстанет.

Теперь Люси стояла лицом к большому окну-розетке. До нее донесся запах ее собственных духов: очевидно, откуда-то тянуло сквозняком, потому что язычки свечей пригибались то в одну, то в другую сторону. Ей снова почудилось, будто кто-то ходит в лабиринте, но это оказалось лишь игрой света, заставившей Люси поежиться. Голос Алекса неотступно звучал в ее ушах — умиротворяя, утешая, помогая совладать с дыханием. Все-таки он не покинул ее… Люси решила, что Алекс в этот момент думает о ней. «Сердцевина тоже квадрат».

Она ступила в самый центр лабиринта, где, по словам экскурсовода, раньше находилось изображение Тесея. Мимо словно что-то пронеслось, по пути задев ее, и Люси инстинктивно придержала юбку, оберегая ее от пламени свечи. Минутная тревога тут же сменилась расслабленностью; она вновь почувствовала легкое дуновение, обдавшее ее ароматом духов, подаренных Алексом на Рождество. Люси ощущала рядом его тепло и слышала его так отчетливо, будто он стоял совсем близко. «Я на орбите и на полпути…» Конечно, это голос Алекса.

Или все же не его? Люси посмотрела сквозь полуопущенные веки, затем снова широко открыла глаза. Образ Алекса дрожал перед ней в светлой, жаркой, напоенной розовым ароматом дымке, источаемой сотней свечей. Его лицо нельзя было назвать гладко выбритым — скорее, заросшим, а волосы казались длиннее и кудрявее, чем в тот вечер на яхте. Ничего общего с Алексом, с которым она отмечала день рождения… Люси понимала, что видение существует лишь в ее сознании, и тем не менее оно было необыкновенно осязаемым. «Тебе понадобится только этот день. Мои альфа и омега». Это снова тот же голос, ласковый, ободряющий, глубокий, мелодичный. «Составь единое из этих половинок».

* * *

Алекс произвел вычисления и сразу увидел, что «таблица Юпитера» — магический квадрат, изображенный на листе пергамента, — составлена из квадратов 2x2, в точности соответствующих рисунку Уилла. «На полпути…» Теперь он был уверен: этот лист пергамента является центральным. Предположив, что перед ним начало головоломки, Алекс снова потянулся за карандашом. «Мои альфа и омега» — это относится к кому-то, чье начало совпало с концом… в тот же самый день или в том же самом месте? В каком-то озарении Алекс снял с полки книгу и проверил дату, затем порылся в личных вещах Уилла, лишь недавно возвращенных коронером. Среди прочего там имелось современное издание Библии короля Иакова. Может, это и есть «книга старого монарха»?

«Число укажет песню…» Он нашел в Библии Песнь Песней Соломона, припомнив, что среди дорожных пожитков Уилла был французский ее перевод. Однако нумерация глав и стихов оказалась совершенно неподходящей для его целей. Получается, что брат рассуждал точно так же и сделал ту же ошибку? Тогда Алекс решил обратиться к псалмам.

* * *

Призрачные ощущения обволакивали Люси, словно облаком. Она плыла по безбрежным пространствам цветов и свечей, слышала голос, который она немедленно восприняла как дорогой для нее, и сердце билось с невиданной прежде отвагой и радостью. Она дала себе полную свободу и ясно понимала, что этот громкий стук грозит обернуться сердечным приступом, но совершенно не боялась, поскольку не чувствовала себя одинокой.

«Сочти по стольку же шагов вперед с начала», — вспомнился ей отрывок из текста на пергаменте Уилла. Люси вдруг осознала, что со дня операции, спасшей ей жизнь, прошло ровно полгода, с точностью до дня, — полгода от осеннего до весеннего равноденствия. Она прожила ровно половину первого, решающего года своей новой жизни.

Теперь ей предстояло вернуться из центра лабиринта; на обратном пути она должна будет сделать столько же шагов, сколько уже проделала. «Связь наших душ…» Голос Алекса не умолкал в ее душе, настойчиво звучал где-то рядом. «Я тот, кто есть, а кто я, ты увидишь». Она помнила все, что написано на этом листе, хотя и не в строгом порядке. «Связь наших сердец… Наши два сердца связаны воедино», — внезапно подумала она, и ее глаза широко распахнулись. О боже! «Мои альфа и омега!» Начало и конец!

* * *

Алекс начал с двадцать третьего псалма: «Господь — пастырь мой», но там, как он вскоре убедился, не содержалось никаких зашифрованных сообщений или подсказок — словом, ничего особенного. Тогда он удвоил число, взяв 23 за исходное, и составил «единое из этих половинок». Получив таким образом сорок шестой псалом, Алекс отсчитал столько же слов, то есть шагов, от начала и записал полученное к себе в блокнот. Результат заставил его снова взглянуть на оборот открытки, присланной Уиллом из Шартра. Затем Алекс принялся считать слова с конца и выписал второе слово подле первого. У него внезапно оборвалось дыхание, и все звуки уплыли, затихли вдали… В ходе эксперимента родилось занимательнейшее соединение с символическим смыслом. А когда Алекс сопоставил его с ранее записанным именем Уильям, то результат показался ему еще более невероятным.

Он бросил на стол карандаш, вполголоса произнес все сочетание и рассмеялся, не обращая внимания на удивленный взгляд Макса. Необходимо срочно показать его открытие Люси: в этом лабиринте — лабиринте загадок — она вместе с ним.

* * *

Объятая жарким светом, Люси прошла последнюю петлю лабиринта и шагнула наружу, едва ли замечая что-либо вокруг. Она поняла самые важные слова в документе, приложенном к ключу: чья-то омега стала для нее альфой. «Кто я, ты увидишь…» Люси видела. И узнала имя. Надо все рассказать Алексу!

Она поцеловала организатора визита, сунула несколько монеток экскурсоводу и легкой танцующей походкой вышла из огромного собора через северный портал. Оказавшись снаружи, Люси тут же вытащила мобильник и набрала номер.

— Алло?

В голосе Алекса слышалось легкое возбуждение. Он совсем не удивился тому, что она позвонила, как будто ждал ее звонка.

Люси не терпелось отчитаться о своем самочувствии, извиниться за равнодушный тон во время его прошлого звонка, но она вдруг заметила краем глаза назойливое присутствие какого-то человека и отложила признания на потом, вымолвив только:

— Мне нужно кое-что тебе рассказать. Вернее, мне бы очень хотелось спросить у тебя одну вещь. Я, наверное, вернусь уже завтра…

Ее мысли находились в совершенном смятении: сколько всего предстоит сообщить, но как выразить ощущения, опаляющие разум подобно тысяче свечей?

— Мне тоже нужно тебя увидеть, — ровно ответил Алекс, но голос его звучал как-то по-особенному. — Не хотелось бы портить тебе выходной, но я тоже понял одну вещь и должен показать тебе, какой потрясающий получился у меня результат. Я разгадал головоломку в тексте, который у тебя сейчас с собой.

— Ну да, и я тоже! Послушай, Алекс…

Она еще раз повторила его имя. Алекс терпеливо ждал, а Люси между тем отчаянно искала способ задать свой странный и непростой вопрос, поделиться обуревающими ее чувствами, при том что вокруг было полно народа. Ее разрывало изнутри, и поведать свои переживания она могла только ему.

— Алекс? Ты слушаешь?

— Послушай, Люси, если тебе хочется остаться там еще на денек, то, может, лучше отложить отъезд на воскресенье? Я отвезу Макса обратно к Анне около трех или даже пораньше. Тогда хорошо было бы встретиться в воскресенье после обеда. Я что-нибудь приготовлю на ужин…

«Идиот, — обругал он себя. — Будь ты Уиллом, то просто сказал бы ей, что хочешь ее, и поторопил бы с возвращением. Он-то отложил бы все дела и пошел бы прямо к цели. Есть тут Макс, нет — какая, в принципе, разница? Это жизнь».

— Люси?

Она молчала. Ее взгляд неожиданно остановился на человеке, который теперь подошел совсем близко и подслушивал в открытую. Он тоже заметил, что Люси на него смотрит, и двинулся к ней. Ей стало жутко: это был тот самый безукоризненно одетый мужчина, который косился на нее в соборе.

— Алекс! — тревожно крикнула Люси в трубку.

Он услышал, как она выронила телефон, в нем раздались приглушенные голоса, Люси пискнула, словно ребенок, и все звуки пропали из зоны слышимости. Часы отбили полчаса. Затем все окончательно смолкло.