Голубая звезда

Бенцони Жюльетта

Часть вторая

Обитатели парка Монсо

 

 

Глава 5

Что можно подчас найти в кустах

Следовать за лимузином для такси Альдо почти не составило труда. «Роллс-ройс» ехал неторопливо и величественно, как и подобало столь роскошному средству передвижения; шофер явно старался по возможности меньше подвергать тряске пассажиров, уставших после долгой дороги. По бульвару Денен и улице Лафайета машина выехала на бульвар Осман, проследовала до его пересечения с улицей Курсель и остановилась, чуть не доезжая парка Монсо. Морозини часто бывал в Париже и хорошо знал город. Он предполагал, что длинный черный автомобиль направлялся в так называемые богатые кварталы, однако был удивлен, увидев, как перед ним открылись ворота внушительного особняка на улице Альфреда де Виньи, соседнего с тем, где он был частым гостем, – особняком маркизы де Соммьер, его двоюродной бабки, которая была крестной его матери и вплоть до ее смерти каждую осень приезжала на несколько дней в Венецию, чтобы обнять нежно любимую крестницу.

Шофер Альдо, видно, знал свое дело: он миновал дом, куда въехал «Роллс-ройс», и остановился чуть подальше, прямо у дверей особняка г-жи де Соммьер.

– Дальше куда? – обернулся он к пассажиру.

– Если вы не очень спешите, позвольте мне немного подумать.

– О, мне-то спешить некуда! Счетчик работает... Глядите-ка! Похоже, ваши знакомые собрались тут поселиться? Багаж прибыл, а?

Действительно, ворота особняка вновь распахнулись, на сей раз перед тем самым фургоном, к которому на вокзале направились нагруженные сундуками и чемоданами носильщики и «громилы» под предводительством великана Богдана. Это зрелище погрузило Морозини в глубокую задумчивость.

Верный своим привычкам, он, приезжая в Париж, неизменно останавливался в «Ритце»: его привлекали многочисленные возможности приятного времяпрепровождения, комфорт отеля, а также близость к Вандомской площади, где находился магазин его друга, антиквара Жиля Вобрена. Однако сегодня князь без колебаний предпочел бы третьеразрядную гостиницу, если бы таковая имелась напротив дома, в котором скрылись его сапфир и прекрасная Анелька. В крайнем случае его устроил бы и фургончик дорожных рабочих: мысль о том, чтобы удалиться от этого места, ставшего столь притягательным, была ему невыносима. Даже расположенный в двух шагах отель «Рояль-Монсо» казался слишком далеким.

Идеальным вариантом было бы, конечно, явиться со своим нехитрым багажом в дом старой маркизы, но близился к концу апрель, а г-жа де Соммьер своим привычкам тоже не изменяла: вот уже много лет она закрывала свой парижский особняк 15-го числа этого месяца, не раньше и не позже, и отправлялась, как она говорила, «нaвeдаться в замки». Визитам в имения своих родных знатная дама посвящала весну и лето, затем вознаграждала себя недолгим пребыванием в Виши, осенью же наступал черед поездок за границу: непременно Венеция, Рим, Вена, иногда Лондон или Монтре.

Поскольку маркиза приходилась ему родственницей, Альдо уже решил было позвонить к привратнику и попросить гостеприимства – пусть даже придется расположиться среди зачехленных кресел, – как вдруг тишину улицы нарушила чья-то твердая поступь. Шаги приближались и замерли между машиной и калиткой дома маркизы. Подошедший наклонился, чтобы разглядеть пассажира такси. В тот же миг Альдо чуть не вскрикнул от радости: из-за стекла на него смотрело лицо Мари-Анжелины дю План-Крепен, глуповатой перезрелой девицы, состоявшей у г-жи де Соммьер в чтицах, компаньонках и на побегушках. Если она здесь, значит, и старая маркиза где-то поблизости.

Попросив шофера еще немного подождать, Альдо пулей вылетел из машины и устремился к даме с выражением такого восторга на лице, с каким, наверно, рыцарь Галахад спешил к Святому Граалю.

– Вы здесь? Боже, какой неожиданный подарок судьбы!

В наступающих сумерках она не сразу узнала его и отпрянула к дверям, несколько раз перекрестившись.

– Но, сударь... Что вы себе позволяете?..

По счастью, на улице как раз появился фонарщик, и света прибавилось. В мгновение ока разъяренная старая дева превратилась в нежно воркующую голубицу.

– Иисусе!.. Князь Альдо! – воскликнула она, и нотки экстаза зазвучали в ее голосе. – Глазам своим не верю! Вот это сюрприз! Как же будет счастлива наша дорогая маркиза!

– Разве она еще здесь? Я был уверен, что она отправилась в свое ежегодное турне...

– Боюсь, что на сей раз это будет затруднительно: наша дорогая госпожа так неудачно оступилась в ванной, что сломала три ребра. Ей предписано воздержаться от путешествий... и настроения ей это не улучшило.

– Если так, мне, наверно, не стоит сейчас обременять ее своим визитом? Ей, должно быть, необходим полный покой...

Первые капли упали на мостовую. Мадемуазель Анжелина подняла руку без перчатки ладонью вверх и, удостоверившись, что действительно пошел дождь, раскрыла большой островерхий зонт, который предусмотрительно носила с собой.

– Именно это говорит ее врач, но сама она так не считает. Ваш приезд обрадует ее несказанно. Она, видите ли, просто умирает от скуки.

– Правда? Так вы думаете, она согласится приютить меня на несколько дней? Я только что приехал из Польши. Не успел дать телеграмму в отель, где я обычно останавливаюсь, и в нем не оказалось мест, а пробовать другой у меня нет , особого желания.

– Хвала Пресвятой Деве, да госпожа с ума сойдет от радости! Мы устроим праздник... Вы явитесь к ней словно долгожданный солнечный луч, клянусь вам! Входите же, входите!

Задыхаясь от восторга, Мари-Анжелина лихорадочно рылась в своем ридикюле в поисках ключа и, поглощенная этими непростыми манипуляциями, не удержала зонт, который Морозини едва успел подхватить на лету. Она же, отчаявшись обнаружить искомое, принялась неистово трясти дверной колокольчик.

– Успокойтесь, – посоветовал Альдо, – спешить некуда. Я пока расплачусь с такси и возьму чемоданы.

Таксист уехал, восхищенно покачивая головой: не каждый день встретишь пассажира, который может вот так запросто найти приют там, где захочет, обратившись к первой встречной на улице. Тут открылась дверь и появился привратник, , словно сошедший с рисунка Домье. При виде гостя он самым бурным образом выразил свою радость; впрочем, его излияния объяснялись отчасти предвкушением благодарности, воплощенной в звонкой монете: всем в доме была известна щедрость Морозини. Затем настал черед Сиприена, дворецкого г-жи де Соммьер, который не любил в жизни никого, кроме своей хозяйки да тех людей, по правде сказать, немногих, кого она дарила своим расположением.

Сиприен был слугой, каких мало. Он появился на свет в замке Фошроль, у родителей г-жи де Соммьер, несколькими годами раньше ее. С самого рождения будущей маркизы Сиприен слепо боготворил ее, и всю его долгую жизнь это чувство оставалось неизменным. «Мадемуазель Амелия» с рождения и по сей день оставалась для него – но только когда она, упаси Боже, не могла его услышать! – «нашей маленькой барышней». Маркизу, которая лишь делала вид, что пребывает в неведении, это раздражало и умиляло одновременно.

– Вот старый дурень! – ворчала она порой. – Когда тебе стукнуло шестьдесят пять, быть «маленькой барышней» для молодца, которому под восемьдесят, – это ж курам на смех!

Однако Сиприену своего недовольства она никогда не высказывала, зная, какую боль ему этим причинит. А когда никто из посторонних их не слышал, обращалась к дворецкому на «ты», как во времена их детства, к вящему негодованию своей компаньонки, которая, между прочим, приходилась ей кузиной, – та находила предосудительной подобную фамильярность, хуже того – интимность. Сиприен, со своей стороны, платил ей за это мнение глубокой неприязнью.

При виде Альдо слезы выступили на глазах старого слуги. Он хотел тотчас поспешить к своей госпоже с докладом о госте, но Мари-Анжелина остановила его:

– Князя встретила я, я же и сообщу хозяйке радостную новость! – воскликнула она тоном капризной девчонки, не желающей делиться игрушками. – А вы пока ступайте приготовьте комнату и предупредите кухарку.

– Прошу меня извинить, мадемуазель, но докладывать о посетителях – моя обязанность, и я не намерен уступать ее никому. Особенно сегодня! Наша... госпожа маркиза будет так счастлива!

– Вот именно. Поэтому доложу я!..

Спор грозил затянуться надолго, и Морозини решил доложить о себе сам и направился через анфиладу парадных комнат туда, где почти наверняка рассчитывал застать хозяйку, – в зимний сад, любимое место маркизы в ее парижском жилище.

Особняк был построен во времена Второй империи, внутреннее убранство относилось к той же эпохе, и нынешняя владелица никогда не имела намерения что-либо в нем менять. Залы напоминали одновременно гостиные принцессы Матильды и приемные министерства финансов. Это было засилье плюша и бархата, тяжелой бахромы, золотых галунов, кистей, витых шнуров и плетеной тесьмы на архипелаге мягких кресел, козеток, круглых диванчиков, позволявших наиболее выгодным образом продемонстрировать пышные кринолины; там и сям среди этого великолепия стояли столики из черного дерева с инкрустацией, а над ними покачивались огромные люстры с множеством хрустальных подвесок. Были здесь и большие китайские – или могущие сойти за китайские – вазы, из которых гигантские аспидистры вздымались к перегруженным позолотой потолкам и местами скрывали столь же раззолоченные стены, украшенные банальными аллегориями кисти трудолюбивых ремесленников, мнивших себя соперниками Вазари.

Морозини ненавидел всю эту помпезность. Г-жа де Соммьер, впрочем, тоже, и если после смерти мужа она решила покинуть фамильный особняк в предместье Сен-Жермен, предоставив его в полное распоряжение сына, и поселиться в этом доме, доставшемся ей в наследство, то только ради парка Монсо, чья буйная зелень простиралась под окнами за оградой маленького садика... да еще из подспудного желания досадить невестке и позлить родню.

Дело в том, что прежняя владелица этого неоготического дворца в миниатюре, вышедшая замуж – уже в пору увядания – за дядю маркизы, фигуру известную в парижском свете, в молодости была одной из тех «львиц», в чьих благоуханных альковах были частыми гостями представители древнейших родов Франции, Бельгии, Англии, не говоря уж о русских великих князьях. Анна Дешан, чья красота могла бы ввести в грех целую обитель траппистов, успела разорить кое-кого из этих аристократов, прежде чем стала именоваться г-жой Гастон де Фошроль, и была обладательницей кругленького состояния, которое скрасило закат дней ее мужа, промотавшегося в пух и прах и слывшего позором семьи.

Детей у супругов, разумеется, не было, но, совершенно случайно встретив в один прекрасный день малютку Амелию, экс-куртизанка буквально влюбилась в нее и, когда пришло время составлять завещание, назначила племянницу мужа единственной наследницей. Будь девочка несовершеннолетней, старшие Фошроли, возможно, с негодованием отвергли бы дар столь сомнительного происхождения – хотя кто может за это поручиться? – но Амелия тогда была уже замужем, а ее муж не был так непримирим в вопросах чести, и вся эта история его скорее забавляла. По его совету наследство было принято; деньги пошли на благотворительные пожертвования и на мессы за упокой души многогрешной усопшей, а дом г-жа де Соммьер сохранила. Чему не переставала радоваться по сей день.

Покрытый ковром паркет скрипел под ногами Морозини. Он приближался к обширному стеклянному помещению кубической формы, чьи стены были украшены японской росписью –тростник на ветру, сбор чая, японки в кимоно, – замыкавшему роскошную анфиладу. Оттуда до него донесся голос – гневный голос, сопровождаемый гулкими ударами трости об пол:

– Что за шум? Вы что там, опять сцепились? Я хочу знать, что происходит в моем доме! И сейчас же! Эй, План-Крепен, Сиприен! Сюда, немедленно!

– Оставьте их, тетя Амелия, пусть себе доругаются без помех! Боюсь, это еще надолго, – рассмеялся Альдо, входя в зимний сад, залитый молочно-белым светом, исходящим от двух больших торшеров с шарообразными колпаками из матового стекла.

– Альдо!.. Ты здесь? Откуда ты взялся?

– Из Северного экспресса, тетя Амелия. И пришел просить вас о гостеприимстве... разумеется, если не слишком вас этим обеспокою.

– Обеспокоишь? Да ты смеешься надо мной! Я же погибаю от скуки в этой дыре!

Упомянутая дыра представляла собой живописное переплетение тростников, олеандров, рододендронов и других растений с замысловатыми названиями; были там и юкки с острыми, как кинжалы, листьями, и несколько карликовых пальм, и неизбежные аспидистры. На этом зеленом и цветущем фоне маркиза напоминала фигуру со средневекового гобелена. Это была красивая старуха высокого роста, очень похожая на Сару Бернар. Копна густых, рыжих с сединой волос свешивалась на лоб пушистым валиком, затеняя зеленые, как листья, глаза, ничуть не поблекшие с возрастом. Одевалась она обычно в платья с узкой талией и расширяющейся книзу юбкой, следуя моде, введенной королевой Англии Александрой, которая всегда была ее излюбленным образцом для подражания. Сегодня изящная шея г-жи де Соммьер, затянутая в шемизетку из тюля на тонких пластинках китового уса, выступала из вороха черной тафты, предназначенного скрыть широкую повязку на груди. Чтобы хоть немного оживить этот мрачный наряд, маркиза надела золотое ожерелье в несколько рядов, украшенное жемчужинами, бирюзой и полупрозрачными эмалевыми подвесками; ее прекрасные руки небрежно играли драгоценными бусинами. Для завершения картины необходимо упомянуть низкий столик, где охлаждалась в ведерке со льдом бутылка шампанского и стояли два или три хрустальных бокала: маркиза имела обыкновение пить по вечерам этот аристократический напиток и каждого, кто бы ни пришел, приглашала разделить с ней удовольствие.

Альдо поцеловал маркизу, затем отступил на шаг, чтобы полюбоваться ею, и расхохотался:

– Мне сказали, что с вами произошел несчастный случай, но, черт меня побери, глядя на вас, это никому бы и в голову не пришло! Вы выглядите великолепно – ни дать ни взять императрица!

Маркиза слегка порозовела, довольная комплиментом, в котором – она это знала – не было и тени фальши. Пальцы ее нервно теребили лорнет, висевший на груди среди ожерелий.

– Незавидная должность, скажу я тебе: те из них, кого я знала, плохо кончили. Но оставь свои мадригалы, налей-ка нам шампанского, садись рядом со мной и рассказывай, каким ветром тебя занесло в Париж. Ты такой занятой человек – ни за что не поверю, чтобы тебе вдруг просто так захотелось поскучать в этом мавзолее...

– Я же сказал вам...

– Та-та-та-та! Я еще не выжила из ума и, хотя для меня нет большей радости, чем твой приезд, должна тебе сказать, что я нахожу его уж очень скоропалительным. К тому же ты не мог знать, что застанешь меня здесь: пятнадцатое апреля, святое для моих привычек число, уже позади. Итак, всю правду!

Альдо наполнил два бокала, один подал ей, затем свободной рукой придвинул низкий золоченый стульчик к креслу, в котором восседала эта удивительная женщина.

– Вы правы, я к вам не собирался. Только когда мое такси остановилось у самой вашей двери, я подумал, что могу, пожалуй, попросить приюта у вашего привратника. А тут как раз появилась Мари-Анжелина...

– ...Но с какой стати твое такси оказалось у моей двери?

– Мы следовали от Северного вокзала за черным «Роллс-ройсом», который въехал в ворота соседнего особняка. Сделайте милость, скажите мне, кому принадлежит этот монумент?

– Поскольку тот, что справа, пустует, полагаю, речь идет о том, что слева. Ты ведь знаешь, я никогда особенно не интересовалась своими соседями, тем паче здесь, в этом квартале финансовых воротил, мнящих себя аристократами. Но этого соседа я знаю... немного: это сэр Эрик Фэррэлс.

– Тот, что торгует оружием? И такие живут в парке Монсо?

– Такие? Однако ты гордец, – усмехнулась маркиза. – Ты говоришь о человеке несметно богатом, которому сам король Англии пожаловал дворянство «за услуги, оказанные во время войны», а французское правительство наградило орденом Почетного легиона! Тем не менее не могу с тобой отчасти не согласиться: происхождение этого человека сомнительно, а как он нажил состояние, никому толком не известно. Я, признаться, никогда его в глаза не видела и не могу тебе сказать, каков он из себя. Но, несмотря на это, мы с ним на ножах.

– Почему же?

– О, причина очень проста! У него огромный дом, но он желает еще увеличить его, присоединив к нему мой: ему, видите ли, негде разместить свои коллекции или Бог знает что еще! Как бы то ни было, если он желает составить конкуренцию Лувру, на меня пусть не рассчитывает. Но он этого как будто не понимает, не перестает забрасывать меня настойчивыми письмами, то и дело присылает посредников. Моим людям велено всем отказывать, а Фэррэлса, когда он явился лично, я не приняла...

– Неужели испугались?

– Может быть, может быть!.. Говорят, этот новоиспеченный барон безобразен, но обладает известным обаянием. Главные его чары заключаются в голосе, благодаря которому он способен продать партию пулеметов даже женскому монастырю. Но оставим его; расскажи-ка мне, что такое было в его автомобиле и почему ты следовал за ним от вокзала до парка Монсо?

– Это долгая история, – начал Альдо, запнувшись, и собеседница тотчас уловила нерешительность в его голосе.

– Времени у нас достаточно. Обед в моем доме подают поздно, чтобы покороче казались ночи. Конечно, если у тебя есть причина не раскрывать твоих секретов...

– Нет, нет! – воскликнул Альдо. – Я только хотел бы знать наверняка, что их не услышит никто, кроме вас. Дело весьма серьезное... это связано со смертью моей матери.

На прекрасном лице маркизы усмешка тотчас сменилась внимательным, выжидающим выражением, полным сочувствия и нежности.

– Мы находимся в дальнем конце дома, и могу тебя заверить, что никто не прячется среди моей зелени, но, если хочешь, можно принять еще кое-какие меры предосторожности...

Она извлекла из широких складок своего платья колокольчик, привезенный когда-то из Тибета, и подняла отчаянный трезвон, на который немедленно подоспели Сиприен и Мари-Анжелина, продолжая на бегу выяснять отношения. Г-жа де Соммьер нахмурилась:

– С каких это пор вы являетесь на звонок, План-Крепен? Ступайте читать молитвы или раскладывать пасьянс, но чтобы до обеда я вас не видела. А ты, Сиприен, проследи, чтобы никто нас не беспокоил. Я позвоню, когда мы закончим. Комнату приготовили?

– Да, госпожа маркиза, а Элали на кухне колдует над какими-то особенными блюдами в честь его сиятельства.

– Хорошо... Теперь я готова выслушать тебя, мой мальчик, – обратилась она к Альдо, когда двойные двери закрылись.

Во время этой непродолжительной сцены Морозини принял решение открыться, хорошо зная, с кем он имеет дело. Амелия де Соммьер была благородной дамой не только по рождению, титулу и осанке – подлинно благородна была ее душа, она скорее погибла бы под пытками, чем выдала доверенный ей секрет... И он рассказал все: о том, что обнаружил в спальне донны Изабеллы в Венеции, о своих встречах с Анелькой, и, наконец, о кратком видении, мелькнувшем перед ним под сводами вокзала: сверкающий сапфир на шее юной девушки. Умолчал он только о Симоне Аронове и о нагруднике Первосвященника: это была не его тайна.

Г-жа де Соммьер слушала его, не перебивая, только узнав об убийстве своей ненаглядной крестницы, издала короткий горестный возглас. Она завороженно следила за ходом его рассказа, а когда он закончил, произнесла:

– Мне кажется, я поняла тебя, но скажи откровенно, что для тебя важнее – сапфир или эта девушка?

– Конечно, сапфир, можете не сомневаться! Я должен узнать, как он попал к ней. Она уверяла, что камень достался ей от матери. Это невозможно, она лжет!

– Необязательно. Должно быть, она просто верит тому, что сказал ей отец. Нельзя судить так скоропалительно! Но скажи мне вот что: тот клиент, который послал тебя в Варшаву и хотел приобрести драгоценность Монлоров... почему бы ему, вместо того чтобы заставлять тебя ехать через всю Европу, не сдвинуться с места самому? Что могло быть проще, ты не находишь?

Решительно, от нее ничего нельзя было скрыть. Альдо улыбнулся ей своей самой чарующей улыбкой.

– Это старый человек, к тому же калека. Кажется, когда-то, в незапамятные времена, сапфир принадлежал его семье. Он надеялся, что я привезу камень, чтобы он мог увидеть его...

– ...перед смертью? Тебе самому это не кажется странным? Я не первый день знаю тебя, раньше ты не был так наивен. От этого твоего романа за версту разит подвохом. И ради этого Ты готов снова колесить по Европе? Он, понятно, посулил тебе целое состояние, но ты, надеюсь, не попался на удочку?

– Разумеется, нет! – ответил Морозини равнодушным тоном, желая избежать дальнейших вопросов.

Спас его донесшийся из-за дверей негромкий кашель. Маркиза так и вскинулась:

– В чем дело? Я же сказала, чтобы нас не беспокоили!

– Тысяча извинений, госпожа маркиза, – произнес Сиприен, покаянно опустив голову, – но час уже поздний, и я хотел доложить госпоже маркизе, что обед для госпожи маркизы подан. Элали приготовила суфле с головками спаржи, и...

– ...и если мы тотчас не явимся к столу, она этого не переживет. Руку, Альдо!

Они прошли в столовую, расположенную на другом конце анфилады и представлявшую собой копию интерьера готического собора. Тяжелые портьеры из рыжего панбархата скрывали двери, а стен не было видно под множеством гобеленов с крылатыми львами, химерами, людьми в остроносых башмаках... Мари-Анжелина поджидала их, с недовольным видом стоя за стулом, резная спинка которого доходила до ее острого носа. Усаживаясь на свое место, г-жа де Соммьер бросила на нее насмешливый взгляд:

– Не дуйтесь, План-Крепен. Вы нам очень понадобитесь.

– Я?

– Да, вы! Ведь вам всегда все известно... и в первую очередь то, что происходит в нашем квартале. Расскажите-ка нам, какие новости у ближайшего соседа?

Лицо мадемуазель дю План-Крепен под круто завитой желтоватой шевелюрой, придававшей ей сходство с овцой, сделалось кирпично-красным. Она пробормотала что-то невнятное, поковыряла ложечкой поставленное перед ней суфле, попробовала, снова поковыряла, откашлялась, прочищая горло, и изрекла:

– Неужели мы наконец решились заинтересоваться милейшим бароном Фэррэлсом?

У старой девы была причуда обращаться к г-же де Соммьер в первом лице множественного числа. Маркизу это бесило, однако ей давно пришлось признать свое поражение: противник был упорнее, чем могло показаться на первый взгляд. Г-жа де Соммьер смирилась, обнаружив, что заданные в такой форме вопросы дают ей возможность отвечать как подобает царственным особам.

– Нет, но нам известно, что он принимает гостей, прибывших издалека, и мы хотели бы узнать, каковы его намерения в отношении их.

– Если вы имеете в виду поляка, то он намерен жениться на его дочери, – отвечала Мари-Анжелина так непринужденно, будто с торговцем оружием ее связывала тесная дружба. – Об этом поговаривают, хотя всем известно, что барон дал обет безбрачия... ну, почти что дал.

– Постарайтесь же разузнать, как будут развиваться события! Я имею в виду именно этих поляков, которых он ждал... А что в церкви Святого Августина? Ничего новенького? Молодого пастыря по-прежнему осаждают его овечки?

В своей излюбленной стихии злословия, слухов и сплетен, которыми она ежевечерне потчевала маркизу, План-Крепен оказалась поистине неистощима. Морозини это позволило не участвовать в разговоре и воздать должное суфле, которое и впрямь удалось на славу, а также поданному к нему восхитительному «монтраше». Одновременно он думал о том, что завтра же надо будет разыскать Видаль-Пеликорна. По счастливому совпадению – случай вообще в последнее время благоприятствовал Морозини – человек, которого рекомендовал ему Хромой, жил неподалеку.

Точный адрес – улица Жуффруа, от улицы Альфреда де Виньи рукой подать. В пронизанной солнцем прохладе весеннего утра прогулка была весьма приятной. Таинственный человек жил на втором этаже над антресолями внушительного дома постройки начала века. Однако, поднявшись по застланной красной ковровой дорожкой лестнице, за лакированной, сверкающей медными ручками дверью Морозини обнаружил лишь чопорного камердинера в полосатом жилете, который сообщил ему, что «господин уехал в Шантильи взглянуть на своих лошадей и будет только завтра». Элегантность посетителя произвела на камердинера впечатление, а при виде его визитной карточки он стал сама предупредительность. Не угодно ли месье оставить свой номер телефона, чтобы господин позвонил ему, как только вернется?

– Вряд ли это удобно, ведь мы пока еще незнакомы, – улыбнулся Морозини. – К сожалению, там, где я сейчас живу, телефона нет. Он сказал почти правду: г-жа де Соммьер ненавидела телефонную связь, считая ее нетактичной и малопристойной, а звонки раздражали ее донельзя.

– Чтобы мне «звонили», как прислуге, – ну уж нет! – говорила она. – Никогда этой штуки не будет в моем доме!

Телефон в дом на всякий случай все же провели, но аппарат находился в привратницкой.

Покинув улицу Жуффруа, Морозини отправился в обратный путь. Он дошел до решетки Ротонды – через это изящное сооружение парк Монсо выходил на бульвар Курсель, – и тут его одолело искушение прогуляться по саду, под зеленой сенью которого резвились некогда прекрасные грации – подруги герцогов Орлеанских. Солнечные лучи золотыми стрелами пронзали листву цветущих каштанов, ложились бликами на траву и аллеи, по которым прогуливались няньки в сине-белых форменных одеяниях; они катили перед собой изукрашенные кружевами колясочки с толстощекими младенцами или присматривали за одетыми с иголочки карапузами, бегавшими вприпрыжку за своими серсо.

Альдо тянуло в более романтичные уголки парка; он направился туда, где за полукружием колоннады начиналась аллея, обсаженная высокими тополями. Он хотел было обойти кругом маленькое озерцо, на воде которого играли и переливались солнечные блики, как вдруг увидел на аллее изящную фигурку. Ему хватило одного взгляда, чтобы узнать ее: одетая в светло-серый костюм, с повязанным на шее ярким шелковым зеленым, в горошек, шарфиком, навстречу ему шла Анелька. Она не замечала его, засмотревшись на уморительные игры семейства уток.

Сердце Альдо радостно встрепенулось; он шагнул чуть в сторону, чтобы оказаться на пути девушки. Заметив, что она печальна, Морозини решил отбросить пока свои подозрения и приветствовал девушку на манер Арлекино в итальянском уличном балаганчике.

– И впрямь благословенно место, где можно встретить вас, графиня! – воскликнул он, не устояв перед искушением спародировать Мольера. – Так значит, это и есть сад чудес?

Анелька даже не улыбнулась. Ее большие золотистые глаза с тревогой смотрели на человека, так развязно обратившегося к ней; ни дерзкий взгляд его синих глаз, ни ослепительная белозубая улыбка ее, казалось, нимало не тронули.

– Прошу прощения, сударь, но разве мы с вами знакомы?

Ее удивление было столь неподдельным, что радость Морозини мгновенно угасла.

– Не то чтобы очень близко, – произнес он мягко и вкрадчиво, – но я льстил себя надеждой, что вы помните меня...

– Почему я должна вас помнить?

– Неужели вы забыли сады Виланува и ваше путешествие в Северном экспрессе? Вы забыли... Ладислава?

– Извините, но я не знаю человека с таким именем. Вы обознались, сударь.

Девушка подняла затянутую в светлую замшу ручку, как бы отстраняя его с дороги, и грустно улыбнулась уголками губ.

Настаивать было бы беспардонной грубостью, и Морозини ничего не оставалось, как посторониться, пропуская ее. Он стоял неподвижно, удивленно подняв бровь, и смотрел, как девушка удаляется своей неспешной и грациозной походкой, любовался стройной фигуркой и длинными ногами, вырисовывавшимися при ходьбе под узкой юбкой ее костюма.

Происшедшее было настолько непостижимо, что он уже готов был поверить в ошибку, в случайное сходство. Но чтобы девушка, до такой степени похожая, встретилась ему в нескольких сотнях метров от дома, где жила сейчас Анелька, – невероятно... К тому же эта странная девушка направлялась через парк прямо к особняку Фэррэлса. Да еще этот свежий аромат сирени, памятный ему...

Теряясь в догадках, Морозини, возможно, решился бы последовать за своей живой тайной, как вдруг услышал позади насмешливый голос:

– Хороша, не правда ли? Но что поделаешь, не всегда же выигрывать!

Альдо вздрогнул и окинул неприветливым взглядом поравнявшегося с ним незнакомца. Он был невысок, но крепкого сложения, смуглый, с воинственно длинным носом и глубоко посаженными глазами под темными бровями, представлявшими странный контраст с густой серебристой шевелюрой, которая выбивалась из-под черной фетровой шляпы с загнутыми полями. Его антрацитово-серый костюм безупречного покроя, явно от дорогого портного, выгодно подчеркивал широкие плечи. Человек опирался на трость с янтарным, оправленным в золото набалдашником. Однако Альдо, слишком раздраженный, чтобы заметить подобные детали, лишь буркнул в ответ:

– Вашего мнения, кажется, никто не спрашивал...

И, повернувшись к незнакомцу спиной, быстрым шагом удалился.

Он шел следом за девушкой, говоря себе, что если это не Анелька, то она рано или поздно куда-нибудь свернет. Ничуть не бывало: девушка шла прямо к дому Фэррэлса, словно иголка, притягиваемая магнитом. Вот она отворила выходившую в парк калитку сада и скрылась. Только тогда Альдо обернулся, чтобы посмотреть, не пошел ли за ним человек с тростью, но того нигде не было видно.

Альдо побродил вокруг особняка; казалось, он искал способа проникнуть туда. Было бы очень интересно посетить этот дворец, особенно без ведома хозяина! Однако познания Морозини в области взлома равнялись нулю: в швейцарском коллеже не учили изготовлять отмычки или орудовать фомкой. Досадный пробел, – пожалуй, следовало бы его заполнить, подучившись у хорошего слесаря. Хотя Альдо плохо представлял себе, как попросил бы о подобной услуге папашу Фабрицци, которому, сколько он себя помнил, были подвластны все замки в его дворце...

Таким причудливым путем мысли Альдо перенеслись в Венецию, и ему подумалось, что надо бы послать весточку Мине. Он посмотрел на часы, решил, что времени до завтрака еще достаточно, и быстро зашагал к почтовому отделению на бульваре Мальзерб, чтобы отправить телеграмму и тем успокоить своих домочадцев. Морозини предпочел бы позвонить, но боялся, что ждать придется слишком долго. Поэтому он удовольствовался коротким посланием: сообщил адрес маркизы и добавил, что собирается провести в Париже несколько дней, чтобы уладить дела с кое-какими важными клиентами.

С почты Морозини вернулся на улицу Альфреда де Виньи. Г-жа де Соммьер припасла для него свежую новость, только что принесенную Мари-Анжелиной: сегодня вечером Фэррэлс устраивает прием, на котором объявит о своей помолвке и представит невесту. Свадьба назначена на вторник, 16 мая.

– Так скоро? Ведь только позавчера Фэррэлс впервые увидел графиню Солманскую?

– Да, похоже, нашему торговцу оружием не терпится. Говорят, любовь настигла его с первого взгляда, как удар молнии.

– В этом нет ничего удивительного даже для самого закоренелого холостяка, – вздохнул Морозини, вспоминая светло-золотые волосы, прелестное личико и восхитительный стан Анельки. Ни один мужчина не мог бы устоять перед этим дивным созданием...

Маркиза, не подав виду, что уловила нотки печали в голосе Альдо, лишь заметила вскользь:

– Да, говорят, девушка очень красива. Бракосочетание и торжества состоятся в замке, который приобрел Фэррэлс в долине Луары.

Столь точные и подробные сведения были неожиданностью для Альдо, и он, не удержавшись, спросил:

– Но скажите, где ваша План-Крепен все это раздобыла? Можно подумать, что она обладает способностью заглядывать под крыши, словно демон Асмодей!

Глядя на него через лорнет, маркиза подавила смешок.

– Ну знаешь, если бы моя оголтелая девственница узнала, что ты уподобил ее демону, тебе пришлось бы выслушать парочку оградительных молитв! Тем более что она, как ты выражаешься, раздобыла все это в церкви Святого Августина. Если уж быть совсем точной, на утренней мессе.

– Кто же ее осведомитель?

– Весьма представительная особа – г-жа Кеменер, кухарка сэра Эрика.

– А я думал, что мадемуазель дю План-Крепен слишком гордится своей голубой кровью, чтобы унизиться до разговоров с челядью.

– О! – возмущенно воскликнула старая дама. – Ну и словечки у тебя! Разве тебе пришло бы когда-нибудь в голову причислить Чечину к челяди?

– Чечина – особый случай.

– Г-жа Кеменер – тоже, и она такая же непревзойденная мастерица своего дела! Что до Мари-Анжелины, ты даже представить себе не можешь, насколько любопытство в ней сильнее сословных предрассудков. Как бы то ни было теперь тебе все известно. Что ты собираешься делать?

– Пока ничего. То есть собираюсь, конечно... Хорошенько подумать!

Вообще-то первое решение напрашивалось само собой: постараться – неважно, каким способом – заглянуть на прием соседа. Перебраться в его сад из сада маркизы вряд ли представит особую трудность, и, когда праздник будет в разгаре, он сможет увидеть в высокие окна парадных залов все, что происходит внутри.

Не зная, чем занять себя до вечера, Морозини взял такси на бульваре Мальзерб и поехал на Вандомскую площадь. Ему хотелось повидать старого друга Жиля Вобрена, а заодно попытаться выведать у него что-нибудь о Фэррэлсе. Если торговец оружием и есть тот самый коллекционер, о котором говорила Анелька, – правда, на этот счет у Альдо были кое-какие сомнения, так как сам он никогда прежде о нем не слышал, – то крупнейший парижский антиквар должен был о нем хоть что-то знать. Но, решительно, в этот день Альдо преследовало невезение: в великолепном магазине-музее своего друга он застал только немолодого, но исключительно элегантно одетого худощавого человека, говорившего с легким английским акцентом, – это был мистер Бейли, помощник Вобрена, с которым Морозини уже доводилось несколько раз встречаться. Он приветствовал Альдо, едва заметно растянув свои тонкие губы в улыбке – для сего достойного джентльмена это было самым бурным проявлением радости, – но сообщил ему, что антиквар не далее как сегодня утром отбыл в Турень на какую-то экспертизу, и обратно его можно ждать не раньше чем через два дня.

Альдо побродил немного по магазину, полюбовался на великолепный и редкостный экспонат – мебельный гарнитур, помеченный личным знаком Андре-Шарля Буля, особенно выгодно смотревшийся на фоне трех фламандских гобеленов в прекрасной сохранности, вывезенных из какого-то бургундского замка. Он любил глядеть на красивые вещи, особенно когда хотел отвлечься от забот и набраться душевных сил. Однако, закончив прогулку среди чудес и диковинок, он не удержался и приступил к мистеру Бейли с расспросами:

– Я слышал, вы недавно продали сэру Эрику Фэррэлсу одно из ваших серебряных кресел Людовика XIV? Меня, признаться, это удивило: я ведь знаю, что Вобрен бережет эти редкие экземпляры как зеницу ока...

– Не представляю, кто мог вам это сказать, князь! Господин Вобрен скорее даст вырвать свое сердце из груди. Да если он и решится на такое, то уж, конечно, не ради барона Фэррэлса. К тому же барона интересует только античность. В последний раз мы продали ему золотую статуэтку, вывезенную несколько веков назад из храма Афины...

– Меня, должно быть, неверно информировали, или я сам не так понял, – философски заметил Морозини. – Сказать по правде, лично я даже не знал, что он коллекционер. Наверно, потому, что ни разу не имел с ним дела?..

Мистер Бейли снова позволил себе улыбнуться.

– При вашей сфере деятельности меня бы удивило обратное. Его совершенно не интересуют ни драгоценные камни, ни украшения – разве что греческие и римские камеи и инталии...

– Вы уверены?

Старый джентльмен поднял белую холеную руку, украшенную печаткой с гербом.

– Абсолютно уверен: ни на одном аукционе ни сэр Эрик, ни кто-либо из его доверенных лиц не вступали в торги за какую бы то ни было, даже очень знаменитую, драгоценность. Вам это, должно быть, известно не хуже, чем мне, – добавил он с мягким укором в голосе.

– В самом деле, – пробормотал Морозини с рассеянно-сокрушенным видом, который порой так хорошо ему удавался. – Случается, знаете, что меня подводит память. Возраст, наверно, сказывается, – вздохнул этот старик, которому не сравнялось и сорока.

Он вышел из магазина и, поскольку ему нужно было спокойно подумать, решил выпить шоколаду на террасе «Кафе де ля Пе».

То, что он узнал от Бейли, давало пищу для размышлений. Только одержимый коллекционер мог согласиться на сделку, предложенную Солманским: Фэррэлс получает сапфир, а упомянутый Солманский взамен становится его тестем. Камни Фэррэлса не интересовали, он был убежденным холостяком – однако он согласился. Какую же ценность представлял для него вестготский сапфир, почему он так стремился завладеть им?.. Альдо ломал голову над этим вопросом, поворачивая его и так, и этак, но не находил удовлетворительного ответа...

Ему пришла мысль попросить торговца оружием о встрече и поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Но прежде он намеревался, в свою очередь, прикинуться Асмодеем и заглянуть в дом, где вершились такие странные дела.

Поэтому вечером, после обеда, проводив тетю Амелию до ее стеклянной, расписанной цветами клетки – там помещался маленький гидравлический лифт, бесшумно и мягко доставлявший маркизу прямо к порогу ее спальни, – Альдо сказал Сиприену, что хочет выкурить сигару в саду.

– Свет в гостиных лучше погасить, – добавил он. – Оставьте ровно столько, чтобы я не заблудился на обратном пути, и ложитесь спать! Я все потушу, когда буду подниматься к себе в комнату.

– Господин князь не боится простуды? Под вечер шел дождь, трава в саду мокрая, с деревьев каплет, в лакированных туфлях не очень удобно будет ночью в такую сырость. Да и в смокинге тоже... Госпожа маркиза советует господину князю переодеться во что-нибудь более... подходящее для поздних прогулок и дождливой погоды, прежде чем он выйдет насладиться доброй гаванской сигарой в саду.

Лицо старого слуги выражало самую простодушную заботливость. Морозини, однако, все понял и расхохотался:

– Она все предусмотрела, не так ли?

– Госпожа маркиза очень предусмотрительна... и она бесконечно любит господина князя...

– Почему же она не дала мне этих добрых советов сама, когда мы с ней желали друг другу спокойной ночи?

Сиприен хмыкнул и сделал неопределенный жест рукой:

– Мадемуазель Мари-Анжелина, я полагаю!.. Госпожа маркиза вовсе не хочет, чтобы ей было известно о чьем-то желании курить в насквозь мокром саду. Я... гм... я готов биться об заклад, что мадемуазель Мари-Анжелине придется нынче вечером читать госпоже маркизе. «Отверженных»... может быть, не целиком, но два-три тома по меньшей мере...

– Я все понял, – рассмеялся Альдо и похлопал дворецкого по плечу. – Иду переодеваться.

Он поднялся по лестнице, шагая через две ступеньки и не переставая улыбаться, а проходя на цыпочках мимо двери г-жи де Соммьер, послал ей кончиками пальцев воздушный поцелуй. Удивительная женщина! До чего же проницательна, до чего хитра! Зная, что маркиза терпеть не может ложиться рано, он с удивлением – но и с облегчением! – услышал, как за обедом она выразила желание пораньше отойти ко сну. Этим тетя Амелия давала ему понять, что при любых обстоятельствах она на его стороне и что в ее доме он может действовать, как сочтет нужным.

Вскоре, сменив смокинг на матросскую фуфайку из черной шерсти, а туфли на крепкие башмаки на каучуковой подошве, он вышел в сад – сигары у него с собой не было, зато в кармане лежал портсигар, полный сигарет. Одному Богу ведомо, как долго продлится его ночная вахта...

Сад дышал покоем, зато в соседнем доме праздник был, по всей видимости, в разгаре. Из-за ночной сырости большие застекленные двери были лишь приоткрыты; оттуда доносились дивные звуки пианино, лился полонез Шопена, неистовый и скорбный: исполняли его, вне всякого сомнения, руки виртуоза. «Так, значит, там у них концерт? – подумал Морозини. – Как же План-Крепен об этом не упомянула?» Он решил подойти поближе и посмотреть.

Два сада разделяла только решетка, вдоль которой с обеих сторон были разбиты клумбы. Собравшись с духом, Альдо скользнул в заросли рододендронов и оказался у невысокой стенки, увенчанной прутьями решетки. Минуту спустя он спрыгнул по другую сторону, в царство гортензий, бирючины и аукубы – настоящая зеленая стена тянулась до самого дома, до длинных, вдоль всего фундамента, ступеней, большие окна над которыми заливали сад светом.

При всех неудобствах этого пути Альдо решил пробираться к дому через заросли. Он был уже почти у цели, как вдруг некий тяжелый предмет – не иначе, метеорит – рухнул с неба, едва не приземлившись прямо на него. Захрустели ветки. Если это и был метеорит, то необычный – он вскрикнул: «Уй!», после чего сдавленным голосом отпустил длинное ругательство.

– Вор! – догадался Альдо и, схватив пришельца с небес за шиворот, поставил на ноги, готовый прямым ударом в челюсть вернуть его в лежачее положение при первом же проявлении агрессивности. О том, что его собственное положение было отнюдь не менее щекотливым, князь и не подумал. Пришелец между тем, убедившись, что стоит на твердой земле, проявил норов.

– Я – вор? Вы забываетесь, милейший! Я гость вашего господина...

Поняв, что его приняли за сторожа, Альдо решил придерживаться этой роли. Незнакомец оказaлcя на вид симпатичным, даже немного забавным: высокий и тощий, во фраке, изрядно пострадавшем при падении, он смотрел чистыми голубыми глазами из-под по-детски трогательной белокурой пряди, падавшей на лоб и закрывавшей одну бровь. Однако его круглое лицо, увенчанное шапкой густых вьющихся волос, было лицом не мальчика, но мужчины лет тридцати пяти-сорока.

– Я не хотел вас обижать, сударь, – сказал Альдо, – но гости-то все в гостиных, а не на крышах...

– Что я, по-вашему, забыл на крыше? – выпалил «метеорит» голосом, исполненным праведного негодования. – Я вышел на балкон второго этажа выкурить сигарету и, сам не знаю как, потерял равновесие. У меня случаются головокружения... Не представляю, как я теперь покажусь в гостиной. Я весь мокрый... Если вы служите здесь, не будете ли так любезны проводить меня куда-нибудь, где я мог бы обсушиться и привести в порядок одежду?

– Только после того, как вы скажете мне, что вам понадобилось на втором этаже.

– Я не большой любитель музыки, а Шопен нагоняет на меня тоску. Если бы я знал, что вечер начнется с концерта, то пришел бы попозже. Так вы поможете мне обсушиться?

– Это можно, – протянул Альдо с насмешливой улыбкой. – Сразу, как только вы соблаговолите сообщить мне ваше имя... проверим, есть ли вы в списке приглашенных.

– Уж слишком вы подозрительны, – пробормотал гость, подверженный головокружениям. Может быть, вас устроят десять франков? Я предпочел бы, чтобы сэр Фэррэлс не знал, что кто-то из гостей прогуливался по его балкону...

– Одно другому не мешает, – усмехнулся Альдо, которого эта игра начала забавлять. Я ничего не скажу... только вы все-таки объясните мне, кто вы... чтобы моя совесть была спокойна.

– Ладно, раз вы так настаиваете!.. Меня зовут Адальбер Видаль-Пеликорн, я археолог и писатель... Вы удовлетворены?

Чтобы подавить приступ неудержимого хохота, Морозини закашлялся.

– Больше, чем вы можете себе представить. Какая приятная неожиданность встретить вас в этих кустах: я полагал, что вы в Шантильи.

Округлившимися от удивления глазами Адальбер внимательнее всмотрелся в своего собеседника. Пожалуй, по зрелом размышлении, этот человек ни манерами, ни осанкой не походил на слугу...

– Откуда это может быть известно сторожу? – произнес он. – Но... вы, наверное, не сторож?

– Да, не совсем.

– Тогда кто вы и что здесь делаете? – вопросил гость неожиданно сурово. Его правая рука скользнула к заднему карману брюк. Очевидно, он был вооружен, и Альдо решил, что пора открыть ему правду.

– Я сосед сэра Фэррэлса.

– Что за вздор! Сосед Фэррэлса – вернее, соседка – старая маркиза де Соммьер. Чтобы быть ее маркизом, вы что-то слишком молоды, к тому же она давным-давно овдовела.

– Согласен, однако согласитесь и вы, что по возрасту я вполне могу быть ее внучатым племянником... и другом Симона Аронова. Идемте же! Там нам удобнее будет побеседовать, а заодно привести вас в должный вид... только осторожно, не порвите брюки, когда будете перелезать через решетку.

На сей раз археолог-писатель последовал за ним без возражений и через пару минут уже входил вместе со своим проводником во владения тети Амелии, где Альдо тотчас отправился на поиски Сиприена, зная, что тот не лег бы спать, не дождавшись его возвращения. Старый дворецкий окинул взглядом ночного гостя без особого удивления.

– Понятно, – произнес он. – Если господин князь соблаговолит одолжить халат... этому господину, я постараюсь, насколько возможно, привести одежду господина в порядок.

– Князь? Черт возьми! – присвистнул Видаль-Пеликорн. – То-то мне показалось, что вы не тот, за кого себя выдаете.

– Меня зовут Альдо Морозини... И я сейчас принесу вам все, что нужно.

Он вернулся минуту или две спустя, и тот, кто был теперь его гостем, в свою очередь в сопровождении Сиприена скрылся за олеандрами и рододендронами, чтобы переодеться, а затем, возвратившись, уселся напротив. Альдо поставил на столик между ними ликерный погребец в стиле Наполеона III и, открыв его, налил себе и гостю по щедрой порции превосходного старого «Наполеона» (разумеется, Первого).

– Нет ничего лучше после волнении, – заметил он. – Итак, что, если мы скажем друг другу правду?

– Теперь, когда я знаю, кто вы, я, кажется, знаю и то, что вы мне скажете. Я понял, что вы делали в саду: ведь звездчатый сапфир, что я видел на шее у невесты, – он ваш, не правда ли? Именно этот камень Симон так надеялся уговорить вас уступить ему. Одного я не могу понять: почему драгоценность, которая, как всем известно, принадлежала знатной француженке, супруге не менее знатного венецианца, сверкает сегодня на груди – восхитительной, кстати, груди – польской графини, выходящей замуж в Париже за человека туманного происхождения, прицепившего себе на хвост английский титул?

– А как вы узнали камень?

– У меня есть цветной рисунок, очень точный, сделанный Симоном. Остальных недостающих камней, кстати, тоже. Когда я склонился к ручке девушки, сапфир так и бросился мне в глаза вместе с тучей вопросительных знаков: откуда он здесь взялся?

– Это и я хотел бы узнать. Он исчез из моего дома почти пять лет назад; чтобы украсть его, убили мою мать, но я предпочел сохранить это в тайне. Вот почему господин Аронов... и вы тоже думали, что камень по-прежнему у меня. На самом же деле он был в Варшаве...

И Морозини рассказал о своей встрече с Хромым, о недолгом пребывании в Польше, о возвращении...

– Я заходил к вам сегодня утром. Я сделал это по настоятельной рекомендации господина Аронова. Он надеялся, что вы сможете помочь мне отыскать сапфир, и...

– И что мы будем и дальше сотрудничать с вами в этом деле. Он уже довольно давно подумывает о том, чтобы посвятить вас в тайну – тогда мы сможем действовать заодно и объединить наши таланты. Что до меня, я – за, – добавил археолог. – Наша... насыщенная влагой встреча у стен дома, ни мне, ни вам не принадлежащего, убедила меня в том, что вы – человек решительный и смелый. Между прочим, а что вы собирались делать, когда я свалился вам на голову? Надеюсь, не ворваться, к примеру, в гостиную с требованием вернуть ваше достояние под угрозой револьвера?

– Я и не думал поднимать шум. Хотел только взглянуть на праздник и ознакомиться с расположением комнат в доме. Оружия у меня вообще нет.

– Это серьезное упущение, когда пускаешься в подобную авантюру. Очень возможно, что в один прекрасный день оно вам понадобится.

– Там будет видно! Но теперь, когда вы знаете все обо мне, расскажите мне вашу правду. Что вы в действительности делали на балконе в доме...

– ...известного торгаша, нажившегося на оружии? Я пытался отыскать кое-какие сведения о серийном производстве нового типа гранат и счел концерт самым подходящим моментом для успешной разведки. Мне помешали. Я спешно ретировался; единственный выход был через балконы, и, перебираясь с одного на другой, я оступился. Ноги у меня, как видите, длинные и, признаться, ужасно неуклюжие, – вздохнул Видаль-Пеликорн – лицо его в эту минуту выражало поистине ангельскую отрешенность.

Альдо саркастически поднял бровь.

– Странное у вас представление об археологии. Не кажется ли вам, что подобные действия больше подходят тайному агенту или даже... вору?

– Почему бы нет? Я – и то, и другое, и третье, – добродушно отозвался Адальбер. – Настоящий археолог, знаете ли, может стать кем угодно... Даже вором, и притом первоклассным! Лично я считаю, что тот, кто старается обеспечить своей стране новейшее оружие, достоин порицания не больше, чем лорд Элджин, похитивший фризы Парфенона, чтобы украсить ими Британский музей. О! Вот и моя одежда!

Вошел Сиприен с вычищенным и выглаженным фраком. Видаль-Пеликорн снова скрылся среди зелени, оставив хозяина размышлять над его последним софизмом... в котором, возможно, и было рациональное зерно. Через пару минут, снова одетый с иголочки и даже более-менее причесанный, странный человек тепло пожимал руку Морозини.

– Спасибо, князь, от всего сердца спасибо! Вы помогли мне выйти из пренеприятнейшего положения, и я надеюсь, что в будущем мы с вами хорошо поработаем вместе. Хотите позавтракать у меня завтра – мы сможем спокойно обо всем поговорить? Мой камердинер еще и отличный повар, и в погребце у меня тоже кое-что найдется...

– С удовольствием... Но боюсь, вы снова промокнете, если пойдете через кусты.

– Войду через главную дверь. Концерт еще не кончился, если слух меня не обманывает. Так я вас жду в половине первого?

– Договорились. Я провожу вас...

На пороге особняка г-жи де Соммьер Видаль-Пеликорн в последний раз пожал руку своему новому союзнику.

– Еще одно слово! Вы, вероятно, уже заметили, что у меня неудобопроизносимое имя. Для друзей я Адаль.

– А я для друзей – Альдо. Забавно, правда?

Археолог рассмеялся, досадливо отбрасывая назад то и дело лезшую в глаз светлую прядь, придававшую ему по-детски простодушный вид.

– Великолепная афиша для дуэта акробатов! Мы были созданы, чтобы встретиться!

Он удалился, засунув руки в карманы, в белом свете фонаря. Морозини смотрел ему вслед, пока он не подошел к парадному входу величественного особняка, который охраняли двое полицейских – живое доказательство того, с каким уважением Французская Республика относилась к торговцу оружием...

Вернувшись в холл, Альдо встретил вопросительный взгляд Сиприена, убиравшего бокалы. Он улыбнулся дворецкому:

– Можете быть спокойны. На сегодня все. Я иду спать, и вы тоже ложитесь, вы это заслужили! Доброй ночи, Сиприен.

– Желаю господину князю приятных снов.

Приятных снов? Альдо был бы им рад, но сна у него не было ни в одном глазу. Погасив свет в своей комнате, он закурил сигарету и вышел на балкон. Звуки, доносившиеся из соседнего дома, неодолимо влекли его. Концерт, должно быть, уже кончился. Альдо слышал только гул голосов, смех и мучительно завидовал своему новому другу, который мог видеть Анельку, говорить с Анелькой, которому предстояло ужинать за одним столом с Анелькой... Теперь он злился на себя за то, что ничего не спросил о невесте. Он успел узнать о ней только две вещи: что она восхитительна – для него это отнюдь не было новостью! – и что на ней вестготский сапфир. Но Альдо понятия не имел – а ему так важно было это знать! – в каком она платье, какая у нее прическа и главное – улыбается ли она человеку, за которого ее вынуждали выйти замуж?

Внизу простирался окутанный сумраком парк. Теперь, когда на аллеях не играли дети, он обрел свои первозданные чары, вновь став произведением искусства. Наполовину скрытая облаком луна бросала бледные отсветы на траву, на купы деревьев, на статуи музыкантов и поэтов, напоминавшие сейчас надгробья. Круглые фонари над великолепными черными с золотом решетками работы Габриеля Давиу, которые запирали лишь поздно вечером, проливали теперь свой смутный свет на таинственный бал теней. В кружение этого бала одинокому мечтателю-полуночнику хотелось увлечь белокурую фею, обвив рукой ее гибкий стан, унестись под звуки медленного вальса...

Забытая сигарета с обиженным шипением обожгла ему пальцы. Альдо бросил ее и хотел было зажечь новую, но тут по спине его пробежал озноб, и он расчихался. От такого бесцеремонного возвращения из мира грез к самой унылой действительности его одолел смех – он смеялся в полном одиночестве, смеялся над собой. Страдать по девятнадцатилетней девочке и глупейшим образом подхватить насморк, промочив ноги под ее окнами в залитом дождем саду, – и впрямь ничего смешнее не придумаешь!

Морозини вернулся в комнату, закрыл окно и, не раздеваясь, бросился на кровать. К собственному удивлению, он почти тотчас провалился в сон...

 

Глава 6

Игра в открытую

– Вот чего я не могу понять, – вздохнул Видаль-Пеликорн. – Почему Фэррэлс так хочет получить ваш сапфир, что даже готов жениться – это он-то, убежденный холостяк, – чтобы завладеть им? Никогда прежде драгоценности его не интересовали.

Завтрак только что закончился. Двое друзей перешли в курительную и, устроившись в глубоких кожаных креслах, воздавали должное кофе, ликерам и сигарам.

– Это загадка, – кивнул Морозини, прикуривая от пламени свечи, – но, по правде говоря, мне куда больше хотелось бы узнать, каким образом камень, принадлежавший моей семье со времен Людовика XIV, вдруг превратился в фамильную драгоценность польской графини.

– Одно другому не мешает: быть может, тут есть какая-то связь. Прекрасная Анелька говорила вам, что отец хочет выдать ее за Фэррэлса, чтобы обеспечить ей – и не столько ей, сколько себе! – изрядный кусок баснословного состояния. Солманский мог узнать, что сэру Эрику нужен сапфир, и раздобыть его ценой преступления...

– И ждать пять лет, прежде чем осуществить свой план?

– У него не было другого выхода! Тогда, в Венеции, он воспользовался вашим вынужденным отсутствием, а потом пришлось дождаться, когда дочь можно будет выдать замуж. Не мог же он предложить Фэррэлсу тринадцатилетнюю девчонку, которая наверняка была в то время не так красива, как сейчас. По-моему, моя версия вполне логична. Чутье мне подсказывает, что этот Солманский способен на все.

– Кстати, поскольку вы вхожи к Фэррэлсу, я бы хотел попросить вас об одолжении. Попытайтесь узнать побольше об этом поляке, который, на мой взгляд, сильно смахивает на прусского офицера. А я со своей стороны поведу прямую атаку на Фэррэлса.

– Каким образом?

– Я буду играть в открытую. Спрошу его, почему он хочет заполучить именно этот камень, и никакой другой. Может быть, спрошу и о том, почему он не обратился непосредственно ко мне.

Археолог задумался, рассеянно поглаживая пальцем статуэтку бога-сокола Гора на деревянной подставке.

– Такая тактика может принести свои плоды, однако я сомневаюсь, верна ли она. Этот человек хитер, обходителен, он вполне способен заморочить вам голову.

– Не считайте меня простачком, дорогой Адаль! Это не так легко, как вам кажется.

– Охотно верю, но как вы рассчитываете добиться встречи с ним? Он человек осторожный, подозрительный, его дом тщательно охраняется.

– Знаю, и все же я увижусь с ним. Если я захочу, он даже сам придет к госпоже де Соммьер. Я говорил вам, что он хочет расширить свои владения и давно донимает ее предложениями продать ему особняк? Однако я предпочту нанести визит... мне, видите ли, по-прежнему хочется посмотреть на этот дом изнутри.

– Действительно, ему требуется все больше места, чтобы разместить то, что он уже заграбастал и продолжает приобретать, – статуи, стелы, саркофаги и прочие подобные безделушки. Здешний особняк вот-вот треснет по швам, его дом в Лондоне тоже битком набит. Но это ваше желание наведаться в логово людоеда – не кроется ли за ним надежда увидеть его прелестную невесту? Что-то подсказывает мне, что ее чары не оставили вас равнодушным.

– Хоть ваши непослушные кудри и лезут вам в глаза, они, похоже, не мешают вам видеть насквозь? Вы правы, она нравится мне, но прошу вас, не будем об этом: я и без того чувствую себя смешным!

– И напрасно. Если вспомнить предложение, которое она вам сделала в поезде, я готов держать пари, что и вы ей небезразличны. Только, боюсь, теперь вам лучше об этом забыть. Фэррэлс не из тех, кто легко выпускает добычу. Когда у пса отнимают кость, он может укусить, и пребольно!.. Так что, если вы с ним встретитесь, советую вам говорить о сапфире, но не о будущей леди. Для одного раза это будет чересчур...

– Об этом не беспокойтесь! Я не круглый дурак и уж как-нибудь могу отличить главное от второстепенного...

– Хорошо. Итак, с этим все ясно... Да, вот еще что! Вы, кажется, говорили, что Аронов дал вам копию кулона?

– Что вы хотите с ней делать?

– Спрятать в надежное место. С той минуты, как вы хоть словом обмолвитесь о сапфире, я не поручусь за вашу безопасность, – холодно произнес Видаль-Пеликорн. – Я буду очень огорчен, если это будет стоить вам жизни, но важно, чтобы возможность вернуть камень на место не исчезла вместе с вами.

Альдо в изумлении уставился на своего собеседника:

– Вы это серьезно?

– Более чем! Я уверен, что если вы предъявите свои права на сапфир, то тем самым подвергнете себя опасности: эти люди слишком многим рисковали, чтобы завладеть им. Выход у них один: устранить вас!

– Эти люди? Вы имеете в виду Фэррэлса?

– Этого я не говорил. Человек, который продает столько оружия, что хватило бы уничтожить все человечество, сам вряд ли опустится до того, чтобы взяться за нож или револьвер. Для таких смерть становится чистой абстракцией. К тому же у сэра Эрика неплохая репутация: когда речь идет о делах, он беспощаден, но при этом человек он прямой и честный. Нет, куда больше меня беспокоит ваш Солманский. Сделка, которую он заключает с Фэррэлсом, характеризует его не самым лестным образом.

– Согласен, согласен, но грязная сделка – одно, а убийство – совсем другое...

– Будь девушка свободна, я бы решил, что вы защищаете будущего тестя. Подумайте сами! Он прибыл из Варшавы, где живет Симон... временно; а ведь в Варшаве совсем недавно был убит Элия Амсхель, да и вам посоветовали уехать как можно скорее.

– Если убийца – он, то ему было легче легкого избавиться от меня в поезде: я был там один против троих мужчин.

– Не надо так упрощать: возможно, тогда это не было бы ему на руку. Вы не хотите предоставить для начала мне действовать по моему усмотрению?

– То есть?

– Попытаться подменить настоящий кулон поддельным. Ноги у меня, правда, неуклюжие, зато руки очень и очень ловкие, – добавил Адальбер, с довольным видом глядя на свои длинные пальцы.

– Вы уверены, что вам это удастся?

Археолог помолчал, потом ответил со вздохом:

– Нет. Все будет зависеть от обстоятельств...

– Тогда, – заключил Альдо, вставая, – я все же начну действовать по своему плану. Даже если меня постигнет неудача, дело, по крайней мере, сдвинется с мертвой точки.

– Хотите, бросив камень, взбаламутить воду? Что ж, в конце концов, почему бы нет? Только поверьте мне: прежде чем что-либо предпринимать, вы должны передать мне копию.

– Сегодня вечером она будет у вас.

Уже в прихожей, взяв из рук слуги свою шляпу, трость и перчатки, Морозини решился все же удовлетворить свое любопытство. Он улыбнулся хозяину своей обезоруживающе дерзкой улыбкой:

– Теперь, когда мы с вами заодно, вы позволите мне задать один... несколько нескромный вопрос?

– Почему бы нет? Нескромность весьма познавательна.

– Вы действительно археолог?

Чистые голубые глаза, не сморгнув, встретили взгляд Альдо.

– По призванию! После смерти Амсхеля моим первым долгом было помочь Симону, иначе, друг мой, я торчал бы теперь в Египте вместе со славным господином Лоре, который состоит на жалованье у Каирского музея и сейчас, вероятно, с завистью следит за раскопками, производимыми лордом Карнавоном и Говардом Картером в Долине фараонов... вкладывая такие средства, каких у нас никогда не будет. А что, мое упоминание о ловкости рук и вчерашняя вылазка вас смутили?

– Нет, что вы. Мне просто любопытно.

– Вот в этом я вас вполне понимаю. Но должен вас разочаровать: я не вор и не взломщик, хотя в слесарном деле далеко превзошел нашего доброго короля Людовика XVI. Я давно уже убедился, до какой степени это может оказаться полезным...

– Непременно учту ваш совет. А теперь пожелайте мне удачи... и спасибо за завтрак – все было превосходно!

Ближе к вечеру Сиприен в темном котелке и длинном черном пальто, застегнутом на все пуговицы, как для дуэли, отнес в особняк Фэррэлса визитную карточку Альдо и записку с просьбой о встрече. Ответ пришел через полчаса: сэр Эрик писал, что для него большая честь познакомиться с князем Морозини, и выражал готовность принять его завтра в пять часов пополудни.

– Ты пойдешь к нему? – спросила г-жа де Соммьер, которой этот визит совсем не нравился. – Лучше было бы пригласить его сюда.

– Чтобы он вообразил, будто вы готовы капитулировать? Я вовсе не иду с белым флагом, тетя Амелия, я собираюсь говорить о делах и не хочу впутывать в них вас...

– Будь осторожен! Этот проклятый сапфир опасная тема для разговоров, а мой сосед не внушает мне ни малейшего доверия.

– Это вполне естественно при ваших с ним отношениях, но успокойтесь, не съест же он меня.

Сам Морозини был абсолютно спокоен. Собираясь к Фэррэлсу, он вовсе не чувствовал, что заносит ногу над открытой западней – скорее ему казалось, будто он отправляется в крестовый поход. И хотя утром он, чтобы не пренебрегать советами Адальбера, посетил известный оружейный магазин, приобретенный им «браунинг» калибра 6, 35, достаточно, впрочем, компактный, не нарушал безупречную линию его элегантнейшего, сшитого в Лондоне серого костюма: он оставил свою покупку дома.

Упомянутый костюм оказался в родной стихии, когда лакей в английской ливрее сдал гостя с рук на руки дворецкому, а тот – секретарю, – от всех троих за милю пахло Лондоном. Дом же представлял собой нечто среднее между Британским музеем и Букингемским дворцом. Хозяин явно был богат, но обделен вкусом, и Морозини с грустью взирал на это нагромождение античных шедевров, среди которых были и немыслимо прекрасные, как, например, «Дионис» Праксителя, зажатый между критским быком и двумя витринами, буквально ломившимися от великолепных греческих ваз. В этих залах хватило бы экспонатов на два музея, да еще осталось бы на три-четыре антикварных магазина.

«Я начинаю верить, что ему не хватает места, – сказал себе Морозини, следуя за прямой как палка фигурой секретаря, – но скромного особняка тети Амелии вряд ли хватит. Ему бы купить дворец или какой-нибудь пустующий вокзал...»

Они поднялись по лестнице, на ступенях которой теснились римские матроны и патриции, и вошли в просторный кабинет – очевидно, именно сюда забирался ночью Видаль-Пеликорн. Альдо показалось, будто кончился бредовый сон и он перескочил сразу через несколько столетий: на всех стенах сплошь книги до самого потолка, пол устлан роскошным персидским ковром удивительного, яркого и одновременно глубокого красного цвета, а из мебели – только большой стол из черного мрамора на бронзовых ножках, кресло и два стула испанской работы XVI века, достойных Эскориала.

Кресло хозяина дома стояло у высокого окна, но даже против света Альдо хватило одного взгляда, чтобы узнать в человеке, который с учтивым поклоном поднялся ему навстречу, того, кто следовал за Анелькой в парке Монсо, – мужчину с черными глазами и седыми волосами.

– Мы, похоже, уже где-то встречались... произнес хозяин с лукавой улыбкой. – Похоже также, что мы оба – ценители женской красоты.

У него был удивительный голос, напомнивший Альдо голос Симона Аронова, – такой же теплый, бархатистый, чарующий. В нем, должно быть, и крылся главный секрет обаяния этого загадочного человека. Рука, которую он протянул гостю, – и Морозини без колебаний пожал ее, – была крепкой, взгляд – прямым. Альдо улыбнулся в ответ, хоть и ощутил в сердце укол ревности: пожалуй, полюбить Фэррэлса легче, чем он предполагал...

– Памятуя об обстоятельствах этой встречи, я вынужден принести свои извинения жениху графини Солманской, – сказал он. – Я, честное слово, не предполагал, что проявляю неучтивость. Дело в том, что мы вместе ехали в Северном экспрессе и даже один раз отобедали вместе. Я хотел только поздороваться с ней, поболтать немного, но мне показалось, что, увидев меня в парке, графиня испугалась: она не захотела меня узнать. Я даже подумал, что меня ввело в заблуждение невероятное сходство...

– Такое сходство невозможно! Моя невеста неповторима, и ни одна женщина не может сравниться с нею, – с гордостью произнес сэр Эрик. Но прошу вас, возьмите стул, присаживайтесь и скажите мне, чему я обязан удовольствием видеть вас.

Альдо сел на старинный стул, с особой тщательностью расправив складку на брюках – это дало ему несколько лишних секунд на размышление.

– Вы, надеюсь, извините меня, что я снова возвращаюсь к разговору о графине, – начал он с рассчитанной медлительностью. – Когда мы прибыли в Париж, я был просто ослеплен ее красотой... но еще больше – красотой кулона на ее шее. Эту редкостную драгоценность я разыскиваю уже почти пять лет.

Как будто молния сверкнула под густыми бровями Фэррэлса, но губы его по-прежнему улыбались.

– Согласитесь, что этот кулон прекрасно смотрится на ней, – протянул он слащавым тоном, от которого в Альдо шевельнулось раздражение: ему вдруг показалось, что собеседник над ним насмехается.

– Он прекрасно смотрелся и на моей матери... разумеется, до того, как ее убили, чтобы украсть сапфир! – произнес он таким ледяным тоном, что улыбка тотчас исчезла с лица сэра Эрика.

– Убили? Вы уверены, что не заблуждаетесь?

– Разве только если счесть большую дозу сильнодействующего яда в конфетах методом лечения. Княгиню Изабеллу убили, сэр Эрик, убили, чтобы украсть сапфир, переходивший в ее семье из поколения в поколение, который был спрятан в одной из стоек ее кровати – об этом специально оборудованном тайнике было известно только ей и мне.

– И вы не заявили властям?

– К чему? Чтобы они заварили чудовищную кашу, осквернили тело моей матери и замарали наше имя? Испокон веков мы, Морозини, предпочитаем вершить свой суд сами...

– Это я могу понять, но... окажете ли вы мне честь, поверив на слово, что я ничего... повторяю, абсолютно ничего не знал об этой драме?

– Может быть, вам известно хотя бы, как сапфир попал к графу Солманскому? Ваша невеста как будто убеждена, что он достался ей от матери, и у меня нет оснований сомневаться в ее искренности...

– Она говорила об этом с вами? Где? Когда?

– В поезде... после того, как я не дал ей выброситься на полном ходу!

Матовое лицо Фэррэлса внезапно побледнело и приобрело странный сероватый оттенок.

– Она пыталась покончить с собой?

– Когда человек собирается выпрыгнуть из мчащегося поезда, его намерения, по-моему, ясны.

– Но почему?

– Быть может, потому что она не вполне согласна с отцом в вопросе замужества? Вы... на редкость прекрасная партия, сэр Эрик, вы вполне способны ослепить человека, чье состояние, очевидно, уже не то, что было прежде... но молодая девушка смотрит на вещи иначе.

– Вы удивляете меня! До сих пор она казалась мне вполне довольной.

– Настолько, что не посмела узнать попутчика, потому что вы шли следом? Может быть, она боится?

– Надеюсь, не меня? Я предлагаю ей жизнь, достойную королевы, и готов быть самым добрым, кротким и терпимым мужем.

– Я не сомневаюсь в этом. Скажу вам больше: встреча с вами, должно быть, оказалась для нее приятным сюрпризом. Но вот ее отец... Нрав у него, как мне кажется, крутой... и он во что бы то ни стало хочет устроить этот брак. Не меньше, чем вы хотите получить мой сапфир. На этот счет мне хотелось бы услышать от вас разъяснения. Вы не коллекционируете камней, даже представляющих историческую ценность. Почему же вы любой ценой стремитесь завладеть этим сапфиром?

Сэр Эрик встал с кресла, подошел к письменному столу, оперся на мраморную столешницу, сцепил кончики пальцев и в задумчивости почесал ими нос.

– Это очень давняя история, – вздохнул он. – Вы сказали, что ищете «Голубую звезду» – так всегда называли этот сапфир в моей семье! – почти пять лет? А я ищу ее вот уже три столетия.

Морозини ожидал чего угодно, только не этого. На миг ему подумалось, не сошел ли его собеседник с ума. Но нет, он не бредил и был вполне серьезен.

– Три столетия? – повторил Альдо. – Признаюсь, я вас не понимаю: здесь, наверно, какое-то недоразумение. Во-первых, я никогда не слышал, чтобы вестготский сапфир, или сапфир Монлоров, назывался иначе...

– Потому что Монлоры, завладев им, поспешили его переименовать. А может быть, они и вовсе этого не знали.

– Вы отдаете себе отчет, что обвиняете моих предков по материнской линии в воровстве?

– Вы ведь обвинили моего будущего тестя в убийстве... или были недалеки от этого? Мы квиты.

Беседа перестала быть светской. Альдо чувствовал, что теперь это поединок: клинки были обнажены. Момент наступил опасный; промах мог дорого обойтись, поэтому Морозини, сделав над собой усилие, заговорил ровным и спокойным голосом.

– Я ничего не утверждаю, – вздохнул он. – Расскажите мне историю «Голубой звезды», иначе я не знаю, что об этом и думать. Что общего может быть у вашей семьи с Монлорами?

– Вы забыли уточнить: с герцогами де Монлор. – Фэррэлс с нажимом произнес титул и усмехнулся. – Вся спесь ваших предков сквозила в эту минуту в вашем голосе. Так знайте: мои предки – уроженцы Верхнего Лангедока, как и ваши, только ваши были католиками, а мои – протестантами. Когда восемнадцатого октября тысяча шестьсот восемьдесят пятого года ваш славный король Людовик XIV отменил Нантский эдикт, поставив вне закона всех, кто не хотел молиться так же, как он, мой предок Гилем Фэррэлс был одновременно врачом и вигье в городке Каркассе близ замка неких могущественных герцогов. «Голубая звезда» досталась ему по праву наследования, после того как оборвалась династия вестготских королей. У сапфира была история, была и связанная с ним легенда; он считался священным камнем, приносящим счастье, и до тех страшных времен ничто не опровергало этого поверья...

– Если не считать всей крови, пролитой за него с тех пор, как он был похищен из Иерусалимского храма. Но продолжайте, прошу вас.

– Тысячами, десятками тысяч – всего уехали, насколько я помню, двести тысяч человек –гугеноты покидали Францию, чтобы обрести право жить спокойно и молиться по-своему. Родные Гилема заклинали его сделать то же самое: счастье, уверяли они, еще может им улыбнуться, ведь они возьмут с собой «Голубую звезду». Она будет их путеводной звездой, как то небесное светило, что указало волхвам путь в Вифлеем... Но Гилем был упрям, как целое стадо ослов: он не хотел покидать родную землю, которую любил, и рассчитывал, что ему и его семье обеспечит защиту и покровительство наследник герцога, с которым его связывала – он искренне в это верил – давняя дружба. Как будто возможна дружба между таким знатным вельможей и простым горожанином! – горько усмехнулся Фэррэлс, пожав плечами. – В действительности же будущий герцог, горевший желанием блистать в Версале – а из-за скупости его отца эта мечта была неосуществима, – замыслил черное дело. Он убедил Гилема доверить ему камень, поклявшись, что передаст его некоему королевскому министру и тем самым обеспечит спокойную жизнь всем Фэррэлсам, как нынешним, так и будущим. Наивный Гилем поверил этому негодяю и поплатился за это на другой же день: он был схвачен, наскоро осужден за неповиновение и доставлен в Марсель, где его приковали к королевской галере. Там он и умер под ударами бича. Его жене и детям удалось бежать в Голландию, где они нашли приют и покой. Ну, а «Голубая звезда» попала в руки ростовщика, а после смерти старого герцога была выкуплена и с тех пор хранилась в сокровищнице ваших предков, князь Морозини!.. Как вам моя история?

Альдо, все это время просидевший с закрытыми глазами, поднял веки, и его серьезный взгляд встретился со взглядом его противника.

– Она ужасна... Но ведь с незапамятных времен люди не перестают множить число подобных истории. Что до меня, я знаю одно: мою мать убили, чтобы без помех ограбить. Все остальное меня не касается.

– Напрасно вы так говорите: я вижу в этом справедливое воздаяние. Кровь невинной жертвы – плата за кровь благородного человека и пусть вам тяжело это слышать, я думаю, что душа Гилема наконец обрела покой.

Альдо вскочил так порывисто, что тяжелый испанский стул зашатался.

– Но не душа моей матери! Знайте, сэр Эрик: мне нужен ее убийца, кто бы он ни был. Молите Бога, чтобы он не оказался вашим близким родственником!

Англичанин снова пожал плечами.

– Та, на которой я женюсь, – единственная, чья судьба волнует меня, потому что я люблю ее... люблю горячо, страстно. Остальные меня не интересуют, вы можете истребить хоть всю ее родню – мне все равно. Отныне она – самое драгоценное мое сокровище.

– Тогда верните мне сапфир! Я готов купить его у вас.

Губы торговца оружием расползлись в улыбке – хитроватой и в то же время надменной:

– Вы недостаточно богаты.

– Я, конечно, не так богат, как вы, но все же богаче, чем вы думаете. Драгоценные камни исторические ли, нет ли – это моя профессия, и я знаю, сколько стоит каждый по сегодняшнему курсу, будь то «Регент» или «Кохинур». Назовите вашу цену!.. Будьте же великодушны, сэр Эрик: вы обретете счастье, так отдайте мне драгоценность!

– Одно неотделимо от другого. Но я не прочь проявить великодушие: я выплачу вам стоимость «Голубой звезды». В порядке компенсации...

Морозини едва не вспылил. Этот выскочка воображает, что, раз у него есть деньги, ему все позволено! Чтобы успокоиться, он достал из кармана золотой портсигар с гербом, вынул сигарету, постучал кончиком по блестящей крышке, затем прикурил и глубоко затянулся. Все это он проделал, не сводя ледяного взгляда со своего противника и насмешливо улыбаясь уголком рта – будто рассматривал зверя в клетке.

– Несмотря на ваши так называемые семейные традиции вы всего лишь торгаш и останетесь торгашом! Вы умеете одно – платить звонкой монетой. За женщину... за вещь. Даже от смерти вы думаете откупиться! Вы что, полагаете, что можно назначить цену за жизнь матери?.. До сих пор удача была на вашей стороне, но ведь она может и отвернуться!

– Если вы рассчитываете вывести меня из равновесия, то зря теряете время. Что до моей удачи, об этом не беспокойтесь: у меня есть средства, чтобы удержать ее!

– Снова деньги? Вы неисправимы, но учтите: камень, который вы заполучили столь сомнительным способом и который считаете талисманом, был причиной слишком многих трагедий. Наивно верить, будто он может принести счастье. Вспомните мои слова в тот день, когда ваше счастье рухнет! Ваш покорный слуга, сэр Эрик!

Не дожидаясь ответа, Морозини направился к двери, вышел из кабинета и спустился в холл. Там он взял из рук двух лакеев свою шляпу, трость и перчатки, но, натягивая левую, нащупал в ней что-то. Не моргнув глазом, князь сунул перчатку в карман, как будто просто раздумал ее надевать. Только вернувшись в дом г-жи де Соммьер, он пошарил внутри и извлек на свет скатанную в трубочку бумажку, на которой неровными буквами было нацарапано несколько слов – видно, рука, писавшая их, чуть дрожала:

«Завтра в пять я собираюсь выпить чашку чая в Ботаническом саду. Мы можем встретиться, но подойдите ко мне, только когда я буду одна. Мне нужно с вами поговорить».

Без подписи – но в ней и не было нужды.

Хмельной восторг охватил Альдо, и к нему разом вернулось хорошее настроение. Решительно, Анелька питала слабость к садам! Сперва Виланув, теперь сады Булонского леса – но даже назначь она свидание в сточной канаве или катакомбах, для счастливого адресата записки они стали бы райскими кущами. Он увидит ее, поговорит с ней – чего еще желать!

Чтобы заполнить время ожидания, которое он знал – будет тянуться бесконечно долго, Альдо вышел в привратницкую и позвонил Жилю Вобрену. Тот уже вернулся из Турени и пригласил его пообедать вместе сегодня же вечером: они пойдут к Кюба, это бывший придворный повар русского царя, недавно открывший ресторан на Елисейских полях, в особняке, который когда-то принадлежал Паиве.

– Там можно отлично поесть, – добавил Вобрен, – и что немаловажно – спокойно посидеть, в Париже это редкость. Встретимся прямо там в восемь.

Оба друга считали точность вежливостью королей и потому одновременно переступили порог ресторана. Однако внезапно их радостные приветствия прервал оглушительный треск автомобильного мотора: у тротуара затормозил маленький ярко-красный «Амилькар». Обернувшись, Морозини с удивлением узнал взлохмаченную светлую шевелюру сидевшего за рулем Видаль-Пеликорна, а рядом – куда аккуратнее причесанную голову молодого Сигизмунда Солманского.

– Ты знаешь этого чокнутого археолога? – спросил антиквар, от которого не ускользнуло удивленное выражение на лице друга.

– Я встречался с ним раз или два. А что, разве он сумасшедший?

– Когда речь заходит о египтологии, он теряет рассудок. Один-единственный раз меня угораздило выставить в витрине пару древних сосудов, так он ворвался в магазин и битых два часа читал мне лекцию о восемнадцатой династии. Никогда в жизни не притронусь ни к каким саркофагам, только бы не видеть его больше! Идем обедать, если повезет, он нас не заметит!..

Жиль Вобрен напрасно тешил себя надеждой ускользнуть от зорких глаз Адальбера: со своими редкими волосами, крупным носом и властным взглядом из-под тяжелых век он походил на Юлия Цезаря или на Людовика ХI – в зависимости от освещения. 3апоминающееся лицо, внушительная фигура – изрядно заплывшая жирком, зато всегда в безупречно элегантном костюме, с бутоньеркой в петлице – в общем, не заметить его было трудно. Спутник у него был не менее примечательный, хоть и в другом роде, поэтому, когда они вошли в ресторан и метрдотель услужливо поспешил им навстречу, почти все головы повернулись в их сторону. Несколько рук поднялось вверх, приветствуя Вобрена. Им пришлось даже задержаться у одного столика, за которым очень красивая женщина повелительно вскинула унизанную жемчугами ручку, требуя, чтобы антиквар представил ей Морозини. В результате, усевшись наконец за столик, друзья обнаружили, что Адальбер и Сигизмунд оказались их ближайшими соседями. Волей-неволей пришлось поздороваться, но, слава Богу, этим и ограничились, и обед, к удовольствию обоих друзей, протекал своим чередом до самого десерта.

Однако Альдо не мог не заметить, что молодой Солманский то и дело посматривает на него. Время от времени поляк заговорщицки улыбался, что и раздражало Морозини, и немного тревожило: было очевидно, что юноша сильно захмелел. Так же очевидно было и то, что Адальбер чувствовал себя не в своей тарелке. Он явно спешил покончить с обедом раньше соседей, и без особого труда добился результата. Альдо увидел, как он поднялся, взял своего спутника под локоть и повел его к выходу, но вдруг Сигизмунд резким движением высвободился и, покачнувшись, остановился перед тем, кого, очевидно, избрал мишенью своего раздражения, несмотря на все попытки Адальбера увести его. Глуповатая пьяная улыбка на его лице приняла угрожающий вид.

– Решительно... ик!.. нельзя и шагу ступить, чтобы не наткнуться на вас, князь... как вас там?.. С-сначала... в поезде... у дверцы, когда моя... моя сестра решилась п-покончить со всем этим... П-потом на вокзале... теперь здесь... П-по-моему, вы... вы з-занимаете чересчур много места.

– Это вам, похоже, на вашем месте не сидится, – презрительно бросил Альдо. – Кто не желает встречаться с людьми, остается дома.

– Я х-хожу... куда х-хочу... и...

– Я тоже.

– И д-делаю, что х-хочу... а я х-хочу... убить вас, потому что мне к-кажется, вы чересчур внимательны... ик!.. к моей сестре!

– Господин Видаль-Пеликорн, – вмешался Вобрен, – я могу помочь вам вывести этого грубияна... если вам трудно одному.

– Нет-нет, я сам справлюсь! Довольно, Солманский, идемте! Вы слишком много выпили, на нас уже смотрят. Я отвезу вас домой...

– Н-ни... н-ни за что! Мы с-собирались... в клуб... играть.

– Будет удивительно, если вас пустят туда в таком состоянии, – рассмеялся Альдо.

– Я тоже так думаю, – кивнул Видаль-Пеликорн. – Пойдемте, Сигизмунд, вам пора домой! До свидания, господа!

– Я с-сказал, что х-хочу... х-хочу убить этого человека! – заупрямился Солманский. – К барьеру!

– Потом, потом! Сперва надо привести вас в порядок, мы вернемся позже...

С помощью метрдотеля, поспешившего на выручку, Адальберу удалось вывести Солманского из ресторана. Альдо проводил их задумчивым взглядом, пытаясь понять, с какой стати Видаль-Пеликорн завязал столь тесную дружбу с братом Анельки. В отношении его самого Адальбер вел себя безупречно: кивнул, как едва знакомому человеку. Разумеется, лучше, чтобы о деле, с недавних пор связавшем их, никто не знал как можно дольше.

Пару минут спустя снова затарахтел мотор «Амилькара». Жиль Вобрен пожал плечами:

– Не хотел бы я иметь такого попутчика. Но объясни мне, почему этот поляк... ведь он поляк, я не ошибся?

– Не ошибся.

– Почему он рвется пустить тебе кровь? Что ты сделал его сестре?

– Абсолютно ничего. Мы встретились с ней всего раз или два, она... она была мила со мной, не более того. Только пьяному могло почудиться...

– Возможно, – задумчиво протянул антиквар, – но всем известное выражение «In vino veritas» получило очередное подтверждение. Этот молодой человек тебя ненавидит, старина, и я бы посоветовал тебе остерегаться его.

– Да что он мне сделает? На дуэлях давно никто не дерется...

– Есть другие способы. Но теперь ты, по крайней мере, предупрежден...

Примерно то же и почти теми же словами высказал ему Адальбер наутро по телефону.

– Я не думал, что молодой Солманский так зол на вас. Как только он вас увидел, не мог больше говорить ни о чем другом – рассказывал мне, какой вы негодяй. И начал пить как сапожник.

– Это я заметил, но каким образом вы оказались с ним в приятельских отношениях?

– Чистой воды стратегия, друг мой. Для осуществления наших планов мне нужно стать своим человеком в доме. Подружиться с ним не составило труда: достаточно было один раз сводить его в клуб на улице Руаяль. Ему повезло, он немного выиграл и теперь просто обожает меня. Ну а как ваши дела?

– Я вчера виделся с Фэррэлсом. Но сегодня у меня назначена еще одна важная встреча, поэтому я все расскажу вам позже. Где мы сможем увидеться – ведь, если я правильно понял вас вчера, никто не должен знать, что мы знакомы?

– Да, пока так будет лучше. Приходите ко мне вечером попозже, когда совсем стемнеет...

– Мне, наверное, следует обзавестись широкополой шляпой и серым плащом? – рассмеялся Альдо. – Или лучше полумаской, как у нас в Венеции?

– Вы, венецианцы, – последние романтики на этой земле! Приходите часам к девяти. Мы с вами перекусим и все обсудим.

Ботанический сад, расположенный на территории Булонского леса, между Песчаными и Мадридскими воротами, был основан в 1860 году для того, чтобы «собрать вместе породы животных, которые могут отдавать свою силу либо мясо, шерсть и другие продукты на пользу промышленности или торговле, или же послужить для нашего отдыха». Там было немало любопытного: питомник для разведения шелковичных червей, большая вольера, птичий двор, обезьянник, аквариум, бассейн с тюленями, огромная оранжерея и еще сотня других «чудес», ежедневно привлекавших сюда множество ребятишек не только из близлежащих кварталов, но и издалека. Для лакомок-детей и для взрослых тоже: в прелестном чайном салоне под открытым небом имелся большой выбор эклеров, ромовых баб, мороженого и «султанов» – восхитительных пирожных с ванильным кремом. Здесь можно было попировать, одновременно услаждая свой слух музыкой: рядом, в беседке, оркестр из шестидесяти музыкантов все лето давал с трех до пяти часов прекрасные концерты. И наконец – великолепное развлечение для детворы! – каждый желающий мог объехать большую лужайку верхом на ослике, пони, зебре, верблюде, слоне или даже страусе... В этот Эдем от ворот Майо ходил маленький поезд, но Морозини приехал сюда на такси.

Подойдя к террасе чайного салона, он тотчас увидел Анельку – девушка сидела за столиком со своей горничной. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву каштана, играли на ее светлых волосах и круглой шляпке, украшенной голубыми перьями зимородка. Маленькой ложечкой она рассеянно ковыряла клубничное мороженое...

Не имея пока возможности действовать, Альдо сел так, чтобы Анелька его заметила, и заказал чай и ромовую бабу – однако забыл о них, куда большее удовольствие ему доставляло созерцание нежной, как лепесток цветка, щечки и тонкого профиля. В обрамлении пышной зелени, среди детских голосов и взрывов смеха, над которыми плыли звуки вальса из «Веселой вдовы», девушка являла собой очаровательную картину. Она была так хороша, что сумела зажечь огонь страсти даже в сердце такого женоненавистника, как Фэррэлс. Альдо с бесконечной горечью думал о том, какое немыслимое блаженство ожидает торговца оружием в первую брачную ночь.

Вдруг, взглянув на крошечные, украшенные бриллиантами часики на запястье, Анелька откинулась на спинку стула и огляделась. Она сразу заметила Морозини, опустила веки и едва заметно улыбнулась, затем повернулась к оркестру. Морозини понял: надо ждать. Вскоре музыка смолкла; горничная подозвала официанта, расплатилась, и обе женщины встали. Толпа вокруг гомонила, как это всегда бывает после концерта. Альдо бросил на стол банкноту и приготовился следовать за прелестной полькой.

Неспешным прогулочным шагом Анелька направилась к загону с ламами, затем пересекла островок зелени – питомник карликовых деревьев – и остановилась у бассейна с тюленями. Публика охотно задерживалась здесь, глядя, как эти морские красавцы плюхаются в воду с искусственной скалы, выныривают, блестя атласными боками, весело выплевывают струйки воды и ловят на лету брошенную им рыбу. В сутолоке Альдо смог приблизиться к Анельке – девушку на минуту загородила от Ванды нянька-англичанка с громоздкой коляской, в которой щебетали малютки-близнецы.

– Где мы сможем поговорить? – прошептал он.

– Идите к оранжерее! Я подойду туда.

Морозини выбрался из толпы и направился к большому стеклянному сооружению – это было самое тихое место во всем саду. Здесь стояла влажная жара; папоротники и лианы простирались, насколько хватало глаз. Птицы порхали под самым потолком над кронами высоких банановых пальм, садились на зеленые от мха стенки гротов, над которыми трепетали листья папоротника. Красивее всего был небольшой водоем. Покрытый лотосами и водяными лилиями, он поблескивал между двумя газонами ослепительно яркой зелени. Альдо остановился около него и стал ждать.

Послышался скрип гравия под легкими шагами; князь обернулся – Анелька стояла перед ним. Одна.

– Где же ваш цербер? – улыбнулся он.

– Никакой это не цербер. Ванда беззаветно предана мне. Она без колебаний бросилась бы в этот пруд, если бы я попросила.

– В худшем случае промочила бы ноги; но вы правы – это о чем-то говорит. Вы оставили ее снаружи?

– Да. Я сказала ей, что хочу погулять здесь одна. Она ждет напротив входа, у тележки продавца вафель. Она обожает вафли...

– Благословим же эту маленькую слабость Ванды! Хотите прогуляться немного?

– Нет. Вон там, у скал, есть скамья. Давайте сядем и поговорим.

Чтобы Анелька не испачкала свой белый костюм, Альдо достал из кармана носовой платок и расстелил его на каменном сиденье. Спутница поблагодарила его улыбкой и села, чинно сложив на своей зеленовато-синей, в тон шляпке, сумочке ручки, затянутые в перчатки из такой же кожи. Она молчала, как будто не решаясь заговорить или не зная, с чего начать. Альдо пришел ей на выручку.

– Итак, – произнес он ласково, – вы, наверно, хотели сказать мне что-то очень важное, если попросили встретиться с вами... тайком?

– Отец и брат убили бы меня, если бы узнали. Они вас ненавидят...

– Не понимаю, за что.

– Это связано с разговором, который вы имели вчера с сэром Эриком. Когда вы ушли, у отца и Сигизмунда произошла очень неприятная сцена с моим... женихом. Состоялось бурное объяснение по поводу нашего сапфира, нашей фамильной драгоценности. Вы, кажется, посмели сказать, что...

– Минутку! Я не намерен обсуждать эту тему с вами. И меня очень удивляет, что сэр Эрик затеял этот разговор при вас.

– Это было не при мне... но я умею подслушивать за дверью, когда мне нужно что-то узнать.

Морозини рассмеялся:

– Вот, оказывается, чему учат девушек в знатных польских семействах?

– Нет, конечно. Но я давно поняла, что не всегда следует придерживаться высоких принципов и хороших манер.

– Не могу с вами отчасти не согласиться. Но скажите же мне наконец, что побудило вас осчастливить меня этим свиданием.

– Я пришла сказать вам, что я вас люблю.

Она проговорила это просто, почти застенчиво, тихим, но твердым голосом, не решившись, однако, поднять глаза на Альдо. Тот был ошеломлен.

– Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас сказали? – пробормотал князь, силясь проглотить ком, внезапно закупоривший горло.

Прекрасные золотистые глаза на миг встретили взгляд Альдо и снова опустились.

– Наверно, – тихо сказала Анелька, вся порозовев, – я опять нарушаю приличия, но бывают минуты, когда надо, не таясь, говорить все, что у тебя на сердце. Вот я так и сделала. Это правда, я люблю вас...

– Анелька! – выдохнул князь, потрясенный до глубины души. – Как бы я хотел вам верить!

– Почему же вы не можете поверить мне?

– Но... вспомните нашу первую встречу. Из-за того, что я видел в Вилануве. Ладислава.

Грациозным движением ручки девушка отмахнулась от этого воспоминания, как от назойливой мухи.

– О! Вы о нем?.. Мне кажется, я забыла его сразу, как только встретила вас. Знаете, в молодости, – продолжала эта пожилая особа девятнадцати лет от роду, – хочется изменить свою жизнь во что бы то ни стало, а потом нередко оказывается, что все было ошибкой. Так произошло и со мной, а теперь я знаю: я люблю вас, только вас. А вы – вы могли бы полюбить меня?

Изо всех сил сдерживая желание немедленно заключить девушку в объятия, Альдо склонился к ней и взял ее ручку в свои.

– Помните, что я говорил вам в Северном экспрессе? Невозможно не полюбить вас. Какой мужчина, достойный называться мужчиной, смог бы устоять перед вами?

– Но вы ведь устояли, вы же отказались сойти со мной в Берлине?

– Быть может, тогда я еще не до конца потерял голову? – с усмешкой предположил Альдо и, отогнув край перчатки, приник губами к шелковистой коже запястья.

– А теперь потеряли?

– Во всяком случае, близок к этому. Но не заставляйте меня грезить наяву, Анелька! Вы теперь помолвлены, и вы сами согласились на эту помолвку.

Она резко вырвала ручку и сдернула перчатку. В солнечном блике на ее безымянном пальце сверкнул великолепный сапфир густо-василькового цвета в окружении бриллиантов.

– Посмотрите, какими красивыми кандалами этот человек приковал меня к себе! Он внушает мне страх... Он сказал, что этот камень вселяет мир в душу и изгоняет ненависть из сердца того, кто его носит...

– ...И побуждает хранить верность, – добавил Морозини. – Я знаю, что говорит предание...

– Но я не хочу... Я хочу быть счастливой с тем, кого выбрало мое сердце, хочу подарить ему себя, родить ему детей... Почему вы отказываетесь от меня, Альдо?

В ее прекрасных глазах стояли слезы, влажные розовые губки, похожие на омытые водой кораллы, задрожали, приблизившись к его лицу.

– Разве я говорил когда-нибудь подобную глупость? – воскликнул Морозини, привлекая девушку к себе. – Конечно же, я не отказываюсь от вас, я люблю вас... я...

Губы Анельки заглушили последнее слово, и Морозини забыл обо всем на свете. Ему казалось, будто он погружается в букет цветов; трепещущее юное тело тянулось к нему, словно звало. Это было блаженство и мучение одновременно: так бывает, когда видишь чудесный сон и знаешь, что это только сон и пробуждение неминуемо... Он не знал, сколько длилось волшебное забвение, и вдруг Анелька выдохнула:

– Так возьмите меня! Сделайте меня вашей навсегда.

Предложение было настолько неожиданным, что Альдо вернулся с небес на землю.

– Как? Здесь, сейчас?.. – вырвалось у него с коротким смешком, и девушка тоже засмеялась в ответ, касаясь губами его губ.

– Конечно, нет, – весело отозвалась она, – но... немного позднее.

– Вы все еще хотите, чтобы я увез вас? Кажется, сегодня вечером есть поезд в Венецию...

– Нет. Не сегодня. Еще рано!

– Почему же? В ваших речах я не вижу логики, любовь моя. Тогда, между Варшавой и Берлином, вы хотели, чтобы я увез вас немедленно, прямо в одном халатике, а теперь, когда я предлагаю вам уехать вместе, вы говорите, что еще рано. Подумайте, от чего вы отказываетесь! Восточный экспресс – дивный поезд, поистине созданный для любви... как и вы. У нас будет купе из красного дерева, обитое бархатом... нет, лучше два купе, чтобы соблюсти приличия, но смежных, и нынче же ночью вы станете моей женой, а в Венеции священник обвенчает нас. Анелька, Анелька, вы сводите меня с ума, так потеряйте рассудок тоже, не думайте о последствиях!

– Если мы хотим быть счастливы, о том, что вы называете последствиями, нельзя забывать. Мой отец и мой брат...

– Вы, надеюсь, не настаиваете, чтобы мы взяли их с собой?

– Нет, конечно, но я хочу, чтобы мы отложили путешествие в дивном Восточном экспрессе на несколько дней. До вечера моей свадьбы, хорошо?

– Что вы такое говорите?

Альдо отодвинулся на самый край скамьи, чтобы видеть ее всю, и с тревогой спрашивал себя: что, если эта восхитительная девушка и впрямь безумна, но не так, как хотелось бы ему? Но нет – она смотрела на него с лукавой улыбкой, очаровательно наморщив носик.

– Чего же вы испугались? – сказала Анелька – так разговаривала бы взрослая рассудительная женщина с глупеньким мальчиком. – Это единственная разумная вещь, которую мы можем сделать...

– Вот как? Объясните, пожалуйста, я не понимаю.

– Скажу вам даже больше! Это не просто разумно, тут ваши интересы совпадают с интересами моей семьи. Чего хочет отец? Чтобы я вышла замуж за сэра Эрика Фэррэлса, который накануне свадьбы подпишет документ, обеспечивающий мне солидное состояние, и в этом я отцу отказать не могу. Бедный, ему так нужны деньги!.. Но я – я ни за что не хочу принадлежать этому старику. Не хочу, чтобы он раздевал меня, прижимая к своему телу... Какая мерзость!

От будущего, ожидавшего юную польку, и откровенности, с которой она описывала предстоящую брачную ночь, у Альдо пересохло в горле. Внезапно охрипшим голосом он смог только произнести: «И что же?»

– А вот что. Свадьбу устраивают в замке в провинции, но с большой пышностью. После церемонии состоится обед, на который съедется множество гостей, а потом фейерверк. Вам нужно будет просто приехать туда на машине и ждать меня где-нибудь в глубине парка. Я приду к вам, и мы уедем все втроем.

– Втроем?

– Ну конечно! Вы, я и... сапфир. Ваш, то есть наш сапфир. Я никогда не узнаю, кому он на самом деле принадлежит, так вот вам лучший способ все уладить: он будет нашим, и кончено!

– А вы полагаете, Фэррэлс возьмет его с собой в провинцию?

– Я не полагаю – я знаю. Он не хочет с ним расставаться ни на день. Накануне венчания состоится гражданское бракосочетание, а потом прием; я буду на нем в платье цвета луны, как в «Ослиной шкуре», с единственным украшением – «Голубой звездой». Платье уже шьют, так что все будет проще простого.

– Вы так думаете? Святая наивность! Как только вы исчезнете – особенно если вместе с вами исчезнет сапфир, – первое, что сделает Фэррэлс, – аннулирует брачный договор, и ваш дражайший папочка не получит ни сантима.

– Получит! Да еще больше, чем вы думаете! Мы устроим, чтобы все выглядело так, будто меня похитили бандиты. Подбросим записку с требованием выкупа. Меня станут повсюду искать, не найдут и решат, что похитители убили меня. Все будут в отчаянии, и сэру Эрику ничего другого не останется, как попытаться утешить моих родных... А мы тем временем будем счастливы вдвоем, – заключила Анелька с обезоруживающей простотой. – Ну, что вы скажете о моем плане?

Первое остолбенение прошло, и Морозини, не в силах больше сдерживаться, расхохотался:

– Скажу, что вы начитались романов или у вас чересчур богатое воображение... или то и другое. Но беда в том, что вы считаете всех вокруг круглыми глупцами. Сэр Эрик – весьма влиятельный человек. Предположим, я умчу вас прочь на горячем коне – вся французская полиция немедленно будет поднята на ноги. На всех границах, в любом порту нас будут ждать...

– Вовсе нет. В записке мы напишем, что, если в дело вмешают полицию, меня убьют.

– У вас на все готов ответ... почти на все! Но есть одна важная деталь, о которой вы забываете, – вы сами!

Глаза Анельки широко раскрылись:

– Что вы имеете в виду?

– То, что вы, без сомнения, одна из прекраснейших женщин Европы, а титул княгини Морозини возведет вас на пьедестал, перед которым преклонит колена вся Венеция. Молва не знает границ и может достичь ушей ваших убитых горем близких. Им не составит труда найти вас, и тогда – прощай, наше счастье!

– А что изменится, если я уеду с вами сегодня же, как вы хотите! Поверьте мне, вам нечего бояться! Вот вам порука: вы можете сделать меня своей любовницей до свадьбы. Завтра же... или когда вы хотите, я стану вашей.

У Альдо закружилась голова. На миг им овладело то же безумие: так велико было искушение послушаться Анельку, взять ее здесь же, в укромном уголке какого-нибудь грота или в миниатюрном девственном лесу. К счастью, рассудок быстро вернул князя с небес на землю. Знать, что настанет день, когда она будет принадлежать ему, – это уже блаженство...

– Нет, Анелька. Пока между нами стоит Фэррэлс, я этого не сделаю. Я хочу, чтобы мы принадлежали друг другу свободно и открыто, а не тайком. А что до нашего бегства – лучше откажитесь от вашей затеи с выкупом, это бесчестно. Я не могу пойти на такое.

– Но это же единственный способ отвести подозрения от вас!

– Найдем какой-нибудь другой. Дайте мне подумать. Мы увидимся снова на днях. А теперь нам надо расстаться! Ваша Ванда, должно быть, уже уничтожила все запасы продавца вафель...

– Но как же мы встретимся снова?

– Я живу у вашей соседки, маркизы де Соммьер, она моя двоюродная бабушка. Бросьте записку в почтовый ящик. Я приду, куда только вы прикажете...

В подтверждение своих слов Альдо легонько поцеловал девушку в кончик носа, затем мягко отстранил:

– Как ни жаль, но придется отпустить вас на свободу, моя дивная райская птичка!

– Уже?

– Увы, да! Я не могу не согласиться с вами: сколько бы времени мы ни провели вдвоем, покидать вас всегда будет слишком рано.

Альдо умолк, испытывая странное – и пренеприятное! – чувство полного поражения. Анелька была права. Несообразность ее плана заставила его выступить адвокатом дьявола, но то, что предложил он сам, повинуясь внезапному порыву страсти, было столь же безрассудно. Однако разве не стоило рискнуть всем ради этого божественного создания, этой девушки, которая сама пришла к нему со словами любви? Князь казался себе чересчур осторожным Иосифом перед юной и восхитительной женой Потифара. Одним словом Альдо чувствовал себя смешным. Не говоря , уже о том, что в этом бредовом – по крайней мере, на первый взгляд – плане заключалось и решение его проблемы: получить сапфир для Симона Аронова, чтобы затем отправиться на поиски остальных камней...

Он встал, взяв девушку за руки, поднял ее со скамьи и обнял.

– Вы правы, Анелька, а я просто глупец! Если вы согласитесь жить некоторое время, никому не показываясь, у нас, может быть, есть шанс на успех...

– Я согласна на что угодно, лишь бы быть с вами, – вздохнула девушка, и голубые перья на ее шляпке коснулись шеи Альдо.

– Дайте мне два-три дня, я все обдумаю и решу, как нам лучше это устроить. Вы же знаете, ради вас я готов на все, на любое безрассудство... Но вы – уверены ли вы, что никогда об этом не пожалеете? Вы отказываетесь от жизни, достойной королевы...

– Чтобы стать княгиней? Это немногим хуже...

– Если вы отступитесь в последний момент, то нанесете мне жестокий удар, – проговорил Морозини очень серьезно, но девушка, привстав на цыпочки, прижалась губами к его губам.

Он улыбнулся ей на прощание, поклонился, на восточный манер прижав руку к сердцу, и направился к выходу, как вдруг Анелька окликнула его:

– Альдо!

– Да, Анелька?

– Еще одно слово! Если вы не приедете в вечер моей свадьбы, если мне придется подвергнуться домогательствам сэра Эрика, я не увижу вас больше никогда в жизни! – воскликнула она с поразившей его серьезностью. – Потому что, если вы не сдержите обещания, значит, вы не любите меня так, как я вас люблю. Тогда я возненавижу вас...

Мгновение князь стоял неподвижно, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти ее дивный образ, затем, не прибавив ни слова, низко склонился перед ней и вышел из оранжереи.

Вернувшись на улицу Альфреда де Виньи, Морозини попытался привести в порядок свои мысли, но смятение не оставляло его. Он еще вдыхал свежий и нежный аромат духов Анельки, еще ощущал губами сладость ее губ. В чувствах своих Альдо не сомневался ни на миг: он готов был рискнуть всем ради этой девушки, пойти на любое безумство, лишь бы она принадлежала ему и он мог бы обожать ее всю жизнь. Но имел ли он право считать себя по-настоящему свободным – ведь миссия, доверенная ему Симоном Ароновым, еще не выполнена?

«Если бы я не должен был скоро увидеться с Видаль-Пеликорном, я бросился бы к нему сейчас же! Мне просто необходимо обсудить все это с ним. Когда затеваешь такое дело, чтобы оно не обернулось катастрофой, его помощь очень не помешает!»

Г-жу де Соммьер Морозини нашел в зимнем саду в обществе Мари-Анжелины. Как обычно, маркиза потягивала шампанское, рассеянно слушая компаньонку, читавшую ей божественный пассаж из Марселя Пруста – одну из тех фраз, от которых, если читать их вслух, можно задохнуться, ибо они занимают страницу, а то и больше.

– А! Вот и ты, – воскликнула она с довольным видом. – Я не видела тебя, кажется, уже целый век. Ты, надеюсь, обедаешь с нами?

– Увы, тетя Амелия, – ответил Альдо, целуя ее прекрасную, хоть и увядшую уже руку. – Сегодня меня ждет друг.

– Опять? Мне, между прочим, очень любопытно узнать, как прошла твоя встреча с этим мерзавцем Фэррэлсом!.. Хочешь шампанского?

– Нет, спасибо. Я зашел только поцеловать вас. А теперь мне надо переодеться.

– Что с тобой поделаешь! Скажи Сиприену, пусть приготовит эту проклятую машину, что ездит на бензине и отвратительно воняет, – она не стоит доброй упряжки рысаков, и не уговаривай меня!

– Вы так добры, мне неприятно отказываться, но это совершенно ни к чему. Друг, к которому я иду, живет совсем рядом. На улице Жуффруа. Я пройдусь пешком через парк...

– Как хочешь. Если вернешься не очень поздно, заходи поболтать! Ты последнее время так часто меня целуешь, что это уже стало привычкой, которая мне бесконечно дорога. План-Крепен, оставьте несравненного Марселя и ступайте распорядитесь, чтобы обед подали пораньше! Я немного проголодалась, пора бы и за стол.

Маркиза уже отобедала, когда Морозини вышел из дома и направился к проспекту Ван-Дейка, обогнув особняк Фэррэлса, окна которого, по обыкновению, светились тысячей огней. Альдо мысленно послал поцелуй той, что владела его помыслами, и вошел под сень деревьев парка Монсо. Это было как нельзя более кстати: испокон веков ночные прогулки дороги сердцам всех влюбленных.

Князь шел своим широким неспешным шагом, вдыхая свежие запахи майской ночи, как вдруг что-то тяжелое ударило его в затылок... потом еще раз – в висок... и он бесшумно рухнул на посыпанную песком аллею...

В тишине раздался смех – странный смех скрипучий и злобный.

 

Глава 7

Сюрпризы аукциона на улице Друо

Князь чувствовал себя так, будто по нему прокатился дорожный каток. Если не считать ног болел каждый дюйм тела, и, как будто этого было мало, какой-то безжалостный палач изощрялся, усиливая страдания Альдо.

– Ребра помяты, больше ничего серьезного! В вашем доме это уже становится системой, пропыхтел кто-то над его головой. – Повезло ему, что там случились вы, мадемуазель.

– То была воля Божья – я ведь возвращалась с вечерни, – отозвалась Мари-Анжелина. Я закричала, и эти негодяи убежали...

– Я недалек от мысли, что он обязан вам жизнью. Похоже, его хотели забить до смерти. О!.. Смотрите, он, кажется, приходит в себя!

Действительно, Альдо делал попытки приподнять веки, весившие не меньше тонны каждая. Первое, что он увидел, было обрамленное бородой лицо в ореоле света зажженных люстр; два внимательных глаза всматривались в него сквозь стекла пенсне, а две руки, по-видимому, принадлежавшие тому же человеку, продолжали его ощупывать.

– Больно! – застонал он.

– Да он у вас неженка!

– Может быть, ему и правда больно? – Это уже было контральто г-жи де Соммьер. – Вы бы лучше помогли ему, чем его терзать!

– Чуточку терпения, моя дорогая. С ребрами мы ничего сделать не можем, только наложить повязку, а вот от ушибов я приготовлю для него чудодейственный бальзам. Недолго он останется таким синим.

Альдо удалось наконец поднять голову – она гудела, как соборный колокол. Он узнал свою комнату, свою кровать, вокруг которой собралось весьма представительное и благородное общество: маркиза сидела в кресле, Мари-Анжелина на стуле, доктор порхал вокруг, гудя, как шмель, а Сиприен стоял в дверях, отдавая приказ лакею принести бинты Вельпо – да пошире! – из аптечного шкафчика.

В голове у Альдо окончательно прояснилось, и он вспомнил, что произошло и куда он направлялся, когда на него напали.

– Тетя Амелия, – выдохнул он, – мне надо позвонить.

– Ну-ну, мой мальчик, не говори глупостей! Не успел в себя прийти, и в первую очередь думаешь о телефоне. Подумал бы лучше, кто мог такое с тобой сделать. Может быть, ты знаешь...

– Понятия не имею, – солгал Альдо – на самом деле у него была на этот счет мысль, и даже не одна. – Я хочу позвонить, потому что друг ждал меня к обеду, он, наверное, беспокоится. Который час?

– Половина одиннадцатого. О том, чтобы ты спустился в привратницкую, не может быть и речи. Сиприен все передаст твоему другу, назови только номер.

– Пусть поищет в моем пиджаке записную книжку в черном сафьяновом переплете и найдет там номер господина Адальбера Видаль-Пеликорна. Пусть расскажет, что со мной случилось, и ничего больше.

– Что, по-твоему, он может еще сказать? Мы ведь ничего не знаем. Ты слышал, Сиприен?

Просьба была выполнена быстро и в точности. Вернувшись, старик-дворецкий сообщил, что «друг господина князя» передает свое сочувствие, желает скорейшего выздоровления и просит сообщить, когда можно будет зайти справиться о его здоровье...

– Завтра! – отрезал Альдо, невзирая на протесты обеих дам. – Я должен повидаться с ним как можно скорее...

Через четверть часа, как следует смазанный арникой – чудодейственный бальзам еще не прибыл – и перевязанный, как египетская мумия, Альдо благодарил доктора за заботу, а мадемуазель дю План-Крепен – за ее своевременное вмешательство. Ему хотелось спать, но г-жа де Соммьер, выставив всех за дверь, определенно не собиралась покидать свое кресло.

– А вы разве не идете спать, тетя Амелия? – намекнул ей внучатый племянник. – По-моему, я доставил вам сегодня немало беспокойства, вы, должно быть, устали...

– Та-та-та-та! Я прекрасно себя чувствую. Что до тебя, если у тебя было достаточно сил, чтобы бежать к телефону, так хватит на то, чтобы поговорить со старухой-теткой! Не будем кружить вокруг да около: это ведь дело рук моего соседа, этого дьявола Фэррэлса?

– Откуда же мне знать? Я никого и ничего не видел. Меня оглушили сзади, и я потерял сознание. Но скажите лучше, что делала ваша компаньонка в парке в девять часов вечера? Я слышал, она сказала, что возвращалась с вечерни, но это, кажется, не самая короткая дорога от церкви Святого Августина?

– Да и вечерня окончилась много раньше! План-Крепен, мой мальчик, шла за тобой... по моему приказу!

– Вы послали ее следить за мной? Девицу, в парк, затемно? Почему же не Сиприена?

– Он слишком стар! К тому же привык выступать величественно, будто сопровождает августейшую особу. План-Крепен – другое дело: она, как все святоши, умеет быть незаметной, ходить на цыпочках, к тому же проворна и ловка, как кошка, хотя по виду не скажешь. И наконец, ее любопытство никогда не дремлет. С тех пор, как ты побывал у Фэррэлса, она просто места себе не находит. Признаюсь, я имела дерзость отправить ее по твоему следу, но так или иначе, она бы сама побежала за тобой!

– Господи! – простонал Альдо. – Никогда бы не подумал, что я попал в филиал Секретной службы. Надеюсь, вы хоть не сообщили в полицию?

– Нет. Но у меня есть один старый друг, который в свое время был знаменитостью на набережной Орфевр, и он мог бы...

– Ради всего святого, тетя Амелия, не надо! Такие дела я привык улаживать сам!

– Тогда расскажи мне, что у тебя произошло с этим торговцем пушками. Человек, истребляющий людей сотнями, не задумываясь прикажет убить под покровом темноты того, кто ему мешает.

– Все может быть, но я так не думаю, – покачал головой Альдо – ему вспомнился злобный скрипучий смех, который он услышал, перед тем как потерял сознание. У сэра Эрика голос был теплый и мелодичный, он не мог бы издать такой звук. Какой-нибудь головорез на жалованье? Но в том смехе слышалась ненависть, а у наемного убийцы не было бы причин затаить на Альдо зла.

Решив подумать над этим вопросом позже, когда не будет так болеть голова, князь рассказал о своем разговоре с Фэррэлсом. Наибольшее впечатление на маркизу произвела трагическая история «Голубой звезды»; старая дама этого и не скрывала.

– Я всегда была уверена, – пробормотала она, – что счастья этот камень не приносит. С семнадцатого века в роду Монлоров разыгрывалась одна драма за другой, до тех пор пока имя не угасло. Наследников-мужчин не осталось, поэтому твоя мать и стала владелицей сапфира. Я бы предпочла, чтобы Изабелла с ним рассталась, но она любила этот камень, хотя, можно сказать, совсем его не носила. Она не верила в тяготеющее над ним проклятие, потому что, как и все мы, не знала того, что ты сейчас мне рассказал.

– Так вы думаете, что это правда? Фэррэлс рассказывал свою историю пылко и искренне, и все же мне трудно поверить, что мои предки могли...

Маркиза вдруг рассмеялась:

– И не стыдно тебе быть таким наивным, в твои-то годы? Твои предки, мои, да предки любого, кого ни назови, были всего лишь людьми, не чуждыми зависти, жадности и прочих пороков, свойственных человеческой натуре. И не говори мне, что в Венеции, где испокон веков вершилась самая страшная месть, где аква-тофана лилась рекой, как молодое вино во время сбора винограда, дела обстояли лучше! Когда приходишь в этот мир, надо принимать то, что найдешь в своей колыбели, и предков в том числе! Но теперь я сомневаюсь, чтобы наш сосед вздумал подсылать к тебе убийц – с какой стати, если он в выигрыше по всем статьям?..

– Вот и мне так кажется...

Зато у него имелось куда больше оснований подозревать Сигизмунда – хотя трудно было поверить, что этот желторотый юнец способен устроить засаду, требовавшую подготовки и главное – постоянной слежки. А свидание Альдо с Анелькой (о котором он ни словом не обмолвился г-же де Соммьер) – неужели кто-то видел их вдвоем, неужели кто-то шпионил за ними? Если так, то на первый план снова выходит Фэррэлс: раз уж он в самом деле так влюблен, как явствовало из его слов, то ревность его должна быть ужасна...

Несмотря на этот хоровод противоречивых догадок, кружившийся в его раскалывающейся от боли голове, Морозини все же уснул под действием успокоительного, которое доктор Беллак, вернувшись к себе, немедленно прислал со слугой. Доза, должно быть, была достаточной, чтобы уложить на месте лошадь: когда около полудня Альдо вынырнул наконец из тяжелого сна без сновидений, чувствовал он себя не свежее тарелки остывшего риса, к тому же был не в состоянии связать и двух мыслей. Однако о том, чтобы валяться в постели, не могло быть и речи: Видаль-Пеликорн, если он зайдет, как обещал, должен был увидеть его на ногах. Или хотя бы сидящим, и, уж конечно, одетым.

Морозини потребовал кофе – крепкого и, если можно, душистого, – затем с помощью Сиприена (и под его неодобрительную воркотню) справился с двумя нелегкими задачами: туалетом и одеванием. Взглянув на свое отражение в зеркале ванной комнаты, князь не удержался от вздоха: если Анелька увидит его теперь, она, быть может, с сожалением вспомнит юного Ладислава...

Одевшись, Альдо почувствовал себя лучше и решил обосноваться в маленькой гостиной на первом этаже.

Там и нашел его археолог ровно в три часа – Альдо курил одну сигарету за другой, сидя между бокалом коньяка и полной окурков пепельницей, окутанный клубами голубовато-серого дыма, такими густыми, что в комнате было почти невозможно дышать. Сиприен, введя Адальбера, кинулся открывать окно, а гость опустился в кресло.

– Господи! – воскликнул он. – Да здесь у вас не продохнуть! Вы что, избрали такой способ самоубийства – умереть от удушья?

– Ничего подобного, просто я много курю, когда размышляю.

– Ну и как? Это помогло вам найти ответы на интересующие вас вопросы?

– Нет! Я упираюсь в тупик...

Видаль-Пеликорн откинул со лба светлую прядь, уселся поудобнее и закинул ногу на ногу, подтянув кверху брюки, чтобы не смять складки.

– Расскажите мне все! Может быть, вдвоем нам будет легче разобраться. Но, во-первых, как вы себя чувствуете?

– Неплохо, насколько это возможно после колоссальной трепки. Я похож на галантин с трюфелями, на голове у меня громадная шишка, висок, как видите, изукрашен всеми цветами радуги, но в остальном я чувствую себя вполне хорошо. Ребра скоро заживут. Мне не по себе скорее оттого, что никак не удается распутать этот клубок.

– Я немного знаю Фэррэлса и плохо представляю его в роли этакого чванного феодала, посылающего слуг проучить своего обидчика. Начать с того, что у него вообще нет причин держать на вас зло, а потом, он скорее застрелил бы вас, причем не в спину. Он ценит благородство, особенно в себе самом...

– Не сомневаюсь, но одна веская причина у него есть: ревность...

И Морозини подробно рассказал и о своем разговоре с сэром Эриком, и о встрече в Ботаническом саду. Когда он умолк, Адальбер погрузился в такую глубокую задумчивость, что Альдо показалось, будто его друг уснул. Наконец веки его поднялись, глаза блеснули.

– Боюсь, я поспешил, заверив вас, что помогу разрешить вашу проблему, – произнес он своим тягучим голосом. – В свете того, что вы мне рассказали, многое меняется. Но скажите, это прелестное дитя, должно быть, не лишено воображения?

– Его у нее, пожалуй, даже с избытком. Вам ее план кажется безумным?

– И да и нет. Влюбленная женщина способна на многое, я бы даже сказал, на все, и если эта девочка вас действительно любит...

– Вы в этом сомневаетесь? – обиженно перебил его Альдо.

Археолог улыбнулся ему ангельской улыбкой.

– Нет, если опираться только на тот факт, что вы – неотразимый мужчина. Однако не слишком ли неожиданна подобная перемена чувств у девушки, которая дважды пыталась покончить с собой из-за другого? Хотя не исключено, что она прозрела, встретив вас. Девичье сердце в этом возрасте так переменчиво...

– Вы хотите сказать, что оно может перемениться еще раз? Поверьте, дорогой Адаль, я не настолько самодоволен, чтобы воображать, будто она будет любить меня до гробовой доски... но, признаюсь... вчерашний день многое для меня изменил, – проговорил князь с волнением, тронувшим его гостя, – и мне невыносима мысль о том, что придется отдать Анельку другому.

– Вас и правда глубоко зацепило, – констатировал Адальбер. – И если я верно читаю между строк, вы твердо решили похитить новобрачную в вечер ее свадьбы, как она вас просила.

– Да. Нашего дела это не упрощает, не так ли, и вы, должно быть, считаете меня безумцем?

– Все мы безумцы в той или иной мере... а ваше «безумие» так пленительно! Но во всей этой авантюре есть рациональное зерно: теперь мы знаем, что сапфир тоже поедет на свадьбу в замок. Поскольку я имею честь быть приглашенным, у меня будет случай, о каком я и не мечтал, продемонстрировать мои таланты и совершить подмену подлинника копией. Фэррэлс, разумеется, станет искать свою красавицу жену, но не сапфир – по крайней мере, какое-то время он будет по-прежнему считать себя его обладателем.

– Вы берете на себя самое трудное, – улыбнулся Альдо. Он почувствовал, что для него забрезжил лучик надежды.

– Каждому свое, – улыбнулся в ответ археолог. – Вот только вам не стоит бежать в тот же вечер с вашей красавицей, – по-моему, это неразумно. Есть все основания предполагать, что за вашей вчерашней встречей наблюдали, а если так, то всех собак спустят на вас. Когда вы приедете в Венецию, вас будут ждать прямо у дверей вашего дома.

– Не предлагаете же вы, чтобы Анелька уехала одна?

Разговор был прерван появлением Сиприена с серебряным подносом, на котором лежал большой квадратный конверт.

– Это принесли для вас от сэра Эрика Фэррэлса, – сказал старый слуга, подавая Морозини конверт.

Две пары глаз встретились – в них был один и тот же вопрос.

– Интересно! – присвистнул Альдо, наморщив нос, как будто принюхивался к лакомому блюду. – Не спрашивайте у меня разрешения прочесть, вы его уже получили.

В конверте было письмо и большая картонная карточка с золотыми буквами; Альдо, с удивлением пробежав ее глазами, передал своему собеседнику, а сам прочел несколько строчек, написанных твердым волевым почерком:

«Дорогой князь! Я только что узнал о происшедшей с вами неприятности и сожалею больше, чем вы, вероятно, предполагаете. Наша с вами ссора не должна быть помехой взаимному уважению, и я от души надеюсь, что вы не слишком пострадали и скоро поправитесь, а также что наши отношения еще могут стать дружескими и сердечными, несмотря на столь неудачное их начало. Поэтому моя невеста и я будем счастливы, если вы почтите своим присутствием нашу свадьбу. Я нахожу, что это будет самый лучший способ зарыть поглубже топор войны. Примите заверения...»

– Или этот человек невинен как агнец, или он величайший из лицемеров! – воскликнул Альдо, передавая послание Адальберу. – Не знаю почему, но я склоняюсь скорее к первому предположению.

– Я тоже... склонюсь, когда уясню себе, как он мог узнать, что с вами случилось, если сам в этом не замешан.

– Это как раз проще простого: утренняя месса в церкви Святого Августина! Компаньонка моей тети каждый день беседует там с кухаркой сэра Эрика и узнает от нее все, что происходит в его доме.

– Ах вот оно что! В таком случае тем более советую вам прислушаться к тому, что я только что сказал: если юная графиня хочет избежать брачной ночи, она должна исчезнуть одна, а вам следует оставаться на виду среди гостей, когда ее якобы похищение будет обнаружено. Это единственный способ заставить всех поверить в ее выдумку о бандитах и требовании выкупа... которая, в конце концов, не так уж плоха.

– Должно быть, вы правы, но она не согласится бежать без меня... да и куда она поедет?

– Об этом мы подумаем! – успокаивающим тоном проговорил Адальбер. – Как и о том, кому поручить сопровождать ее. Извините меня, друг мой, но я уже должен покинуть вас, – добавил он. – Мне предстоит уладить множество дел. Поправляйтесь, и главное – постарайтесь обрести прежний цвет лица к решающему дню. А меня ждет весьма насыщенная жизнь. Нет ничего полезнее для умственной деятельности, чем организация небольшого заговора!

– А что прикажете мне делать все это время? – проворчал Альдо вслед другу, уже готовому упорхнуть за дверь. – Сидеть сложа руки?

– Я уверен, вы найдете, чем заняться! Заклейте хорошенько висок пластырем, гуляйте, побывайте в музеях, повидайтесь с друзьями, только, умоляю вас, не приближайтесь к прекрасной Анельке на пушечный выстрел! Она будет в курсе наших планов, это я беру на себя...

– Только не забудьте посвятить в них и меня! – вздохнул Морозини.

От бесчисленных сигарет и разговора у него снова разболелась голова. В самом скверном расположении духа он поднялся к себе с намерением принять ванну, проглотить горсть таблеток аспирина и не выходить из комнаты до завтра. Если уж приходится бездействовать, надо воспользоваться этим, чтобы подлечиться! Обед он попросит принести ему в комнату, а потом сразу же ляжет.

Увы, как раз в тот момент, когда князь, подкрепившись, уже засыпал в мягкой постели, в дверь постучал Сиприен и доложил, что секретарша господина князя просит его к телефону по делу, не терпящему отлагательств.

– Она что, не могла подождать до завтра? – ворчал Морозини, натягивая халат и ища ногами домашние туфли, чтобы спуститься в привратницкую.

– Мадемуазель не виновата, – вступился за секретаршу Сиприен, – связи с Венецией нужно ждать четыре часа...

В привратницкой пахло вареной капустой и табаком. Жюль Кретьен, привратник, уступил Альдо свой стул и вышел покурить в сад, забрав с собой своего кота. Альдо взял трубку, надеясь, что связь прервалась, но нет – он услышал голос Мины и даже, как ему показалось, различил в нем раздраженные нотки:

– Мне сказали, что вы больны? Надеюсь, ничего серьезного, так, небольшое несварение желудка? Напрасно вы, когда бываете в Париже, проводите слишком много времени в модных ресторанах...

– Вы вытащили меня из постели, для того чтобы высказать мне это? – вне себя прорычал Морозини. – Рестораны тут ни при чем – я упал и сильно расшибся!.. Ну, что вы хотели мне сообщить такого безотлагательного?

– А вот что: работы невпроворот, я изнемогаю, и вам пора бы вернуться. Сколько еще продлится ваша отлучка?

«Что за наглость – она отчитывает меня?» – подумал Морозини, борясь с искушением немедленно отправить Мину к ее родным тюльпанам. К сожалению, кроме голландки, никто не смог бы вести дела в его отсутствие. К тому же он привык к своей секретарше и уже не мог представить, как будет работать без нее. Поэтому он лишь сухо бросил:

– Столько, сколько потребуется! Зарубите на вашем голландском носу: я здесь не прохлаждаюсь. У меня есть дела, кроме того, свадьба... одного родственника, на которой я должен быть шестнадцатого. Если у вас слишком много работы, позвоните графине Орсеоло. Она обожает заниматься антиквариатом и с удовольствием поможет вам.

– Спасибо, я уж как-нибудь сама справлюсь! Вот еще что: надеюсь, среди ваших многочисленных дел вы не забыли, что завтра на улице Друо состоится распродажа с аукциона драгоценностей княгини Апраксиной? В каталоге указан гарнитур из топазов и бирюзы – как раз то, что ищет синьор Рапалли ко дню рождения жены. Так что, если это не слишком нарушит ваши планы...

– Ради всего святого, Мина, я свое дело знаю! И оставьте этот желчный тон, он вам не идет. Можете не тревожиться, я буду на аукционе и...

– В таком случае мне остается только пожелать вам спокойной ночи. Еще раз прошу прощения, что побеспокоила!

И Мина швырнула трубку на рычаг, определенно выражая этим свое неодобрение. Альдо повесил трубку тихонько, решив, что глупо срывать раздражение на аппарате. Между тем он был зол, причем на себя. Что такое с ним творится? Ради этого аукциона стоило бы специально приехать из Венеции – и надо же, находясь в Париже, он вспомнил о нем только благодаря Мине! А все потому, что потерял голову из-за хорошенькой девчонки!

Поднимаясь в свою комнату, Морозини ругал себя на чем свет стоит. Неужели из-за Анельки он готов забыть все на свете – работу, которую любит, и даже благородную миссию, которую взял на себя? Любить Анельку – это блаженство, но нельзя же покупать его ценой таких жертв. Завтра на аукционе он вновь окунется в свою стихию, это пойдет ему на пользу. К тому же распродажа обещала быть исключительно интересной: в шкатулке недавно умершей русской княгини были, помимо других дивных украшений, две бриллиантовые слезки, когда-то принадлежавшие императрице Елизавете Петровне. За обладание ими многие коллекционеры готовы убить друг друга, так что торги будут захватывающими, как никогда!

Перед тем как снова улечься, Морозини позвал Сиприена:

– Будьте так добры, завтра утром, пораньше, пошлите шофера к господину Вобрену. Пусть попросит у него для меня каталог драгоценностей княгини Апраксиной и передаст, что я буду на аукционе к открытию.

...Большой аукционный зал на улице Друо был набит битком. Морозини с трудом пробирался к Жилю Вобрену, который самоотверженно удерживал для него стул в первом ряду.

– Если ты собираешься что-нибудь покупать, – шепнул он, усаживая Альдо на добытое с боем место, – могу только пожелать тебе: мужайся! Помимо Шоме, который приглядел для своей коллекции диадемы, и еще нескольких его собратьев с Рю-де-ла-Пэ и Пятой авеню, здесь Агахан, Карлос де Бейстеги и барон Эдмонд Ротшильд: убедись, какой успех имеют слезки царицы!

– Ты не останешься?

– Нет. Я хочу купить два диванчика-корзинки эпохи Регентства, они пойдут с торгов в соседнем зале. Если хочешь, встретимся у выхода.

– Идет! Кто освободится раньше, подождет другого. Ты пообедаешь со мной?

– При одном условии: наложи новый грим... а то этот не очень удачен, – с сардонической усмешкой посоветовал антиквар.

Пока Вобрен проталкивался к выходу сквозь форменную оранжерею из обильно украшенных цветами женских шляпок, Альдо огляделся, отметил среди присутствующих всех коллекционеров, которых упомянул его друг, и, кроме них, еще немало видных ценителей. Среди женщин тоже были знаменитости, пришедшие из любопытства и чтобы показать себя: актрисы Ева Франсис, великолепная Жюлия Барте, Марта Шеналь и Франсуаза Розэ – если называть только самых известных – соперничали в элегантности с певицей Мэри Гарден. В зале было также немало иностранцев, в первую очередь, разумеется, русские, многие из них пришли движимые благоговением к безвозвратно утерянному величию. Среди них выделялась высокая фигура князя Феликса Юсупова, убийцы Распутина, – этот человек был и оставался одним из красивейших мужчин своего времени. Князь стал в Париже комиссионером по продаже старинной мебели; он не собирался ничего покупать, просто сопровождал очень красивую женщину – княгиню Палей, дочь великого князя, пришедшую добавить свою эмигрантскую слезу на слезки императрицы Елизаветы.

Аукцион должен был вот-вот начаться, оценщик мэтр Лэр-Дюбрей, уже вооружился молоточком, его помощники Фалькенбер и Линзеле заняли свои места, как вдруг толпа всколыхнулась. К первому ряду, где двое молодых людей поспешно освободили места, плыла экстравагантная золотая шляпка, окутанная облаком черного газа, усыпанного золотыми горошинами, под которой можно было разглядеть маску мертвеца – эффект странного макияжа, белого, с зеленоватыми прожилками, – и живые горящие глаза маркизы Казати. Верная своей весьма своеобразной манере одеваться и страсти ко всему восточному, для посещения аукциона маркиза выбрала широкие золотые шаровары и длинную накидку из черного бархата.

«Луиза Казати здесь? – Морозини похолодел. – Теперь мне нипочем от нее не избавиться».

Он почти не удивился, заметив рядом с королевой Венеции стройную и изящную фигуру леди Сент-Элбенс в куда более скромном туалете от Редферна – голубой с белым крепдешиновый костюм и маленькая шляпка в тон. Досада Альдо усилилась: он сохранил не самые приятные воспоминания о визите, который нанесла ему красавица Мэри. «Похоже, они теперь неразлучные подруги, – проворчал он себе под нос. – Дай Бог, чтобы мне удалось от них улизнуть!..»

Увы, ему не могли помочь ни Бог, ни дьявол: маленький, украшенный бриллиантами монокль маркизы Казати уже нацелился на окружающих, подобно перископу подводной лодки. Альдо она засекла сразу, и рука в черной с золотом перчатке приветливо помахала, стараясь привлечь его внимание. Но, на его счастье, именно в эту минуту мэтр Лэр-Дюбрей призвал к тишине: аукцион был открыт.

Поначалу все шло довольно спокойно. Браслет из двадцати семи бриллиантов, серьги – два квадратных изумруда, окруженных бриллиантами, кольцо с двумя крупными солитерами, ожерелье из ста пятидесяти пяти жемчужин и брошь с тремя изумрудами были проданы быстро и по довольно высоким ценам, но настоящая лихорадка торгов была еще впереди. Эти украшения были хороши, но современной работы; все ждали старинных драгоценностей.

Первый шепоток пробежал по залу при появлении гарнитура из золота, топазов и бирюзы, того самого, о котором говорила Мина. Этот восхитительный убор, состоявший из колье, двух браслетов, серег и прелестной маленькой диадемы, получила когда-то прабабушка княгини Апраксиной в подарок от царя Александра I за оказанную государю благосклонность.

«Мина сошла с ума! – подумал Альдо. – Это слишком красиво для синьоры Рапалли: ей вот-вот стукнет семьдесят, это безобразная старуха!»

Однако он тотчас укорил себя за столь немилосердное суждение. Пусть Рапалли был нуворишем, это не мешало ему горячо любить свою супругу, очень милую старую даму. Альдо понимал, что она вряд ли когда-нибудь наденет весь этот аристократический убор, но такое доказательство любви мужа станет для нее драгоценнейшим из сокровищ, и она будет созерцать его с тем же благоговением, что и лик Мадонны. По мнению Морозини, это была более завидная судьба для украшений подобной ценности, чем сверкать на голове и груди модной куртизанки во время оргий в отдельных кабинетах «Кафе де Пари» или у Лаперуза. А между тем как раз покровитель одной из таких дам азартно набавлял цену, и Морозини устремился в бой. Победа досталась ему легко под неистовые аплодисменты Луизы Казати и всего русского кружка, которому быстро стал известен громкий титул покупателя.

Зал оживился. Только несколько державшихся особняком завсегдатаев казались безучастными. Это были пожилые люди, приходившие сюда каждый день как в театр; они сидели в углу, не обращая внимания на богатых ценителей. Одни листали каталоги, другие просто смотрели на еще не проданные драгоценности. Среди них выделялся один старик с совершенно белыми волосами – он сидел не шевелясь, как будто погруженный в глубокую задумчивость. Между полями помятой фетровой шляпы и воротником поношенного пиджака, покрой которого свидетельствовал, что он и его хозяин знавали лучшие дни, Альдо разглядел благородный профиль.

Старик сидел так неподвижно, что можно было принять его за мертвеца. Странно, но что-то в нем притягивало Морозини, какое-то смутное воспоминание, связанное с этим человеком, такое далекое, что он не мог его отчетливо сформулировать. Альдо очень хотелось бы увидеть лицо старика, но с его места это было невозможно.

Аукцион продолжался. Морозини не собирался больше покупать и довольно-таки рассеянно следил за торгами, а больше смотрел на зал, который теперь гудел, как растревоженный улей. Одной из самых азартных покупателей была леди Сент-Элбенс. Молодая англичанка преобразилась до неузнаваемости: ничем не прикрытая страсть превратила ее в разъяренную фурию. Она мерилась силами с Агаханом, а предметом ее вожделения был кулон итальянской работы XVI века: огромная жемчужина «барокко» в сочетании с разноцветными каменьями. Срывающимся голосом, нервно комкая в руках перчатки, Мэри набавляла цену.

«Господи! – вздохнул про себя Морозини. – Видел я на своем веку одержимых, но чтобы до такой степени... Счастье для лорда Килренена, что его сейчас отделяют от нее два или три моря...»

Зрелище стало совсем невыносимым, когда кулон достался восточному владыке: из прекрасных серых глаз англичанки брызнули слезы ярости. Луиза Казати – сама заботливость – пыталась утереть их и шептала что-то, показывая на столик оценщика: там как раз на подушечке из черного бархата показались бриллиантовые слезки. Вздох пронесся по притихшему залу.

Морозини тоже смотрел на них как завороженный: это были два великолепных камня грушевидной формы, искрившиеся нежным, чуть розоватым сиянием. Трепет восхищения пробежал по залу, словно рябь по глади моря. Старик в углу привстал, чтобы лучше видеть, но тотчас снова сел – было заметно, что он сильно взволнован.

Теперь цены выкрикивали со всех сторон. Даже Альдо поддался азарту, впрочем, на победу он не надеялся: когда в торги вмешивался кто-то из Ротшильдов, борьба становилась слишком неравной. Загадочный старик между тем то вскакивал, то садился вновь, и Морозини понял: мэтр Лэр-Дюбрей думает, что он тоже торгуется. Причем бедный, почти нищенский вид старика, очевидно, внушал оценщику сомнения, он вдруг приостановил торг и обратился непосредственно к нему:

– Вы желаете набавить, сударь?

В наступившей тишине раздался робкий, с нотками паники, голос:

– Я? Но я не торговался...

– Как так! Вы то и дело вскакиваете, поднимаете руки, вам следовало бы знать, что одного этого жеста достаточно...

– О! Простите меня!.. Я... я просто забылся. Понимаете, я так счастлив! Мне, видите ли, давно не доводилось видеть таких чудесных камней, и я...

В зале раздались смешки. Старик обернулся, печальный, но исполненный достоинства:

– Прошу вас! Не надо смеяться!.. Это правда...

Морозини, однако, не смеялся. Потрясенный, он уставился на лицо, внезапно всплывшее из глубин дорогого его сердцу прошлого: это был Ги Бюто, его наставник, пропавший без вести во время войны. Да, это был он, но в каком же плачевном состоянии! Бледное, изборожденное глубокими морщинами лицо, длинные седые волосы, отсутствующий взгляд, в котором читалось страдание... Альдо без труда подсчитал, что этому старику было не больше пятидесяти четырех – пятидесяти пяти лет. Аукцион потерял для Морозини всякий интерес. Он с нетерпением ждал окончания торгов с одним только желанием: скорее подойти к своему другу.

Все кончилось довольно быстро: слезки достались барону Эдмонду, и публика начала расходиться, обсуждая это событие. Опасаясь столкнуться с маркизой Казати, Морозини покосился в ее сторону и тотчас успокоился: Луизе было не до него. Она утешала подругу, пережившую на аукционе танталовы муки: Мэри Сент-Элбенс так и не смогла ничего купить и теперь горько рыдала, не в силах подняться со стула. В три прыжка Альдо оказался возле старого учителя. Тот по-прежнему сидел на своем месте – видно, ждал, когда рассеется толпа. Он тоже плакал, но беззвучно. Альдо опустился на соседний стул.

– Господин Бюто, – произнес князь дрогнувшим от нежности голосом, – как я счастлив видеть вас вновь!

Он взял худые до прозрачности руки, бессильно лежавшие на коленях, в свои и крепко сжал их. Карие глаза, которые он помнил полными жизни, смотрели на него с изумлением.

– Вы узнаете меня? Я Альдо, ваш ученик...

В полных слез глазах вспыхнул наконец свет радости:

– Это действительно вы? Или мне это опять снится?..

– Не бойтесь, это я. Почему же вы не давали о себе знать? Я думал, что вас нет в живых...

– Долгое время я и сам так думал... Меня ранило в голову, и я потерял память... долгий провал в моей жизни, но теперь я выздоровел... надеюсь! Мне разрешили покинуть больницу. На мою пенсию я смог снять небольшую комнатку на улице Меле... совсем недалеко отсюда.

– Но почему же вы не поехали прямо в Венецию? Почему не вернулись к нам?

– Дело в том, что... видите ли, я не был уверен, что эта часть моей жизни существовала на самом деле... Что это не плод моего воображения. Столько всего произошло в моей голове, пока я не помнил, кто я такой и откуда! Легко сказать Венеция!.. Это так далеко... путешествие стоит дорого. А если бы вы и правда оказались моей фантазией, я не смог бы вернуться домой и...

– Домой? Ваш дом в палаццо Морозини, там ваша комната, ваша библиотека.

В этот момент к князю подошел служащий аукциона: ему следовало забрать свою покупку и расплатиться.

– Я сейчас вернусь! Подождите меня, господин Бюто, только никуда не уходите!

Морозини вернулся через несколько минут, неся под мышкой большой кожаный футляр – немного потертый, зато украшенный княжеской короной. Альдо открыл его и показал старику:

– Посмотрите! Великолепно, правда?

Бледное лицо порозовело, худая рука нерешительно потянулась погладить золотой ручеек колье.

– О да! Я заметил этот убор еще утром, когда пришел посмотреть экспозицию. Ходить сюда – моя единственная радость, потому я и поселился неподалеку. А вы купили это для вашей супруги?

– Я не женат, друг мой. Я купил это для моего клиента. Да-да, я теперь антиквар, занимаюсь старинными драгоценностями, и этим я обязан вам. Когда я был ребенком, вы сумели заразить меня вашей страстью. Но идемте, не оставаться же здесь до вечера! Нам столько нужно друг другу сказать... Идемте, я отвезу вас.

– Ко мне домой?

– Да, но я вас там не оставлю! Я слишком боюсь, что вы опять исчезнете. Мы возьмем такси, заедем на улицу Меле за вашими вещами, заплатим все, что вы должны, и отправимся к госпоже де Соммьер. Ее вы, надеюсь, помните?

На сей раз уже подлинная улыбка, даже слегка окрашенная юмором, озарила усталое лицо, темные глаза блеснули:

– Госпожу маркизу? Как же можно забыть такую незаурядную женщину?

– Она нисколько не изменилась, вот увидите. Я гощу у нее, а через несколько дней мы с вами вместе уедем в Венецию. Чечина с ума сойдет от радости, когда увидит вас... и уж постарается восстановить ваши силы...

– Я тоже буду счастлив увидеть ее снова... и всех, и особенно госпожу княгиню. Почему вы ничего о ней не говорите, как она?

– Она... ее нет больше с нами. Я обо всем расскажу вам позже. Но послушайте! Когда я покупал убор, оценщик назвал мое имя – неужели оно не поразило вас?

– Нет. Простите меня, но я пришел только ради того, чтобы посмотреть на бриллианты императрицы Елизаветы. Они заворожили меня. Мне и в голову не приходило, что со мной сегодня произойдет чудо!

Рука об руку Морозини и его учитель направились к выходу, однако Альдо, понадеявшись, что благополучно ускользнул от г-жи Казати, сильно ошибался. Прекрасная Луиза вместе со своей спутницей поджидала его в галерее. Маркиза кинулась к Морозини, взвихрив полы своей бархатной накидки – так тореро размахивает мулетой перед быком.

– Долго же вы расплачивались за вашу безделушку! Я уже хотела идти за вами. Но теперь вы мой, и я никуда вас не отпущу: моя машина на улице, мы едем ко мне в Везине...

– Я пока никуда не еду, дорогая Луиза! Позвольте мне хотя бы поздороваться с леди Сент-Элбенс.

Мэри подала ему вялую руку и подняла взгляд, полный укоризны:

– Я и не надеялась, что вы узнаете меня, князь! Вы не передумали насчет браслета Мумтаз-Махал?

– Вот это, я понимаю, упорство! – рассмеялся Альдо. – Сколько раз я вам повторял: у меня его нет. А вы не пробовали, как собирались, связаться с лордом Килрененом?

– У него нет этого браслета. Бьюсь об заклад, что он у вас...

Этот диалог грозил затянуться надолго, и Альдо повернулся к Луизе Казати. Он извинился, что не может принять ее любезного приглашения: случай только что свел его вновь с очень давним и дорогим другом, которому он намерен посвятить весь день.

– Мы с вами увидимся, когда вы вернетесь в Венецию. Я здесь ненадолго, проездом...

– А я нет! Я останусь до гонок Большого приза, и вы прекрасно знаете, что я не люблю Венецию летом: на Лагуне слишком жарко...

– Значит, увидимся позже... К моему великому сожалению, разумеется! Мое самое искреннее почтение, дорогая Луиза!.. Леди Мэри!..

Быстро склонившись к ручкам обеих дам, он повел, скорее даже потащил Бюто к широкой застекленной двери на улицу.

– Можно подумать, что госпоже Казати известен секрет вечной молодости! – заметил учитель. – Она не стареет и, насколько я понял, по-прежнему владеет прелестным Розовым дворцом в Везине, который купила когда-то у господина де Монтескье?

– Мне кажется, ваша память с успехом наверстывает упущенное время! – весело воскликнул Альдо. – Она вам еще пригодится, когда вы снова возьметесь за ваш труд об общественном укладе в Венеции пятнадцатого века. Он ждет вас...

Морозини помахал проезжавшему такси и отправился в парк Монсо с двумя своими приобретениями, из которых более драгоценным был отнюдь не топазовый гарнитур, предназначенный для синьоры Рапалли...

В тот же вечер в особняке на улице Альфреда де Виньи было отпраздновано чудесное воскрешение Ги Бюто из мертвых. Г-жа де Соммьер, хорошо знавшая учителя Альдо и высоко ценившая его ум и образованность, даже отступила от своих привычек, и вместо ее любимого шампанского за здоровье и обретенную память бургундца были подняты бокалы восхитительнейшего «шамболь-мюзиньи» разлива конца минувшего века. Г-н Бюто пригубил его, закрыв глаза, и слезы блаженства покатились по морщинистым щекам. Ни он, ни его избавитель почти не спали в эту ночь слишком много им надо было сказать друг другу. Альдо был так счастлив, что и думать забыл о своих помятых ребрах и даже почти не вспоминал об Анельке – кстати, о ней он не произнес ни слова. Стоило ли обременять своими затруднениями еще, возможно, не окрепший рассудок вновь обретенного друга?..

На следующий день Альдо с несказанным удовольствием взял на себя роль феи-крестной и занялся приведением г-на Бюто в надлежащий вид. Они провели несколько часов в дорогом магазине, где учителя одели с ног до головы, а затем нанесли визит – менее продолжительный – хорошему парикмахеру. После этого старичок из аукционного зала помолодел на добрый десяток лет и стал почти прежним Ги Бюто.

Правда, Морозини стоило немало труда уговорить наставника принять все эти дары. Г-н Бюто отказывался, твердил, что это слишком, что это безумие, но у его бывшего ученика на все был готов ответ.

– Когда мы вернемся в Венецию, вас ждет куда больше работы, чем вы можете себе представить. Не думайте, что вы займетесь только вашим исследованием. Я намерен пригласить вас экспертом в фирму Морозини, где вы будете мне очень полезны. Я назначу вам жалованье, и вы, если так настаиваете, сможете возместить мне сегодняшние расходы, хотя, по правде говоря, это сущие пустяки... Согласны?

– Мне просто нечего возразить... Вы осчастливили меня, дорогой Альдо! Но сейчас вы убедитесь, что мне и этого мало – я попрошу вас еще об одном одолжении.

– Заранее согласен.

– Мне бы хотелось, чтобы вы перестали величать меня «господином Бюто». Вы уже не мой ученик, и, коль скоро, нам предстоит работать вместе, окажите мне честь: обращайтесь ко мне как к другу!

– С радостью! Добро пожаловать домой, дорогой Ги! Правда, в нашем доме многое изменилось, но я уверен, что вам там понравится. Кстати о работе, не могли бы вы оказать мне первую услугу и уже сейчас приступить к вашим обязанностям? Я, кажется, говорил вам, что должен остаться здесь еще на несколько дней, чтобы присутствовать на свадьбе... одного влиятельного знакомого, и меня бы очень устроило, если бы вы отправились в Венецию завтра же. Разумеется, я предпочел бы вернуться вместе с вами, но надо, чтобы гарнитур, который я купил вчера, попал туда как можно скорее. Его ждут с нетерпением...

– Вы хотите, чтобы я его отвез? Конечно, с радостью!

– Я уверен, что вы прекрасно поладите с Миной ван Зельден, моей секретаршей, – она постоянно жалуется на чрезмерную загруженность. А уж Чечина и ее муж зададут небывалый пир в честь вашего возвращения... Я сегодня же свяжусь по телефону с Дзаккарией, а потом позвоню в контору Кука и закажу для вас место в спальном вагоне.

Внезапное желание Морозини отослать в Венецию человека, встрече с которым он был так рад, объяснялось не только необходимостью поскорее передать Мине топазы для синьоры Рапалли, но в первую очередь приближением свадьбы Анельки. Альдо сам еще не знал, как пройдет решающий день, но не сомневался, что он будет бурным, и ему не хотелось впутывать в предстоящие события г-на Бюто. Этот мягкий и миролюбивый человек, противник рискованных авантюр, вряд ли одобрил бы затею своего бывшего ученика. Может быть, он даже мало что в ней понял бы. И как бы то ни было, Альдо ни за что на свете не хотел чем-либо омрачить счастье, озарившее теперь все существо дорогого ему друга, который столько выстрадал...

Итак, устроив Ги среди панелей красного дерева, зеркал, ковров и бархатных занавесей купе спального вагона, Морозини вновь оказался лицом к лицу со всеми своими сложностями. Чувствовал он себя намного лучше, но от Видаль-Пеликорна не было никаких известий, – это действовало на нервы.

Г-жа де Соммьер взвинтила его окончательно самым невинным вопросом:

– А о подарке ты подумал?

– О подарке? О каком еще подарке? – буркнул Альдо.

– Ты ведь приглашен на свадьбу на будущей неделе! Молодым принято посылать подарки что-нибудь для их будущего общего дома. В зависимости от достатка гостя и от того, насколько тесна его дружба с новобрачными, это может быть все, что угодно, – от лопатки для торта или сахарных щипчиков до стенных часов эпохи Регентства или картины известного мастера. Глаза г-жи де Соммьер лукаво блеснули. – Или, может быть, ты уже раздумал знаться с этими людьми?

– Я обязан быть на этой свадьбе!

– И упрямец же ты! Не понимаю, какое ты получишь от этого удовольствие... если только не собираешься похитить новобрачную по окончании церемонии, – со смехом добавила маркиза, не подозревая, как близка к истине. По счастью, она как раз в эту минуту наливала себе шампанского и не заметила, что Альдо покраснел, как спелая вишня. Чтобы скрыть от нее свое лицо, пока оно не обретет прежний цвет, он встал и направился к двери, бросив на ходу:

– Извините меня, я должен позвонить Жилю Вобрену.

Голос тети Амелии настиг его уже на пороге:

– Да ты спятил? Ты что, собираешься разориться в пух и прах у лучшего в Париже антиквара ради этого бандита Фэррэлса? И между прочим, еще один вопрос: кому ты пошлешь подарок? Ему или ей?

– Обоим, поскольку они уже живут под одной крышей. Что, на мой взгляд, не вполне прилично!

– Не могу с тобой не согласиться: я находила это просто возмутительным. Слава Богу, произошли кое-какие перемены: позавчера Солманские перебрались в «Ритц», в самые роскошные апартаменты. Говорят, никогда еще туда не приносили столько цветов. Наш торговец пушками обобрал всех парижских цветочников ради своей любимой.

Морозини восхищенно присвистнул:

– Черт возьми! Откуда вы все знаете? Неужели на Вандомской площади у вашей Мари-Анжелины не меньше знакомых, чем в церкви Святого Августина?

– Нет, это было бы уж слишком. Но Клементина д'Авре, эта старая сорока, завтракала в «Ритце», а потом зашла навестить меня. Оливье Дабеска плакался ей в жилетку: он был вынужден отказать какому-то там махарадже, который требовал королевские апартаменты, – их пришлось отдать невесте... Так кому же ты пошлешь подарок?

– Ему, конечно, но будьте спокойны: я выберу лопатку для торта!

В действительности же на следующий день Морозини приобрел римскую бронзовую статуэтку I века нашей эры. Статуэтка изображала Вулкана, выковывающего молнию Юпитера. Лучшего символа нельзя было придумать для торговца оружием! Скупиться на подарок Фэррэлсу казалось Альдо мелочным: как-никак, он собирался украсть у этого человека его юную невесту и драгоценность, которую – справедливо ли, нет ли – тот считал достоянием своих предков.

– Беда в том, – заметил Адальбер, узнав о подарке, – что бедняга Вулкан, женившись на Венере, не нашел счастья в браке. Вы забыли об этом, или следует видеть здесь умысел?

– Ни то, ни другое, – небрежно бросил Альдо. – Невозможно учесть все!..

 

Глава 8

Необычная свадьба

За два дня до свадьбы сэра Эрика Фэррэлса с очаровательной польской графиней – свадьбы, о которой судачил весь Париж, – не осталось ни одной свободной комнаты в отелях и на сельских постоялых дворах от Блуа до Божанси. Приглашенных было слишком много, чтобы разместить всех в замке, да еще фотографы из крупных и мелких газет и жадные до сплетен журналисты, не говоря уж о полиции и множестве любопытных – празднество намечалось грандиозное.

Для Альдо и Адальбера, однако, такой проблемы не существовало: оба были на месте событий уже к вечеру 15-го. Первого старинная подруга тети Амелии по монастырю пригласила погостить в прелестную усадьбу близ Мера, и он отправился туда на «керосиновой машине» маркизы. Второй, получив сразу два приглашения – от Фэррэлса и от молодого Солманского, – с оглушительным треском въехал в замок на своем красном «Амилькаре». Благодаря этому метеору – он мог развивать скорость до ста пятидесяти километров в час, но тормоза его действовали только на задние колеса – о прибытии Видаль-Пеликорна знали все не только в соседней деревне, но даже за ее пределами.

Там же, на месте, уже поджидало третье действующее лицо, которому археолог отвел первостепенную роль, – именно этот человек должен был увезти Анельку и прятать ее, пока не утихнут поиски. Он был на месте уже пять дней и удил щук на другом берегу Луары в ожидании своего выхода. Звали его Ромуальд Дюпюи, он был братом-близнецом Теобальда Дюпюи, верного камердинера Адальбера.

Братья так походили друг на друга, что даже сам Видаль-Пеликорн не всегда различал их. Оба были одинаково преданы археологу, с тех пор как во время войны тот спас жизнь Теобальду, рискуя своей. Для близнецов это было все равно как если бы он спас обоих.

Итак, Ромуальд приехал пять дней назад на мотоцикле, выдавая себя за журналиста, и ухитрился снять домик у местного рыбака, а заодно получил разрешение пользоваться его лодкой все это, конечно, за бешеные деньги. Домик стоял почти напротив замка – такое местоположение подходило идеально. И вот с тех пор он убивал время, посиживая с удочкой.

Из лодки, скрытой серебристыми ветвями плакучих ив, он мог наблюдать – как невооруженным глазом, так и с помощью бинокля – за длинным белым строением, которое воздыхатели одной королевской фаворитки называли дворцом Армиды, спустившимся на облаках на берег Луары.

Окруженный огромным парком, замок стоял подобно подношению богам над пышными садами, которые уступами спускались к реке по обе стороны от величественного парадного крыльца; здание меняло оттенки в зависимости от цвета неба и было почти неправдоподобно красиво. Под гонимыми ветром легкими облаками казалось, будто замок вот-вот взлетит. Это была завораживающая картина – каждый день, каждый час разная.

Рано утром в день свадьбы, когда Ромуальд выглянул в окно, он решил, что видит сон: на том берегу все было бело, как будто всю эту майскую ночь шел снег. Сады на террасах покрылись белоснежными цветами, а по зеленому ковру лужайки, соперничая с ними белизной оперения, величественно разгуливали павлины. Все это было подобно грезе, а невидимый наблюдатель умел ценить прекрасное. Чтобы сотворить это чудо, потребовалась, должно быть, целая армия садовников, работавших всю ночь напролет со скоростью ветра. Накануне в замке допоздна горели огни, там был прием по случаю гражданского бракосочетания, так что в распоряжении чародеев с мотыгами и граблями оставалось всего несколько, предрассветных часов. Ромуальду подумалось, что та, ради которой влюбленный мужчина способен творить такие чудеса, верно, неземная красавица.

Церемония, на которой настоял сэр Эрик, была не совсем обычной. Венчание должно было состояться на закате солнца в импровизированной часовне, увитой розами, плющом, миртами, белыми лилиями и гроздьями белой сирени, – эта легкая постройка была специально возведена на краю длинной террасы, перед маленьким храмом, посвященным какому-то античному божеству. Затем – обед, грандиозный фейерверк; после чего в усыпанной цветами коляске, в сопровождении факелоносцев и трубачей новобрачные отправятся в то потаенное место, где свершится таинство брачной ночи.

– Надеюсь, погода будет хорошая, – заметил Альдо, когда Видаль-Пеликорн во всех подробностях изложил ему программу. Князю казалось, что ему в сердце воткнули и поворачивали острый нож. – Если пойдет дождь, вся эта помпа будет просто смешна. Да, пожалуй, она в любом случае смешна!

– Бог не посмеет подложить такую свинью нашему великому сэру Эрику Фэррэлсу, – возразил Адальбер с улыбкой фавна. – Как бы то ни было, нам вся эта суета только на руку: достаточно будет невесте переодеться – и она затеряется в толпе гостей. А потом ей останется только спуститься к реке; Ромуальд с лодкой будет ждать ее там и перевезет на другую сторону.

– Мне не очень нравится ваша идея – пересекать Луару затемно. Это река опасная...

– Положитесь на Ромуальда. Этот человек обязательно заранее изучит и подготовит плацдарм – идет ли речь о посадке салата или о пересечении минного поля.

Несмотря на эти заверения, сердце Альдо билось чаще обычного, когда он въехал в ворота замка и, сняв пыльник и фуражку, препоручил свою машину одному из слуг, которые отгоняли автомобили гостей на обнесенную решеткой широкую площадку.

Передний двор замка был красив и гармоничен, однако, увидев стоявшую в центре его большую мраморную статую императора Августа, Альдо не мог не улыбнуться и вздохнул с облегчением. Сомнений быть не могло, он попал именно к Фэррэлсу!

– В основном из-за этой статуи и из-за множества бюстов Цезаря и римских божеств, рассеянных по садам, наш англичанин-космополит купил именно этот замок, – произнес за спиной Альдо тягучий голос Видаль-Пеликорна. – Поначалу сэр Эрик находил его слишком скромным и готов был предпочесть Шамбор.

Венецианец с усмешкой обернулся.

– Мы с вами знакомы?

– Неужели, князь, вы забыли наш приятный вечер у Кюба? – громко сказал археолог и добавил тише: – Я думаю, теперь не стоит скрывать наше знакомство. Так нам легче будет действовать. И потом, можем же мы просто понравиться друг другу!

Сэр Эрик, стоя рядом с графом Солманским, встречал гостей в одном из залов, чьи высокие зеркала отражали когда-то жемчужно-серые атласные платья и восхитительную грацию маркизы де Помпадур. Поляк ограничился легким поклоном и растянул губы в подобии улыбки, зато жених тепло протянул Морозини свою широкую ладонь; тот пожал ее не без некоторого колебания, вдруг смутившись от такого неожиданного радушия.

– Я счастлив, что вы уже поправились, – сказал Фэррэлс, – и счастлив вдвойне, что могу лично поблагодарить вас: ваша статуэтка – один из лучших подарков, которые я получил. Я был в таком восторге, что сразу же поставил ее на свой рабочий стол. Поэтому вы не увидите ее среди остальных подарков, которые выставлены в библиотеке...

– Смотрите-ка! – воскликнул Адальбер, когда они смешались с толпой гостей. – Поистине незабываемый прием: этот человек вас обожает.

– Боюсь, что так, и не стану скрывать, мне это не нравится...

– Подарили бы ему сахарные щипчики, он бы не был так тронут. Давайте-ка внесем ясность, хорошо? Вы собираетесь отнять у него жену, согласен, но ведь он владеет и принадлежавшей вам драгоценностью, зная, что вашу мать убили для того, чтобы он мог эту драгоценность заполучить. Так что, прошу вас, не надо терзаний!

– Себя не переделаешь! – вздохнул Морозини. – Поговорим о другом: почему я не вижу вашего друга Сигизмунда? Он должен бы ликовать в этот славный день, который восстановит его финансы – настоящие и будущие...

– Он еще не проспался, – объяснил Адальбер. – Вчера у нас был обед по случаю подписания брачного контракта; такие обеды – событие в жизни мужчины. Наш красавец успел растранжирить кругленькую сумму на лучшие сорта вин и коньяков – «шато-икем», «романе-конти» и «фин-шампань». Мы не скоро его увидим!

– Вот это прекрасная новость! А что надлежит делать гостям?

– Церемония начнется только через час. У нас есть выбор – освежиться в одном из буфетов или пойти полюбоваться свадебными подарками. Если позволите, советую второй вариант: экспозиция должна вам понравиться!

Они двинулись за потоком гостей, следовавших в том же направлении с разными, впрочем, намерениями: одни хотели убедиться, что их подарок на виду, и сравнить его с остальными, другим – таких было большинство – просто любопытно было взглянуть на эти сокровища, о которых уже немало писали в газетах.

Подарки разместили в большой, почти пустой комнате, когда-то служившей библиотекой. В комнате не было окон, дневной свет проникал через стеклянный потолок, а единственная дверь, охраняемая двумя полицейскими в штатском, выходила в большой холл.

Разумеется, присутствие на свадьбе двух министров, нескольких послов, двух августейших особ – правящего князя небольшого европейского княжества и принца из Северной Индии – оправдывало необходимость официальной охраны, но, пожалуй, в меньшей степени, чем сокровища, собранные в бывшей библиотеке. Морозини показалось, будто он попал в пещеру Али-Бабы. Длинные столы ломились от серебряной и позолоченной посуды, хрусталя, редких гравюр, старинных ваз и множества других ценных вещиц, а в центре стоял еще один стол, круглый, покрытый черным бархатом, на котором, освещенные несколькими мощными лампами, сверкали драгоценности. Тут были каменья всех цветов, старинные украшения и современные, но как ни притягивали Морозини драгоценные камни, сейчас он видел только один. Этот камень, помещенный на вершине бархатной пирамидки, как бы царил над всеми – большой звездчатый сапфир, которым Альдо не любовался уже столько лет. Но почему он оказался здесь, ведь это было приданое Анельки, а не свадебный подарок?

Он красовался здесь как вызов, как месть, этот дивный камень, ради которого совершались преступления! И внезапно угрызения совести, мучившие Альдо с той минуты, как он пожал руку сэра Эрика, исчезли бесследно. Вестготский сапфир был выставлен здесь в насмешку над ним, Морозини, это было самое простое и единственное объяснение приглашению, которого, по логике, не должно было быть.

Гнев охватил князя, ему захотелось расшвырять эти выставленные напоказ богатства и схватить сокровище, принадлежавшее его семье, которое присвоивший его человек посмел положить здесь, на виду, на его глазах.

Адальбер понял, что творится с его другом, и, мягко взяв его под руку, прошептал на ухо:

– Давайте уйдем отсюда! Вы доставите ему слишком большое удовольствие, если он увидит, что вы не в силах оторвать глаз от того, что он у вас украл!

– И что я не питаю больше надежд отнять у него. Здесь, у всех на виду, под охраной полицейских, по всей вероятности вооруженных, сапфир защищен надежнее, чем в любом сейфе. У вас, мой бедный друг, нет ни единого шанса даже подойти к нему близко...

– Маловерный! У меня есть кое-какая идея на этот счет, я изложу вам ее, когда придет время. Не думайте пока об этом, улыбайтесь и пойдемте выпьем по стаканчику. Что-то мне подсказывает, что вам это сейчас необходимо!

– Боюсь, вы уже слишком хорошо меня знаете!.. О Господи! Ее только не хватало!

Последнее восклицание вырвалось у него при виде появившейся в дверях пары, встреченной восхищенным шепотком. Граф Солманский вел под руку ослепительно красивую женщину, которую Морозини тотчас с ужасом узнал: то была Дианора собственной персоной! Самое досадное – она шла прямо к нему, ускользнуть не было никакой возможности.

Дианору окружало облако голубого муслина, целый водопад жемчуга струился по ее груди, жемчужные браслеты охватывали тонкие запястья, на голове красовалась воздушная шляпка в тон платью. Она грациозно кивала в ответ на приветствия, не теряя из виду того, к кому направлялась. Адаль присвистнул сквозь зубы:

– Черт побери, какая женщина!

– Можете радоваться! Сейчас будете иметь честь быть ей представленным...

Минуту спустя знакомство состоялось. Молодая женщина смотрела на обоих мужчин, сияя своей ослепительной улыбкой.

– Счастлива с вами познакомиться, сударь, сказала она Видаль-Пеликорну, – но вдвойне счастлива – надеюсь, вы это поймете, – снова встретить друга юных дней.

– О, он ненамного меня опередил, – улыбнулся археолог. – Он, должно быть, ваш друг с сегодняшнего утра...

– Вы очень любезны. Правда, Альдо, когда граф Солманский сказал мне, что вы здесь, я не поверила своим ушам. Мне и в голову не могло прийти, что вы во Франции...

– Так же как и мне: я был уверен, что вы в Вене.

– Я была там, но какая женщина может обойтись весной без Парижа? Хотя бы для того, чтобы пройтись по салонам мод... А я – даже с края света я примчалась бы, чтобы присутствовать на свадьбе двух близких мне людей...

Низкий, мелодичный колокольный звон прервал их беседу. Граф Солманский низко склонился перед Дианорой:

– Прошу извинить меня, дорогая, но мне пора: настало время вести невесту к алтарю...

Как море в час отлива, поток гостей хлынул через широкие застекленные двери к террасе, где красовалась удивительная часовня из цветов с клиросом, устланным орхидеями, среди которых горели сотни свечей. Зрелище было феерическое.

Г-жа Кледерман властно завладела рукой Морозини:

– Друг мой, чтобы вынести скуку брачной церемонии, лучше вас спутника не найдешь. На мой взгляд, это еще тягостнее, чем похороны, там хоть можно развлечься, прикидывая, насколько лицемерны слезы родных.

Решительным жестом Альдо отстранил затянутую в перчатку ручку, которая легла на его рукав:

– Мне бы не хотелось занимать место вашего мужа. Или вы даете мне понять, что на этот раз вы снова одна?

– Я не одна, если нам выпало счастье встретиться, – произнесла она томным полушепотом, который так волновал князя прежде, но сегодня оставил равнодушным.

– Это не ответ. Если бы я не знал, какое громкое имя он носит в финансовом мире Европы, я задался бы вопросом, существует ли он вообще. Просто арлезианка, а не муж!

– Не говорите глупостей! – недовольно поморщилась Дианора. – Разумеется, он существует. Поверьте мне, Мориц – вполне живой человек, более того – он любит жизнь и умеет взять от нее лучшее. Вот только подобные празднества он не считает таковым. Их он оставляет мне.

– А вы их любите?

– Не все, но некоторые. Вот как сегодня: роман Фэррэлса меня просто очаровал. Машина, делающая деньги, воспылала страстью – в этом есть что-то сказочное... Так мы идем, или вы намерены стоять посреди этой гостиной до Страшного суда?

На сей раз Альдо, чтобы не выглядеть грубияном, был вынужден подать ей руку. Они присоединились к гостям, стоявшим по обе стороны длинного зеленого ковра, который две юные девушки готовились усыпать лепестками роз. Невидимый оркестр заиграл торжественный марш: кортеж невесты приближался. Девочки в платьях из органди держали за концы длинные ленты из белого атласа – символ чистоты, – к которым были привязаны небольшие круглые букетики. Это было прелестно, но Альдо видел одну лишь Анельку. Сердце его бешено колотилось.

Бледная и очаровательная, как никогда, подобная струям водопада в длинной белой тунике, искрившейся множеством хрустальных капелек, с восхитительной крошечной алмазной короной на белокурой головке, она шла, опираясь на руку отца, не отрывая опущенных глаз от носков своих белых атласных туфелек. При виде ее печального лица с отсутствующим выражением у Альдо сжалось сердце. Он с трудом поборол мучительное желание броситься вперед, растолкать девочек, схватить свою любимую и унести ее подальше от всех этих равнодушных людей, пришедших поглазеть на то, как девятнадцатилетнюю невинную девушку продадут за звонкую монету ровеснику ее отца.

Испытание стало еще тяжелее, когда она прошла мимо него и ее нежные веки приподнялись. Золотистые глаза, огромные, «как мельничные жернова», на миг встретились с его глазами, и он прочел в них тревогу и боль; затем взгляд ее вспыхнул гневом, остановившись на его чересчур красивой спутнице. Веки снова опустились. Длинный блестящий шлейф, над которым клубилось облако газовой фаты, бесконечно долго тянулся до обитой бархатом скамеечки – возле нее ждал жених.

Как и хотел Фэррэлс, закатное солнце зажгло пламенем воды реки в ту минуту, когда началась торжественная свадебная литургия, от каждого слова которой сердце Морозини сжималось все сильнее. «Нам надо было увезти Анельку вчера, – думал он вне себя от ярости. – Гражданское бракосочетание – это не так серьезно, но сейчас их благословит священник...»

Однако Альдо знал: если произойдет то, что должно произойти сегодня под покровом теплой майской ночи, он сойдет с ума. Он чувствовал себя неистовым Отелло, когда воображение рисовало ему по-мужски натуралистичную картину: Фэррэлс раздевает Анельку, ласкает ее, обладает ею... Альдо увидел это так отчетливо, что глухо простонал сквозь зубы:

– Нет! Только не это, нет!..

Локоть г-жи Кледерман уперся ему в бок. Она с удивлением и беспокойством всматривалась в искаженное лицо своего спутника.

– Что с вами? – прошептала она. – Вам нехорошо?

Князь вздрогнул, провел чуть дрожащей рукой по внезапно взмокшему лбу, но постарался улыбнуться:

– Извините меня! Я задумался...

– Мне показалось, что вы сейчас рванетесь вперед, устроите скандал... Вы были похожи на пса, у которого отнимают кость.

– Какая глупость! – воскликнул Морозини, не обременяя себя больше светскими манерами. – Я был за сотни миль отсюда...

– Что ж, тем лучше! В таком случае не стоит сердиться. Смотрите, начинается самое главное.

Действительно, там, в нише из белых лепестков и язычков пламени, священник приблизился к новобрачным и соединил их руки. Стало тихо: все хотели услышать, как будут произнесены супружеские обеты. Голос сэра Эрика прозвучал подобно бронзовому колоколу, чеканя каждое слово. Анелька же пролепетала что-то на непонятном языке – наверное, по-польски – и грациозно лишилась чувств, в то время как священник ничтоже сумняшеся произносил: «...да человек не разлучает».

Все очарование церемонии было разрушено. Многоголосье восклицаний заглушило орган и скрипки. Фэррэлс бросился к своей юной жене, чтобы поддержать ее.

– Врача! Врача! – кричал он.

На помощь поспешил член Академии, чей фрак украшала ленточка ордена Почетного легиона; рядом с ним семенила дама в лиловых кружевах, без умолку тараторя и всплескивая руками. Через несколько минут рослый лакей поднял девушку и унес в замок, за ним последовали новобрачный, доктор, его жена и граф Солманский.

– Не расходитесь! – крикнул сэр Эрик гостям. – Мы скоро вернемся! Ничего страшного!

Среди общего замешательства Дианора позволила себе бесцеремонный смешок.

– Как забавно! – проговорила она и даже подняла руки, будто собираясь аплодировать. – Наконец хоть что-то выходящее за рамки обычного. Это напоминает мне, как однажды в «Ла Скала» примадонна упала на сцене в обморок – беременность дала о себе знать... К счастью, она смогла продолжить свою партию. Бедняжка была бледна до зелени, когда пришла в себя, но она пела Виолетту, так что это оказалось очень кстати, и успех был бешеный. Ручаюсь, что нашу новобрачную ждет такой же.

– Как вам не стыдно? – вскипел Морозини. – Бедной малютке плохо, а вы смеетесь! Я, пожалуй, пойду узнаю...

Рука молодой женщины с неожиданной силой сжала его локоть.

– Стойте спокойно! – прошипела она сквозь зубы. – Никто не поймет, почему вы проявляете такое участие, особенно муж. А я и не знала, что вы чувствительны к чарам молоденьких девочек, друг мой.

– Я чувствителен к любому страданию.

– Здесь есть кому о ней позаботиться. Впрочем, я пойду справлюсь...

– Вы? С какой стати?

– Во-первых, я женщина. Во-вторых, друг семьи. И в-третьих, у меня комната в замке, и мне нужно запастись носовыми платками, чтобы вволю порыдать в вашем обществе. Ждите меня здесь!

Придерживая одной рукой муслиновые юбки, а другой сняв шляпку, молодая женщина направилась к замку. Видаль-Пеликорн, воспользовавшись ее уходом, подошел к своему другу. Обычно такой уверенный в себе, сейчас он казался встревоженным.

– Ничего не понимаю, – сказал он, даже не понизив голос, так как все вокруг громко и оживленно разговаривали. – Обморок не входил в программу! По крайней мере, на этот момент!

– Вы договорились, что ей станет дурно?

– Да. За ужином. Она должна была пожаловаться на недомогание и попросить разрешения отдохнуть. Фэррэлс не смог бы остаться с ней: ему нельзя пренебречь такими важными гостями. Во время фейерверка Анелька с помощью Ванды, которая полностью предана нам, должна была переодеться в платье горничной и, держась в стороне от террасы, спуститься к реке, где будет ждать ее Ромуальд. Не понимаю, что случилось. Может быть, она неправильно меня поняла?

– А что, если она и вправду больна? Она была такая бледная и печальная, когда шла к алтарю.

– Возможно, вы правы. Что-то тут не так! Еще вчера она радовалась как ребенок при мысли о сегодняшнем приключении. Кажется, я начинаю верить, что она любит вас...

– Единственная хорошая новость за весь день! Что вы теперь собираетесь делать?

– Ничего! Нас просили подождать. Подождем! Я пока поразмыслю, как действовать дальше. Видите ли, я рассчитывал, пока все будут ужинать, заняться столом с драгоценностями, а теперь надо придумать что-то другое...

Пока он размышлял, Альдо изо всех сил старался сохранить спокойствие. Это было нелегко: терпение вообще не являлось его главной добродетелью. Дурные предчувствия одолевали князя, да и атмосфера в цветочной часовне стала гнетущей. Собравшиеся здесь люди казались жертвами кораблекрушения, выброшенными на пустынный остров. Музыка смолкла, священник куда-то скрылся, подружки невесты сидели на ступеньках алтаря, а кто и прямо на ковре, играя цветами и лентами. Некоторые девочки плакали, а гости вопросительно переглядывались: уйти? остаться? Ожидание длилось уже целую вечность, и мало-помалу терпение присутствующих стало иссякать. Первыми заволновались официальные лица, министры и послы. Со всех сторон доносились обрывки фраз: «Это неслыханно!.. Обморок не может продолжаться так долго... Кто-нибудь мог бы побеспокоиться о нас!.. Никогда не видел ничего подобного, а вы?..»

Альдо достал из кармана часы:

– Если через пять минут никто не выйдет, я пойду туда и узнаю, в чем дело!

Не успел он договорить, как появился граф Солманский – все такой же сдержанный и торжественный, но явно расстроенный. Он прошел сквозь толпу, встал на место священника и, принеся извинения от имени сэра Эрика и от своего, успокоил гостей на предмет здоровья своей дочери:

– Ей уже лучше, но она чувствует себя слишком слабой, чтобы присутствовать на мессе, которая должна была последовать за церемонией. Впрочем, теперь, когда бракосочетание свершилось, это уже не имеет значения. Обмен кольцами состоится позже, в узком кругу, но праздник будет продолжен, и наш хозяин ждет вас. Прошу вас, следуйте за мной в замок, нам всем необходимо вновь окунуться в атмосферу веселья...

С этими словами граф предложил руку даме, сидевшей в первом ряду. Это была англичанка, в годах, но с горделивой осанкой – герцогиня Дэнверс, давняя и очень близкая приятельница Фэррэлса. Остальные гости с немалым облегчением последовали за ними, на все лады комментируя происшедшее. Многие задавались вопросом, действителен ли этот скомканный обряд бракосочетания: никто так и не разобрал, что пролепетала Анелька, перед тем как потеряла сознание. В их числе был, конечно, Альдо:

– С чего Солманский взял, будто его дочь обвенчана? Даже священник не понял, что она сказала, перед тем как лишилась чувств, и обряд не был доведен до конца. У нас в Венеции такой брак не имел бы силы!

– Я не очень компетентен в этих делах, – отозвался Адальбер, – но Фэррэлсу на это наплевать. Он протестант.

– Ну и что же?

– Да будет вам известно, сэр Эрик выстроил всю эту театральную декорацию и согласился на церемонию только для того, чтобы доставить удовольствие невесте, которая хотела венчаться по обрядам своей веры. Но для него значение имеет только благословение, которое дал им пастор, без свидетелей, вчера, после гражданского бракосочетания и перед ужином.

Альдо задохнулся, не веря своим ушам:

– Откуда вы знаете? Вы были при этом?

– Нет. Это мне рассказал Сигизмунд, прежде чем утонуть в винных погребах своего зятя...

– И вы только теперь мне об этом говорите?

– Вы и без того слишком нервничали. К тому же этот эпизод не имел бы особого значения, если бы католическое венчание свершилось, но после того, что произошло сейчас, события предстают в ином свете... и, может быть, неожиданный обморок имеет объяснение.

Морозини остановился как вкопанный посреди аллеи и, схватив за руку своего друга, заставил его остановиться тоже. Перед ним вновь предстало страдальческое лицо Анельки, когда она шла к алтарю.

– Скажите мне правду, Адаль! Это все, что молодой Солманский поведал вам?

– Конечно, все. К тому же после обеда он не мог связать и двух слов. Что вы себе вообразили?

– Худшее! Вы думаете, это невозможно? Несмотря на все свое богатство и баронский титул, пожалованный королем Георгом V, ваш Фэррэлс – всего лишь выскочка, неотесанный мужлан, способный на все... даже осуществить свои супружеские права прошлой ночью. О, если он только посмел!..

В порыве гнева, столь же внезапном, как шквал на море в тропических широтах, князь повернулся к ярко освещенному замку, будто хотел устремиться на штурм. Видаль-Пеликорна напугала ярость, прорвавшаяся сквозь изысканную внешность и небрежную повадку итальянского вельможи; он мягко обнял друга за плечи.

– Что вы такое выдумали? Полноте, этого не может быть! Вы забыли об отце! Он никогда бы не допустил, чтобы с его дочерью так обошлись... Прошу вас, Альдо, успокойтесь! Не время поднимать шум! У нас есть еще важные дела...

Морозини вымученно улыбнулся:

– Вы правы. Забудьте об этом, старина! Скорее бы уж этот день кончился, а то я, кажется, уже схожу с ума...

– Вы должны выдержать до конца! Я верю в вас... Зато мне пришла в голову одна идея...

Больше он ничего сказать не успел.

– Что это вы здесь делаете? – окликнул их веселый голос. – Все уже в замке и собираются садиться за стол, а вы все болтаете?

По своему обыкновению, Дианора Кледерман появилась неожиданно, как умела только она одна. Она успела переодеться – вернее сказать, почти разделась. На ней теперь было платье из серебряной парчи, оставлявшее открытыми плечи и спину и едва прикрывавшее великолепные груди. Длинные серьги из бриллиантов и сапфиров покачивались по обе стороны от ее шеи, совершенную линию которой не нарушало ни единое украшение. Зато руки почти до локтей были скрыты под браслетами из тех же камней. Только одно кольцо с огромным солитером украшало пальцы, сжимавшие большой веер из белых страусовых перьев. Дианора знала, что она ослепительна, и взгляды обоих мужчин недвусмысленно подтвердили это. Она одарила Адальбера чарующей улыбкой:

– Вы не могли бы пройти вперед, господин Видаль-Пеликорн? Мне нужно сказать нашему другу два слова наедине.

– Сударыня, разве я могу в чем-либо отказать сладкоголосой сирене, которая была столь благосклонна, что с первого раза запомнила мое длинное имя?

– Ну? – нетерпеливо спросил Морозини, которого перспектива беседы с ней наедине отнюдь не прельщала. – Что вы хотели мне сказать?

– Вот что!

В то же мгновение она прижалась к нему; сверкающие бриллиантами руки обвились вокруг шеи Альдо, свежий и в то же время сладко благоухающий рот впился в его губы. Это было так неожиданно и так целительно – истинный бальзам пролился на его издерганные нервы, – что Альдо не сразу высвободился. Он смаковал поцелуй, как бокал хорошего шампанского. Наконец он оттолкнул молодую женщину и спросил насмешливо:

– Это все?

– Да, пока, но после ты получишь много больше. Посмотри вокруг! Это сад волшебных грез, а ночь божественная. Все это будет нашим, когда Фэррэлс увезет свою глупенькую гусыню, чтобы научить ее любви...

Вот этого ей говорить не следовало. Князь тотчас же вышел из себя:

– Ты способна думать о чем-нибудь, кроме постели? Я что-то плохо представляю себе, как этот старый козел будет просвещать невинную девушку!

– О! Он-то с честью выполнит свой долг! Это, конечно, не такой виртуоз, как ты, но, смею сказать, не бездарен.

Альдо остолбенел.

– Нет, не может быть! – вырвалось у него. – Ты спала с ним?

– М-м... да. Незадолго до того как встретила Морица. Одно время я даже подумывала, не женить ли его на себе, но, решительно, я не люблю пушек. От них такой грохот... И потом, сэр Эрик ненастоящий вельможа, тогда как мой супруг...

– В таком случае я не понимаю, почему тебе так нравится обманывать его. Все, идем. Я голоден!

И, схватив Дианору за руку, он почти бегом потащил ее к замку...

– Но подожди! – протестовала она. – Я думала, ты меня любишь...

– Я тоже так думал... давно, когда был молодым и наивным!

Может быть, сэр Эрик и не был настоящим вельможей, но он обладал несметным богатством и умел им блеснуть. За время церемонии, несмотря на то что она оказалась скомканной, армия его слуг успела сотворить еще одно чудо: они превратили анфиладу залов – за исключением одного – в экзотический сад. Апельсиновые деревья в больших вазах из китайского фарфора стояли вдоль стен, сплошь обитых зелеными решетками, по которым бесчисленные, покрытые цветами лианы взбирались к огромным хрустальным люстрам. Ледяные обелиски сохраняли свежесть зелени. Среди всего этого великолепия круглые столы, покрытые кружевными скатертями, сверкающие дорогой посудой и хрусталем, освещенные длинными свечами в больших позолоченных подсвечниках, ожидали гостей, которых дворецкие в зеленых ливреях провожали на предназначенные им места. Все это было задумано, чтобы порадовать новобрачную, так любившую сады...

Морозини вздохнул с облегчением, когда его разлучили с г-жой Кледерман: ее усадили за стол для самых почетных гостей, вместе с герцогиней Дэнверс. Альдо проводили к другому столу, где он оказался между угрюмой испанской графиней с темным пушком над полной верхней губой и молодой американкой, которая была бы очаровательна, если бы не ее смех, похожий на ржание, – а смеялась она по любому поводу. Зато за этим же столом сидел и Видаль-Пеликорн, что особенно обрадовало Альдо: если за столом сидел он, не надо было искать тему для беседы. Археолог уже потчевал слушателей многоученой лекцией о Египте Аменхотепов и Рамсесов.

Альдо таким образом надеялся спокойно предаться своим мыслям, но вдруг почувствовал, как под прикрытием блюда раковых шеек со взбитыми белками что-то скользнуло ему в руку: сложенная в несколько раз бумажка.

Ломая голову, как бы развернуть ее и прочесть, он поймал взгляд Адаля и незаметно показал ему то, что держал в руке. Археолог тотчас же принялся рассказывать нечто вроде захватывающего детективного романа, героиней которого была царица Нитокрис, и приковал к себе внимание всех соседей по столу. Альдо осторожно развернул под салфеткой записку и прочел ее.

«Мне нужно с вами поговорить. Ванда будет ждать вас на лестнице в половине одиннадцатого. А.»

Волна счастья захлестнула Альдо. Он огляделся. Покинуть свое место так, чтобы его не заметили за центральным столом, не представляло трудности: достаточно было сделать шаг назад, и его надежно скроют апельсиновые деревья и завеса из лиан. И уж совсем удачно – стол был недалеко от двери.

В назначенный час князь, взглянув на Фэррэлса, убедился, что тот погружен в какой-то спор и не обращает внимания на остальных гостей, извинился перед соседями, отодвинул стул и вышел...

Вестибюль не был пуст, отнюдь. Официанты сновали чередой из кухни в зал и обратно – деловито и бесшумно. Дверь зала с подарками была открыта – хозяин считал неприличным, даже оскорбительным для гостей закрыть ее, прежде чем они разойдутся, – и оттуда было слышно, как переругиваются между собой охранники. Тот, что стоял ближе к порогу, по-своему истолковав намерения Морозини, указал ему на большую лестницу, любезно уточнив:

– Это с другой стороны, в нише...

Кивком поблагодарив его, Альдо направился к указанному месту, зашел туда, вышел, быстро огляделся, решил, что момент подходящий, и бросился к застланной ковром лестнице. В несколько прыжков он оказался на площадке, вправо и влево от которой уходил широкий коридор, освещенный настенными светильниками. Долго искать не пришлось: внушительная фигура Ванды показалась из-за старинного портшеза, стоявшего у входа в одну из галерей. Она сделала ему знак следовать за ней, затем, остановившись у какой-то двери, приложила палец к губам и на цыпочках удалилась.

Морозини тихонько постучал и, не дожидаясь ответа, взялся за ручку двери, чтобы войти. Удар настиг его именно в этот миг, и он рухнул, не успев даже вскрикнуть. Странно, но последнее, что он запомнил, – как будто кто-то засмеялся в тишине. Коротким смешком, скрипучим и злобным...

Когда Альдо наконец очнулся, голова его гудела и раскалывалась от боли, однако на его умственных способностях это, похоже, не отразилось. Он с удивлением обнаружил, что лежит на мягкой кровати посреди красиво обставленной и ярко освещенной комнаты. В детективных романах, которые он любил читать, герой обычно приходил в себя в подвале, среди пыли и паутины, в темном чулане без окон или даже в стенном шкафу... Но тот, кто на него напал, оказался исключительно заботливым: подложил ему под голову две подушки и аккуратно повесил его фрак на спинку кресла. На кресле лежало также голубое муслиновое платье – он сразу узнал его...

Узнал он и запах дорогих духов – пьянящий и очень оригинальный запах, который всегда сопровождал Дианору. Итак, по неясным ему причинам человек, смеявшийся таким характерным и неприятным смехом, на этот раз, очевидно, взял на себя миссию по воссоединению разлученных любовников...

– Очень любезно с его стороны, но старался он наверняка не для моего блага, – пробормотал Альдо.

Он сел – комната слегка качнулась перед глазами, – затем с трудом встал и привел в порядок свою одежду. Взглянув на часы, он обнаружил, что находится здесь уже больше четверти часа, и тут же убедился, что придется задержаться еще на некоторое время: дверь комнаты была заперта снаружи на ключ. «Нет, надо срочно учиться слесарному делу!» – подумал Альдо, не без зависти вспомнив таланты Адальбера. Ему было ясно одно: кому-то очень нужно, чтобы он оставался у Дианоры как раз тогда, когда его ждала Анелька. Но была ли записка – он нашел ее у себя в кармане – действительно написана юной полькой? Почерк не рассеял его сомнений...

Замок – подлинный XVII век! – был изумительно красив и так же изумительно крепок. Взломать его Альдо не мог – разве только высадить дверь. Не зная, что за ней скрывается, он колебался, боясь поднять шум. Окно? Князь распахнул его и увидел внизу залитые светом сказочные сады. Увы, света было слишком много: на фоне освещенного фасада он будет отчетливо виден, как на витрине, а в саду, к несчастью, были люди. К тому же от земли его отделяли по меньшей мере два этажа, а стена была совершенно гладкая: впору сломать шею...

Морозини уже готов был связать простыни с кровати, следуя классической методе и рискуя сойти за сумасшедшего, как вдруг где-то на первом этаже послышался оглушительный шум, волной раскатившийся по всему замку. Что-то загрохотало, потом раздались крики, топот, свистки. Полицейские? Альдо больше не раздумывал: не испытывая ни угрызений совести, ни жалости к прекрасной росписи – тоже XVII века! – он кинулся на дверь подобно пушечному ядру и вышиб ее одним ударом ноги. Галерея была пуста, зато внизу переполох продолжался.

Вестибюль был полон людей; они суетились, жестикулировали, что-то говорили все одновременно, поэтому никто не обратил внимания на Альдо, когда он спускался по лестнице. Люди толпились перед входом в зал с подарками; дверь была закрыта. Два охранника стояли, прислонясь к ней, и что-то объясняли гостям.

– Что случилось? – спросил Альдо – энергично работая локтями, он сумел пробиться в первые ряды.

– Ничего страшного, сударь, – ответил один из полицейских. – Нам приказано никого не впускать и не выпускать.

– Но почему? Кто там?

– Господин Фэррэлс с несколькими гостями. Дамы, прибывшие с опозданием, не успели посмотреть подарки.

– И для этого ему понадобилось запираться?

– Э-э... видите ли... одна из этих дам подвернула ногу и, пытаясь за что-нибудь удержаться, сорвала бархат со стола с драгоценностями. Все рассыпалось по полу. Господин Фэррэлс помогал своей гостье подняться, а нам сразу же приказал закрыть дверь, чтобы никто не вышел, пока все драгоценности не будут на своих местах...

– На редкость любезно! – возмутился кто-то. – Этот англичанин абсолютно невоспитан! Неужели он думает, что бедная женщина нарочно упала, чтобы украсть его побрякушки?

– Это вряд ли! – рассмеялся охранник. – Насколько я знаю, это старая английская леди, герцогиня, родственница королевской семьи! Сейчас она сидит в кресле и пьет коньяк для успокоения нервов, а все остальные вместе с моими коллегами собирают драгоценности... Прошу вас, дамы и господа, – добавил он, повысив голос, – вернитесь, пожалуйста, в залы и подождите, пока здесь наведут порядок! Это ненадолго...

– Будем надеяться, что ни одна из его злополучных драгоценностей не пропадет, – проворчал врач, оказавший помощь Анельке. – Иначе с него станется подвергнуть нас всех обыску... Мне хочется сейчас же уехать!

– Нет, Эдуард, побудем еще! – запротестовала его жена. – Это все так забавно!

– Забавно? Вы, однако, не привередливы, Маргарита! Посмотрите-ка на министров!

Министры держали совет с двумя послами у входа в залы: они собирались потребовать свои машины, хотя все, казалось, воспринимали происходящее философски. Альдо услышал, как один из них – это был г-н Диор, министр торговли и промышленности – со смехом заявил:

– Эту свадьбу я надолго запомню! Подумать только, ради нее я уехал из Марселя, где президент, возвращаясь из Северной Африки, остановился, чтобы присутствовать на открытии Колониальной выставки!

– Но вы ведь, кажется, уже открывали эту выставку в апреле вместе с вашим коллегой Альбером Сарро, министром колоний? – заметил один из собеседников.

– Это было только предварительное открытие, так как выставка не была еще полностью готова. Надо сказать, она удалась, это стоит посмотреть. Некоторые павильоны – подлинное чудо, и...

Морозини потерял интерес к разговору высоких должностных лиц и стал искать глазами Видаль-Пеликорна, однако угловатой фигуры и растрепанной копны волос нигде не было видно. Прошло еще какое-то время – ожидавшим оно показалось бесконечно долгим, – и вот наконец обе створки двери распахнулись. Первым вышел улыбающийся сэр Эрик; он вел под руку пожилую леди, явившуюся невольной причиной переполоха. Следом показались гости, просидевшие все это время взаперти; среди них – испанская графиня, соседка Морозини по столу, а также Дианора и Адальбер – оба весело хохотали. Альдо поспешил к ним.

– Скажите на милость! Вы, кажется, прекрасно развлеклись?

– Вы не представляете, до чего хорошо! – воскликнула молодая женщина. – Вообразите только – бедняжка герцогиня лежит ничком на полу под бархатным покрывалом, за которое зацепилось несколько безделушек, очень дорогих, между прочим... а все остальные раскатились в разные стороны – до того уморительно! Но, – добавила она, понизив голос, – видели бы вы лицо сэра Эрика – вот что было самое смешное. Он потерял из виду свой талисман, знаменитую «Голубую звезду», о которой он прожужжал нам все уши. Я даже подумала, что он разденет всех нас и обыщет!

– Лично я был бы очень доволен, – вставил Адальбер, подмигнув, за что был тотчас наказан: Дианора шутливо шлепнула его веером.

– Не будьте вульгарным, друг мой. Но как бы то ни было, именно вам мы обязаны спасением: не найди вы сапфир, что бы сейчас было, Боже мой!..

– Неужели светский лоск с него сошел? – спросил Морозини с презрительной улыбкой.

– Скажите лучше, улетучился! Пф-ф! Мы увидели Гарпагона, у которого украли его шкатулку. Вот когда пришлось натерпеться страху! Ну, я поднимусь к себе, наведу красоту, пока не начался фейерверк. Встретимся на террасе...

Морозини хотел было предупредить Дианору, что будет, пожалуй, трудновато закрыть дверь, но, поколебавшись, решил предоставить ей сделать это открытие самой и увел Адальбера на крыльцо выкурить по сигарете. Он видел в глазах друга лукавый блеск и буквально сгорал от любопытства, но не успел задать ни одного вопроса. Закурив огромную сигару, дымившую как паровоз, Видаль-Пеликорн тихо и быстро проговорил:

– Рассказывайте же скорее! Я полагаю, вы виделись с нашей новобрачной и сейчас она уже спешит к Ромуальду?

– Понятия не имею! Записка была ловушкой. Меня оглушили, а очнулся я в постели госпожи Кледерман.

– Не самое худшее место, – пробормотал археолог, но даже не улыбнулся. – Вы знаете, кто это сделал?

– Тот же человек, что избил или приказал меня избить в парке Монсо. Я слышал смех, который трудно не узнать. Кажется, у кого-то вошло в привычку бить меня по голове, и мне это очень не нравится!

– А как вы вышли?

– Я выбил дверь, когда услышал шум внизу. Но расскажите мне все-таки, что произошло? Как это получилось, что леди Клементина упала – уж не вы ли тут замешаны?

Видаль-Пеликорн сокрушенно вздохнул:

– Увы! Я всему виной! Подставил бедной леди подножку... нечаянно, разумеется, вы же знаете, как неуклюжи мои нижние конечности! Зато, – добавил он тише и гораздо веселее, – вы будете довольны: сапфир у меня в кармане. В футляре лежит копия, которую дал вам Симон.

Новость была потрясающая – Альдо готов был завопить от радости.

– Это правда? – вырвалось у него.

– Не так громко! Конечно, правда. Я мог бы вам его показать, но здесь, пожалуй, не место.

Гости уже выходили из замка, направляясь к террасе, где были расставлены кресла. Альдо увидел г-жу Кледерман в легкой накидке, наброшенной на обнаженные плечи.

– Я вас искала, – сказала она. – Со мной приключилась странная вещь: какой-то идиот додумался вышибить дверь моей комнаты.

– Наверно, чересчур пылкий поклонник? – предположил Морозини, пожав плечами. – Надеюсь, вам дали другую комнату?

– Это невозможно: все комнаты заняты. Но дверь уже чинят. Фэррэлс был вне себя, когда увидел это безобразие: он как раз поднялся за своей драгоценной супругой, чтобы она открыла фейерверк, прежде чем они отбудут на свою Киферу... Кстати, надо идти, если мы хотим занять хорошие места! – добавила она, беря обоих мужчин под руки. Морозини, однако, ловко увернулся.

– Идите вперед, прошу вас! Мне надо вымыть руки.

– Мне тоже, – подхватил Адальбер. – Я перепачкался, пока ползал по полу в поисках этого проклятого кулона...

На самом же деле обоим хотелось увидеть, как выйдет сэр Эрик – с молодой женой или один. Скорее всего, один: Анелька должна была улизнуть именно во время фейерверка. Для этого девушке надо было уговорить Фэррэлса дать ей отдохнуть еще немного...

В вестибюле все еще толпились гости. Старая герцогиня, немного уставшая после своего приключения, сидела в большом кресле у лестницы, а граф Солманский нервно вышагивал взад и вперед, то и дело с тревогой поглядывая наверх.

Увидев Альдо и Адальбера, он натянуто улыбнулся им:

– Как глупо было приезжать сюда! Играть свадьбу так далеко от Парижа – мне это с самого начала не нравилось, но мой зять и слышать ничего не хотел. Невеста, видите ли, обожает сады, и поэтому он хотел, чтобы их брак свершился на лоне природы! Просто смешно!

Новоиспеченный тесть был явно не в духе. Видаль-Пеликорн обернул к нему свою невинную физиономию.

– Это так поэтично! – вздохнул он. – А вы разве не любите деревню?

– Терпеть не могу. Она наводит на меня тоску!

– Как странно для поляка. Те из ваших соотечественников, с кем я знаком, деревню просто обожают...

Он не договорил. На лестнице появился сэр Эрик, и Морозини с радостью отметил про себя, что он один и выглядит озабоченным.

– Ну что? – спросил его Солманский. – Где же моя дочь?

Сэр Эрик спустился к нему и огорченно вздохнул:

– Ее сейчас укладывают в постель. Боюсь, что нам придется остаться на эту ночь здесь... Горничная сказала мне, что она уже дважды теряла сознание...

– Я пойду посмотрю, что с ней! – решительно заявил отец и уже ступил было на лестницу, но Фэррэлс остановил его.

– Дайте ей отдохнуть! Больше всего ей нужен покой, а мой секретарь уже звонит в Париж, и завтра здесь будет врач-специалист. Лучше помогите мне довести до конца этот злополучный вечер. Осталось посмотреть на ракеты, а потом гости разойдутся. Я скажу несколько слов нашим друзьям, – добавил он и, подойдя к герцогине, предложил ей руку, а затем повернулся к Альдо и Адальберу, которые не знали, что и думать. – Идемте же, господа! Нас ждет, надеюсь, великолепное зрелище!

Пока разноцветные звезды, ракеты, римские свечи и бенгальские огни озаряли ночное небо под восторженные возгласы гостей, отбросивших на время взрослую сдержанность и вернувшихся в забытое детство, оба друга едва не пританцовывали от нетерпения: им хотелось скорее спуститься к реке и посмотреть, что там делается. Однако хозяин не отходил от них до конца фейерверка. Затем Фэррэлс произнес небольшую речь, извинившись за отсутствие жены и поблагодарив своих друзей за проявленное ими терпение. После этого гости – те, кто не ночевал в замке, – начали разъезжаться.

Как ни странно, сэр Эрик пожелал лично проводить Морозини до его машины, которую подогнал к замку один из слуг, к вящему разочарованию г-жи Кледерман: ей явно не хотелось расставаться со старым другом, но настаивать она не решилась из боязни погубить свою репутацию. Молодая женщина, однако, успела шепнуть Альдо, что намерена приехать в Венецию в самом скором времени. Эта перспектива отнюдь не привела князя в восторг, но, поглощенный иными заботами, он предпочел о ней не задумываться. Как говорится, довлеет дневи злоба его!

Князь уже подъезжал к воротам, у которых, несмотря на поздний час, толпились журналисты и любопытные, когда Видаль-Пеликорн нагнал его.

– Я забыл спросить у вас ваш здешний адрес.

– Я остановился в усадьбе «Ренодьер», у госпожи де Сен-Медар. Это между Мером и Ла-Шапель-Сен-Мартен.

– Езжайте прямо туда и сидите смирно! Я заеду к вам завтра.

И, захлопнув дверцу машины, он направился к замку, обернулся на ходу и громко, как будто заканчивая фразу, произнес:

– ...Так я непременно покажу вам почти такую же, как в Лувре! До скорого!

Не без сожаления Морозини отправился в обратный путь. События приняли странный оборот, и он никак не мог отделаться от гнетущего чувства тревоги, вспоминая странное выражение лица Фэррэлса, когда тот спустился к гостям. Что-то подсказывало ему: комедия, превратившаяся, когда Адальбер совершал свои подвиги, в фарс, теперь неотвратимо приближается к драме...

 

Глава 9

В тумане

Не в силах уснуть, Альдо весь остаток ночи бродил по саду, куря сигарету за сигаретой. Рассвет застал его на обсаженной буксом аллее; взвинченный до предела, князь неотступно возвращался мыслями в замок, из которого пришлось уехать, так и не узнав, что же там произошло. Только когда заря окрасила небо в розовый цвет, он решил вернуться в дом, чтобы не встревожить хозяйку, любезную, но очень пугливую старую даму, которая, казалось, все время была настороже и вздрагивала от малейшего шума. Наверняка пройдет еще какое-то время, прежде чем появится Адальбер – лучше всего пока принять душ и плотно позавтракать.

Трубы в душе немного заржавели, зато деревенский завтрак был выше всяческих похвал: большие, хорошо поджаренные ломти пеклеванного хлеба, свежее масло, домашнее сливовое варенье и крепчайший кофе, способный разбудить и мертвого. В результате к тому времени, когда треск «Амилькара» гулким эхом прокатился по всей округе, а бедная г-жа де Сен-Медар, еще лежавшая в постели, спрятала голову под подушку, к Морозини вернулись способность здраво рассуждать и оптимизм.

– Надеюсь, вы приехали с хорошими новостями! – воскликнул Морозини, выйдя навстречу другу.

– Новости есть, но не могу назвать их хорошими... По правде сказать, происходит что-то непонятное.

– Оставьте вашу манеру говорить загадками и скажите мне прежде всего, где Анелька!

– По всей вероятности, у себя в комнате. Замок погружен в тишину, чтобы ни малейший шум не нарушал ее покой: прислуга ходит на цыпочках. Гости же, должно быть, сейчас разъезжаются. Сэр Эрик дал им понять, что желает, чтобы все убрались как можно скорее!

– Так она в самом деле больна? Но что с ней? – встревожился Морозини.

– Понятия не имею! Сэр Эрик и его новая родня как будто воды в рот набрали. Сигизмунд был еще трезв, когда я уезжал, и мне ничего не удалось из него вытянуть. А вы не хотите разделить вашу утреннюю трапезу с несчастным, который с рассвета на ногах? Я уехал из замка с первыми лучами солнца...

– Прошу вас, угощайтесь! Я сейчас попрошу принести горячего кофе... Но неужели вам потребовалось так много времени, чтобы проехать дюжину километров?

– Я уже много где успел побывать! Лучше скажу вам сразу, что меня больше всего тревожит: Ромуальд исчез.

И Адальбер рассказал, как, пока все расходились по своим спальням, он вышел в сад «выкурить последнюю сигару», а на самом деле – посмотреть, что происходит у реки. Собственно говоря, там не происходило ничего. Лодка стояла в условленном месте, но в ней никого не было – только лежали весла и одеяло, которым Ромуальд должен был запастись, чтобы закутать пассажирку. Профессия археолога научила Адальбера внимательно всматриваться и подмечать любую мелочь; вооружившись электрическим фонариком, который на всякий случай захватил с собой, он обнаружил кое-что подозрительное: две цепочки следов отпечатались на берегу, одна едва заметная, другая – побольше и поглубже, как будто человек с тяжелой ношей шел вниз по течению. Осмотрев лодку, Видаль-Пеликорн нашел в ней кусочки дерева и облупившейся краски, а также свежую грязь. Встревоженный, он пошел по следам человека с ношей, но далеко они не привели: за несколько метров от воды цепочка обрывалась. Наверное, там побывала еще одна лодка, но кто на ней приехал и зачем?

До утра ничего больше узнать не представлялось возможным, и Адальбер вернулся в замок. Прежде чем подняться к себе, он прошелся по саду и убедился, что окна комнаты леди Фэррэлс по-прежнему светятся.

– Я хотел подняться и постучать в ее дверь – но под каким, спрашивается, предлогом? Хотел взять в гараже мою машину и поехать на тот берег Луары, в домик, где жил Ромуальд... Но это было бы неосторожно, ведь сапфир все еще находился у меня. Пришлось дожидаться утра. Я не сомкнул глаз ни на минуту.

– Я тоже, если это вас утешит, – вздохнул Альдо, наливая большую чашку кофе. Гость тем временем быстро управился с огромным куском хлеба, щедро намазанным вареньем. – И вы, разумеется, с утра поехали в домик Ромуальда?

– Да, а чтобы пересечь реку, надо доехать до Блуа, потому это и заняло так много времени. Я нашел там вещи Ромуальда в полном порядке, но больше – ничего. Можно подумать, что он испарился.

– Несчастный случай? – предположил Альдо.

– Какой, где? Его мотоцикл так и стоит под навесом в саду. Одно из двух: или Ромуальда похитили – но кто, зачем и куда его увезли? Или... Не стану скрывать, Морозини, мне страшно!

– Вы думаете, его убили? – Альдо содрогнулся.

– Как знать? Может быть, никакой другой лодки и не было? У реки так просто избавиться от человека...

Он нервно кашлянул, и вдруг за ангельской маской беззаботного чудака Альдо увидел человека серьезного, не чуждого тревог, с горячим и любящим сердцем, какое трудно было в нем предположить. Страх за Ромуальда терзал Видаль-Пеликорна. Рука Морозини потянулась через стол и мягко легла на ладонь недавно обретенного, но уже очень дорогого друга.

– Что вы намерены делать? – тихо спросил он.

Видаль-Пеликорн пожал плечами.

– Перерыть всю округу и найти хоть какой-нибудь след. Для начала отправлюсь в Блуа, узнаю – вдруг в Луаре нашли тело...

– Я с вами. Поедем на моей машине: ваша слишком приметная. И шуму от нее слишком много.

– Спасибо, но я поеду один. Не стоит, чтобы нас видели вместе. Не забывайте: мы ведь только вчера познакомились. И потом, вам нужно спрятать вот это.

Археолог достал из кармана белый носовой платок и, развернув его, положил на ладонь Альдо кулон с сапфиром. Тот взял драгоценность не без волнения, но радости, которую испытал бы, если бы нашел ее раньше, теперь, когда узнал подлинную историю «Голубой звезды», он не мог почувствовать. Слишком много жизней унес этот великолепный камень, слишком много было на нем крови! К первому убийству, совершенному после разграбления Иерусалимского храма, к страданиям человека, прикованного к галере и умершего под ударами бича, добавились еще несколько – Изабеллы Морозини, маленького человечка в круглой шляпе по имени Элия Амсхель, а теперь, возможно, и Ромуальда. И Морозини хотелось одного: поскорее передать Симону Аронову это губительное чудо. Быть может, вернувшись на свое место в золотой пекторали, «Голубая звезда» прекратит наконец сеять смерть?

– Я никогда не смогу высказать вам всю мою признательность, – пробормотал Морозини, сжав сапфир в кулаке. – Теперь нужно послать сообщение Аронову через Цюрихский банк, а пока я спрячу это в надежное место. Моя тетя Амелия позволит мне воспользоваться ее сейфом.

– Разве вы не уедете сразу в Венецию?

– И оставлю вас одного расхлебывать всю эту кашу? Конечно, нет! Я сегодня же возвращаюсь в Париж. Вы знаете, где меня найти, позвоните, если я смогу быть вам чем-нибудь полезен...

– Не думаю, что вы можете чем-то мне помочь. Пожалуй, вы действительно будете полезнее в Париже. Сэр Эрик собирается сегодня отвезти туда свою жену: работы по модернизации замка еще не закончены, и он недостаточно комфортабелен для больной.

– Но ведь Фэррэлс, кажется, пригласил к Анельке известного специалиста?

– Одно другому не мешает. Он вызвал санитарную машину – это все, что я знаю...

– Что касается Ромуальда... я начинаю думать, что версия о похищении верна: если его хотели утопить, к чему было тащить его несколько метров по берегу, когда вполне можно было столкнуть из лодки?

– Дай Бог, чтобы вы оказались правы! Ладно! Я возвращаюсь к моим поискам. Спасибо вам за завтрак... и за вашу дружбу!

Они пожали друг другу руки, и Адаль укатил в сторону Блуа. Часом позже Морозини, поблагодарив г-жу де Сен-Медар за гостеприимство, отбыл в противоположном направлении.

Дорога показалась князю бесконечно долгой; в довершение всего на полпути лопнула шина, и пришлось менять колесо. Морозини терпеть не мог это занятие. Дома ему этого делать не приходилось: в Венеции, цивилизованном городе, скользили по воде, а не тряслись на разбитых дорогах... где можно в любую минуту напороться на гвоздь! Его быстрому, как ветер, «мотоскаффо», сверкающему медью и полированным красным деревом, не нужны были шины...

Поэтому в дом на улице Альфреда де Виньи Морозини прибыл в самом скверном расположении духа. Известие, которым огорошила его Мари-Анжелина, вышедшая ему навстречу, пока он передавал «керосиновую машину» шоферу, отнюдь не улучшило настроения князю. Она сообщила, что его с нетерпением ждут: его секретарша приехала сегодня утром и сейчас пьет чай с «нашей маркизой». Довольная физиономия мадемуазель дю План-Крепен, ее мания непременно первой выкладывать новости окончательно вывели Альдо из себя.

– Моя секретарша? – прорычал он. – Вы имеете в виду голландку по имени Мина ван Зельден? Какого черта ее сюда принесло?

– Спросите ее об этом сами. Нам она не сказала...

– Ну ладно, сейчас узнаем!

И Морозини, сбросив пыльник и фуражку прямо на пол в вестибюле, кинулся к зимнему саду. В первой же гостиной его сомнения окончательно развеялись: певучий акцент Мины, когда она говорила по-французски или по-итальянски, невозможно было не узнать. Ворвавшись во вторую гостиную, он обнаружил там Мину собственной персоной, такую же, как всегда: в костюме из серой фланели, белой блузке и серых ботинках на низком каблуке, она чинно сидела в тени аспидистры, очень прямая, держа в одной руке чашку с чаем. Морозини набросился на нее, не дав и рта раскрыть:

– Что вы здесь делаете, Мина? Я-то думал, что вы завалены работой выше головы, а вы, оказывается, расселись здесь и заняты болтовней!

Лицо Мины под круглыми очками залилось краской, но тут вмешалась возмущенная г-жа де Соммьер:

– Как прикажешь это понимать? С каких это пор ты вот так врываешься к людям, даже не поздоровавшись?

Ее отповедь подействовала на Морозини как холодный душ. Смущенно опустив голову, он поцеловал руку старой дамы, затем повернулся к своей секретарше:

– Извините меня, Мина! Я не хотел вас обидеть, но у меня... кое-какие неприятности, и...

– Ах, ах! – насмешливо пропела маркиза, и глаза ее блеснули. – Что же, на знаменитой свадьбе не все было гладко?

– Не то слово. Одна беда за другой, потом я вам все расскажу. Сначала все же позвольте вопрос к вам, Мина! Как же это вы все бросили и приехали сюда? Может быть, не поладили с господином Бюто?

– Что вы! Господин Бюто – просто чудо! Милейший, замечательный человек! И так помог мне! – Мина молитвенно сложила руки и возвела глаза к потолку, как будто ожидала, что там появится лицо Ги в обрамлении нимба. – Вы не представляете, сколько он делает, с тех пор как приехал, – потому я и смогла приехать и привезти вам вот это, – продолжала она, достав из кармана какую-то телеграмму. – Между прочим, это господин Бюто, – Мина произносила «Бютоо», – мне посоветовал, он говорил, что вам будет не так тяжело...

– Еще одна беда! – вздохнул Морозини, с опаской взяв листок из ее рук.

– Боюсь, что так.

Так оно и было. Ноги у Альдо подкосились, и ему пришлось сесть, когда он прочел несколько слов: «С прискорбием сообщаю вам о смерти лорда Килренена. Убит на борту своей яхты. Примите соболезнования. Подробности письмом. Форбс, капитан «Роберта Брюса».

Не говоря ни слова, Альдо протянул телеграмму маркизе. Ее брови поползли вверх.

– Как? И его тоже?.. Как твою мать? Кто мог это сделать?

– Возможно, мы узнаем это из письма капитана. Вы правильно сделали, Мина, что приехали! Спасибо!.. Я вас оставлю, допивайте спокойно ваш чай... Пойду переоденусь...

Альдо говорил первое, что приходило в голову, к глазам подступали слезы, которых он не хотел показывать, и ему не терпелось остаться одному, чтобы пролить их по ушедшему другу. Итак, самый давний и самый верный поклонник Изабеллы наконец соединился с ней. И причиной его ухода тоже было преступление – слишком часто в этом мире жертвами становятся невинные души! Возможно, он был счастлив покинуть земную юдоль? Жизнь без его принцессы Грезы, единственной, кого он любил, должно быть, тяготила несчастного...

Морозини долго сидел на кровати, погруженный в свои мысли, так и не переодевшись и не приняв ванну. Смерть лорда Килренена была для него жестоким ударом, но она к тому же поставила перед ним серьезную проблему. Браслет Мумтаз-Махал так и не был продан; теперь, после смерти сэра Эндрю, он становился частью наследства. Так полагалось по закону. Но была еще воля старого лорда, до сих пор звучавшая в ушах Альдо: «Продайте его кому угодно, только не моему соотечественнику!» Тогда Морозини не вполне это понял, но теперь, вспоминая красивое лицо Мэри Сент-Элбенс на аукционе – неузнаваемо преображенное алчностью, а потом искривленное бессильной яростью, – он догадался: давая ему этот запрет, лорд Килренен думал о ней. А ее муж, разумеется, входил в число наследников. Что же делать?

Лучшим выходом, разумеется, было бы поскорее найти ценителя, продать браслет и переслать деньги нотариусу. Альдо пришла в голову мысль о Фэррэлсе: это восхитительное украшение так пошло бы к хрупкому запястью Анельки! К сожалению, сэр Эрик, хоть и не англичанин по рождению, был английским подданным – значит такая возможность исключена. Затем Морозини подумал о другом супруге – вечно отсутствующем и несметно богатом Морице Кледермане. Для коллекционера его масштаба браслет был лакомым куском... но мысль о том, что его станет носить Дианора, корыстная и бесчувственная Дианора, была для Альдо невыносима. Эта женщина не заслуживала дара любви.

И наконец в голову князю пришла самая простая мысль: купить браслет самому – его ведь одолевало такое искушение еще тогда, когда сэр Эндрю передал ему драгоценность. В то время это было несбыточной мечтой, но стало вполне возможно теперь, когда «Голубая звезда» снова была у него в руках. Он передаст камень Симону Аронову, тот недвусмысленно пообещал самое щедрое вознаграждение... Сэру Эндрю понравилось бы, что его последнее безумство останется во дворце Морозини и украсит последнюю княгиню... которая, возможно, будет полькой?

Довольный этим решением, которое позволяло ему одновременно исполнить свой долг, не нарушить данного умершему другу слова, а также с должным почтением отнестись к легенде, Альдо спустился к обеду. Затем, когда План-Крепен отправилась в церковь Святого Августина, он, тщательно закрыв все двери, устроил с г-жой де Соммьер и Миной маленький военный совет. Маркиза охотно согласилась принять на хранение «фамильное сокровище», однако Мина никак не желала понять, почему князь решил задержаться в Париже.

– Разве вы не вернетесь? – спросила она. – По-моему, проще всего было бы вам самому отвезти сапфир в Венецию!

– Да, наверно, но я пока не еду, Мина. Я должен узнать, что произошло в замке, и не могу оставить моего друга Видаль-Пеликорна... Только я, вероятно, переберусь отсюда: ведь вы, тетя Амелия, – добавил он, повернувшись к маркизе, – не станете надолго откладывать ваше летнее путешествие?

– А куда мне спешить? Пока ты будешь здесь, я никуда не уеду. Твои приключения гораздо интереснее, чем играть в безик или в домино с моими ровесницами!

– Если я вас правильно поняла, мне придется возвращаться одной, – сказала голландка с ноткой обиды в голосе. – В таком случае нет ничего проще: я и отвезу сапфир домой. Вы скажете мне, куда его спрятать...

– Она права, Альдо, – вмешалась маркиза. – Чем дальше от тебя будет эта опасная безделушка, тем лучше. Особенно если наш торговец пушками вдруг узнает, что его «талисман» ускользнул...

– Все верно, но вы сами произнесли слово «опасная». Доверить эту взрывчатку молодой девушке, которая отправляется в долгое путешествие одна...

– Полноте, сударь! – На лице Мины мелькнула тень улыбки. – Посмотрите-ка на вещи здраво! Давно ли вы укоряли меня за мою манеру одеваться?

– Я вовсе не укорял вас, я только удивляюсь, что в вашем возрасте...

– Не стоит больше об этом, но посудите сами: кто заподозрит наличие драгоценности, достойной королей, в багаже какой-то... английской учительницы – так, кажется, вы изволили выразиться? – серенькой и неприметной? Я думаю, лучшего посыльного вам не найти...

Не дожидаясь ответа, Мина встала и попросила разрешения пойти лечь. Г-жа де Соммьер проводила ее взглядом.

– Замечательная девушка! – вздохнула она. – С тех пор как я с ней познакомилась в мой последний приезд в Венецию в прошлом году, я не перестаю думать, как тебе с ней повезло – ты сделал правильный выбор.

– Я не выбирал, это судьба. Вы ведь знаете, что я выудил Мину из Рио-деи-Мендиканти, куда сам же ее нечаянно столкнул…

– Да, я помню. Но она сейчас сказала одну вещь, поразившую меня: серенькая и неприметная. Признайся, ты хоть когда-нибудь смотрел на нее?

– Конечно, раз я даже делал ей замечания по поводу одежды...

– Ты меня не понял: я хочу сказать, посмотрел ли ты на нее хоть раз по-настоящему? Видел ли ты ее, например, без очков?

Морозини на миг задумался и покачал головой:

– Ей-богу, ни разу! Даже в воде они каким-то образом остались у нее на носу. А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Чтобы узнать, насколько она тебе интересна. Я признаю, что одевается она не слишком изящно, да и эти «иллюминаторы» ее не красят, но я ее как следует разглядела сегодня…

– И что же?

– Видишь ли, мой мальчик, будь я мужчиной, мне бы захотелось узнать, что скрывается за этим квакерским одеянием и учительским пенсне. Возможно, под ними обнаружится нечто, что тебя удивит...

Внезапное появление Мари-Анжелины положило конец их беседе. Благочестивая девица, задыхаясь от возбуждения, поспешила выложить свежую новость: в ворота особняка Фэррэлса только что въехала запыленная санитарная машина!

Альдо сразу забыл и о своей секретарше, и о сапфире, и даже о тревогах Адальбера. Он думал только об одном: Анелька снова здесь, совсем рядом с ним, и благодаря милейшей Мари-Анжелине – которую его воображение тотчас одело в семицветный наряд Ириды, вестницы богов, – он завтра же узнает, как она себя чувствует!

Кое-что князь действительно узнал, но совсем не то, чего ожидал. По словам кухарки, новую хозяйку отнесли в ее комнату в сопровождении Ванды и медицинской сестры; кроме этих двух женщин и супруга, к ней никого не допускали. Остальным слугам запретили даже приближаться к комнате госпожи: молодая женщина заразилась опасной инфекционной болезнью, но какой – этого никому не сказали.

– Что за тайны, в конце концов? – вспылил Морозини. – Ведь не чума же у нее!

– Как знать? – уклончиво отвечала План-Крепен – она была просто в восторге от такого развития событий. – Госпожа Кеменер не знает. Все, что она смогла мне сказать, – вчера наверх отнесли поднос с обильным ужином, а потом вернули пустой. Из этого можно, по-моему, заключить, что леди Фэррэлс не так уж и больна.

– Вот как?..

Альдо подумал несколько минут и наконец решился:

– Вы согласитесь оказать мне одну услугу?

– Конечно! – обрадовалась Мари-Анжелина.

– Вот что: я хотел бы узнать, где находится комната леди Фэррэлс и куда выходят ее окна. Это, должно быть, нелегко, но...

– Что вы! Я давно это знаю: когда перед свадьбой полька и ее родные переехали в «Ритц», сэр Эрик приказал заново обставить предназначенную для нее комнату. Госпожа Кеменер мне рассказывала: такая роскошь...

– Не сомневаюсь. Как и в том, что вы – дар небес, – оборвал ее Альдо – перспектива выслушивать долгие описания его отнюдь не прельщала. – Где же она находится?

– Там, где и положено быть комнате хозяйки: три окна в эркере второго этажа. Выходят, разумеется, в парк...

– В парк, – эхом отозвался Морозини, задумавшись, он едва не забыл поблагодарить Мари-Анжелину.

Вовремя вспомнив о своем упущении, Альдо не поскупился на самые теплые слова, однако рассчитывая быстро отделаться от своей собеседницы, он заблуждался: не только его мозг напряженно работал. Князь закурил сигарету и принялся мерить шагами гостиную, как вдруг услышал голос Мари-Анжелины:

– Проще всего – через крышу. Она почти соприкасается с нашей, а если запастись крепкой веревкой, можно добраться до балконов второго этажа. Это на тот случай, если вы сочтете нужным взглянуть, что же происходит в этой комнате...

Ошеломленный, Альдо уставился на старую деву, чья ничего не выражающая физиономия являла собой весьма странный образ невинности. Он даже присвистнул:

– Скажите на милость! Неужели на мессах в церкви Святого Августина приходят в голову подобные идеи? Блестящие идеи, должен признать!..

На сей раз собеседница одарила его торжествующей улыбкой:

– Господь вразумляет, когда на то воля Его. А я всегда стремилась помогать тем, кто в беде...

К ужасу старой девы, просиявший Морозини одарил ее двумя звонкими поцелуями в обе щеки. Покраснев до корней волос, Мари-Анжелина ретировалась мелкими торопливыми шажками.

Назавтра Альдо никуда не выходил. Почти весь день он провел в саду, рассматривая фасады и крыши стоявших почти вплотную друг к другу домов. План-Крепен была права: спуститься на веревке с крыши представлялось куда легче, чем пересечь половину сада Фэррэлса и взобраться по стене фасада, как он думал сначала. Морозини также выбрал время написать в Цюрих, чтобы банкир Симона Аронова мог сообщить ему, что скоро прибудет первый камень. Сиприен взялся лично отнести письмо на почту, так как Мина решила воспользоваться днем пребывания в Париже – она уезжала назавтра вечерним поездом, – чтобы посетить музей Клюни и посмотреть средневековые гобелены. Часы тянулись для Альдо бесконечно долго, казалось, никогда не станет достаточно темно, чтобы он смог незаметно осуществить свою вылазку.

Когда наконец в половине двенадцатого, одевшись так же, как в ночь своей первой встречи с Адальбером, и захватив длинную веревку, Морозини вышел на террасу особняка, он был немало удивлен, застав там Мари-Анжелину – в черном шерстяном платье и мягких войлочных башмаках она поджидала его, сидя прямо на полу, прислонясь спиной к перилам.

– Наша дорогая маркиза решила, что будет благоразумнее пойти вдвоем, – прошептала она, не дав ему и рта раскрыть. – Я покараулю...

– Так она в курсе?

– Разумеется! Было бы нехорошо, если бы она не знала, что делается под ее крышей... и на крыше тоже!

– Это просто смешно! И вообще, крыша – не место для девицы. Вы можете что-нибудь себе сломать, подвернуть ногу...

– Не беспокойтесь! В замке моих родителей четыре сторожевые башенки. Вы себе не представляете, сколько раз я туда забиралась! Я всегда обожала крыши. На них чувствуешь себя ближе к Всевышнему!

Время было не самое подходящее, чтобы постигать логику сей примерной прихожанки, которая, глазом не моргнув, возвела искусство домушника в христианскую добродетель, и Морозини в сопровождении своей нежданной помощницы полез на крышу. Он не собирался вторгаться в комнату Анельки – князь был намерен только посмотреть, что там происходит. Погода стояла теплая, одно из окон наверняка оставили приоткрытым; даже если занавеси задернуты, можно заглянуть в щелку. К тому же в комнате больной никогда не бывает совсем темно: обычно оставляют гореть ночник, чтобы облегчить работу сиделке.

С помощью Мари-Анжелины, безмолвной и бесшумной, точно тень, Альдо без труда спустился на балкон, опоясывавший третий этаж особняка, – он был гораздо ниже двух других этажей, где потолки достигали пяти метров. Он привязал веревку к балюстраде в том месте, где центральный эркер смыкался со стеной здания, и соскользнул на один из трех балконов с коваными железными перилами, куда выходили окна новобрачной. Окно, перед которым он приземлился, было закрыто, занавеси плотно задернуты.

Не отчаиваясь, Альдо перебрался на центральный балкон, самый широкий и богато украшенный, выходивший прямо на деревья парка. Тут он едва не вскрикнул от радости: двойная застекленная дверь была приоткрыта, и за ней мерцал слабый свет. Сердце ночного гостя учащенно забилось: если повезет, быть может, удастся пробраться к больной, поговорить с ней? С величайшей осторожностью, чтобы не скрипнула створка, он приблизился...

То, что он увидел, ошеломило его. Обтянутая голубой парчой комната была пуста, только на узком диванчике в углу спала Ванда. Пуста была и великолепная кровать, украшенная букетами белых перьев... Где же Анелька?

Альдо уже готов был совершить безумный поступок: войти, разбудить толстуху и спросить ее об этом, – как вдруг дверь тихонько открылась, и появился Фэррэлс. Равнодушно покосившись на спящую Ванду, он прошел в комнату и сел в кресло; вид у него был удрученный. Даже в скудном рассеянном свете ночника Морозини смог разглядеть, какое серое и осунувшееся у него лицо над темным шелком халата: судя по всему, сэра Эрика снедали тяжкие заботы. Похоже, он даже плакал... но почему?

Велико было искушение предстать перед этим человеком и поговорить с ним начистоту, выяснить, что его гнетет... Но Альдо все же предпочел бесшумно ретироваться и вернулся к своей спутнице, которая поджидала его на краю крыши. Мари-Анжелина сдерживала свое любопытство, пока они не вернулись в дружественный стан, – подвиг, который Альдо не мог не оценить, – но, едва оказавшись на террасе, выпалила шепотом:

– Ну что? Вы ее видели?

– Нет. Кровать пуста.

– И в комнате никого?

– Горничная спала на козетке, потом сэр Эрик вошел и сел. Наверно, чтобы в доме думали, будто он навещает больную...

– Иначе говоря, все эти рассказы о заразной болезни...

– Чистой воды ложь! Чтобы не подпускать любопытных...

– О-о!

Помолчав немного, Мари-Анжелина вздохнула:

– Завтра уж я все выспрошу у госпожи Кеменер!

– Что она может вам сказать? Как и все в доме, она уверена, что хозяйка больна.

– Посмотрим! Вот если бы мне напроситься в дом, осмотреться на месте...

Морозини не удержался от смеха: решительно, в Мари-Анжелине на старости лет проснулось подлинное призвание – секретного агента. Он подумал, что надо при случае сказать об этом Адальберу. Старая дева неглупа, ловка и горит желанием действовать...

– Поступайте по вашему усмотрению, – кивнул он, – но будьте осторожны! Это дело опасное. А вы так дороги тете Амелии.

– Она мне тоже! Но мы должны выяснить, что происходит! – заключила мадемуазель дю План-Крепен тоном военачальника, закрывающего заседание штаба...

Однако ей даже не пришлось ничего предпринимать. Бомба разорвалась на следующий же день: со страниц всех утренних газет в глаза бросались огромные заголовки: «Трагическая свадьба», «Юная супруга большого друга Франции похищена в ночь после бракосочетания», «Что сталось с леди Фэррэлс?» и другие не менее заманчивые.

Новость принесла, разумеется, Мари-Анжелина: отправившись к шестичасовой мессе, на площади Святого Августина она наткнулась на продавца газет, который как раз украшал свой киоск сенсацией дня. План-Крепен купила несколько газет и вихрем помчалась на улицу Альфреда де Виньи, забыв об утренней литургии. Красная и растрепанная, запыхавшаяся, как после марафонской дистанции, старая дева ворвалась в комнату Морозини и криком разбудила его.

– Вот! Ее похитили!.. Да проснитесь же, черт побери! Читайте!

Через несколько минут новость уже знал весь дом; стало шумно, как на птичьем дворе. За завтраком, поданным на час раньше обычного, шел жаркий спор, каждому хотелось высказать свое мнение. Все – за исключением двоих – сошлись на том, что похитители наверняка американские гангстеры: в газетах упоминалось о выкупе в двести тысяч долларов.

– Ты присутствовал на этой свадьбе, – обратилась г-жа де Соммьер к Альдо, – ты должен помнить, были ли там какие-нибудь янки?

– Я, конечно, видел кое-кого, но гостей было так много...

Самому князю что-то не верилось во вторжение из-за океана... Разве только кто-то затеял еще один заговор, параллельный тому, что не удался им с Адальбером? Как знать, сколько врагов нажил сэр Эрик в течение своей карьеры – жизнь торговца оружием нельзя назвать спокойной!

Одну за другой Альдо перечитывал газеты – во всех говорилось примерно одно и то же, – надеясь отыскать какую-нибудь деталь, ниточку, зацепку. Мина между тем не вмешивалась в разговор. Она сидела напротив него, очень прямая, помешивая ложечкой в чашечке с кофе, и, казалось, полностью сосредоточилась на этом занятии. И вдруг голландка подняла голову и в упор посмотрела на своего патрона, сверкнув стеклами очков.

– Могу я узнать, почему эти новости так взволновали все благородное общество? – спросила она спокойно, как всегда. – Особенно вас, сударь? Этот Фэррэлс, у которого вы нашли ваш сапфир, так дорог вам?

– Не говорите глупостей, Мина! – отрезал Альдо. – Неужели вы не понимаете: этот человек в один вечер потерял и камень, который был ему дороже всего на свете, и молодую жену. Ему можно посочувствовать!

– Ему... или даме? Не могу не признать, она выглядит... очаровательной! А ведь фотографии в газетах редко бывают удачны.

Альдо устремил на свою секретаршу строгий взгляд. Впервые за все время их знакомства она проявила нескромность, и ему это было неприятно. Однако увиливать он не стал.

– Это правда, – сказал Морозини очень серьезно. – Я познакомился с ней недавно, но она стала мне дорога... быть может, дороже, чем следовало бы. Надеюсь, Мина, вы ничего не имеете против?

– Однако она ведь замужем, раз вы были на ее свадьбе?

В голосе девушки чувствовалось напряжение; какие-то непривычные вызывающие нотки зазвенели в нем. Г-жа де Соммьер, которая с самого начала разговора поглядывала то на племянника, то на его секретаршу, сочла нужным вмешаться. Она накрыла ладонью руку Мины, отметив, что та немного дрожит.

– Неужели вы так плохо знаете вашего патрона, дорогая? Дамы в горестях и девицы в беде притягивают его, как магнит – железные опилки. Его хлебом не корми, дай только кинуться на помощь. Это просто мания, но что вы хотите, себя ведь не переделаешь!

Ее нога тем временем нанесла под столом весьма чувствительный удар по голени племянника. Тот издал странный захлебывающийся звук, но все понял и опустил глаза.

– Наверное, вы правы, – вздохнул он. – Но согласитесь, трудно остаться равнодушным: в газетах пишут, что леди Фэррэлс грозит смерть, если не будет заплачен выкуп...

– Беспокоиться абсолютно не о чем, – перебила его маркиза. – Что такое двести тысяч долларов для торговца оружием? Он заплатит, и все будет в порядке... Мина, вы ведь уезжаете сегодня в Венецию, не согласитесь ли передать пару писем моим тамошним друзьям?

– Конечно, госпожа маркиза! С превеликим удовольствием. Извините меня, пожалуйста, я хотела бы пойти собрать вещи.

Г-жа де Соммьер проводила Мину взглядом. Едва за ней закрылась дверь, Альдо набросился на тетку:

– Что это на вас нашло, тетя Амелия, с какой стати вы вздумали пинать меня ногой? Очень больно стукнули, между прочим!

– Мало того, что ты неженка, ты еще и олух! И чудовищно бестактен к тому же!

– Не понимаю, почему?

– Вот видишь, я же говорю: ты глуп! Эта бедная девушка повезет из Парижа в Венецию драгоценность, которая опаснее динамита, а ты при ней стенаешь над участью неведомой ей знатной дамы! А тебе не приходило в голову, что твоя секретарша, возможно, влюблена в тебя?

Альдо расхохотался:

– Влюблена? Мина? Да вы грезите наяву, тетя Амелия!

– Грежу наяву, говоришь? Хотелось бы мне, чтобы это так и было! Хочешь верь, хочешь не верь, но, если ты дорожишь своей секретаршей, будь с ней деликатнее. Ты упорно не желаешь видеть в ней женщину, но она-то от этого женщиной быть не перестанет! И в свои двадцать два года она тоже имеет право грезить...

– Что же мне прикажете делать? – буркнул Морозини. – Жениться на ней?..

– А я еще считала тебя умным! – вздохнула старая маркиза.

Весь день невозможно было и носа высунуть на улицу. Особняк Фэррэлса осаждали толпы людей. Полицейский кордон с трудом сдерживал журналистов, фотографов и любопытных, стремившихся проникнуть в любую щель. Обитатели соседних домов тоже чувствовали себя словно в осаде.

– Как же я попаду вечером на вокзал? – встревожилась Мина.

– Можете положиться на Люсьена, моего «машиниста», – он пробьется, – успокоила ее г-жа де Соммьер.

– Я провожу вас, – пообещал Альдо. – Хочу удостовериться, что ваше путешествие пройдет благополучно. А пока нам остается только запастись терпением: не собираются же эти люди дневать и ночевать под нашей дверью.

Впрочем, князь отнюдь не был в этом уверен, хорошо зная, как терпелива толпа, почуявшая сенсационное преступление, возможно, даже кровь... День уже клонился к вечеру, но никто и не думал уходить. И тут в привратницкой вдруг зазвонил телефон, и Жюль Кретьен пришел доложить, что «господина князя» спрашивает сэр Эрик Фэррэлс. Ни о чем не спрашивая, Морозини кинулся в привратницкую. Через минуту он услышал голос, который нельзя было спутать ни с каким другим:

– Слава Богу, вы еще в Париже! Я и не надеялся...

– У меня остались здесь кое-какие дела, – уклончиво ответил Альдо. – Что вы хотели мне сказать?

– Вы мне очень нужны. Можете прийти часов в восемь?

– Нет. В восемь я должен проводить одну знакомую на вокзал.

– Тогда позже! В любое время, когда сможете, только Бога ради приходите! Это вопрос жизни и смерти!..

– Хорошо, в половине одиннадцатого. Предупредите вашу охрану...

– Вас будут ждать...

Князя действительно ждали. Назвав свое имя, он беспрепятственно прошел через полицейский кордон и, оказавшись на крыльце, увидел уже знакомых ему дворецкого и секретаря. Толпа вокруг дома немного поредела, но те, что остались, явно собирались расположиться здесь на ночь. Естественно, появление элегантно одетого гостя не могло остаться незамеченным. Любопытный шепоток всколыхнул толпу, а двое журналистов кинулись к Альдо в надежде взять интервью, но он, учтиво улыбаясь, отмахнулся:

– Я всего лишь друг, господа! Ничего для вас интересного...

Сэр Эрик ждал его в кабинете, в котором Альдо уже однажды был. Бледный и взволнованный, торговец оружием мерил шагами большую комнату, то и дело закуривал и, пару раз затянувшись, бросал сигарету прямо на пол, даже не замечая, что прожигает роскошный туркменский ковер. При виде Морозини он остановился.

– Из сегодняшних газет я узнал о постигшем вас несчастье... – начал Альдо, но хозяин резким жестом оборвал его:

– Не произносите этого слова! Я хочу верить, что непоправимого не произошло. Но, во-первых, спасибо, что пришли.

– По телефону вы сказали, что я нужен вам. Признаться, я вас не совсем понял. Чем я могу помочь?

Сэр Эрик указал гостю на стул, но сам остался стоять, не сводя с него глаз. Этот пристальный взгляд как будто давил на Альдо тяжестью не меньше тонны.

– По требованию похитителей моей жены, которые связались со мной прошлой ночью, вам должна быть отведена центральная роль в игре... в смертельной игре, которую они затеяли в вечер свадьбы, когда похитили леди Анельку из моего дома... почти что из-под моего носа.

– Мне?.. Как это? Почему?

– Я не знаю, но это факт, с которым мне приходится считаться.

– Прежде чем узнать, какая роль мне отводится, я хотел бы, чтобы вы мне кое-что объяснили.

– Спрашивайте.

– Если то, что я прочел в газетах, – правда, пусть даже не вся, то леди Фэррэлс уже исчезла, когда вы сообщили нам, что ей очень плохо?

– Верно. Я поднялся за ней, чтобы она вместе со мной открыла фейерверк, но в комнате нашел только Ванду, оглушенную и связанную, а на ней лежало письмо, написанное по-английски, печатными буквами. Меня предупреждали, что я должен молчать и ни в коем случае не обращаться в полицию, если хочу увидеть мою молодую жену живой. Обещали позднее сообщить условия, на которых она будет возвращена мне... целой и невредимой. И наконец, я должен был завтра же вернуться в Париж.

– Отсюда выдумка о болезни и санитарная машина?

– Разумеется. Машина увезла сверток из одеял, Ванда следила, чтобы никто не приближался.

– А от нее вы ничего не узнали? Кто напал на нее? Неужели она ничего не видела, ничего не слышала?

– Ничего. Ее ударили по голове, она даже не поняла, с какой стороны.

– Ясно. Но почему же, черт возьми, поднялась эта шумиха в сегодняшних газетах?

– Это и мне хотелось бы знать. Надеюсь, вы понимаете, что я здесь ни при чем.

– Кто-нибудь из вашего окружения?

– Я полностью доверяю людям, которые помогли мне разыграть всю эту невеселую комедию. К тому же, – добавил сэр Эрик горько и надменно, – таких мест, какие они занимают в моем доме, им больше нигде не найти, потому что я этого не допущу.

Последние слова он отчеканил, подчеркивая скрытую в них угрозу. Морозини покачал головой, достал из портсигара сигарету и закурил, не глядя на собеседника.

– Что ж, – произнес он, выдохнув дым, – теперь вам остается только сказать мне, почему я здесь.

До сих пор сэр Эрик стоял, опершись на письменный стол; внезапно он отошел к открытому окну и уставился на окутанный тьмой парк. Морозини видел теперь только его спину.

– Все очень просто! Выкуп должен быть заплачен послезавтра вечером. А принести его должны вы.

Повисло молчание. Альдо, опешив, подумал, что он ослышался, и счел нужным переспросить:

– Простите, но... правильно ли я вас понял? Вы сказали, что я должен отнести выкуп похитителям?

– Именно так! – бросил сэр Эрик, не оборачиваясь.

– Но... почему я?

– О, на это как раз, по-видимому, есть очень веская причина, – усмехнулся барон. – Пресса и в самом деле недостаточно хорошо информирована: в газетах упоминаются только двести тысяч долларов в старых банкнотах.

– А... они требуют что-то еще?

Фэррэлс наконец повернулся и медленно подошел к своему гостю. В его глубоких черных глазах горело гневное пламя.

– Вы абсолютно уверены, что не знаете этого? – произнес он.

Альдо вскочил, словно подброшенный пружиной. Под нахмуренными бровями глаза его засверкали, став ярко-зелеными.

– Я требую объяснений, – сухо проговорил он. – Что я, по-вашему, должен знать?.. Советую вам не говорить загадками, иначе я ухожу, и разбирайтесь сами с вашими гангстерами!

Он направился к двери, но выйти не успел.

– Стойте! – воскликнул сэр Эрик. – В конце концов... может быть, вы действительно ни при чем.

Морозини взглянул на часы.

– Даю вам тридцать секунд, чтобы объясниться начистоту. Итак, что у вас требуют?

– «Голубую звезду», конечно! Эти негодяи хотят, чтобы я отдал им камень в обмен на жизнь Анельки.

Несмотря на всю серьезность момента, Альдо расхохотался.

– Только-то и всего?.. И вы вообразили, что я изобрел такой удобный способ вернуть мое достояние, а заодно положить в карман немного денег?.. Извините, любезнейший, но это уж слишком!

Вспышка гнева, казалось, отняла у сэра Эрика последние силы. Он опустился в кресло и устало провел дрожащей рукой по лбу.

– Попытайтесь поставить себя на мое место! Я оказался перед невозможной дилеммой. Это много серьезнее, чем вы думаете!.. Я люблю мою жену, не хочу ее потерять, но лишиться снова – и, может быть, навсегда! – камня, который я искал так долго...

– И заполучили ценой преступления! Я понимаю, это нелегко, – язвительно заметил Морозини. – Когда должен состояться обмен?

– Послезавтра в полночь.

– Очень романтично. Где?

– Этого я еще не знаю. Мне позвонят, после того как я получу ваш ответ... И еще: я должен вас предупредить, что полиции ничего не известно и что вы должны отправиться на встречу один... и без оружия!

– Само собой разумеется! – Морозини насмешливо улыбнулся уголком рта. – Какой интерес, если я явлюсь вооруженный до зубов и в сопровождении взвода полицейских? Но, между прочим, я хотел бы знать, как относятся к этой драме ваш тесть и его сын? Разве им не следовало бы быть здесь, поддерживать вас?

– Я не нуждаюсь в их поддержке и предпочитаю, чтобы они оставались в отеле. Мне говорили, что граф не выходит из храмов, молится, дает обеты, ставит свечи... А Сигизмунд пьет и играет как всегда.

– Прелестная у вас семейка! – процедил сквозь зубы Морозини: он что-то плохо представлял себе Солманского в роли благочестивого пилигрима, скитающегося из храма в храм в надежде вымолить милость небес.

Таково же было мнение Адальбера, которого Альдо, вернувшись, застал за поздним ужином в обществе г-жи де Соммьер. Усталый и мрачный, археолог тем не менее методично расправлялся с запеченным паштетом, половиной цыпленка и полным салатником латука.

– Это все делается напоказ, для журналистов и сплетников. Что-то подсказывает мне: Солманские оба замазаны в этом деле по самые уши. Теперь, когда вы сказали, что похитители потребовали сапфир, я почти уверен. И вы, разумеется, сделаете то, о чем вас просят?

– А вы бы не сделали?

– Конечно, сделал бы! Я даже готов серьезно об этом поговорить. Господи! – простонал Видаль-Пеликорн, отбрасывая непослушные пряди со лба. – Ну и каша у меня в голове! От этой истории впору сойти с ума! – вздохнул он и положил себе в тарелку солидную порцию сыра бри.

– О Ромуальде так ничего и неизвестно?

– Ни-че-го! Ромуальд исчез, испарился! – ответил Адальбер, силясь совладать с внезапно охрипшим голосом. – Я ведь приехал прямо сюда и решился побеспокоить госпожу де Соммьер в основном потому, что еще не знаю, как скажу об этом его брату!

– Вы правильно сделали, – кивнула маркиза. – Лучше 6удет вам здесь и переночевать: плохие новости днем не так тяжело узнавать, как ночью. Сиприен приготовит вам комнату...

– Благодарю вас, сударыня. Я, кажется, приму ваше приглашение. Признаться, мне пора немного отдохнуть... Да, Альдо, а вы случайно не собираетесь отдать «ваш» сапфир?..

– Успокойтесь. Если бы я и хотел, это невозможно: он сейчас едет в Венецию, зашитый в подкладку шляпки моей секретарши. И я уже написал в Цюрих.

– Наконец-то хоть одна хорошая новость!.. Но если вы передадите... другой камень... не слишком ли вы рискуете? Вдруг эти люди смыслят...

– Так или иначе, опасность есть, а я лишь принесу то, что даст мне Фэррэлс. Однако на случай, если для меня это кончится плохо, я дам вам письмо для Мины, и пусть она поможет вам благополучно довести это дело до конца.

– Письмо лучше дайте нашей хозяйке! Я еще не знаю, что случилось с Ромуальдом, и не успокоюсь, пока не найду негодяев, которые на него напали. Не говоря уж об авантюре, в которую вы ввязываетесь и которая мне очень не нравится...

Чуть позже, поднявшись к себе, г-жа де Соммьер велела Мари-Анжелине почитать ей «Пармскую обитель». Поглощенная своими мыслями, она слушала вполуха. Приключение, участником которого был Альдо, поначалу забавляло маркизу, но теперь начало ее не на шутку тревожить!

«...При этих словах у герцогини полились слезы – наконец-то она могла плакать. Час спустя, заплатив дань этой слабости человеческой, она несколько успокоилась, почувствовав, что мысли ее начинают проясняться. «Найти бы ковер-самолет, – мечтала она, – похитить Фабрицио из крепости...»

– Довольно, План-Крепен! – вздохнула она. – Сегодня чары Стендаля бессильны против моих забот, хоть они и близки к заботам Сансеверины.

– Мы переживаем за нашего племянника, не так ли?

– И не без оснований! Если бы я только знала, что делать...

– Мы не жалуем духовные упражнения, я это знаю, но не кажется ли нам, что сейчас самое время помолиться?

– Вы думаете? Так давно уже я не обращалась к Всевышнему! Он захлопнет дверь перед моим носом!

– Может быть, попробуем воззвать к Богоматери? Женщине всегда легче понять женщину.

– Возможно, вы правы. Когда-то я горячо ей молилась – я имею в виду, в юности, когда воспитывалась в монастыре Сердца Иисусова. Но с течением времени я и к ней обращалась все реже, а теперь, на старости лет, боюсь, и вовсе превратилась в безбожницу. Может быть, сказывается влияние этого дома?.. Но сегодня мне страшно, Мари-Анжелина, так страшно!..

Кузина-лектрисса подумала про себя, что старая маркиза и вправду близка к панике, раз уж она вспомнила ее имя... Она опустилась на колени, торопливо перекрестилась, опустила веки и начала молиться.

Маркиза де Соммьер с удивлением обнаружила, что повторяет за ней без труда и что забытые слова молитв всплывают из глубин ее памяти...

 

Глава 10

Час откровения

До полуночи оставалось совсем немного времени. Бесшумный и импозантный черный «Роллс-ройс» сэра Эрика Фэррэлса медленно двигался по авеню Гоша к площади Звезды. При других обстоятельствах Морозини испытал бы громадное удовольствие, сидя за рулем этой великолепной машины с необыкновенно тихим мотором, едва урчавшим под блестящим длинным капотом, на краю которого поблескивали взметнувшиеся вверх крылья «Серебряной Леди» – прославленной фигурки на радиаторе. Как и многие итальянцы, князь обожал автомобили, отдавая предпочтение гоночным, однако модель такого класса, безусловно, стояла вне конкуренции.

Три минуты назад Морозини отъехал от особняка Фэррэлса под скорбным взглядом шофера Рейли: тот был «поставлен» заводом в комплекте с четырехколесным чудом согласно правилам, которым неукоснительно подчинялись даже коронованные особы. Без сомнения, бедняга мысленно прощался со своим драгоценным автомобилем, попавшим в чужие руки, ведь «макаронникам» впору лишь гондолой управлять!

Эта трагикомическая сцена несколько развеселила Альдо, хотя нервы его за последние двое суток окончательно измотались. Ибо похитители Анельки объявились со своими последними инструкциями лишь час назад: князь Морозини должен, взяв с собой выкуп и сапфир, сесть за руль «Роллс-ройса» сэра Эрика – марка машины оговаривалась особо, поскольку у барона было несколько автомобилей, – и остановиться ровно в полночь на авеню Буа-де-Булонь, недалеко от поворота на улицу Пресбург, на четной стороне.

К удивлению Альдо, хозяин дома так и не показался – видимо, впал в глубокую депрессию. Футляр и чемоданчик с деньгами вручил посланцу его секретарь Джон Сэттон. Ничего удивительного в этом не было: Альдо догадывался, какие муки испытывает торговец оружием, вынужденный расстаться с дорогим его сердцу талисманом.

– Если бы ты знал всю правду, старина, – проговорил Морозини сквозь зубы, – то грустил бы куда меньше, а вот разъярился бы больше.

Мина безо всяких приключений доставила драгоценный груз в условленное место, как ей и было лаконично приказано накануне вечером по телефону. Теперь требовалось освободить Анельку, хотя сразу же вставал вопрос, что с ней делать дальше. Как человек чести, Морозини обязан был вернуть ее супругу, обрекшему себя на такую тяжкую жертву, но вместе с тем Альдо страшно не хотелось отдавать любимую женщину другому. Суть стоявшей перед ним дилеммы отлично понял Видаль-Пеликорн. Пожав князю руку на прощанье, археолог сказал:

– Главное, чтобы вы оба выбрались живыми из этой передряги! А потом она, возможно, рассудит по-своему.

Весь день лил дождь. Ночь оставалась такой же промозглой и зябкой. Народу на улицах было совсем немного. Автомобиль с бархатистым шелестом катил по блестящей асфальтовой ленте, в конце которой виднелась Триумфальная арка – подсвеченная лишь до трех четвертей высоты, и притом довольно тускло.

Добравшись до указанного места, Морозини остановил машину, вынул портсигар, чтобы успокоить нервы, чиркнул спичкой, но не успел прикурить тонкую сигарету – дверца внезапно распахнулась, и пламя погасло, задутое мощным порывом ветра. В ту же секунду гнусавый голос с несомненным нью-йоркским акцентом приказал:

– Подвинься! За руль сяду я. И не вздумай дергаться!

В подтверждение серьезности своих слов незнакомец ткнул дулом пистолета в челюсть Альдо. Пересев на соседнее сиденье, тот ограничился одним вопросом:

– Вам уже приходилось водить «Роллс-ройс»?

– Чего? Разве эта тачка отличается от других? Покатит как миленькая.

Морозини живо представил себе, что сказал бы шофер Рейли, услышав подобные кощунственные слова, но тут же забыл об этом, ибо вторая дверца также распахнулась и на запястьях у него защелкнулись наручники, а на глаза легла плотная черная повязка.

– Вот теперь можно ехать! – возвестил другой голос.

У этого был выговор уроженца парижского предместья, что в данной ситуации не радовало, – судя по всему, второй персонаж был ничуть не лучше первого.

Человек, который уселся за руль, был явно исполинского телосложения. Альдо убедился в этом сразу – его жизненное пространство заметно уменьшилось. Под тяжестью гиганта слегка скрипнули рессоры – ужасающее надругательство! От незнакомца разило ромом, спутник его источал запах дешевых азиатских духов, и салон благородного автомобиля теперь напоминал восточный базар.

Новый водитель рванул с места так резко, что машина негодующе рявкнула. Морозини поддержал этот протест:

– Вам бы трактор водить! Я так и думал, что «сэр Генри» будет недоволен.

– Что еще за сэр Генри?

– Вам следовало бы знать, друг мой, что на заводах «Роллс-ройс» так называют мотор. Это имя носил создавший его кудесник.

– Хочешь, чтобы я тебе глотку заткнул, сноб поганый? – прорычал тот, что сидел сзади. – Ты меня не раздражай!

Учитывая особые обстоятельства, «сноб поганый» счел за лучшее не искушать судьбу, резонно рассудив, что его могут принудить к молчанию самыми жесткими средствами. Откинувшись на спинку сиденья, он сделал попытку определить дорогу в надежде на свою память и хорошее знание Парижа – но быстро потерял нить, так как повязка совершенно не пропускала света. Машина сначала спустилась по авеню Буа, затем свернула направо, потом налево, снова направо и еще раз налево… Вскоре названия улиц совершенно перепутались у него в голове, хотя новый водитель, обескураженный сарказмом пленника, несколько сбавил скорость.

Они ехали уже около часа, о чем возвестил бой курантов на какой-то церкви. Изумительная мягкость хода «Роллс-ройса» не позволяла определить состояние дороги. Лишь в самом конце пути машину слегка тряхнуло, и Альдо явственно услышал, как хрустит под колесами гравий. Через несколько секунд машина остановилась.

Шофер, не открывавший рта после небольшого урока, преподанного ему Морозини, грубо бросил:

– Сиди спокойно! Я сам тебя вытащу и помогу идти...

– Чтобы поберечь твою красивую морду, – насмешливо добавил его спутник. – Синяки долго не сходят!

Едва ступив на землю, Морозини почувствовал, как его схватили за руку и почти понесли, – этот помощник, вероятно, был ростом с гориллу. Ему пришлось поднять и вторую руку, чтобы наручники не впивались в кожу. Они поднялись по нескольким каменным ступенькам. Здесь пахло землей, деревьями, влажной травой. Какая-то загородная вилла? Затем под ногами оказались мраморные плиты, и за ними захлопнулась тяжелая дверь. Скрипнули половицы паркета, но почти сразу эти звуки поглотил густой ковер.

Державшие его пальцы разжались, и князь покачнулся, словно слепой, оказавшийся без опоры в пустом пространстве. Внезапно с глаз упала повязка – к сожалению, очень уж надежная, – и Морозини быстро прикрыл скованными руками глаза, чтобы заслониться от яркого света. Прямо в глаза ему была направлена стоявшая на столе мощная лампа.

Скрипучий холодный голос с едва заметным акцентом властно произнес:

– Снимите с него наручники! Теперь это уже не нужно.

– Если бы вы еще соблаговолили повернуть лампу в другую сторону, я был бы вам весьма признателен, – сказал Морозини.

– Не требуйте слишком многого! Деньги и драгоценность при вас?

– Были при мне, когда я вышел из особняка сэра Эрика Фэррэлса. А теперь вам лучше обратиться к своим сообщникам.

– Все здесь, босс! – ответил американец, радуясь возможности перейти на родной язык.

– Так чего ты ждешь? Неси их сюда!

Когда гигант оказался в полосе света, стало ясно, что сложением он действительно смахивает на гориллу – двухметровый рост и соответствующая комплекция! К облегчению пленника, он опустил лампу, которая освещала теперь темную блестящую поверхность – видимо, это был письменный стол.

Появились очертания сидевшего за ним человека в твидовом пиджаке, но четко видны были только его красивые и сильные руки: они повозились с замком чемоданчика, а затем извлекли из него пачки банкнот и открыли футляр, в котором теплым огнем сверкнули грани сапфира и холодным пламенем алмазная оправа. При виде драгоценности незнакомец восторженно присвистнул, а Морозини мысленно воздал хвалу талантам Симона Аронова: воистину он был мастером своего дела и создал настоящее произведение искусства – фальшивые камни казались лучше подлинных.

– Как жаль, что нельзя оставить это себе! – пробормотал незнакомец. – Но я дал слово и должен сдержать его!

– Очень рад, что вы придерживаетесь столь благородного образа мыслей, – насмешливо отозвался Морозини. – Итак, вы получили то, что хотели, а потому прошу вас вернуть мне, во – первых, леди Фэррэлс, во-вторых, свободу... и, разумеется, «Роллс-ройс», чтобы я мог отвезти домой вашу пленницу. Если она, конечно, жива, – добавил он встревоженным и одновременно угрожающим тоном.

– Не волнуйтесь, она чувствует себя прекрасно! Через минуту вы в этом сами убедитесь. Вас отведут к ней.

– Я не с визитом приехал, а чтобы забрать ее отсюда!

– Всему свое время. Полагаю, вам следует...

Он не договорил.

Распахнулась дверь, и тут же вспыхнула люстра на потолке, разом осветив большую комнату. В целом она была обставлена довольно скверно – в претенциозном мещанском стиле – и обклеена цветастыми обоями зеленоватых, шоколадных и карамельных тонов, которые Альдо нашел отвратительными.

– О, я вижу, все в сборе! – вскричал Сигизмунд Солманский и, бросившись к столу, где лежал выкуп за его сестру, принялся ощупывать купюры.

Человек, производивший подсчет, вырвал у него деньги и снова положил в чемоданчик.

– Зачем вы сюда пожаловали? – проворчал он. – Мы же договорились, что вам не нужно показываться.

– Разумеется! – небрежно подтвердил молодой человек, взяв в руки футляр и открыв его. – Но я подумал, что сейчас это уже не имеет значения, а, кроме того, дорогой Ульрих, я не смог устоять перед искушением посмотреть на этого самодовольного идиота, который угодил в нашу западню, словно влюбленный молокосос! Ну, Морозини, – добавил он злобно, – как же вы докатились до того, чтобы стать лакеем на посылках у старика Фэррэлса?

Альдо, не слишком удивленный появлением Сигизмунда, только презрительно пожал плечами, но тут поляк захихикал. Этот отвратительный скрипучий смешок ни с чем нельзя было перепутать. В мгновение ока кулак Альдо вылетел вперед, словно таран, и Сигизмунд, получив оглушительный апперкот в подбородок, рухнул на ковер.

– Мерзкий гаденыш! – бросил сквозь зубы князь, потирая слегка покрасневшие пальцы. –Ты это давно заслужил! Надеюсь, я вас не слишком огорчил? – добавил он, повернувшись к человеку по имени Ульрих, который по-прежнему сидел за столом.

– Очень рад, что дал вам возможность поквитаться, сударь, – миролюбиво ответил тот, и в голосе его прозвучало явное уважение. – У вас отменный удар правой.

– Левая бьет не хуже.

– Примите мои поздравления! Сэм, отнеси этого сопляка на кухню и приведи в чувство... но пусть сидит спокойно! Прошу за мной, – добавил он, повернувшись к Альдо.

Князь двинулся следом за человеком, который оставался для него загадкой. Конечно, иностранец, но откуда именно? Немец, швейцарец, датчанин? Это был высокий худой мужчина с лицом, напоминающим лезвие ножа. Большие очки в черепаховой оправе были, несомненно, американского производства и очень походили на те, что носила Мина ван Зельден. Несомненно, незнакомец обладал крутым нравом – похоже, молодой Солманский, ставший членом его банды и обеспечивший «выгодное дельце», поплатился за свое непослушание.

Следуя за ним, Морозини вышел в главный коридор здания, поднялся по расшатанной деревянной лестнице и оказался на площадке, куда выходили четыре двери. Ульрих, постучавшись, открыл одну из них.

– Входите! – сказал он. – Вас ждут.

Альдо вошел в комнату, в которой не разглядел ровным счетом ничего, потому что в глаза ему сразу же бросилась Анелька, – и вид ее поверг его в удивление. Он ожидал встретить несчастную, измученную, заплаканную, быть может, связанную пленницу, но перед ним предстала безмятежная и элегантно одетая женщина – она полировала ногти, сидя перед трельяжем, на котором стояла ваза с цветами. Было очевидно, что ей здесь спокойно и уютно. Князь мысленно обозвал себя идиотом: поскольку инициатива ее похищения принадлежала брату, с ней и не должны были плохо обращаться – опасность же выглядела теперь явно иллюзорной. Поэтому, подавив первоначальный порыв броситься к ней, он застыл в настороженном ожидании. Однако Анелька, казалось, не замечала его присутствия, и князь почувствовал нарастающее раздражение. Внезапно ему пришла в голову мысль, что она попросту насмехается над ним, и тогда он сказал:

– Счастлив видеть вас в добром здравии, моя дорогая, но должен признаться, что вы оказываете своему спасителю довольно странный прием. Похоже, вы всем довольны, невзирая на пережитые ради вас муки.

Она подняла руку, чтобы полюбоваться своей работой, а затем слегка пожала плечами и спросила с печальной усмешкой:

– Муки? Чьи муки?

– Да уж не вашего братца! Я только что виделся с ним... бедный мальчик лишился чувств. Его подлый замысел удался, и я начинаю думать, что вы были с ним заодно.

– Возможно. Разве не было условлено, что я должна совершить побег вечером после свадьбы?

– Да, но только со мной или же с нашими доверенными людьми. Откуда вы раскопали этих мошенников... американцев, французов, немцев и Бог знает кого еще?

– Это друзья Сигизмунда, и я им очень признательна.

Она наконец встала, чтобы посмотреть Альдо в лицо.

– Признательны? За что, прощу прощения?

– За то, что они помогли мне избегнуть величайшей в моей жизни глупости, не дав соединиться с вами, и, главное, за то, что отомстили за нанесенное мне оскорбление.

– Кто же нанес вам оскорбление? Да говорите же, черт побери! Из вас слова нужно вытаскивать клещами!

– Сэр Эрик и вы!

– Я нанес вам оскорбление? Каким же это образом, позвольте спросить?

– Вы предали прилюдно и публично, почти что на моих глазах, великую любовь, в которой клялись мне. Придя к вам, я ничего не знала о вашей интимной связи с госпожой Кледерман, а вы, разумеется, и не подумали рассказать мне об этом!

– С какой стати я должен был рассказывать вам об истории многолетней давности? До войны она была моей любовницей, но теперь мы не более чем... чем друзья! И это еще сильно сказано!

– Друзья? Да вы просто трусливый лжец! Я собственными глазами видела вас с ней под окнами моей спальни. И ваши объятия отнюдь не походили на дружеские...

Альдо мысленно проклял страстный нрав Дианоры и свою собственную глупость, но ничего уже нельзя было поправить – приходилось играть теми картами, что сдала ему лукавая судьба.

– Должен признать, – сказал он, – что поступил весьма опрометчиво, но я умоляю вас, Анелька, не придавать такого большого значения этому поцелую! Я не мог оттолкнуть Дианору, когда она бросилась мне на шею, хотя давно уже знаю цену ее пылким излияниям и капризам. В четырнадцатом году мы расстались по ее инициативе, и я охотно допускаю, что сейчас она желает возобновить прежние отношения. Не отрицаю, что в тот вечер я пытался использовать ее в качестве ширмы... с одной-единственной целью: отвести подозрения сэра Эрика от себя – и, следовательно, от вас! – когда ваше бегство будет обнаружено.

– Примите мои поздравления! Если это была игра, то вы с блеском исполнили свою роль... и продолжили представление в ее постели! Зачем же было заходить так далеко?

– В ее постели?

– Не делайте из меня полную дуру! – завопила девушка, схватив флакончик духов и едва не угодив Альдо в висок. – Да, да, в ее постели. Я сама вас видела в ней, вы сладко спали после своих любовных игр. В расстегнутой рубашке, со взлохмаченными волосами... на вас противно было смотреть! Пресытившийся самец!

Она уже готовилась метнуть второй снаряд, но Альдо бросился к ней и схватил за руки, невзирая на ее бешеное сопротивление.

– Только один вопрос: вы видели ее рядом со мной?

– Нет. Она, конечно, решила оставить вас, чтобы вы передохнули и набрались сил. О, как я вас ненавижу, как ненавижу!

– Вы можете ненавидеть меня, сколько вам угодно, но прежде выслушайте! И успокойтесь хоть на секунду! Вам не приходило в голову, что меня могли оглушить или накачать наркотиками, а уже потом уложить на эту постель? Ведь вас привел в спальню добрейший Сигизмунд, не так ли? И именно это побудило вас уйти с ним, верно? Никто и не думал вас похищать...

По мере того, как он говорил, ситуация мало-помалу прояснялась. Анелька и не пыталась оправдываться. Напротив, она предпочла ринуться в наступление.

– Именно так! И я ушла с радостью! Это был единственный способ спастись и от вас, и от этого мерзкого старика! О, как бы я хотела, чтобы вы оба сдохли!

Морозини отпустил юную фурию и подошел к окну, открыв его, он стал с жадностью вдыхать ночную прохладу. В этой тесной комнате ему определенно не хватало воздуха.

– Значит, все мои объяснения совершенно бесполезны? Вы сочли, что я виновен, и это окончательный, не подлежащий обжалованию приговор?

– У вас нет никаких смягчающих обстоятельств! Впрочем... даже если бы не было вашей измены, я все равно не поехала бы с вами.

– Почему?

– Разве вы забыли то, что я сказала вам в Ботаническом саду? «Если сэр Эрик посмеет прикоснуться ко мне, вы меня никогда больше не увидите». И я согласилась принять вас сегодня вечером лишь потому, что хотела на прощание высказать вам мое глубочайшее презрение... Я это сделала, и теперь вы можете убираться!

Отпрянув от окна, Альдо повернулся к Анельке, но увидел только ее спину. Она склонила голову, и ее сгорбленные плечи мелко дрожали. Он понял, что она плачет, и слабая надежда вернулась к нему, невзирая на ее ужасные слова, смысл которых был для него не вполне понятен.

– То, что вы сказали в саду? Но... разве к вам прикоснулись хоть пальцем? Я полагаю, что...

Анелька резко вскинула голову, и он увидел ее залитое слезами лицо.

– Вы полагаете! Ваши предположения гроша ломаного не стоят, мой дорогой! Белое платье, в котором я шла к алтарю, обернулось чудовищной насмешкой... жалким маскарадом! В ночь перед свадьбой я утратила девственность и уже тогда стала женой Фэррэлса.

Из груди Морозини вырвался гневный крик. Внезапно ощутив себя очень несчастным, он впился в девушку недоверчивым и в то же время умоляющим взглядом.

– Вы говорите это, желая причинить мне боль. Я никогда не поверю, что этот человек способен на такой скотский поступок. Я знаю... мне рассказали, что после церемонии гражданского бракосочетания вас благословил пастор, но по католическому обряду вы еще не были обвенчаны…

– И не обвенчана до сих пор! Как вы думаете, отчего я лишилась чувств в тот момент, когда давала согласие... после того, как произнесла ни к чему не обязывающие слова на чужом языке?

– Что это давало вам, если худшее, как вы утверждаете, уже произошло?

– А то, что теперь я твердо знаю: Господь не благословил этот брак, и я могу считать себя свободной. И я вовсе не «утверждаю», а говорю истинную правду – меня изнасиловали! Он прокрался ко мне в спальню, как вор... он был вдребезги пьян и не желал ничего слушать. Я не сумела отбиться. О, разумеется, утром он стал молить опрощении, ссылаясь на пылкую любовь ко мне и говоря, что страсть оказалась сильнее его...

– Боюсь, что так оно и есть, – с горечью промолвил Альдо.

– Возможно, но этим не вытравить воспоминания о его гнусных ласках. Это было ужасно... отвратительно!

Широко расставив пальцы обеих рук, она с выражением крайнего омерзения провела по своим плечам, груди и животу, словно желая стереть грязные следы. А из ее огромных золотистых глаз текли слезы.

Не в силах вынести этого зрелища, Альдо рискнул подойти поближе, попытался обнять ее.

Он ожидал резкого отпора, гневных выкриков, бурного сопротивления, но ничего подобного не произошло. Напротив, Анелька, сотрясаясь от рыданий, прильнула к его груди, и князь мгновенно почувствовал себя бесконечно счастливым. Это объятие оказалось таким сладостным, что он забыл обо всех опасностях своего положения... но так продолжалось лишь один миг.

Резко вывернувшись из его рук, Анелька бросилась в другой конец комнаты. Когда же Альдо сделал еще попытку приблизиться, она властным жестом пригвоздила его к месту.

– Не подходите! Все кончено! Мы должны расстаться навеки.

– Я отвергаю это слово! Вы меня по-прежнему любите, я в этом совершенно уверен! Что до меня, то Господь свидетель: я не предавал вас, и в моем сердце – только вы одна. К тому же вы несправедливы...

– Неужели?

– Да, да, несправедливы. Если бы я догадался о том, что произошло накануне свадьбы, я бы никогда ее не допустил. А теперь вам необходимо обо всем забыть! Вы сумеете это сделать... для этого понадобится совсем немного времени и большая любовь! Вы отправитесь со мной, потому что я пришел сюда за вами.

– Вы надеетесь увезти меня?

– Выкуп уплачен. Вы свободны.

– Я и прежде была свободна. И вы мне снова лжете: выкуп заплатил Фэррэлс, и он же послал сюда вас, хотя должен был явиться сам, если так велика его «любовь»! Но нет, он предпочел спокойно сидеть дома в ожидании, когда вы вернете меня в его постель! Так вот, я этого не желаю! У нас имеется теперь солидная сумма денег и фамильный сапфир, – добавила она, сделав особое ударение на последних словах. – Отцу придется удовольствоваться этим. Что до состояния, то меня это не волнует! Он сумеет найти другое!

– Не сомневаюсь, поскольку у него будет такая приманка, как вы! Но неужели вы вообразили, будто ваши сообщники готовы все отдать или даже просто поделиться с вами? Это почти невероятно! И куда же вы намереваетесь отправиться потом?

– Еще не знаю. Возможно, в Америку... В любом случае, я уеду так далеко, чтобы все считали меня мертвой...

– А ваш отец согласится на это?

– Он ничего не знает и, полагаю, будет не слишком доволен, но Сигизмунд все уладит... в конце концов отец поймет, что мы были правы.

– Ну, разумеется! А теперь вы, быть может, по своей безграничной доброте сообщите, что собираются здесь сделать со мной?

– Вам не причинят никакого зла, успокойтесь! Они поклялись мне сохранить вам жизнь. Вас оставят здесь связанным, когда же вы освободитесь, мы будем уже далеко...

– ...и поскольку у меня не будет ни сапфира, ни вас, ваш супруг – а он ваш муж, хотите вы того или нет! – решит, что я присвоил себе и то, и другое. Отлично придумано, хотя и весьма дурно пахнет! Каким же я оказался глупцом! Хотел, чтобы вы стали моей женой... как это смешно! Что до вас и вашего Сигизмунда, то вы всего лишь дети... но при этом опасные и безответственные дети! Жизнь и чувства других людей для вас – пустой звук. Только из-за ваших капризов...

– И вы смеете говорить о своих чувствах, после того как надругались над моими? Вы, который меня...

– Предал? Да, знаю! Не стоит начинать все заново! Единственным вашим оправданием служит молодость, и мне следовало быть мудрым вдвойне! А теперь идите к черту с кем угодно, раз вы так и не избавились от своей милой привычки бежать с первым встречным! С меня довольно...

Повернувшись на каблуках, Морозини направился к двери, но едва лишь взялся за ручку, как Анелька догнала его и, схватив за локоть, потащила к открытому окну.

– Спасайтесь, пока не поздно! – воскликнула она. – По карнизу можно спуститься на маленькую террасу, а оттуда легко спрыгнуть на землю. Потом идите прямо, и вы доберетесь до стены... она не очень высокая. Повернув направо, вы выйдете на парижскую дорогу...

– Итак, теперь вы мне предлагаете бежать? Что за всем этим скрывается?

Пристально вглядевшись, князь увидел в ее глазах слезы и мольбу. Анелька явно была в смятении.

– Ровным счетом ничего, – пробормотала она, – просто я хочу, чтобы вы остались в живых. В конце концов... я ведь не слишком хорошо знаю этих людей, хотя мой брат превозносит их до небес. Быть может, я напрасно доверилась им. Теперь я не знаю, что думать... и мне страшно! Если с вами что-то случится, я... я буду очень несчастна!

– Тогда идите со мной!

Он схватил ее за плечи, желая передать ей свою силу и решимость, но она не успела ответить, ибо с порога послышался скрипучий голос Ульриха:

– Какая прелестная картина! Надеюсь, вы уже все обговорили? У нас нет больше времени. Итак, вы оба... извольте поднять руки и выйти из комнаты, но только без глупостей!

Торчавший у него в руке револьвер делал дискуссию затруднительной, однако Альдо все же запротестовал:

– Почему оба? Мне казалось, что она ваша сообщница?

– Мне тоже так казалось, но я не вполне в этом уверен после всего, что услышал.

– Что вы намерены с ней сделать?

– Решать ей самой: если она по-прежнему желает ехать вместе с нами, брат ждет ее в машине вместе с Гюсом. Если хочет остаться с вами, ей придется разделить вашу судьбу.

– Отпустите ее!

– Быть может, и мне позволят высказать свое мнение? – с негодованием воскликнула молодая женщина.

– Вы выскажетесь потом! Мы теряем время. На лестницу, живо! И не дергаться, я стреляю без предупреждения!

Что оставалось делать? Только подчиниться.

Двойная дверь гостиной распахнулась словно сама собой.

Громадный Сэм уже держал наготове наручники. Защелкнув их на запястьях Альдо, он тщательно привязал его к стулу, стоявшему посреди комнаты. Когда с этим было покончено, Ульрих повернулся к Анельке. Пока еще он обращался к ней почтительно.

– Ваш черед, красотка! Что вы предпочитаете? Такой же удобный стул или «Роллс-ройс» вашего богатенького мужа? Мы, разумеется, не собираемся его отдавать. Эта машина очень понравилась моему другу Сигизмунду, а он вполне заслужил награду...

– И эта машина прямым ходом доставит его в тюрьму, – бросил Морозини насмешливо. – Что он будет делать с «Роллс-ройсом»? Кататься по Парижу, где его засекут через пару минут?

– Это его проблемы. Ну, киска, что вы выбираете?

Анелька скрестила руки на груди и гордо вздернула свой красивый носик.

– Подумать только, я принимала вас за друга! Я предпочитаю остаться здесь...

– Не глупите, Анелька! – воскликнул Альдо. – Уходите отсюда! Я не жду ничего хорошего для себя, а вы, по крайней мере, будете под защитой брата.

– Ты чертовски верно бухтишь! – вскричал гигант Сэм. – Раз уж тебе не терпится узнать, скажу как на духу: перед тем, как рвать когти, мы подпалим этот чертов сарай!

Жуткий вопль Анельки заглушил негодующий возглас Ульриха, который выговаривал приспешнику за слишком длинный язык. Потом внезапно наступило молчание: Сэм нанес сильный удар, и молодая женщина рухнула на пол без сознания. Американец принялся связывать ее, и на сей раз Ульрих кивнул одобрительно.

– Вот так-то лучше! От нее слишком много шума. А если мальчишка полезет в бутылку, мы избавимся и от него. Тогда все достанется нам!

– Вы редкостные подонки! – с возмущением вскричал Морозини. – Унесите ее отсюда! Если она погибнет, у вас будут крупные неприятности...

Сэм, склонившийся над молодой женщиной, явно заколебался – и тут же с воплем обмяк, получив пулю в спину. Стрелял Фэррэлс, ворвавшийся в комнату с двумя «кольтами» в руках. Взбешенный Ульрих вскинул револьвер, но из второго черного дула уже вырвалось пламя – барон с дьявольской точностью обезоружил своего противника.

– Ничего не скажешь, у вас это здорово получается, – хмыкнул довольный Морозини, в кои-то веки обрадовавшись появлению этого неприятного человека. – Откуда вы взялись, сэр Эрик?

– Из машины. Я ехал вместе с вами, хотя вы об этом не подозревали...

– Понятно! Надо было предоставить вам возможность выкручиваться самому! А пока освободите свою жену... она задохнется под этой тушей.

Не сводя глаз с Ульриха, который со стоном сжимал перебитую руку, Фэррэлс пнул Сэма ногой, пытаясь сдвинуть с места, но американец был слишком тяжел, а молодая женщина все еще оставалась без сознания. Отложив в сторону один из пистолетов, он наклонился, чтобы приподнять и оттащить огромное тело, но тут Морозини, с нетерпением следивший за его действиями, предостерегающе крикнул:

– Осторожно! У двери!

В проеме возникла фигура Гюса – парижанина из предместья. С ловкостью, свидетельствующей о большом опыте, он метнул нож, который прошел в миллиметре от сэра Эрика и вонзился в половицу паркета. Англичанин среагировал мгновенно, но на сей раз промахнулся, ибо мишень внезапно исчезла. В ту же секунду послышался знакомый голос:

– Не стреляйте! Это я, Видаль-Пеликорн!

Узнать его было невозможно, ибо в своем черном комбинезоне он весьма смахивал на негра: на брови надвинут черный велосипедный картуз с длинным козырьком, а лицо вымазано сажей – ну, настоящий трубочист! Под мышкой археолог волок оглушенного Гюса, но тут же швырнул его на пол, как только заметил, что Ульрих, превозмогая боль, пытается дотянуться до револьвера, закатившегося под кресло. Завладев оружием, Адальбер нанес рукоятью такой мощный удар, что настырный мерзавец мгновенно перебрался в страну грез.

– Полиция сейчас явится! – возгласил Видаль-Пеликорн, поднимая нож, чтобы перерезать веревки, которыми был связан Альдо. – Мой спутник отправился звонить, как только мы обнаружили этот дом. А вы каким чудом оказались здесь, сэр Эрик?

– Чудес не бывает. Заказывая на заводе машину, я обговорил специальное дополнение: под задним сиденьем был оборудован тайник, в котором может спрятаться человек среднего роста. Воздух поступает туда сквозь тщательно замаскированные отверстия. Я уже несколько раз с большим успехом использовал свое хитроумное устройство... и был несказанно рад, когда эти идиоты потребовали именно «Роллс-ройс». Я прибыл сюда без ведома князя Морозини и готов просить за это прощения самым нижайшим образом. Ну, а вы, Видаль? Как вы здесь очутились и кто этот спутник, о котором вы только что упомянули?

– Очаровательный малый, спортсмен. Я с ним познакомился благодаря госпоже де Соммьер, которая очень страдает от того, что ее любимый племянник угодил в такой опасный переплет.

– Она посмела предупредить полицию, хотя это грозило моей обожаемой жене смертью? – вскричал сэр Эрик.

– Вовсе нет! Она всего лишь переговорила со своим старым другом, комиссаром Ланжевеном... тот уже вышел в отставку... и взяла с него клятву, что официальные власти извещены не будут. Ей нужен был только совет! Одну минутку, – добавил он, тщетно дергая за наручники, которыми Альдо был прикован к стулу, – где же ключ, хотел бы я знать?

– Поищите в карманах у покойника! – напомнил Морозини.

– Благодарю! На чем я остановился? Ах, да! Господин Ланжевен, не ограничившись советом, порекомендовал ей сына одного из своих друзей – парень хочет служить в полиции и делает большие успехи в спорте, а особенно увлекается велосипедом. Со своей стороны, я тоже недурно освоил этот вид спорта, поэтому мы, экипировавшись соответственным образом, спрятались в кустах у авеню Буа-де-Булонь. Когда машина тронулась с места, мы поехали следом с выключенными фарами и стараясь держаться ближе к обочине...

– Преследовать автомобиль такого класса! Да это просто безумие! Вы знаете, какую он может развить скорость?

– Так ведь для этого надо уметь его водить! В общем, когда мы оказались здесь... кстати, мы находимся в Везине, я это место хорошо знаю... так вот, молодой Гишар, получивший детальные инструкции от комиссара Ланжевена, бросился в полицейский участок, расположенный, к сожалению, не слишком близко отсюда, а я стал прикидывать, как бы мне пробраться в дом. Дорогой Альдо, открытое окно – идея просто гениальная, даже если авторство принадлежит не вам. Для меня это оказалось просто находкой!

– Благодарю! – проворчал князь. – Не могу сказать, чтобы я был слишком доволен как вами, так и сэром Эриком... Почему вы не предупредили меня?

– А как быть с вашей рыцарской натурой, мои дорогой? Даже полицейский в отставке привел вас в негодование. Вы наверняка отвергли бы любую помощь...

– Весьма возможно, – неохотно согласился Альдо. – А теперь, раз вы так хорошо знаете эти места, сделайте хоть что-нибудь... к примеру, найдите врача! Леди Фэррэлс...

Господи, как мучительно было произносить это имя! Но князь превозмог себя и, растирая онемевшие запястья, закончил фразу:

– Леди Фэррэлс нуждается в помощи! А я должен уладить еще одно маленькое дельце.

Не пускаясь в дальнейшие объяснения он, схватил один из пистолетов сэра Эрика и бросился к двери – ему хотелось лично свести счеты с Сигизмундом, который наверняка все еще сидел в машине. Недавний удар кулаком был слишком мягким наказанием – молодчик заслуживал хорошей трепки! Но, когда Морозини выскочил на крыльцо, пришлось смириться с очевидным фактом – здесь уже никого не было.

И вокруг дома тоже. Красавчик Сигизмунд удрал на «Роллс-ройсе», который считал своим, а сестру оставил на произвол судьбы. И Альдо мысленно проклял талант английских инженеров: во время перестрелки бесшумный «сэр Генри» превратился в сообщника юного негодяя.

Когда Морозини вернулся в гостиную, он увидел, что Ульрих, получивший самую первоочередную медицинскую помощь, а также Гюс лежат связанные, а на канапе Анелька постепенно приходит в себя под любящим взором человека, от которого так стремилась сбежать. Держа ее руки в своих, сэр Эрик тихонько ей что-то нашептывал. Адальбер, стоя у стола, любовался мерцающими гранями поддельного сапфира. Бросив на друга понимающий взгляд, он спросил:

– Ну как, вы сделали то, что хотели?

– Нет. Он удрал, но раньше или позже попадется мне в руки, и тогда мы сочтемся.

– О ком вы говорите?

– О молодом Солманском, разумеется! Именно он и затеял все это грязное дело. Вероятно, ему понадобились деньги... Как бы то ни было, он скрылся на вашей машине, сэр Эрик...

– Я терпеть не могу этого мальчишку, – сказал англичанин. – Да и отца его тоже. Как вы полагаете, он действовал с согласия графа?

– Не думаю, хотя... Но это меня сильно бы удивило, – с неохотой признал Морозини.

– Это было бы очень глупо с его стороны! В любом случае, я считаю своим долгом известить его, ведь то, как мальчишка обошелся с собственной сестрой, просто не умещается в сознании! Это... это омерзительно! Как вы себя чувствуете, дорогая?

Последняя фраза была адресована Анельке, та наконец пришла в себя и лежала теперь с широко открытыми глазами. Сердце у Альдо сжалось: он пристально следил за выражением ее лица, когда над ней склонился сэр Эрик, – никаких следов отвращения, напротив, на бледных губах появилось подобие улыбки.

– Эрик! – пролепетала она еле слышно. – Вы приехали за мной? Я не смела надеяться...

– Неужели вы еще не поняли, как сильно я вас люблю? Дивная моя, если бы вы знали, как я страдал! Мне даже почудилось, будто вы сбежали сами, чтобы наказать меня... за ту ночь!

– Вы подумали об этом и все же решились пожертвовать драгоценным сапфиром? И рисковали ради меня жизнью?

– Я пожертвовал бы всем, если бы это было нужно! Даже спасением души! О, Анелька, как я боялся, что потеряю вас! Но вы здесь! Все забыто и прощено!

По лицу его текли слезы, и Анелька, для которой, казалось, существовал только он, приникла к нему со словами утешения и любви.

Удрученный Альдо изумленно созерцал эту невероятную сцену, борясь с неистовым желанием сказать правду, объяснить этому хищнику, преобразившемуся в агнца, что его дивная возлюбленная разыгрывает перед ним недостойную комедию, ибо сбежала по собственной воле и всего лишь несколько минут назад хотела оказаться как можно дальше от него. Как было бы приятно сообщить Фэррэлсу, что это восхитительное создание даже жалости к нему не испытывает! Только отвращение... Если, конечно, она и в этом не солгала! Очнувшись, она ни единым взглядом не удостоила ни его самого, ни Адальбера. Но Морозини был не из породы доносчиков. Не сказав ни слова, князь подошел к своему другу, который считал у стола банкноты, поглядывая краем глаза на барона и его жену.

– Не пытайтесь понять все это, – шепнул Адальбер князю. – Пути Господни неисповедимы, равно как и намерения юных девиц. Кроме того, она до смерти напугана.

– Почему?

– Из-за вас, конечно! Она боится, что вы все расскажете... Ну, наконец-то! – добавил он другим тоном. – Явились наши служивые! Я уже начал думать, что молодой Гишар заблудился...

Интересующий его вопрос Морозини сумел задать значительно позже, в полицейской машине, которая везла их с Адальбером на улицу Альфреда де Виньи, – велосипед археолога был привязан сзади.

– Почему вы сказали, что Анелька боится, как бы я все не рассказал?

– Да потому, что это правда! Она умирала от страха, как бы не раскрылось, что она была в сговоре со своими похитителями. То, что она последовала за братом, ничего не меняет: Фэррэлс вряд ли простил бы ей это, а она по каким-то причинам, ведомым лишь ей одной, желает, чтобы ее по-прежнему считали жертвой. Поэтому она гладит Фэррэлса по шерстке. Возможно, из страха перед отцом? Солманского никак нельзя заподозрить в излишней кротости нрава, и он не любит, когда ему встают поперек дороги... а его заветная мечта – завладеть состоянием зятя.

– Это похоже на правду, но вы забыли про Ульриха. Он не станет молчать.

– О, напротив! Не в его интересах разоблачать Анельку. Он обвинит во всем Сигизмунда, а ее пощадит. Тогда он сможет рассчитывать на ее признательность. Он ничего не расскажет, будьте уверены! Впрочем, я ему это настоятельно посоветовал еще до того, как появилась полиция.

Альдо расхохотался, хотя ему было совсем не смешно, а потом, откинувшись головой на спинку, обитую «чертовой кожей», закрыл глаза.

– Вы бесподобный человек, Адаль! У вас все продумано и рассчитано. Что до меня, то Анелька убеждена, будто я обманул ее: она была свидетельницей того, как меня поцеловала госпожа Кледерман, а уж потом Сигизмунд позаботился, чтобы она увидела, как я валяюсь без чувств на постели Дианоры. И теперь она не желает ничего слушать!

– Вот теперь я собрал воедино все части головоломки, – с удовлетворением произнес Адальбер. – Мне не хватало только этой детали. Я же говорил вам: девушки – существа непредсказуемые, а уж если они славянского происхождения, то без поэтических сборников дело не обошлось. Когда они ревнуют, это подлинные чудовища. Наша юная особа заслуживает некоторого снисхождения: чтобы превратиться в столь импульсивное существо, ей пришлось пережить множество самых противоречивых чувств.

Князь ничего не ответил. Пока Адаль пытался как-то оправдать Анельку, он внезапно вспомнил, что не задал ей ни единого вопроса о Ромуальде – ему это даже в голову не пришло. Между тем, только троим – Анельке, Видаль-Пеликорну и ему самому – было известно, где должна состояться встреча. И если бедняга не попался по собственной оплошности, значит, в его исчезновении отчасти виновата она. А он, Морозини, повел себя в этой ситуации как законченный эгоист.

– Вы только что сказали, что собрали головоломку. А мне вот кажется, что не хватает еще одного важного элемента: мы по-прежнему не знаем, что случилось с братом Теобальда...

Адальбер хлопнул себя по лбу.

– Клянусь всеми древнеегипетскими богами, какой же я осел! Правда, после бурных событий этой ночи у меня есть право сослаться на смягчающие обстоятельства. Ромуальд вернулся! Сегодня вечером, около десяти. Измученный, голодный, вымокший до нитки... ведь ему пришлось ехать на мотоцикле под проливным дождем... но живой и невредимый! Мы оба рыдали от радости, а сейчас славный малый уже, должно быть, спит в гостевой комнате после сытного ужина, приготовленного братом.

– Что же с ним случилось?

– На него набросились какие-то люди в масках, связали, выволокли из лодки и отнесли в другую, которая была спрятана в камышах чуть выше по течению. На середине реки его попросту выкинули в воду. Он уже прощался с жизнью, но, к счастью, течение вынесло его на песчаную косу, и он сумел уцепиться за траву. Там он провалялся до зари, пока на него не наткнулась женщина из местных, которая пришла снимать сети. Она отвела его к себе, и тут волшебная сказка превратилась в водевиль – Ромуальд едва ноги унес от своей спасительницы. Нет, она существо вовсе не злобное... просто воспылала к нему непонятной страстью: называла его своим Моисеем и ни за что на свете не желала с ним расставаться.

– Не может быть!

– Еще как может! Когда злая фея отлучалась за покупками, она запирала нашего Ромуальда на ключ! В первый день он не обратил на это внимания, потому что в самом деле нуждался в отдыхе, зато потом догадался, что угодил из одной западни в другую: в страхе, что он убежит, она запирала ставни на засов, а спала под дверью на матрасе. Представляете состояние бедного малого? Тем более что из-за нас он места себе не находил. Тогда он притворился, будто совсем ослаб, и она утратила бдительность: он подстерег ее в тот момент, когда она возвращалась с рынка, прыгнул сзади, а потом связал... не слишком крепко, чтобы она смогла впоследствии сама освободиться. Запер дверь снаружи и во весь дух помчался обратно к реке. К счастью, он был на правом берегу, совсем недалеко от своего домика и от своего мотоцикла. Быстренько собрал вещички, вскочил в седло и рванул в Париж, невзирая на страшнейшую грозу. Не стану скрывать, я чувствую себя гораздо лучше с тех пор, как вновь увидел его славную физиономию.

– Меня это тоже радует. Было бы слишком несправедливо, если бы он оказался единственной жертвой в этой глупейшей истории! Думаю, и я скоро почувствую себя лучше...

– Что вы намерены делать?

–Вернуться домой, конечно!

Машина, в которой неприятно пахло сыростью и застарелым табаком, миновала ворота Майо. Знаменитые аттракционы Луна-парка, столь любимого парижанами, еще светились яркими огнями, которые отражались на мокром асфальте, словно в воде венецианского канала.

– Признаюсь вам, друг мой, – продолжал Морозини, – мне не терпится увидеть мою Лагуну! Это, конечно, не означает, что я собираюсь сидеть там безвылазно. Я буду ждать новостей от Симона Аронова, чтобы отправиться в Лондон и присутствовать при продаже алмаза. Вы обязательно должны приехать ко мне, Адаль! Вам понравятся мой дом и стряпня моей старушки Чечины.

– Вы меня искушаете!

– С искушениями никогда не следует бороться! Я прекрасно знаю, что летом у нас не продохнуть от туристов и молодоженов, но вы их даже не заметите. Впрочем, Венеция обладает таким очарованием, что ни блестящая мишура, ни вульгарные толпы не способны его затмить. Нет лучшего места на земле, чтобы спокойно зализывать раны...

Почти забыв о своем друге, Альдо принялся размышлять вслух. Когда же он опомнился, было уже поздно – но Адальбер нарушил молчание только после очень долгой паузы.

– Неужели вам так больно? – мягко спросил он.

– Пока да... но это пройдет!

Морозини надеялся всей душой, хотя сам не слишком в это верил. Его любовные страдания всегда длились долго. Быть может, он и сейчас грезил бы о Дианоре, если бы Анелька не вытеснила из его души эти воспоминания. Но кто поможет ему забыть Анельку?

Вернувшись в дом г-жи де Соммьер, мужчины нашли ее в зимнем саду – маркиза расхаживала взад и вперед, постукивая тростью по мраморным плитам. В углу на низком пуфике сидела Мари-Анжелина, делая вид, будто занята вязанием, но по движению губ старой девы было ясно, что она молится.

Увидев вошедшего Альдо, маркиза вздохнула с облегчением и обняла его так пылко, что одно это показывало, как сильно она тревожилась.

– Ты жив! – пробормотала она, уткнувшись ему в шею. – Слава Богу!

В голосе ее послышались рыдания, однако старая дама умела обуздывать свои чувства, а потому быстро взяла себя в руки. Отступив на шаг и удержав его руку, она заметила:

– Похоже, ты не слишком пострадал. Означает ли это, что девушка спасена?

– Она не подвергалась никакой опасности и в данный момент спокойно возвращается в дом своего супруга!

Маркиза не стала задавать вопросов и лишь внимательно вгляделась в красивое лицо племянника, на котором явственно читались усталость и горечь.

– А ты наверняка уедешь уже завтра, – прошептала она, – или, в крайнем случае, через день. Вряд ли мой старый дом удержит тебя надолго.

Голос у нее слегка дрогнул. Печальную ноту было трудно распознать, но Альдо ощутил укол в сердце. Прошедшие дни очень их сблизили. Маркиза стала ему еще более дорога, и он в свою очередь обнял ее – его глубоко тронула неожиданная уязвимость этой неукротимой старухи.

– Я провел здесь столько чудесных мгновений, что непременно вернусь, – мягко сказал он. – Кроме того, мы очень скоро увидимся вновь. Надеюсь, вы не отказались от своих планов посетить осенью Венецию? Только, прошу вас, не раньше октября! В сентябре мне придется съездить в Лондон по весьма важному делу, – добавил он, бросив многозначительный взгляд на Видаль-Пеликорна, который последовал за Мари-Анжелиной к погребцу. – Если Адальбер, как он намекнул, составит мне компанию, я заеду за ним и с радостью воспользуюсь возможностью еще раз обнять вас.

Хрустальный звон возвестил о том, что кузина разбила бокал. Обернувшись, Морозини заметил, что она залилась румянцем, но глаза у нее вспыхнули необычным блеском.

– Какая вы неловкая, План-Крепен! – пророкотала маркиза, в сущности, очень довольная тем, что Альдо отвлекся и не увидел, как она растрогана. – Эти бокалы принадлежали покойной Анне Дешан! Таких ни у кого больше нет! Что это на вас сегодня нашло?

– О, я так огорчена! – воскликнула преступница, хотя по ее виду этого никак нельзя было сказать. – Просто я вспомнила, что в сентябре мы, вероятно, тоже уедем. Разве мы не должны принять приглашение леди Винчестер? Речь идет... об охоте на лис.

– Что у вас с головой? – каркнула маркиза. – Охота на лис? Ничего другого не придумали? Чтобы я, в моем-то возрасте, гарцевала по полям! Я не такая сумасшедшая, как герцогиня д'Юзес!

– Простите меня! Возможно, я что-то напутала, и речь идет о куропатках в Шотландии, но одно ясно как Божий день: в сентябре мы должны быть в Великобритании. Кстати, это никак не помешает князю Альдо навестить нас проездом. Мы могли бы совершить это путешествие вместе...

На сей раз г-жа де Соммьер расхохоталась.

– Все ваши хитрости шиты белыми нитками, дурочка моя! – сказала она таким любовным тоном, что никто не усомнился в ее истинных чувствах. – Очень ему надо брать с собой дряхлую старуху и перезревшую девицу, у которой не все дома... Хотя вам, конечно, очень нравится лезть в его дела и бегать с ним по крышам! Лучше молитесь за него... ему это, знаете ли, полезно!

Морозини подошел к Мари-Анжелине и взял у нее рюмку коньяка, налитую слегка задрожавшей рукой.

– Мадемуазель дю План-Крепен оказала мне столь действенную и мудрую помощь, тетя Амелия, что я не откажусь от нее и впредь. И навсегда сохраню признательность к Мари-Анжелине. Кузина, я пью за вас, – добавил он с улыбкой, пронзившей сердце преданной союзницы. – Кто знает, что готовит нам будущее? Быть может, нас ждет еще немало совместных приключений. Я напишу вам перед отъездом. А сейчас, простите, мне нужно немного отдохнуть...

Едва поднявшись в свою комнату, Альдо первым делом опустил жалюзи. Он не желал смотреть, как играет на зеленой листве парка свет из окон Анельки. Эту страницу следовало перевернуть – и чем скорее, тем лучше! Потом князь сел на кровать и уставился в железнодорожное расписание...

Однако Альдо предстояло убедиться, что он ошибся, думая, будто навсегда покончил со своим причудливым польским романом.

На следующий день, когда он уже заканчивал паковать багаж, Сиприен доложил ему, что сэр Эрик и леди Фэррэлс ожидают в гостиной, желая поговорить с ним.

– Господи! – вырвалось у Морозини. – Он осмелился переступить порог этого дома? Если тетя Амелия узнает об этом, она прикажет вышвырнуть его вон.

– Кажется, это не входит в ее намерения. Госпожа маркиза лично приняла ваших гостей. И позволю заметить... с большей любезностью, чем можно было ожидать. Она уже поднялась к себе, распорядившись известить ваше сиятельство.

– Мадемуазель дю План-Крепен находится при ней?

– Гм... нет. Она в зимнем саду, поливает петуньи, которые сегодня утром слегка привяли. Но я проследил, – поспешно добавил он, – чтобы двери были плотно закрыты!

Альдо невольно рассмеялся. Да разве может какая-то дверь устоять перед женским любопытством? Сдержанность и чувство собственного достоинства не позволяли тете Амелии лично присутствовать при разговоре, но она без колебаний доверилась тонкому слуху своей чтицы. Собственно, только любопытство и побудило ее принять столь ненавистного ей человека – маркиза не устояла перед желанием собственными глазами посмотреть на женщину, из-за которой ее «дорогой мальчик» совершенно потерял голову. Разве можно было за это сердиться? В конце концов, любовь проявляется и в таких формах. И Альдо направился к лестнице.

Спустившись в малую гостиную, он застал нежданных посетителей в классической позе супружеской пары, заказавшей снимок на память: она грациозно сидела в кресле, он стоял рядом, положив одну руку на спинку и гордо вздернув подбородок.

Морозини прикоснулся губами к пальцам молодой женщины и обменялся рукопожатием с ее мужем.

– Мы пришли, чтобы проститься, – сказал сэр Эрик, – а также выразить признательность за вашу великодушную помощь, оказанную в столь тяжелых обстоятельствах. Мы с супругой...

Альдо не терпел выспренних речей, а уж эту вынести был просто не в силах. Поэтому он довольно невежливо перебил Фэррэлса:

– Умоляю вас, сэр Эрик! Благодарить меня не за что. Ради спасения молодой женщины, оказавшейся в опасности, можно пойти на некоторый риск, и на моем месте так поступил бы любой. Все уладилось к общему удовольствию – позвольте мне считать своей наградой именно это.

Он не сводил глаз с сэра Эрика, чтобы не смотреть на Анельку и не выдать чем-нибудь свое волнение. Беглого взгляда оказалось достаточно – она выглядела более прелестной, чем когда-либо, в бело-голубом крепдешиновом платье и в узком тюрбане из того же материала, который прекрасно гармонировал с безупречными чертами лица. Слишком сильной была пока еще ее власть над ним. Но князь не желал заикаться и бормотать, словно влюбленный школьник.

Ему казалось, что этой краткой отповеди будет достаточно для завершения неприятного, даже тягостного визита, однако сэр Эрик придерживался другого мнения.

– Я так и думал. Поэтому я решил преобразовать мою признательность в нечто осязаемое. Прошу вас принять от меня вот этот дар.

Сомневаться не приходилось: в руках у него появился футляр с сапфиром, и Морозини наряду с изумлением ощутил неудержимое желание расхохотаться.

– Вы дарите мне «Голубую звезду»? Но это безумие! Я слишком хорошо знаю, что означает для вас этот камень.

– Я согласился расстаться с ним, чтобы вернуть жену, и это произошло благодаря вам. Лучше не дразнить дьявола и не оставлять при себе все, а поскольку я обрел то, что имеет для меня наибольшую ценность...

Альдо отстранил кожаный футляр небрежным жестом, который прекрасно маскировал охватившую его злобную радость.

– Благодарю, сэр Эрик, для меня вполне достаточно и одного намерения. Этот камень меня больше не прельщает.

– Как? Вы отказываетесь?

– Ну да! Вы как-то сказали мне, что для вас сапфир неотделим от девушки, которая была тогда вашей невестой. Ничто не изменилось с тех пор: камень этот чрезвычайно подходит леди Фэррэлс, и было бы несправедливо лишить ее подобного украшения. Они просто созданы друг для друга, – добавил Альдо с иронией, которую никто, кроме него, оценить не мог.

Это было восхитительно: разыграть благородство, чтобы вручить поддельный сапфир женщине, в чувствах которой также не было ничего подлинного!

На сей раз торговец оружием смутился, и, желая несколько разрядить атмосферу, Морозини сменил тему:

– Чтобы не возвращаться больше к этой грустной истории, позвольте спросить, удалось ли вам отыскать машину и шурина?

– «Роллс-ройс» – да. Его оставили у ворот Дофин. А шурина – нет, но я предпочитаю не говорить о нем, поскольку он и так принес много горя моей супруге, равно как и графу Солманскому, который крайне расстроен гнусным поведением сына. Однако я не стал заявлять в полицию и принял меры, чтобы об этом не пронюхали газетчики. Нам удалось вернуть мою жену и выкуп, а также схватить похитителей – этого вполне достаточно! Нужно оградить от грязи имя Солманских! В ближайшие дни граф возвращается в Варшаву, а мы завтра отправляемся в наш замок в Девоне... Он приедет к нам, когда исцелится от раны, нанесенной его гордости...

Альдо склонился перед этим непостижимым человеком. Возможно, он святой... или, что вернее, до безумия влюблен в Анельку – отсюда такое великодушие. Как бы то ни было, Фэррэлс заслуживал уважения.

– Я могу только одобрить ваши действия... и пожелать вам безоблачного счастья.

– Вы скоро вернетесь в Венецию?

– Сегодня же вечером... и с величайшей радостью.

С Анелькой князь не обменялся ни единым словом и даже не взглянул на нее – только, прощаясь, вновь наклонился к ее протянутой руке. И в тот момент, когда почти прикоснулся к ней губами, ощутил вложенную ему между пальцев записочку.

Через минуту странная пара удалилась. Альдо поднялся к себе, чтобы развернуть и прочесть послание. Оно оказалось лаконичным: «Я должна покориться воле отца и нести свою кару. Но люблю я только вас, хотя теперь вы мне вряд ли поверите...»

На какое-то мгновение сердце Альдо забилось сильнее, быть может, от радости... и от смутной надежды. Но память не унималась: перед глазами его по-прежнему стояла сцена прошлой ночи – Анелька лежит на канапе и смотрит на Фэррэлса, улыбается Фэррэлсу, отдается Фэррэлсу...

Сунув бумажку в карман, Альдо попытался отогнать мысли о ней. Это оказалось трудным делом. Слова кружились в его мозгу, и особенно гулко звучали самые прекрасные, самые дивные из них: «Только вас я люблю...» Так продолжалось несколько часов, пока он не взмолился о пощаде: не потому ли, что к сожалениям и возродившейся страсти примешивался стыд? Сэр Эрик стал жертвой гнусного обмана и недостойной комедии.

И когда Альдо оказался один в роскошном купе Восточного экспресса, летящего на полной скорости через сонные бургундские равнины, он опустил стекло и, достав из кармана единственное любовное послание Анельки, разорвал его на мелкие кусочки, которые тут же унесло порывом ветра. Лишь после этого ему удалось наконец заснуть...