Homo Super (Рыбка-бананка ловится плохо)

Повесть в жанре «черного юмора» о последствиях евгенического эксперимента по выращиванию сверхчеловека, проводимого в ближайшем будущем.

Часть первая. Экстремальная пара

1

Судя по всему, мир был с грехом пополам запущенным механизмом, либо часами, подсоединенными к адской машинке, либо просто стеной без верха и низа, в которую время добавляло новые бесчисленные кирпичики, складывая дурацкую башню, бессмысленную мозаику, видимую только со стороны (но кто обладал даром «выходить из стены»?); в любом случае – как деталь, шестеренка или кирпич, – Эдуард Пыляев плохо соответствовал замыслу. Вероятно, где-то там, наверху, его проектировали с похмелья, папаша выполнил свою постельную работу без особого вдохновения, душа слишком долго провалялась на складе в ожидании очередного воплощения. В результате зубья шестеренки покрылись ржавчиной, деталь имела изъян, кирпич получился неправильной формы – и Эдик чувствовал себя в этой жизни крайне неуютно. Дня не проходило, чтобы он не нарвался на неприятности. Его отличала удивительная способность наживать себе смертельных врагов. В некоторых людях он возбуждал необъяснимую, но стойкую ненависть. Он никогда не умел вовремя уйти в сторону, дабы избежать бессмысленного конфликта. Мир старательно царапал его острыми краями и щедро раздавал пинки под зад. Эдику пришлось продираться сквозь толпы враждебно настроенных статистов, ожидать по ночам надвигающегося краха и отчаянно дергаться в светлое время суток, чтобы защитить свою жизнь и микроскопическое достоинство.

Он был одним из неудачников, обреченных на медленное и болезненное вымирание. Ему не везло ни в мелочах, ни по крупному. Если он сворачивал за угол, можно было с уверенностью утверждать, что там расположились менты – достаточно тупоголовые, чтобы не понять, кто есть кто, – и полночь он встречал в предвариловке. На него частенько «наезжали» в барах, вагонах метро, парках, непременно на базаре и с почти стопроцентной вероятностью – после одиннадцати вечера на любой пустынной улице. В начальники ему всегда доставались редкостные болваны без чувства юмора, и надо было следить за собой, чтобы в шутку не назвать отверстие дыркой. Хорошо, что на самолете он летал всего один раз. При заходе на посадку «двести четвертый» не мог выпустить шасси, и Пыляев проболтался в воздухе лишних двадцать восемь минут до устранения неисправности – двадцать восемь самых долгих минут в его жизни. С тех пор Эдика вряд ли удалось бы затащить в аэропорт – даже на бесплатный рейс до Гонолулу с гарантированно приятными последствиями (хула-хула, вилла на Мауи, серфинг, орхидеи в лунном свете, томно стонущие гавайские гитары, девочки, не ведающие стыда и не воспринявшие всерьез концепцию греха).

Эдик был податлив, как дохлая медуза. Легчайшие сквозняки нарушали его неустойчивое равновесие и сдували карточные домики, возводимые им без фундамента. Однажды он задумался над словами, напечатанными в одной толстой старой книге, и бросил это бессмысленное занятие – строить на песке.

До тридцати пяти он работал «инженегром» в «Тепловых сетях». Не потому, что нравилось, а чтобы не сдохнуть с голоду. Потом вдруг начал пописывать книжонки. Детективы для дефективных. Не самый худший способ зарабатывать деньги. Но больше денег – больше проблем… Как выяснилось позже, его неприятности только начинались.

Он не сумел бы манипулировать ни одним человеком из своего окружения. Он не мог управлять даже самим собой, и центробежные силы превращали его раздробленную личность в совокупность бессильных теней, бешено кружившихся на распадающейся карусели урбанистической паранойи.

2

Эдик и Элка познакомились на вечеринке у Вислюкова в самом начале третьего тысячелетия от Рождества Христова. Ох и веселые это были времена! Думая о них, Пыляев впадал в тихое бешенство.

Тропические леса исчезли – «кислородная подушка» планеты опустела. Океан был загажен, как отхожее место, и надо было потрудиться, чтобы отыскать на одном из пяти континентов чистую пресную воду. Озоновый слой истончился и превратился в решето для ультрафиолета. Атомные станции производили подавляющую часть электроэнергии. Места захоронения радиоактивных отходов стали очагами перманентной мутагенной угрозы. Доля младенцев, рождавшихся с генетическими отклонениями, достигла пятидесяти процентов. Человеческая раса утратила естественную жизнеспособность. Загрязненный воздух разъедал легкие, как кислота – металл. Модифицированный вирус СПИДа завершал победное распространение по планете. Дьявольски изощренная и утешительная ложь доминировала во всех средствах массовой информации – от сети Интернет до устаревших книг, переполненных жвачкой для размягченных мозгов. Запасы полезных ископаемых стремительно истощались. Промышленность пожирала саму себя, как хирург-каннибал из рассказа Кинга. Энергия – бесплотный призрак жизни, заряд в электрошоковом стимуляторе цивилизации – стоила баснословно дорого: дороже земли, воды, благоразумия и тем более совести. Доблестные и неизлечимо верные присяге вояки забавлялись своими компьютерными играми, которые только казались им нескончаемыми. Большинство их погремушек уже утратило смысл, но бессмысленность – лучший друг террора. Пастухи из правительств, загипнотизированные собственным маразмом, продолжали считать, что пасут вверенные им стада, а те давно вышли из-под контроля. Всепланетный муравейник превратился в механистическое «чудо», запрограммированное на самоуничтожение. Фетишем была «материальная культура» – изнанка идеологии, такая же бесчеловечная, как коммунизм и фашизм. Серое вещество, купавшееся в излучениях, становилось все великолепнее. Венцы творения поражали мудростью и трепетной любовью друг к другу. Смертная казнь была отменена почти повсеместно. За убийство человека давали от восьми до двенадцати лет. При хорошем поведении был шанс выйти через пять. Амнистии по поводу избрания очередного президента иногда сокращали этот срок до трех. Торжество додекафонии, распад тональных закономерностей знаменовали и полную утрату гармонии в сознании каждого и в обществе в целом. Искусство стало самым изощренным способом получения удовольствия – чем-то вроде вибратора сверхвысокой частоты. Графоманы, рифмоплеты, мазилы и ди-джеи уже давно занимались самоудовлетворением, вскарабкавшись на голую вершину мира и пуская там декадентские пузыри… Почти каждый убедился в том, что химия – единственная стоящая вещь. Она с успехом заменяла материнскую любовь и супружескую верность. Творила сны и сдерживала стрессы. Транквилизаторы, тревеллеры, снотворные, диггеры и антидепрессанты раскупались быстрее, чем вечерние газеты. Половина населения «неблагополучных районов» сидела на «корректорах поведения», даже не подозревая об этом. Диазепам, неулептил, прозак, френолон, амитриптилин, пиразидол, радедорм, барбитал – это звучало как поэзия, заклинание или молитва на ночь… Новый эротизм расцвел пышным цветом в эпоху унисекса. Человечки, хиреющие в стеклянных клетках отчуждения, обратили свою нерастраченную энергию любви на протезы – в том числе виртуальные (что было гораздо безопаснее, гигиеничнее и комфортабельнее, чем «живой» секс, и не нарушало драгоценного душевного покоя). В общем, наступили действительно славные денечки! Все погрузились в заупокойный коммерческий транс. Идол прогресса окончательно обратился в миф. Шесть с лишним миллиардов идолопоклонников вдруг обнаружили, что оказались по уши в дерьме. Причем в собственном (пожалуй, это еще обиднее). Но было поздно. «Точка возврата» была пройдена. Если вы любитель кинодрам с недвусмысленными концовками, то эти времена – для вас, потому что заканчивался самый длинный и впечатляющий фильм в истории. Однако оглушительного финала не получилось. Кое-кто из сильно веселившихся ребят, накачанных «экстази», думал, что будет танцевать даже под падающими бомбами, но все оказалось гораздо хуже: не очень-то попляшешь, вдыхая углекислоту, с раком легких в последней стадии и на хилых подкашивающихся ножках, из костей которых медленно исчезает кальций.

Боже, храни всех кретинов, отравленный воздух, искусственый фаллос, мирный атом и нефтяную пленку!..

Короче говоря, у Эдика было хреновое настроение. Очень хреновое. Во время приступов мизантропии он ненавидел даже себя. Каким-то дурацким и непонятным образом это утешало. Как будто наконец обнаружился крайний в длинной очереди на кладбище. И становилось легко и спокойно. Очередь продвигалась быстро.

3

Когда они вышли на улицу, снег уже прекратился. Было около полуночи. Городу, укрытому серым саваном, снился кошмарный сон. Какие-то паразиты корчились у него в кишках. Луна над крышей дома показалась Эду помятой, будто тоже перебрала.

Девочка его не обманывала – в углу двора поместились «фиат-темпо», темно-красный, как сгусток крови, и черный джип «чероки». Эдик хотел уже воспроизвести вслух последнюю сводку об угонах, когда из-под арки вышли двое и двинулись ему навстречу.

Сопляки. Лет по восемнадцать. Без видимых отклонений от нормы. Но отклонения имелись – он нутром чуял.

Пыляев не удивился. Было бы странно, если бы этого с ним не случилось.

– Ого, какая у тебя телка! – сказал один из сопляков.

4

«О Господи! – думал он, взбираясь по лестнице, будто на Пик Коммунизма по северному склону. – Что я делаю? Если осталось в пределах досягаемости хоть что-нибудь не залапанное, то вот оно. Она действительно невинна, как ни смешно это звучит! Невинна, даже если ее имели три негра одновременно. Невинна, как слепая природа, а я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Прямо сейчас я помочусь в чистый колодец. Вот прямо сейчас!..»

Странные мыслишки разбегались по темным подворотням, ныряли в извилистые переулки; если следить за каждой, бог знает, куда они могли завести… Короче говоря, Эд психовал. Это был тот случай, когда перебор с водочкой его болезненно возбудил. Но перебор оказался не таким сильным, чтобы отключились мозги. С самооценкой у Эдика все было в порядке – к числу нарциссирующих придурков он не принадлежал. И не считал себя настолько неотразимым, чтобы двадцатилетняя девочка (явно не шлюха) падала перед ним на спинку в первый же вечер. Что-то здесь было не так. Ему хотелось увидеть, чем же все закончится. Да-а. Машина, телохранители-мутанты, квартира в здании категории «охраняется государством» – сопоставляй, дурашка!..

Собственно, ночь начиналась, как одна из лучших в его жизни. За бронированной дверью квартиры номер девять обнаружился райский, хорошо прогретый уголок с камином, в котором пылали настоящие березовые дрова (а не прессованные брикеты из крошки); тяжелые шторы ограждали от зимы за окнами; дубовая мебель была теплой на ощупь; очаровательные безделушки будто попали сюда из другого, изящно-игривого века; звучала старая музыка из фильма «Лифт на эшафот» – и даже холодная труба Майлса Дэвиса не замораживала, а всего лишь отстраняла…

Буколическая седовласая бабулька (очевидно, прислуга) с аурой легендарной Арины Родионовны приготовила гостю грог, но Эд уже и без того достиг вершин кондиции. Понятливая бабушка вскоре ускользнула куда-то через боковую дверь; Пыляев остался наедине с Элеонорой.

Он бросил взгляд на швейцарские маятниковые часы. Маятник кромсал вязкий воздух, зловеще мерцая в полутьме. Было два часа после полуночи. Что-то назревало…

5

«Ты же знал, что так будет, родной?» – спрашивал Эд у самого себя. И тут же отвечал: «Да знал, знал, пропади оно все пропадом!..» Пальцы с трудом находили пуговицы. Что-то в облике опечаленного «адвоката» мешало Пыляеву сразу послать его подальше. Потом, с застегнутой ширинкой, он почувствовал себя гораздо увереннее. Он даже решал, не свалить ли отсюда без всяких послесловий. И догадывался, что свалить не дадут. Почему-то он вспомнил Глаза, оставшегося в «джипе».

Эллочка одевалась без всякого стеснения – как дошкольница или исполнительница стриптиза в артистической уборной. Когда безобразие исчезло под трусиками, Пыляев готов был все ей простить и разрыдаться от ее чистой красоты.

«Адвокат» по-хозяйски прошествовал к дивану, попирая неоскверненный ковер дорогими туфлями, включил лампу с зеленым абажуром и звякнул колокольчиком. Когда в проеме возникла бабуля-одуванчик, бородатый дядя буркнул:

– Принеси чего-нибудь горло промочить.

Оказалось, что горло в этом доме можно было промочить на выбор: бренди «Хенесси», вином «Шато-Марго» 1982 года, минеральной водой «Перрье». «Адвокат» выбрал минеральную воду, набулькал себе полстакана, выпил, достал пачку «Труссарди», закурил и бросил сигареты на столик.

Часть вторая. Мышонок

6

Насчет «сказки» Элкин папаша, конечно, приукрасил, но в течение ближайших нескольких лет Эдик действительно ощущал подозрительную легкость бытия.

Впрочем, это ощущение появилось далеко не сразу. Наутро, проснувшись в квартире номер девять с помойкой во рту и блуждающим отбойным молотком в черепе, он долго пытался понять, отчего ему так хреново. Потом вспомнил – вчера он навеки потерял свободу, а Эдик считал себя животным свободолюбивым. По крайней мере теоретически… Малюсенькая и совершенно дурацкая надежда на то, что вчерашний наезд Евгенического Союза отменяется, конечно, родилась в момент пробуждения самого Пыляева, подрыгала рахитичными ножками и умерла, не приходя в сознание.

Он обвел взглядом комнату. Сквозь приоткрытые жалюзи нехотя сочился утренний свет. Пионерский костер в камине угас, как и романтический порыв в сердце. Давали знать о себе перебинтованные мизинцы. На столике лежала знакомая пачка сигарет, а рядом белел картонный прямоугольник. Визитная карточка.

Эд взял ее, поднес к глазам и прочел:

7

Во время непродолжительной официальной части Пыляев с особой силой ощутил свою уязвимость, малость и слабость перед лицом силы, похожей на гигантский каток, который разгонялся в полной темноте и был до поры до времени невидим, – каток, специально предназначенный для раскатки недовольных и сопротивляющихся в листы стандартной толщины.

Тело Эдика осталось на дне каменного ущелья, среди домов, населенных зомби; оно цепенело и обмирало от страха и дурных предчувствий, а душа уже пустилась в безнадежное бегство, растягиваясь, словно резина рогатки, – лишь для того, чтобы затем с утроенной энергией устремиться обратно и как следует хлестнуть по мозгам…

Вместе с Вислюковым и Ритой (ее телефон молчал) исчезла иллюзия, что когда-нибудь все снова будет в порядке. Да и сам Эдик исчезал, оставляя тень, не похожую на себя, – вероятно, только росчерк пера на бумаге и набор компьютерных абстракций. Что-то должно изменяться к лучшему – или мир, или твои мозги. В первом случае это называется «повезло»; второй случай считается клиническим и называется «безумие».

Кто ты, если уже нет людей, знающих твое имя? Персонаж городского фольклора? Призрак подворотни? «Летучий голландец» забегаловок и баров? Глюк обдолбившегося наркомана? Плод больного воображения?.. Ты существуешь лишь как двойное отражение собственных представлений в представлениях тебе подобных. Трагическое отчуждение создает повод для сомнений во всем. Существование становится зыбким… до тех пор, пока не напомнит о себе пустой желудок или переполненный мочевой пузырь.

Пыляев плыл по течению. Он казался самому себе чучелом, присыпанным нафталином, которое таскают с места на место с ритуальными целями суетливые, но еще не растратившие жизненной силы фетишисты. Он чувствовал себя инфантильным слюнтяем, и преодолеть свой инфантилизм ему было труднее, чем допрыгнуть до луны…

8

Храм Универсальной церкви они покинули около шести вечера.

Снаружи было так холодно, что душа стыла в теле, как суп в плохом термосе. Несмотря на это, неизменно корректные люди подходили к Пыляеву, поздравляли, улыбались, трогали за руки и без злого умысла задевали сломанные мизинцы, целовали Элку серыми губами, бережно обнимали Бориса Карловича. Невозможно было определить, кто из них принадлежал к Союзу, кто был просто безмозглой марионеткой, а кто наивно и честно полагал себя «слугой народа». Мелькали галстуки, уши, часы, зубы, носы, проборы, зрачки, очки, туфли, ноздревые фильтры…

Эдика охватило жуткое по силе ощущение безысходности. Он рванулся было выпить чего-нибудь в баре при часовне, но одноглазый Гена вежливо завернул его, намекнув на жесткий график. Пыляев убеждался в том, что сбои в запланированных программах Союза практически исключены. Следующим номером был намечен банкет в поместье Хрусталя. Открыв холодильник в лимузине, новобрачный утешился «Абу-Симбелом», слегка разбавленным водкой.

Ровно в шесть кортеж убрался со стоянки храма. Эдик скорчился в душноватом салоне, не обращая внимания на сидевшую рядом суку в люминесцентной шкуре. Вид у нее был самый невинный. А он чувствовал себя так, словно только что ему всучили в секс-шопе некачественный товар. В свете проносящихся мимо фонарей люди казались безумными елочными игрушками. Из приемника доносился неразборчивый скрежет индустриального джаза.

Потом горящие фонари стали попадаться заметно реже. Впереди чернели трущобы заброшенных районов. Заповедник люмпенов, а заодно – карантинный пояс. Территория нулевой ценности.

9

Через минуту фейерверк иссяк, отгремел; кончился метеорный дождь, но осталось зеленое свечение фитотрона в восточной стороне неба, внушавшее неясную тревогу, будто там восходила луна кошмаров. Громада дома закрывала источник света, однако все вокруг приобрело какой-то аквариумный вид. Тополя торчали жуткими черными башнями. Настоящая луна уже взошла, висела высоко на юге, чтобы никто не усомнился в реальности происходящего, – миллионнолетняя монета на бесплотном бархате, выпадающая всегда одной и той же стороной. Воздух, набитый стеклянным крошевом мороза, казался тяжелым и вязким.

Вертолеты взлетели, подняв скоротечную метель над озером. Из-за белой пелены показались темные будки, похожие на собачьи. Потом Эд догадался, что это были лебединые домики, заброшенные с осени и основательно вмерзшие в лед.

На газоне перед домом вполне поместилось бы поле для соккера. За отодвинутым на полкилометра решетчатым забором затевалась какая-то возня. У границы частного владения скопилось с десяток легковых автомобилей и микроавтобусов. Туда же направлялись охранники Хрусталя в форменных куртках. Кто-то хрипел в мегафон. Скрещивались лучи фар и ручных фонарей. Папарацци долго не сдавались. Завыла полицейская сирена. Оркестр играл что-то легкое…

Эдик на живом примере усвоил, что никому не удается отодвинуть истеричное окружение так далеко, как хотелось бы. Он и не подозревал, что присутствовал на открытии затяжного сезона охоты. Вялой охоты, которая будет периодически активизироваться в течение полутора десятков лет. Сейчас «охотились» на него и на его еще не родившегося сына.

Невозмутимый Борис Карлович и Элеонора втащили его на буксире в светское общество. На некоторое время он оказался в фокусе внимания. Эдик пожимал холодные лапки, имевшие фактуру гниющих водорослей, и пялился на бриллианты, совершенство которых оттеняло уродство морщинистых шей. Имена и титулы пришлось пропустить мимо ушей. Ему отчаянно хотелось в сортир, пока его представляли пузатым дядькам, похожим на пингвинов, и фарфоровым бабам, истекавшим сладкой патокой. И от первых, и от вторых начинали ныть зубы. Настроение слегка улучшилось, когда он разглядел среди золотой молодежи очень даже стильных цыпочек. Кто-то тонко и едко прошелся по поводу его опусов. Эдик не обиделся. Он даже похихикал за компанию. Сам-то он прекрасно знал цену своей писанине.

10

– А, вот ты где! – обрадованно сказал Борис Карлович, перехватив зятя на обратном пути из туалета. Он был настроен благодушно. – Что такое? Перебрал, сынок?

– Да пошел ты! – огрызнулся Пыляев.

Наверное, на нем лица не было. Сквозь ватную оболочку опьянения проникали какие-то неприятные флюиды и дырявили сердце, как шпаги дерьмового фокусника. Хрусталь не отставал.

– Пойдем познакомлю тебя кое с кем.

– С Элкиной мамашей, что ли?