Хрустальный лес

Рассказы об амурских ребятах и повесть о детях, которые живут в степном целинном крае и помогают взрослым выращивать хлеб.

Корни есть у могучих кедров и у скромных полевых цветов. Корни есть у золотого хлебного колоса. А есть ли корни у Человека? Есть, только они невидимые. Связывают эти корни Человека с родной Землёй.

Земля — как мать. Она взрастила Человека, отдала ему всё, что у неё есть: леса, поля, горы, моря, реки, даже воздух — и тот отдала: «Летай, пожалуйста». Только попросила: «Береги всё это, не разоряй, не растрачивай зря, ведь это и для тебя, и для твоих детей, и для внуков, и для правнуков».

Вырос, возмужал Человек. Тесно ему на Земле стало — в Космос взлетел. Но где бы ни был он — пусть на самые дальние звёзды улетит, а на Землю всегда вернётся.

Одна у Человека Земля, так же, как мать бывает только одна. И должен он любить её, помогать ей.

Должен заботиться, чтобы не скудели её поля, не редели леса, не мелели реки и озёра. Чтобы воздух её всегда был чистым.

Капельки амурские (рассказы)

Капельки амурские

Валю разбудил глухой скрежет и толчок. Она испуганно приподнялась и лишь тогда вспомнила: «Амур… плывём по Амуру…» В каюте было душно. Сквозь щели деревянной решётки, загораживавшей окно, пробивались с палубы полоски электрического света. Осторожно, чтобы не разбудить младшую сестрёнку Таиску, спавшую с ней «валетиком», Валя спустила ноги с кушетки. Напротив, отвернувшись лицом к стене, спал папа. Больше из пассажиров никого: каюта была двухместная.

Кап… кап… кап… — послышалось в тишине. Затихло немного и снова: кап… кап… кап… кап… Это падала вода из неплотно привёрнутого крана умывальника. Валя подошла, подставила руку под кран. Капли обрадованно затарабанили по ладони.

— Капельки амурские!.. — ласково прошептала Валя, чувствуя, как её ладошка, сложенная горсточкой, наполняется прохладной водой. Девочке вспомнилось, как часто повторял папа: «Водица амурская… Нет её лучше и вкуснее на свете…»

Вершины кедров

Гриша любил открывать по утрам ставни; так уж давно повелось, что открывал их только он. Если мальчик долго не просыпался, мать стряпала при огне, а ставни открывать всё равно не шла… Впрочем, такое случалось редко.

Вот и сегодня, едва полоски света протянулись из щёлочек в ставнях на одеяло, Гриша вскочил, всунул ноги в валенки, накинул шубейку и выбежал на крыльцо.

Утро было морозное; приятно хрустел под валенками ледок, а на завалинках мёрзлая земля была чёрная — стоял март и днём уже подтаивало.

Хрустальный лес

Пекла бабушка оладьи. Сняла последние со сковородки, глядь — а на дне миски ещё маленько теста осталось; соскребла его бабушка ложкой да шлёп на середину сковородки — не пропадать же добру. И получился оладушек, маленький, кругленький, с двумя дырочками, будто чей носик торчит, того и гляди, зашмыгает. Только носик, а больше ничего…

— А если вот эдак? — улыбнулась бабушка и разложила на тарелке вокруг оладушка два лесных коричневых орешка, пару лепестков шиповника да ягодку клюквинку.

— Ты чего это, старая, забавляешься? — удивился дед.

Непохожие сестры

На иных сестёр посмотришь и не можешь удержаться, чтобы не сказать: «До чего же вы похожи!»

А вот про Таню и Наташу Даниловых всегда говорят с удивлением: «Родные сёстры, а такие разные…»

Правда, ростом Таня и Наташа почти одинаковы, хотя Наташа уже в третий перешла, а Таня только нынче в школу пойдёт. У Тани лицо круглое, щёки румяные, короткие каштановые косички забавно торчат в разные стороны; вся она как сбитая, крепкая, загорелая. А Наташа — вся в маму: волосы светлые, кудрявые, а глаза какие-то даже чересчур синие, будто их Наташа взяла да синим карандашом и подголубила. А уж худенькая, словно тростинка. Её даже в акробатическом этюде брали старшеклассники участвовать, потому что она легче пёрышка к потолку взлетает. С тех пор Наташа стала ходить как-то по-особенному, чуть приподнимаясь на цыпочки, а мизинчики отставляет: кажется, вот-вот возьмётся за края юбочки и начнёт раскланиваться, как артистка в цирке.

Дед-непосед и его внучата

Когда на высоком берегу среди густой зелени показались новые бревенчатые домики, мама напомнила Вовке:

— Бабушка будет тебя целовать. Смотри не увёртывайся. Слышишь?

Вовка вздохнул и кивнул головой, остриженной под машинку. Больше всего в жизни он не мог терпеть поцелуев. Мама уже и обижаться перестала: она понимает, что для Вовки лучше, чтобы его стукнули, чем поцеловали. Как-никак в третий класс человек перешёл. Пускай вон Мишутку сколько хотят целуют, ему только пятый год идёт, и он может часами тереться возле мамы, словно котёнок.