Игра на выживание

Карасик Аркадий

Глава I

 

— Пора выходить на сцену, красавица. Репетиции закончены, дорогая. Не могу такие деньги платить за безделье. Понимаешь, милая, не могу…

Прежняя доброжелательность исчезла. Теперь голос Руслана напоминал скрежет напильника по железу. Он не говорил — выплевывал в собеседницу вязкие сгустки фраз.

— Правду говорю, Столяр, или придуряюсь? Скажи, пожалуйста, не обижай…

Третий за столом — солидный мужчина с брюшком и двойным подбородком — утвердительно кивнул. Самая правдивая правда, босс.

Видишь, Столяр тоже так думает…

Клавдия Сергеевна понимала, что запуталась.

Период вежливости и заботы миновал. Теперь придется отрабатывать прежние милости чертова хозяина.

— Что ты имеешь в виду под выходом на сцену? — попыталась она спасти остатки ущемленного достоинства приличной женщины. — Я и без того выполняю все твои просьбы.

Скуластое лицо Руслана заострилось. Желваки на скулах забегали, словно шары на бильярдном столе. Глаза еще больше прищурились, превратились в щелки.

— Говоришь неправильно, красавица. Не просьбы — приказы! — безжалостно оборвал он невнятное бормотание собеседницы. — Я скажу, с кем тебе сойтись, с кем переспать, что узнать… Понимаешь, узнать! Это Дмитрий тебя просил… Дурак он все же, твой Матвеев!… Я, понимаешь, совсем другой человек, шутить со мной опасно. Ох, до чего же опасно, милая красавица! Ты даже представить себе не можешь… Вот Столяр знает… Знаешь, кунак, а?

Очередной кивок. Знаю, мол. Неужели Руслан за какую-нибудь провинность вырезал у него язык?

Они сидели в квартире Руслана. В роскошной квартире, густо застеленной коврами, заставленной стильной мебелью. Телевизоры — повсюду, даже в прихожей. По стенкам — впритык одна к другой — картины в золоченых рамах. На полу, на серванте, в горке, в шкафах, на столах, тумбочках — хрусталь. Вазы, бокалы, рюмки, кувшины… Белые, цветные, окантованные золотом, серебром…

Впечатление — будто попал в антикварный магазин. Но гостей — гостей ли? — Руслан принимал не в парадных комнатах — на кухне. Будто подчеркивал незавидное их положение. Примешь таких в гостиной — возомнят себя ровней хозяину. Лучше не баловать. Пусть знают свое место в нынешней жизни. Как сторожевые псы — конуру.

У Руслана все имеет свою подоплеку, ничего зря не делается. Даже присутствие при разговоре советника и друга босса — лишнее напоминание: шутить с ней не намерены.

Клавдия Сергеевна пила кофе. Руслан — излюбленный зеленый чай. Изредка с показным удовольствием проглатывал рюмку коньяка, жмурился, заедал долькой лимона. Гостям выпить не предлагал. Столяр вообще ничего не пил — сосал сигареты.

— Дмитрий тоже не шутил, — попыталась защитить прежнего «хозяина» Клавдия Сергеевна. — Когда понадобилось, отправил на тот свет Фифочку. Не колебался. Подобная решимость дана не каждому мужику…

Вот тебе! Получай, проклятый, оплеуху. Не каждому дано — значит, не тебе. Замочить человека — не издеваться над беззащитной женщиной!

— Фу! — презрительно выдохнул Руслан. -

Отправил, говоришь? А чего, скажи, достиг этим, а? Я бы из этой ссучившейся стервы все выдавил, она бы мне все выложила перед смертью… Понимаешь, все выложила? Замочить — легкое дело. Послал пульку, кольнул ножиком, накинул петельку — все дела. А вот расколоть, выпотрошить — потрудиться нужно… Я со своими парнями так обработал бы ту же вашу Фифочку — все стало бы ясным. С кем в сговоре, кому из ментов заложила, какие задания выполняла… А Дмитрий — раз, и все! Вот за это самое он и парится на зоне… Понимаешь?

Клавдия Сергеевна все понимала. В страшную компанию она попала, будто в паутину к пауку-кровососу. На каждом шагу — пытки, смерть. И не сбежать, не укрыться — всюду достанут. По сравнению с Русланом Дмитрий — вежливый, культурный человек, одно слово — интеллигент. А этот — зверь, упившийся крормо.

— Что же мне делать?

Вопрос прозвучал подавленно, безысходно. Будто она сдастся, складывает к ногам Руслана женское достоинство, взращенное годами самолюбие.

Руслан понял. Порадовался, конечно, очередной своей победе. Отставил недопитый чай, оперся на стол локтями. Не застегнутые рукава рубашки опустились, открыв поросшие звериной шерстью мускулистые руки. Настало время говорить откровенно, без скидок на душевное состояние подручной, ее женское естество. Прямо в лоб.

— Совета просит у меня, Столяр, понимаешь, совета! — ликовал он. — Как думаешь, что мне сказать красавице, что присоветовать?

Столяров равнодушно пожал плечами. Дескать, поступай, как знаешь, тебе видней, ты босс — не я.

— Хорошо советуешь, дорогой! Даже когда молчишь, — съязвил Руслан. — Ладно, так и быть, слушай, дорогая, открой, понимаешь, ушки, — опрокинул он в жадный рот очередную рюмку, зажевал лимоном, попил чайку. Все это — не отводя испытующего взгляда от лица Ивановой.

— Сойдешься с Васькой Коломиным… Знаешь такого бизнесмена? — Клавдия Сергеевна отрицательно качнула головой — нет, не знаю. Ответить словами — нет ни сил, ни желания. — Ой, как хорошо, как замечательно! — неизвестно чему порадовался садист. — Не знаешь — узнай. Твоя забота. Я деньги плачу — ты узнаешь… Правильно выражаюсь, Столяр, или неправильно?

Очередной равнодушный кивок. Правильно.

— Ну, узнаю. Дальше что?

Она будто находится на инструктаже в бывшем родном институте. Только не записывает — нет необходимости. Каждое слово Руслана намертво впечатывается в память. Если забудет — напомнят. Тот же молчаливый, внешне равнодушный Столяров.

Руслан преобразился. Глаза превратились в стреляющие амбразуры, снова на скулах заходили желваки.

— Сойдешься с Коломиным. Васька любит жирных баб. — Женщина возмущенно вскинула гордую голову, губы зашевелились, готовясь выпалить в хама самые грубые выражения… И… не выплеснули, покорно закрылись. Голова опять поникла.

— Не обижайся, красавица, на правду не обижаются… Вон и Столяр подтвердит… Мы, кавказцы, любим изящных женщин, русские мужики — жирных… Так вот, — невозмутимо продолжил он, считая инцидент исчерпанным, — побалуешься с Коломиным в постельке, но так, чтобы ему понравилось баловство… Слышишь, красавица, понравилось! Пусть он захочет еще встретиться… Должен захотеть! — жестко приказал он. — Как это сделаешь — опять же, твоя забота. Я плачу, ты делаешь, — повторил Руслан полюбившееся выражение.

Замолчал, изучая реакцию женщины тяжелым, гнетущим взглядом. Словно гипнотизировал. Не в силах сопротивляться этому гипнозу, она — в который уже раз! — изъявила полную покорность. Не словами — движением головы.

— Что я должна узнать? — торопливо спросила женщина. — Скоро муж придет, кормить его нужно… Сами знаете…

Столяров многозначительно покашлял. Будто привлек внимание босса к непонятной торопливости собеседницы. В самый разгар делового разговора вдруг — пора домой…

Руслан покосился на него, посуровел.

— Успеешь. Я деньги плачу — ты успеваешь… Что нужно узнать, спрашиваешь? Разжевать требуешь, в ротик положить? Плохо тебя воспитал Матвеев, до чего же плохо… Мне оставил, понимаешь, перевоспитывать… Слушай, красавица. Поглядишь, где живет Васька, дома или на даче. Слышал, дачка у него будто дворец королевский. Какая охрана? Где работает жена, где учатся дети? Когда уезжает в офис, когда возвращается? Кто сопровождает, с кем дружит'… Задание маленькое, успокойся, а заплачу густо… Если, конечно, узнаешь что-то важное, полезное. Понимаешь, красавица? Ты делаешь, я плачу.

— Убийство? — похолодела женщина. — Или — похищение?

— Бизнес, — коротко откликнулся Руслан, опрокидывая в узкий, будто разрезанный ударом ножа рот очередную рюмку. — Обычный бизнес… Понимаешь? Как ты думаешь, Столяр, понимает она или придуряется?

— Похоже, придуряется, — впервые выдавил из себя два слова советник, обдав женщину подозрительным взглядом.

— Не верите? Тогда мне здесь делать нечего… Клавдия Сергеевна поднялась, ощупью нашла на краю стола сумочку. Глаза по-прежнему прикованы к диковатому лицу хозяина.

— Сидеть! — не повышая голоса, приказал Руслан, и в этом приказе было столько силы, уверенности в том, что ему подчинятся, не осмелятся не подчиниться, что Иванова покорно опустилась на стул.

— Сделаешь, как я сказал. Только долго не тяни, пожалуйста. Полмесяца, пожалуй, подожду, после волноваться стану… Ой, как волноваться! — всплеснул руками талантливый актер, не сводя с гостьи настороженного взгляда. — Мое волнение может плохо отразиться на твоем здоровье, красавица. Очень плохо. Понимаешь?

И замолк в ожидании покорного ответа. Знал ведь, проклятый садист, она не возразит, не откажется, и все же ожидал. Захотелось послушать дрожащий от страха голос, убедиться в том, что угрожающий намек достиг своей цели.

— Понимаю…

— Вот и хорошо, красавица, вот и отлично, что поняла и оценила… Теперь, пожалуй, отпущу тебя к муженьку. Ласкай его жарче, корми посытней, слюнки вытирай, пыль сдувай. Депутат Думы — полезный человек, нужный человек… Ох, едва не забыл! Старею, милая, склероз замучил… Нужно, очень нужно мне повстречаться с депутатом Ивановым. Понимаешь, деловой разговор двух бизнесменов: одного от предпринимательства, другого от политики… Политика ведь тоже бизнес… Через недельку закажу столик в «Арагви». Точное время сообщу позднее… Поняла, красавица? — И повторил, будто заклинание: — Я деньги плачу, ты понимаешь… Столяр, кунак, проводи красавицу. Она к мужу торопится.

Столяр неуклюже вылез из-за стола…

Из— за угла вывалился пьяный. Покачиваясь на подгибающихся ногах, проводил Клавдию Сергеевну заинтересованным взглядом. Ухмыльнулся…

Опрятно одетая старушка терпеливо ожидала, когда трое парней допьют пиво. Чтобы подобрать небрежно отброшенные порожние бутылки…

Стоят, тесно прижавшись друг к другу, парень с девушкой, целуются, оглаживают друг друга…

По тротуару торопится с «дипломатом» в руке немолодой мужчина…

Пенсионеры на лавочке лениво просматривают газеты…

Улица живет своей жизнью. Клавдия Сергеевна — своей. Посмотришь со стороны — прогуливается богато одетая дама. Скучающе рассматривает витрины, коммерческие палатки, «коробейников», разложивших товар на ящиках либо на подстеленных газетах. Заинтересованными взглядами провожает мужчин. Женщины, как бы ни были они привлекательны, даму не интересуют, для нее они не опасны, ибо она — намного красивей и богаче их.

Идет спокойно, даже весело. Ни малейшего намека на взволнованность, тем более — страх.

Между тем внутри у женщины все клокочет. Страх переходит в отчаянье, отчаянье в безнадежность. Ибо Клавдия Сергеевна попала в паутину, из которой не выбраться, не разорвать хитро сплетённых нитей. Помочь ей некому. Муж слабовольное существо, он способен произносить зажигательные речи с думской трибуны, но в реальной, сегодняшней жизни — тюфяк, набитый давно сгнившей ватой.

Клавдия Сергеевна изо всех сил старалась погасить в себе отчаянье. Разве мало было в ее жизни, казалось, безвыходных ситуаций, из которых она выбиралась? Правда, оставляя на колючках обрывки нервов и капли крови. Выберется и из паутины, сплетенной хитроумным Русланом. Пусть с большими потерями, но выберется!

Женщина, потерявшая веру в себя, — труп. Если даже она и живет. Это относится и к мужчинам, но к слабому полу — особенно.

Нужно еще и еще раз проанализировать события, происшедшие в течение последних полутора лет. Шаг за шагом, узелок за узелком. Отыскать причины, которые привели к провалу взлелеянной ею прочной системы.

В основу этой системы положены три постулата, три монументальных фундамента. Для души, для тела и для дела.

Для души — муж, депутат Думы, многоопытный политик, депутат Госдумы. отточивший зубы на думских баталиях, ухоженная квартира, лежащие в тайнике доллары, счет в зарубежном банке.

Мужа необходимо одевать, кормить, вдохновлять на «ратные» подвиги. Без женской заботы Федор Федорович покроется коростой грязи, заболеет, попадет в больницу, разучится громить с трибуны зловредную оппозицию. То есть превратится в некую аморфную массу, не способную осуществлять деятельность главы семьи.

А он ей нужен крепким, здоровым. Ибо прикрывает жену от опасностей, подстерегающих ее на каждом шагу. Депутат — непробиваемый щит. Пока он «работает», жена может жить спокойно.

Для тела — любовники. Иванов — импотент, не способный удовлетворять сексуальные потребности жены. На думской трибуне — активен и всемогущ, в постели — мямля и размазня.

Клавдия Сергеевна — страстная натура. Врачи утверждают: бешенство матки, она не верит им — обычная сексуальная озабоченность здоровой женщины. Без плотских наслаждений, во всех ее методах и формах, жизнь пресна, будто несоленый суп.

Причем женщина не терпит постоянства, оно ей приедается. Отдаваться каждой ночью одному и тому же мужчине, по её твердому убеждению — верх безнравственности, невероятная скука. А скука и наслаждения — два полюса…

Для дела — бизнес. Он не только подпитывает семейный бюджет, но и придает уверенность в своих силах, аккумулирует энергию. Тем более бизнес, связанный с наркотиками…

…Быстроглазый, юркий парнишка уже три раза попадает в ее поле зрения… Не послал ли Руслан за ней свою шестерку? Босс никогда никому не верит. Даже ближайший «кунак» Столяров не пользуется у Руслана полным доверием… Тем более, рядовая наводчица…

Нет, не то! Парнишка свернул на другую улицу. Клавдия Сергеевна постояла возле очередной витрины, последила — так и не появился… Слава Богу, можно порассуждать дальше…

И вот две опоры из трех неожиданно рухнули.

Для тела и для дела. Осудили любовников. О «грибном» бизнесмене Клавдия Сергеевна не сожалела. В качестве постельного «утешителя» он успел надоесть. В роли агента по перевозке наркотиков — глуп и бездарен.

А вот исчезновение Костеньки — любовника, рекомендованного ей Матвеевым, стало невосполнимой утратой. Что ей до того, что сладкий и неутомимый Костя — примитивный бандит с интеллектом пещерного человека? В постели он был академиком!

Отправился отбывать срок Матвеев, который был для нее неиссякаемым источником доходов. Едва не угодила в Бутырку сама Клавдия Сергеевна. Спас её муж. Депутат тогда развил бешеную деятельность, задействовал всех — знакомых и незнакомых Начиная с коллег депутатов, кончая видными, высокопоставленными чиновниками из Министерства внутренних дел, из окружения самого президента. Спасал Иванов не только жену, но и себя. Осуждение супруги — смертельный удар по депутату Думы.

В результате из уголовного дела исчезла не только фамилия Клавдии Сергеевны, но и упоминание о наркотиках вообще…

«Шестёрка» получил пять лет за участие в похищении бизнесмена. Матвееву дали «червонец». Перечень его преступлений занял больше часа. Судья даже охрипла от напряжения.

Что же оставалось делать в подобной ситуации бедной женщине? Заниматься мужем и квартирой, убирать, стирать и варить обеды?

Для деятельной натуры Клавдии Сергеевны такое время провождение равносильно смерти.

Неожиданно пришло спасение.

Через неделю после суда над Дмитрием и Дуговым в квартире Ивановых раздался вкрадчивый телефонный звонок.

Именно, вкрадчивый, ибо Клавдия Сергеевна ожидала его, надеялась, боялась.

— Квартира Ивановых?

Гортанный голос явно не русского происхождения сразу насторожил женщину. Никогда ранее она не общалась ни с кавказцами, ни со средне азиатами. Не потому что не хотела — не приходилось.

— Да, вы не ошиблись, — ответила она внезапно охрипшим голосом. — Кто звонит?

— Зачем так сразу — кто да зачем? Друг беспокоит, понимаете, друг… Твой друг и Дмитрия… Хочу соболезнование выразить… Аи, какая беда приключилась, какое несчастье…

— О чем вы?

— Как это о чем? Матвеева повязали, как жить станешь?… Послушай, красавица, встретиться нужно. Какой разговор по телефону? Помочь тебе хочу, понимаешь, очень хочу. Кунаком мне был твой Дмитрий, как же о его подруге не позаботиться? Аллах накажет, друзья заплюют…

Знать бы тогда, чем обернется «дружеская помощь» — ни за что не пошла бы на встречу. Почувствовал бы Руслан ее нежелание — может быть, отстал бы… Нет, не отстал! Он такой клещ — вцепится — не отдерешь!

Проявила слабоволие пошла. Вдруг на самом деле поможет, вдруг поддержит…

Где же они тогда встретились? Ах, да, на Красной площади! Странное место выбрал бандит — главную площадь страны… Позже поняла — ничего удивительного в этом выборе не было. Руслан считал и до сих пор считает самой безопасной обстановкой для встреч со своими людьми — многолюдье. Там легко укрыться за чужими спинами, разговаривать под аккомпанемент многочисленных голосов.

Но на этот раз он ошибся. По площади разгуливали немногочисленные парочки. Фотографировались на фоне Кремля туристы. Возле мавзолея небольшая толпа стариков и старушек тосковали по старым временам.

— Ах, какое безобразие, какое неуважение! — ворчал Руслан, озираясь и нервно подрагивая плечами. — Святое место, понимаешь, и так мало народа… Придется нам, красавица, в ГУМе поговорить, около фонтана… Знаешь, да? Еще ваш Пушкин писал о таком фонтане, только в Бахчисарае… Там в любви объяснялись, а у нас другой разговор пойдет…

В ГУМе тоже народу не густо, но все же не безлюдно. Выразив многословное цветистое соболезнование по поводу суда над Дуговым и Матвеевым, Руслан перешел к обещанной помощи…

Помощь? На самом деле — элементарная вербовка. Под видом поддержки попавшей в беду женщины.

— Платить стану больше, понимаешь? — старательно раскидывал новый босс частую сеть, в которую попала глупая рыбёшка. Он умело находил самые увлекательные слова, играл на струнах жадности, присущей всем людям, обиженным судьбой

— Понимаю, красавица, бедствуешь, да? С хлеба на квас перебиваешься, да?

Он прав, после ареста Матвеева, Клавдия Сергеевна оказалась на мели. Безработная, униженная, почти без средств к существованию. Но жаловаться, плакать она не привыкла. Поэтому ответила неопределенно: подрабатываю, дескать, но так, чтобы не особенно утомляться…

Руслан понял и хитро улыбнулся.

— Зачем тебе работать, скажи, пожалуйста? С утра до вечера вкалывать за гроши? Муж получает, я буду подбрасывать. Аллах повелел помогать ближнему… Вот только иногда просить стану, понимаешь, просить… Так, по мелочам… Там послушать, тут посмотреть, там понюхать… Бизнес у меня криминальный, все сгодится…

— Вы не боитесь так открыто говорить?

— А чего мне, понимаешь, бояться? Продашь? Тебе выйдет дороже. Менты ко мне прибегут, твою бумажку-заявление на стол положат… Что мне тогда делать, а? Вижу — догадалась… А просьбы маленькие будут, как твой розовый мизинец… Понимаешь?

Назойливое повторение любимого словечка «понимаешь» раздражало, вносило в беседу какой-то дискомфорт. Клавдия Сергеевна старалась подавить раздражение, внимательно прислушивалась к щедрым обещаниям кавказца.

Намеки на «мелочные» задания успокаивали, называемые крупные суммы вознаграждения воодушевляли.

До чего же она была тогда глупа!

В первый год просьбы действительно были чепуховые. Навестить банк, полюбопытствовать, как он охраняется… Познакомиться с директором ювелирного магазина, войти к нему и доверие… Узнать, когда приезжают инкассаторы…

Только позже Клавдия Сергеевна поняла: ее проверяют.

Деньги потекли несильной, но постоянной струей. Она воспрянула духом — кажется, крепнет «деловая» опора ее системы. На двух уже можно стоять… В ожидании появления третьей.

Постепенно скромные просьбы переродились в жесткие приказы, доброжелательный, жалеющий тон — в твердый, с металлическим привкусом. Посмотри, проверь, познакомься — всё это отошло в прошлое…

И вот ее толкают в постель к какому-то Коломину. Завтра велят лечь под Козлова, послезавтра удовлетворить слюнявого Баранова.

Как бы добродетельной супруге депутата не превратиться в заказную проститутку!

И все же приказ Руслана придется выполнять. За отказ он может даже пустить ее по грязным рукам своих подручных. Не спасут ни милиция, ни муж-депутат.

Отыскать Коломина особого труда не составит, ибо Иванов — ходячее справочное бюро: всех знает, будто компьютер с заложенными в него данными.

Возле входа в подъезд снова вынырнул тот же самый остроглазый парень… Значит, следят? Ну, что же, пусть развлекаются, она многое пережила, переживет и слежку…

Федор Федорович Иванов всю жизнь был дарственным деятелем, оратором и депутатом.

Еще в младенчестве усвоил простую истину: чтобы пробиться, нужно кричать. Молчащему откажут, так просто материнской груди не получить…

Конечно, голодным тебя не оставят, но пищу получить желательно повкусней и послаще, и не в строго назначенное время, а постоянно. Кричащего младенца непременно накормят. Позже понял: лучше не прост кричать — требовать. Обычный крик походит на просьбу: подайте Христа ради! Крик-требование означает более конкретен: дайте немедленно!

С возрастом Феденька обогатил метод общения с внешним миром новыми и многообещающими нюансами.

Требовать, конечно, хорошо, но любое требование становится ноотразимым, когда оно опирается на чувство вины перед кричащим. Поэтому ни в коем случае нельзя извиняться, намного лучше обвинять. Скажем, малыш обмарался. Просить прощения, обещать впредь не допускать позорного поступка? Ни за что!… Почему вовремя не перепеленали? Почему посадили его не на привычное место?

Мать — в слезах. Обнимает сына, обещает исправиться. Отец умиляется…

В школьные годы к талантливому парнишке пришли новые наблюдения.

Нужно, чтобы окружающие не просто осознавали свою вину, но и научились извиняться. Любое извинение педагогов и воспитателей не только наполняет хитрого мальчишку радостью и уверенностью, но и создаёт ореол недоступности.

Да, я получил двойку по математике, но вины моей в этом прискорбном событии нет. Ибо вы, родители, не помогли сыну, не объяснили непонятные формулы, не подсказали, как их решить. Если бы мне была оказана такая помощь — двойка мигом преобразилась бы в пятерку…

Пусть отец изводит себя муками, пусть пилит его мать, укоряя в бездушном отношении к единственному сыну. Феденька находится в центре родительского внимания и заботы…

Разбил оконное стекло в школьном коридоре — этого бы не произошло, если б Петька (Васька, Митька) не толкнул его.

Порвал недавно купленную рубашку — какую-то дрянь, едва притронешься — рвется. Вот Олька (Надька, Ирка) еще не так зацепилась во время экскурсии на стройку за арматурный стержень — одежда цела. Почему? Родители заботятся, покупают добротные вещи…

В девятом классе Федю озарила еще одна полезная мысль. Если хочешь выдвинуться, завоевать авторитет, нужно чаще выступать. Неважно где и неважно, по какому вопросу. Главное — привлечь внимание, подняться над уровнем скромных и молчащих.

Активного парня заметили. Избрали в комитет комсомола. Сначала членом, потом — секретарем.

В институте райком не забыл своего выдвиженца. На третьем курсе студента Иванова приняли в партию.

Когда в период полового созревания молодому человеку понадобилась женщина, он не пошел по традиционному пути влюбленностей и ухаживаний. Связываться с ровесницами — глупо. Забеременеет — хлопот не оберешься, могут заставить жениться. Откажешься — обвинят в аморальности, попрут из партии. Тогда — конец карьере!

Федор напросился в гости к одинокой немолодой женщине, соседке по дому. Дескать, скучно мне в обществе сверстников, я стою выше по запросам и по потребностям. Почувствовал родственную душу человека неординарного, живущего в будущем веке.

Поколебавшись, соседка согласилась. Студент явился без цветов и шампанского. Справедливо полагал, что его молодость — самый дорогой подарок. Выразился ясно и четко. Ему нужна женщина, женщине нужен мужчина — таков закон природы. Любые признания в любви и верности попросту смешны.

Огорошенная подобной дерзостью, соседка была не в силах ни отказать, ни согласиться. Молчала. Ее молчание Федя посчитал за согласие и принялся деловито раздеваться. Сопротивления, даже показного, не последовало.

Член парткома и профкома института, активный борец за высокую нравственность, приверженец идеям марксизма-ленинизма, Иванов заботливо поддерживал достигнутый имидж. Выступал по любому поводу, начиная от анализа успеваемости и кончая обсуждением закрытых писем Центрального Комитета. Он усвоил, что главное не то, о чем человек говорит, главное то, что он — на виду у начальства. Значит, его не забудут, не спишут в архив, где уже прозябает немалое количество обанкротившихся активистов.

Любой магазин нуждается в броской вывеске, любому товару необходима умная реклама. И хотя Иванов — не магазин и не товар, но и ему требуется этакая красочная заставка. В виде красивой и умной жены.

Поэтому Федор Федорович подошел к выбору спутницы жизни со всей серьезностью делового человека. Начал с того, что развелся с первой женой — тусклой, бесцветной особой, молчаливой и до тошноты покорной. Двое детей не преграда для расторжения брака, алименты — не финансовая катастрофа.

Поиски достойной женщины продолжались долго, очень долго! Вторично ошибиться Иванов не имел права, ибо второй развод для деятеля такого ранга мог неблагоприятно отразиться на карьере.

Он посещал театры и концерты, скучал на банкетах и званых вечерах, бывал на ярмарках и распродажах. Везде внимательно разглядывал красавиц, молодых и не очень молодых, общительных и таинственно помалкивающих, грудастых толстух и хрупких девчонок. Озабоченно высчитывал достоинства и недостатки, примерял женщин на роль супруги, как в магазинах перед покупкой примеряют обувь. Не жмет ли? Не болтается ли на ноге? Смотрится со стороны или не смотрится?

Однажды он заметил сдобную красавицу. Прогуливалась та по старому Арбату в компании молодых людей. Вокруг нее, облизываясь, кружились мужчины… Признаться, было на что облизываться!

Пухленькая, но не толстая. Овальное личико освещали выразительные глазки. Веселая, бойкая. В меру скромна, в меру развязна. Голос походит на мелодию, которую вызванивают сотни колокольчиков…

Ни одного недостатка, ни во внешности, ни в поведении «жених» не обнаружил. Правда, настораживали слишком уж оценивающие взгляды, которыми женщина окидывала мужчин… Но разве можно за это осуждать? Ведь Иванов тоже ищет свою судьбу, так по какому праву можно запретить искать ее женщине?

Федор Федорович осторожно навел справки.

Ему явно повезло! Отец девушки — бывший сослуживец. В бытность Иванова инженером они служили на одном заводе, правда, в разных цехах.

Друзья свели их на одном совещании. Напроситься в гости не составило труда. Кажется, сослуживец с первого слова понял далеко идущие намерения бывшего инженера и обрадовался. По его старомодному мнению, дочь уже переросла брачный возраст, и сбыть с рук залежалый товар, да еще так удачно — великое счастье для отца.

Одна встреча… Вторая… Третья…

Испытывал ли Иванов если не любовь, то хотя бы элементарное мужское желание? На этот вопрос он, пожалуй, ни тогда, ни сейчас не подберет ответа. И да, и нет. Равнодушие растоплено, но голова не закружилась, и закружится ли она вообще?

Но как же подойти к красавице? Завести деловой разговор, как он однажды проделал при знакомстве с одинокой женщиной, Федор Федорович не решался. Там шла речь о взаимном удовлетворении физиологических потребностей, здесь — выбор спутницы жизни.

Пришлось пустить в ход признания и невинные поцелуи. Манеры «жениха» Клавочке понравились. Правда, она предпочла бы большую смелость во время объятий и не особенно сопротивлялась бы, примени парень более откровенные ласки… Но впереди — огромная жизнь, хватит времени и на ласки, и на все прочее.

Взгляды Иванова на их будущее тоже не противоречили ее впечатлению.

Через две недели, заполненные разговорами и объятиями, Клава очутилась в постели политического деятеля. Через месяц они зарегистрировали брак…

Наступление эры реформ Иванов встретил во всеоружии. Он еще во второй половине восьмидесятых понял — развал партии неминуем, плановое хозяйствование доживает отведенное ему историей время, на пороге — новые идеалы и новые веяния.

Необходимо срочно перестраиваться! Иначе — неминуемое забвение, экономическая катастрофа.

Из речей и выступлений активиста стали исчезать восторженные признания в преданности партии, призывы отдать все знания и силы построению в стране коммунистического общества.

К моменту победы так называемой «демократии» Иванов окончательно перекрасился. Со свойственной ему энергией он громил тиранию компартии, засилье кагэбэшников, грабительскую систему планового ведения хозяйства. Вздымая к потолкам залов и сцен пухленькие ручки, он с таким жаром пел хвалебные оды новому строю, что его коллеги, такие же перевертыши, завистливо переглядывались, вздыхали.

Преданность и активность молодого инженера заметили и… отметили. Его избрали в родившуюся Думу.

Правда, нужно честно признаться — избрание произошло не без активной помощи супруги.

Восхождению инженера на политический Олимп помогали с двух сторон. Тащили те, кому он пришелся по душе из числа стоящих у власти. Подталкивали мобилизованные Клавочкой неведомые силы.

Во время встреч с избирателями будто из-под земли появлялись ящики с пивом, бутылки с шампанским и коньяком, прилавки, заваленные шоколадными батончиками. Под аккомпанемент невесть кем нанятых оркестров звучали хвалебные оды в адрес достойного кандидата, разбрасывались красочные листовки с его жизнеописанием.

Иванов не задумывался над источником подобных благ. Какими путями жена достигла покровительства богатых спонсоров, его не интересовало. Ибо служить мужу — служить семье. Это — обязанность любой женщины.

В выборе спутницы жизни он, кажется, не ошибся!

Сейчас приближались выборы, и депутат с тревогой задумывался об их исходе. Достаточно ли будет его многочисленных выступлений и разоблачений с думской трибуны? Не разочаровались ли избиратели в своем избраннике? Не следует ли погасить их возможное разочарование всемогущим пивом и дармовым коньяком? Не пора ли приступить к печатанию многокрасочных плакатов и листовок?

Вон как на прошлых выборах правильно оценил ситуацию тот же Жириновский! Разбрасывался подарками и обещаниями, будто фокусник на ярмарке. То, что эти обещания оказались на практике воздушными шарами, запущенными на ко всему привычное московское небо, значения не имело. Главное — результат.

А где взять деньги тому же Иванову? Эфирное время бесплатно не предоставят, ни одна типография без оплаты листовок не напечатает. Не говоря уже о бешеной стоимости алкогольных и безалкогольных напитков, которые придется выставлять колеблющимся избирателям…

Депутат понял: пришло время обратиться за помощью к жене…