Голубая звезда

Бенцони Жюльетта

Часть первая

Человек из гетто

Весна 1922

 

 

Глава 1

Телеграмма из Варшавы

Вы правы: это настоящее чудо!

Морозини положил на ладонь тяжелый браслет эпохи Великих Моголов, на котором оправленная в золотую чекань россыпь изумрудов и жемчуга, как дикая трава, окружала букет, составленный из сапфиров, изумрудов и бриллиантов. Он погладил его, затем, положив сокровище перед собой, одной рукой пододвинул мощную лампу, стоявшую на углу его рабочего стола, и зажег ее, а другой поднес к глазу лупу ювелира.

Ярко освещенный браслет начал искриться огоньками, отбрасывающими голубые и зеленые лучи во все углы комнаты. Казалось, миниатюрный вулкан ожил вдруг посреди крохотной лужайки. Несколько долгих минут князь созерцал драгоценный браслет, глядя на него глазами влюбленного. Он покрутил украшение, чтобы понаблюдать, как играют на свету камни, затем, оторвавшись наконец от этого занятия, положил браслет на бархатную подушечку, погасил лампу и вздохнул:

– Настоящая роскошь, сэр Эндрю, но вы должны были знать, что моя мать не примет его.

Лорд Килренен пожал плечами, и ему стоило большого труда разместить свой монокль под зарослями надбровной дуги.

– Естественно, я это знал, и она не преминула поступить именно так. Но на сей раз я попытался уговорить ее: ведь могло быть так, что только эта единственная драгоценность из всех, подаренных султаном Шах-Джаханом своей любимой супруге Мумтаз-Махал, не была погребена вместе с ней под мраморными сводами Тадж-Махала. И, конечно, это символ любви. Но, предлагая его вашей матери, я подчеркнул, что, приняв мой подарок, она ни в коем случае не связывает себя обязательством стать графиней Килренен. Я случайно узнал, что ей пришлось расстаться со своими собственными драгоценностями, и просто хотел порадовать ее, увидеть ее улыбку. Мне было даровано больше: княгиня рассмеялась, однако в глазах у нее стояли слезы. Я почувствовал, что тронул ее сердце, и был почти так же счастлив, как если б она приняла мой подарок. И потому, уходя, я уносил с собою крохотную искру надежды, а потом... О ее смерти я узнал, когда был на Мальте. Это известие оглушило меня. Я упрекал себя за то, что не остался с ней подольше. Затем сбежал на край света. Мне... мне кажется, что я ее очень любил...

Монокль не выдержал такого волнения и упал на жилет. Дрожащей рукой старый лорд достал из кармана носовой платок, чтобы вытереть кончик носа, разгладил свои длинные усы, после чего водрузил круглое стеклышко на место и, явив тем самым все признаки крайнего волнения, принялся изучать резьбу на потолке. Морозини улыбнулся:

– Я в этом никогда не сомневался. Она тоже, но, коль скоро вы видели мою мать незадолго до ее ухода, скажите мне, в каком она была состоянии. Вы не заметили, выглядела ли она больной?

– Никоим образом. Княгиня, пожалуй, немного нервничала, но и только.

– Могу я спросить вас, сэр Эндрю, зачем вы принесли мне этот браслет теперь?

– Хочу, чтобы вы его продали. Донна Изабелла не приняла браслета, и потому он утратил самую главную ценность: то чувство, которое я с ним связывал. Но осталась его денежная стоимость. Проклятая война нанесла удар по многим самым крепким состояниям и в то же время породила другие, порой весьма сомнительного происхождения, на мой взгляд. Если я хочу и дальше плавать куда мне вздумается, то должен принести кое-какие жертвы. Но браслет даже не жертва, поскольку я никогда не считал, что эта драгоценность принадлежит мне. Продайте ее подороже и отошлите деньги на мой банковский счет. Я вам дам адрес.

– Но все же, почему вы обратились ко мне и именно теперь? Прошло четыре года с тех пор, как умерла моя мать, и у вас не возникало желания возвращаться сюда. Почему вы не доверили свой браслет Сотби или какому-нибудь крупному парижскому ювелиру: Картье, Бушрону или кому-то еще?

За кругленьким стеклышком сверкнул голубой глаз старика:

– Мне будет приятно, если браслет какое-то время побудет здесь. И кроме того, вы, мой друг, обрели репутацию достаточно знающего эксперта, с тех пор как решили заделаться торговцем.

Саркастический оттенок сказанного не ускользнул от Морозини, и он тут же парировал:

– Неужели вы находите, что это похоже на торговую лавку? Вы меня удивляете.

И князь широким жестом указал на роскошную обстановку своего кабинета, где старинные резные панели, превращенные в книжные шкафы со стеклами, стояли по бокам незаконченной фрески Тьеполо. Выкрашенные серой краской двух тонов, они великолепно сочетались с мягким желтым цветом бархатной обивки и дорогого китайского ковра, на котором стояло мало мебели, но она была очень красива: бюро эпохи Мазарини, выполненное Анри-Шарлем Булем, и три кресла того же времени, обтянутые бархатом, а самое главное – большая конторка из позолоченного дерева, на которой лежала широко раскрытая, иллюстрированная миниатюрами книга антифонов, а доска для письма опиралась на орла с распростертыми крыльями.

Лорд Килренен непринужденно пожал плечами:

– Вы прекрасно знаете, что нет, но тем не менее вы же стали коммерсантом, хотя принадлежите к одной из двенадцати так называемых «апостольских семей», которые пришли на почти пустынный остров и в 697 году избрали первого дожа Паоло Анафесто... Вот почему это прискорбно!

Морозини ответил легким ироническим поклоном:

– Отдаю должное вашей эрудиции, сэр Эндрю, но поскольку вы так сведущи в нашей истории, то должны бы знать, что венецианцы, в том числе и представители древних родов, никогда не стыдились заниматься торговой деятельностью, потому что именно благодаря торговле, опиравшейся на оружие, Светлейшая Республика достигла такого богатства в древние времена. И хотя некоторые из моих предков командовали кораблями, эскадронами и даже время от времени были правителями города, нижний этаж этого дворца, который я приспособил под свой магазин и конторы, прежде был складом. И кроме того, у меня не было выбора, я хотел сохранить по крайней мере эти стены. А теперь, если вы считаете, что я опустился...

Он взял со своего стола футляр и решительным жестом протянул его собеседнику. Шотландец оттолкнул его руку.

– Простите меня! – прошептал он. – Я был бестактен... Наверное, потому, что хотел испытать вас. Оставьте браслет у себя и продайте его!

– Постараюсь исполнить вашу просьбу в кратчайшие сроки...

– Никакой спешки не требуется! Делайте так, как лучше, вот и все!..

– Когда я вас снова увижу?

– Может быть, никогда! Я собираюсь вернуться в Индию, затем поплыву по Тихому океану, спускаясь к Патагонии, а в моем возрасте....

Вручив лорду квитанцию и записав адрес его банка, Морозини проводил посетителя до лодки, которая должна была отвезти его на яхту. Но в тот момент, когда они прощались, старик на секунду задержал руку Альдо.

– Чуть не забыл! Продавайте кому хотите... только не моему соотечественнику! Вы поняли меня?

– Нет, но если таково ваше желание...

– Больше, чем желание, это обязательное условие. Ни за какие деньги браслет Великих Моголов не должен попасть в британский дом!..

С тех пор как князь-антиквар стал заниматься торговлей, он достаточно часто сталкивался с капризами клиентов, чтобы удивиться подобному требованию.

– Будьте спокойны! Душе Мумтаз-Махал не придется гневаться, – заверил он, в последний раз помахав на прощанье.

Вернувшись в свой рабочий кабинет, Морозини не смог противиться желанию еще раз полюбоваться на драгоценную вещь. Он опять зажег лампу и несколько минут ублажал взор и душу созерцанием драгоценных камней. Страсть, которую внушали ему прекрасные камни, – особенно если у них было историческое прошлое, – нарастала с такой же быстротой, с какой активизировалась торговля в его «лавке древностей».

Задуманное им предприятие сразу увенчалось успехом. Едва прошел слух, что дворец Морозини превращается в выставочный салон по продаже антиквариата, как сюда нахлынули толпы туристов и любопытных. В основном это были американцы. Они прибывали на забитых до отказа судах и высаживались в Европе, где их пока еще плохо знали. Американцы набивали чемоданы, загружали до предела свои теплоходы, скупая все подряд и почти не торгуясь. «How much?» – «Почем?» – спрашивали они гнусавыми, хрипевшими, как старый фонограф, голосами и тут же расплачивались.

Морозини, например, с невероятной быстротой и за немыслимую цену продал им кое-какую мебель, гобелены и другие вещи, которыми пожертвовал, чтобы наладить дело. За три месяца он мог бы продать все, что находилось в его дворце, и, сколотив состояние, удалиться, ибо клиенты, ослепленные великолепием здания, в котором находился этот удивительный магазин и которое насчитывало несколько столетий – оно было облицовано мрамором, расписано фресками и украшено обилием гербов, – готовы были пойти на любые безумства. Хозяин по меньшей мере двадцать раз отказывался продать сами эти стены по цене, которая вполне соответствовала стоимости Дворца Дожей!

Обеспечив себя, Морозини мог теперь и сам заняться поисками редких предметов. В первую очередь его интересовали драгоценности, поскольку таково было его увлечение, но, кроме того, он надеялся отыскать след исчезнувшего сапфира.

Пока эти поиски ни к чему не привели. Однако его репутация знатока старинных драгоценных камней упрочилась, и в первую очередь благодаря фантастической удаче: в одном римском доме; подлежащем сносу, куда Морозини пришел, чтобы купить деревянные панели, он обнаружил в грубой породе, смеси гальки и затвердевшего ила, на три четверти вросший в нее грязный зеленый камень; после его очистки Морозини установил, что это был не просто огромный изумруд, но один из тех камней, которыми пользовался Нерон, наблюдая за зрелищами на арене. Находка оказалась настоящим триумфом для антиквара.

Посыпались предложения о покупке камня, но Морозини позволил себе элегантный жест и отдал драгоценность в музей Капитолия, уступив ее за символическую цену, что не пополнило его кассу, но принесло ему известность. Нельзя забывать и о том факте, что венецианская аристократия, которая откровенно игнорировала его на первых порах, поспешила вернуть ему свое расположение. С ним стали консультироваться по поводу древних камней, и теперь, в 1922 году, он уже был близок к тому, чтобы стать одним из лучших европейских экспертов по драгоценностям, хотя и продолжал покупать старинную мебель и раритеты.

Разглядывая браслет, Морозини сожалел, что не может приобрести его для себя: это украшение могло бы стать самой удивительной частью его маленькой коллекции, которую он начал недавно собирать. Но каким бы многообещающим ни казалось начало его деятельности, Морозини еще не мог позволить себе безумных трат, а покупка браслета таковой и была.

Преодолев соблазн, он поспешил запереть драгоценность в усовершенствованный тайник, оборудованный по его заказу за панелью с секретом. Незаметный тайник был намного скромнее по размерам, нежели огромный непробиваемый и нетранспортабельный средневековый сундук, где Морозини официально хранил документы и камни. В глубине души он был рад хотя бы тому, что перед тем, как продаст украшение могольской принцессы в какую-нибудь частную коллекцию, успеет еще получить наслаждение, подержав в руках это чудо и полюбовавшись им. Это утешало.

Едва панель встала на место, как его секретарша Мина постучала в дверь и вошла с письмом в руке. Он взглянул на нее и спросил:

– Что такое, Мина?

– Вам пишут из Парижа, что княгиня Гика... я хочу сказать, бывшая куртизанка Лиана де Пучи, собирается выставлять на продажу коллекцию французских гобеленов XVIII века. Вас это интересует?

Морозини рассмеялся:

– Прежде всего меня интересует тон, которым вы сообщаете мне эту новость! Вы вполне могли бы ограничиться титулом и не добавлять деталей, которые, судя по всему, вам неприятны.

– Прошу прощения, господин Морозини, но в самом деле бывают такие состояния, с источником которых мне трудно смириться. Я считаю, что очень красивые вещи, роскошь, раритеты, драгоценные украшения должны быть предназначены только приличным женщинам. Конечно, во мне в какой-то мере... говорит голландка, но я никак не могу понять, почему во Франции, Италии и многих других странах лучшие украшения носят распутные женщины.

В голубых глазах Альдо промелькнуло лукавство:

– Что? Разве в стране тюльпанов нет ни одной кокотки высокого полета? Ни одной первоклассной «цветочницы», увешанной жемчугами и укутанной в соболя, ведь в вашей стране ювелиры произрастают, как фиалки весной? Синьорина ван Зельден, вы меня удивляете.

– Если и так, я не хочу знать об этом, – с достоинством ответила девушка. – Что ответить по поводу гобеленов?

– Откажитесь. У нас их уже немало, да и места они много занимают. Не считая того, что моль просто обожает их.

– Хорошо. Я отвечу примерно так, как вы говорите.

– Кстати, от кого письмо?

Секретарша поправила очки, чтобы получше разобрать почерк:

– Мадам де... Габриак, кажется. Она, кстати, спрашивает, не собираетесь ли вы в ближайшее время в Париж.

В памяти князя-антиквара всплыло хорошенькое личико с немного искривленными зубами, но очаровательными ямочками. С тех пор как он занялся делами, количество женщин, считавших своим долгом информировать его о выгодных сделках, росло лестными для Морозини темпами. Он протянул руку:

– Дайте мне это письмо! Я отвечу сам.

– Как вам будет угодно.

Секретарша собралась уходить. Он задержал ее:

–Мина!

– Слушаю вас, господин Морозини.

– Я хочу задать один вопрос: сколько вам лет?

За стеклами очков в черепаховой оправе слегка приподнялись брови:

– Двадцать два года. Я думала, что вы это знаете.

– И уже год вы работаете у меня, если не ошибаюсь?

– Именно так. У вас есть ко мне какие-то претензии?

– Никаких. Вы – само совершенство... или, скорее, могли бы им стать, если бы согласились одеваться не так строго. Признаться, я не понимаю вас: такая молодая, живете в Венеции, где женщины кокетливы, а носите одежду английской учительницы. Неужели вы не хотите хоть немного приукрасить себя?

– Не думаю, что нашим клиентам понравится секретарша с манерами ветреницы...

– Зачем такие крайности? Но мне кажется, что чуть меньше строгости...

Он окинул взглядом тонкую и высокую фигуру Мины: тяжелые ботинки на низком каблуке из коричневой кожи, костюм соответствующего цвета, юбка которого доходила до щиколоток, удлиненный жакет с клиньями за спиной, по форме напоминающий пакет с жареной картошкой. Единственной деталью, оживляющей этот наряд, была кофта из белого пике с закрытым воротом. Что же касается лица – тонкие черты, светлая кожа, изящный нос, негусто усыпанный веснушками, – то его наполовину скрывали большие, блестящие на американский манер стекла очков, под которыми невозможно было разглядеть цвет ее глаз. Морозини успел только заметить, что они были темными, довольно большими и даже выразительными. И, конечно, никакого намека на косметику! Волосы Мины, роскошного рыжего оттенка, были гладко зачесаны, заплетены в косу и уложены в большой тяжелый пучок у шеи так, что ни один волосок ниоткуда не торчал. Короче, Мина ван Зельден могла бы быть вполне хорошенькой, если бы подавала себя иначе, но в таком виде она больше была похожа на строгую гувернантку, нежели на секретаршу князя-коммерсанта, столь же элегантного, сколь соблазнительного. Бесспорно, она добивалась большого успеха, работая с англосаксонской клиентурой, поскольку своим видом придавала некую солидность этому дворцу, дышавшему некоторой фривольностью; она внушала доверие.

Мина нисколько не обиделась на замечание хозяина, удовлетворившись возражением, что секретарше необязательно быть красивой, к тому же он, Морозини, нанимал ее не по этому признаку. И точка.

Однако появление Мины в доме Морозини произошло при довольно оригинальных и даже пикантных обстоятельствах. Выходя из церкви Сан-Дзаниполо, где проходила свадебная церемония, князь отступил назад, чтобы полюбоваться свадебным кортежем, и нечаянно толкнул кого-то, после чего услышал громкий крик. Обернувшись, он лишь успел заметить ноги какой-то женщины, опрокинутой им в канал деи Мендиканти, – это была Мина, которая одновременно с Морозини попятилась, чтобы рассмотреть мощную конную статую кондотьера Коллеоне, стоявшую у входа в церковь. Девушка упала в грязную воду канала.

Глубоко огорченный, Морозини поспешил к ней на помощь, подозвав Дзиана с гондолой, который ждал его неподалеку. Потерпевшую вытащили из воды, положили на дно лодки, и Альдо привез ее во дворец, где Чечина со знанием дела и свойственным ей усердием занялась девушкой. Ей удалось разговорить Мину и даже добиться откровенных признаний: юная голландка заливалась горючими слезами, оплакивая потерю сумочки, погрузившейся на дно канала вместе со всеми ее деньгами. Только паспорт, лежавший в чемодане, оставленном в маленьком женском пансионе, где Мина сняла комнату, избежал катастрофы.

Однако не существовало тревог и бед, с которыми не могла бы справиться толстая кухарка; искупавшаяся в канале девушка, наевшись миндального пирога и выпив кофе, стала воспринимать гостеприимную Чечину почти как мать. Та со своей стороны, растроганная жалким видом девушки и ее безупречным итальянским, решила взять в свои руки защиту ее интересов. Она отправилась к Альдо, чтобы выяснить у него, что можно сделать, чтобы помочь бедняжке...

К счастью, Морозини мог сделать многое. Он только что расстался со своей секретаршей, синьорой Раска, которая была склонна путать свои функции с обязанностями хранителя музея и ежедневно приводила во дворец своих многочисленных родственников, друзей и знакомых, чтобы они могли полюбоваться красивыми вещами, которыми торговал ее хозяин. Родственные чувства секретарши простирались так далеко, что она закрывала глаза, когда тот или другой из посетителей решал унести с собой на память какой-нибудь скромный сувенир. Поэтому, поговорив несколько минут с оправившейся от шока девушкой, князь понял, что склонен разделить точку зрения Чечины: помимо родного голландского Мина говорила на четырех языках. Что же касается ее познаний в сфере искусства, они были вполне приличными.

Решив, что их словесную дуэль пора заканчивать, Морозини оставил последнее слово за девушкой. Достав часы, он отметил, что время близится к полудню, взял с комода свои перчатки и шляпу, открыл дверь кабинета Мины и напомнил ей, что обедает с клиентом.

Его ждала пришвартованная у крыльца новехонькая моторка – красное дерево и сияющая медь! – она выглядела великолепно, хотя и достаточно непривычно.

Это была одна из первых моторных лодок, плававших по Лагуне. Альдо испытывал поистине детское наслаждение, управляя этой красивой игрушкой, почти такой же благородной, как и гондола, и подписанной мастером – Рива. Это укрепляло Морозини во мнении, что нужно идти в ногу со временем...

Он завел мотор и потихоньку отплыл от причала. Лодка прочертила на поверхности канала безупречную кривую, оставляя позади волну с тонким гребнем пены, затем направилась прямо к собору Святого Марка.

В этот апрельский день было свежо, пахло водорослями. Князь-антиквар вдохнул полной грудью морской ветерок, дующий со стороны Лидо, и завел мотор на полную мощность. В портовом бассейне на уровне церкви Сан-Джорджо Маджоре военный корабль, ощетинившийся серыми пушками, выставил десант моряков в белоснежной форме на расстоянии нескольких кабельтовых от «Роберта Брюса». Черная яхта лорда Килренена готовилась к отплытию.

Морозини помахал ему рукой и направил лодку к герцогскому дворцу, который в лучах переменчивого солнца был похож на огромную розовую вышивку, отороченную белым кружевом. Радуясь, сам не зная почему, Альдо закрепил свою лодку, прыгнул на причал, не забыв поправить узел галстука, сердечно поздоровался с прокурором Спинелли, разговаривавшим с каким-то человеком у колонны церкви Сан-Теодоро, улыбнулся хорошенькой женщине в платье небесно-голубого цвета и пошел через Пьяццетту.

Тучи белых голубей кружили над площадью, прежде чем сесть на блестящий после недавнего дождя мрамор, и Альдо позволил себе остановиться на секунду, чтобы посмотреть на голубей. Он любил полуденное время, когда в центре города все приходило в движение. В этот час перед собором Святого Марка, его золотыми куполами и бронзовыми конями Венеция принимала в своей «большой гостиной» на плитах, разукрашенных белым орнаментом, иностранных гостей и верных поклонников, кружащихся в непрерывном карнавале, что ежедневно возрождался в полдень и на закате солнца. В эти часы кафе на площади заполняли шумные посетители, замолкавшие ненадолго, когда большой колокол, установленный на башне часов, под ударами молотков двух бронзовых мавров начинал бить, отсчитывая время на светящихся часах Венеции.

Морозини прекрасно знал, что его окликнут раз пять или шесть, когда он будет проходить мимо знаменитого ресторана «Флориан», но он не намерен был останавливаться, потому что договорился пообедать с одним венгерским клиентом в «Пильзене» и не любил приходить вторым, если приглашал кого-то.

И тут он выругался про себя, ибо сегодня судьба явно не благоволила ему и все шло к тому, что он опоздает: под застывшими взглядами зевак к нему направлялось необыкновенное видение. Та женщина, что приближалась к Морозини, была последней догарессой, некоронованной королевой Венеции и бесспорно ее единственной в своем роде чародейкой – навстречу ему медленно, как привидение, плыла маркиза Казати, она была величественна, донельзя театральна и бледна как смерть в своей бархатной мантии пурпурного цвета. Перед ней вышагивал паж в костюме того же цвета, который держал на поводке, прикрепленном к золотому ошейнику, усыпанному рубинами, черную пантеру, слишком апатичную, чтобы заподозрить, что ее накачали наркотиками. На некотором расстоянии от маркизы с видом жертвы шла какая – то женщина.

При встрече с Луизой Казати надо было быть готовым к тому, что цвет ее волос изменился с тех пор, как вы ее видели в последний раз. Казалось, все оттенки радуги были в распоряжении их владелицы, и в этот день из-под шляпки с перьями огненного цвета выбивались ослепительно рыжие волосы. Очень высокая, с мертвенно-бледным лицом, на котором прежде всего выделялись огромные черные глаза, увеличенные еще больше с помощью макияжа, и ртом, напоминающим свежую рану, Казати шла вперед походкой королевы, прижимая к груди охапку черных ирисов. При виде ее люди застывали, словно столкнувшись с маской Медузы или даже Смерти – а маркиза не отказывала себе в удовольствии время от времени воскрешать какие-нибудь мрачные ритуалы и изображать что-нибудь устрашающее, – но она почти не обращала внимания на произведенное впечатление. Заулыбавшись вдруг, она подошла к Морозини, который уже склонился перед ней, протянула ему царственную руку, отягощенную кольцом, которое могло бы подойти даже для церемонии восшествия на папский престол, затем, нацелив на Морозини свой монокль, усыпанный бриллиантами, воскликнула голосом, напоминающим звучание виолончели:

– Дорогой Альдо! Как я рада видеть вас, несмотря на то что мое приглашение прийти ко мне на бал сегодня вечером осталось без ответа. Думаю, здесь нет вашей вины: пригласительные билеты были разосланы совершенно не так, как следовало... Но вам-то это ни к чему, я, разумеется, рассчитываю на вас...

Она его почти не спрашивала. Казати редко задавала вопросы и, как правило, не дожидалась ответов. Она жила на Большом канале во дворце из мрамора, порфира и лазурита, которому грозило разрушение, но он был романтично задрапирован плющом и глициниями. Это была Каза Дарио, где маркиза оборудовала грандиозные гостиные. Она жила там среди дорогих вещей, мехов и золотой посуды, в окружении огромных черных слуг, которых одевала соответственно своему вкусу в костюмы восточных принцев и рабов. Праздники, что она здесь устраивала, были ошеломляющими, однако на Морозини их оригинальность не всегда производила приятное впечатление. Таким, например, был тот памятный вечер когда гостям, подплывшим на гондоле, пришлось проходить между двумя вполне живыми тиграми внушительных размеров, а далее приглашенные замечали, что статуи с факелами, расставленные вдоль лестницы, – это молодые, почти совсем обнаженные гондольеры, выкрашенные золотой краской, от чего один из них умер той же ночью.

Эта трагедия лишь усилила зловещую окраску легенды о Казати, распространявшейся все шире с тех пор, как для танцев двухсот своих гостей она арендовала всю Пьяццетту и доступ туда простым смертным был закрыт. Казати велела окружить площадь кордоном слуг в ярко-красных набедренных повязках, связанных друг с другом золотистыми цепями. Разумеется, не было такой эксцентрической выходки, которую немедленно не приписали бы ей. Ходили даже слухи, что в своем французском имении Везине, точнее, в очаровательном Розовом дворце, который она купила у Робера де Монтескье, Казати разводила змей. Что, кстати, было истинной правдой.

Морозини, не слишком жаждавший присутствовать на этом балу, ответил, что он занят. Чернильного цвета брови тут же подскочили вверх.

– Неужели вы настолько увлеклись торговлей, что забыли: от мгновения вечности, которое можно пережить у меня, не отказываются?

– Нет, конечно, – пробормотал Морозини, которого начинали раздражать напоминания об этикете. – Но, увы, магазин предъявляет свои требования. Поэтому я уезжаю сегодня вечером в Женеву, где собираюсь заключить крупную сделку, и потому заслуживаю прощения.

– Ничего подобного! Достаточно позвонить по телефону и сказать, что вы подхватили грипп. Швейцарцы страшно боятся заразы, и уехать можно будет позже. Ну, пожалуйста, не заставляйте больше просить вас!.. Особенно если вы хотите узнать новости о женщине, которую очень любили.

В сердце у Альдо что-то дрогнуло.

– Я любил разных...

– Но эту больше, чем других. Во всяком случае, вся Венеция так считала...

Озадаченный Морозини не знал, что отвечать. И только подруга маркизы, разыгрывающая из себя «жертву», избавила его от затруднения, выступив вперед и заявив с легким нетерпением:

– Не пора ли, Луиза, представить меня этому господину? Я не люблю, когда обо мне забывают...

– Это и в самом деле непростительно, мадам, – заметил Альдо с улыбкой. – Я – князь Морозини и прошу извинить меня, поскольку ваш покорный слуга оказался таким же невнимательным, как наша общая подруга, и мало того – слепым...

Дама была восхитительна. Секрет ее красоты не имел отношения ни к радужной световой игре Адриатики, ни к элегантной одежде, ни к умелому легкому макияжу. Хрупкая блондинка была в шелковом костюме великолепного покроя, который и сравнить было нельзя с тем мешком, что висел на Мине ван Зельден. Ее голос, несмотря на выраженное недовольство, звучал мягко и мелодично. А светло-серые глаза были так прозрачны, что казались бездонными, – необыкновенно милое создание!..

– Ну вот, – неожиданно весело заговорила маркиза, – меня поставили на место! Не спорю, я действительно забываю порой об остальных, выходя на авансцену. Простите меня, дорогая, и, поскольку господин Морозини представился сам, позвольте теперь назвать ваше имя. Альдо, перед вами Мэри Сент-Элбенс, приехавшая к нам исключительно ради того, чтобы потанцевать на моем балу. Это еще одна причина, по которой вам необходимо посетить его. А теперь нам пора возвращаться!

И, не дожидаясь ответа, лишь помахав по-дружески на прощанье, Казати направилась к гондоле с серебряным носом, что ожидала ее. Прекрасная англичанка обернулась, чтобы подарить улыбку человеку, которого они покидали. Альдо, кстати, был немало растерян, не зная, какое принять решение. Судя по тому волнению, которое охватило его, когда он услышал о возможности узнать наконец что-то о Дианоре, Морозини в очередной раз вынужден был признать, что не излечился от своей любви. Хватит ли у него душевных сил не подчиниться приказанию Луизы? Его ждал очень важный клиент. Кроме того, гордость восставала против искушения броситься, подобно дрессированной собачонке, за протянутой приманкой.

Он, наверное, еще долго простоял бы так в оцепенении, следя рассеянным взглядом за удаляющейся красной мантией черноглазой дамы, если бы рядом не раздался вдруг насмешливый голос:

– Что же сказала тебе колдунья? Уж не предстала ли она сегодня в маске Медузы?

Определенно, было предначертано, чтобы Морозини опоздал на встречу, о которой вспомнил опять! Вздохнув слегка, он обернулся и увидел свою кузину Адриану...

– Можно подумать, что ты ее не знаешь! Она отдала мне приказание явиться на бал, который дает сегодня вечером, а у меня другие дела...

Адриана рассмеялась. Она принарядилась и, видимо, была в прекрасном настроении. В черно-белом костюме по последней моде, очаровательной белой шляпке, пронзенной черным кинжальчиком, она представляла собой совершенный образ элегантности.

– Все очень просто: не ходи туда! Маркиза способна бросить тебя на съедение своей пантере или даже в садок для живых рыб. Злые языки утверждают, что она разводит в нем мурен, следуя известной традиции римских императоров...

– С нее станется. Тем не менее кормят у нее божественно.

– У Момина тоже! Ты должен пригласить меня на обед: я очень голодна, к тому же мы давно не болтали с тобой...

– Сожалею, но я не могу. Батори, должно быть, уже ждет меня в «Пильзене»!

– Владелец... эмалей?

– Совершенно верно! Я не могу пригласить его к себе, потому что он любит только кислую капусту, и потому Чечина считает его несносным варваром. Короче, мне очень жаль, что я занят. Но ты просто великолепна!

Она засмеялась, покружившись, как манекенщица.

– Не правда ли, невероятно, на что способно волшебство парижского модельера! Посмотри, на мне одно из последних творений Мадлен Вьонне... и часть денег за Лонги, которого ты так выгодно продал для меня. И не говори, что это безрассудство: если я хочу вновь выйти замуж, нужно следить за своей внешностью... Кстати, если ты действительно опаздываешь, то пойдем! Я провожу тебя прямо до «Пильзена»...

Парочка уже подходила к знаменитой таверне, открывшейся в Венеции очень давно, во времена австрийской оккупации, и с тех пор привлекающей широкий контингент любителей колбасных изделий, изготовленных по национальному рецепту, как вдруг появилась Мина. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся и растрепанная, она забыла даже надеть шляпу и выглядела очень взволнованной.

– Слава Богу, господин Морозини, что вы еще не сели за стол, – воскликнула она.

– О, да это же заговор! Похоже, весь мир объединился, чтобы помешать мне пообедать здесь! Что с вами, Мина? Надеюсь, ничего страшного не произошло, – добавил он уже серьезным тоном.

– Не думаю, но получена телеграмма, она из Варшавы... Мне показалось, что следует вас предупредить как можно скорее. Если вы захотите явиться на эту встречу, вам надо успеть на парижский поезд во второй половине дня, чтобы не опоздать на Северный экспресс, который отправляется завтра вечером, а я должна зарезервировать для вас место...

Мина достала из кармана голубой листок и подала его Морозини в развернутом виде. Ничего не ответив, Морозини пробежал глазами телеграмму, оказавшуюся очень лаконичной:

«Если вы заинтересованы в исключительной сделке, буду счастлив встретить вас в Варшаве 22-го числа. Приходите к восьми часам вечера в таверну Фукье. С глубоким уважением. Симон Аронов».

– Кто это? – спросила Адриана, с бесцеремонностью близкого человека позволившая себе прочесть телеграмму через плечо кузена.

Морозини был настолько удивлен, что даже не услышал вопроса и не ответил. Он погрузился в размышления, но, поскольку графиня повторила свой вопрос, он очнулся, сложил листок, спрятал его в карман и улыбнулся с явным облегчением.

– Польский клиент. Кстати, довольно выгодный! Мина права, мне лучше вернуться домой.

– Но... как же твой венгр?

– О, я о нем чуть не забыл!

На какое-то мгновение Альдо задумался, затем сказал решительно:

– Послушай, поскольку ты уже здесь и голодна, ты можешь оказать мне большую услугу, пообедав вместо меня с Батори. Предупреди метрдотеля Скапини, что вы – мои гости...

– Что мы... но что я скажу этому человеку?

– Ну... например, что мне пришлось отлучиться, и я попросил тебя составить ему компанию. Батори не удивится, потому что уже знает тебя, и, поверь мне, он будет очень доволен, поскольку любит красивых женщин по меньшей мере так же, как эмали ХII века; Батори – настоящий зверь, и если случайно влюбится в тебя, то это станет величайшей удачей в твоей жизни. Он вдовец и знатнее нас обоих, вместе взятых, поскольку в его жилах течет королевская кровь, к тому же он владеет несметными богатствами и такими обширными землями, что над ними почти никогда не заходит солнце.

– Возможно, но в последний раз, когда я видела его, от него пахло лошадью.

– Естественно! Как все высокородные венгры, он – наполовину человек, наполовину лошадь. У него великолепные конюшни, и он гарцует как бог. Одно компенсирует другое.

– Как ты красноречив! Но меня не соблазняет ни пушта, ни перспектива провести всю свою жизнь на крупе кентавра. И кроме того...

– Адриана, ты заставляешь меня терять время! Но все-таки пообедай с ним! Что же касается эмалей, то покажешь их ему завтра. Я достану все, что надо, а тебе останется только попросить Мину принести их. И назвать цены... Сделай это для меня, я не останусь в долгу, – добавил он ласковым тоном, которым умел уговаривать в определенных случаях и редко не добивался успеха.

Через минуту Адриана Орсеоло входила в таверну «Пильзен» с величественным видом, достойным Казати. Стоило ей переступить порог, как Морозини устремился назад к собору Святого Марка, таща за собой секретаршу туда, где стояла его лодка.

Телеграмма, лежавшая у него в кармане, немного встревожила Морозини, но прежде всего она пробудила в нем особую страсть охотника, учуявшего горячий след. Получить послание от довольно таинственного лица было далеко не обычным делом.

Действительно, имя Симона Аронова, хотя и неизвестное широкой публике, стало легендарным в узком и закрытом кругу посвященных, крупных коллекционеров драгоценностей. И если такие личности, как лорд Астор, Натан Гугенхейм, Пьерпон Морган или нью-йоркский ювелир Гарри Уинстон, появлялись на больших международных аукционах, то с Симоном Ароновым такого не случалось, его никто никогда не видел.

Если где-нибудь в Европе было объявлено о продаже старинных драгоценностей, в зале появлялся незаметный маленький человечек с козлиной бородкой, в круглой шляпе и занимал одно из мест. Он, не раскрывая рта, ограничивался незаметными жестами в адрес оценщика, который, совершенно очевидно, был преисполнен почтения к нему, и маленький человек очень часто уносил с собой вещи, заставляющие рыдать от злости хранителей музеев.

В конце концов дознались, что его зовут Элия Амсхель и что он – доверенное лицо некоего Симoнa Аронова, постоянное отсутствие которого он охотно объяснял физическим недугом последнего, но закрывался, как раковина, если ему задавали другие вопросы, начиная с места пребывания его патрона. Единственными известными адpecaми этого еврея, который должен был быть необыкновенно богат, стали адреса швейцарских банков, защищавших его интересы. Что же касается господина Амсхеля, то он покупал, реже – перепродавал драгоценности и, оставаясь молчаливым, незаметным и любезным, исчезал, но при выходе из зала продажи его поджидала четверка мускулистых телохранителей азиатского типа, весьма грозных на вид и совершенно не вызывающих желания приближаться к ним.

Таинственная личность Симона Аронова, естественно, вызывала любопытство, но закрытый мир коллекционеров придерживался своих законов, нарушать которые было опасно, и самым главным из них считался закон молчания.

По пути к дому Морозини краем глаза наблюдал за своей секретаршей. Ничего уже не осталось от необычного возбуждения, в которое ее повергла телеграмма. Вновь безупречно причесанная, Мина очень прямо восседала на корме лодки, скрестив руки на коленях и рассеянно глядя на знакомый пейзаж. Вспышка эмоций, которую вызвало странное послание, утихла, как легкий ветерок на поверхности озера.

– Скажите мне, Мина, – спросил вдруг Морозини, – что вам известно о Симоне Аронове?

– Не понимаю вас, патрон.

– Однако это очень просто. Как вы узнали, что телеграмма, подписанная этим именем, будет иметь для меня такое значение, что заставит перевернуть весь распорядок дня и вынудит помчаться на другой конец Европы?

– Но... это имя пользуется большой известностью среди коллекционеров.

– Верно, однако я не помню, чтобы говорил о нем до настоящего момента.

– Вам изменяет память, господин Морозини. Я, кажется, припоминаю, что речь о нем зашла в связи с коллекцией черного жемчуга французской певицы мадемуазель Габи Делис, которая скончалась незадолго до этого. И, кроме того, вы прекрасно знаете, что я какое-то время работала у амстердамского ювелира. Если вы считаете, что я напрасно вас побеспокоила, – добавила она обиженным тоном, – прошу меня извинить и...

– Ну, не говорите глупостей! Ни за что на свете я не хотел бы пропустить эту встречу...

Действительно, ни за что на свете! Взгляд Альдо ненадолго задержался на сине-зеленой мозаике дворца Дарио, пленительном и вычурном, обвитом плющом и олеандрами, прикрывающими вход.

Гондола с серебряным носом была пришвартована к одному из столбов в черную и белую полоску. Отказавшись от предложения Казати, Морозини, возможно, упускал единственный шанс встретиться вновь с Дианорой, к тому же рисковал приобрести врага в лице Луизы. Тем не менее даже такая цена не могла заставить его отказаться от поездки в Польшу. Трусливо ухватившись за эту поездку, он испытывал некоторое облегчение, уговаривая себя в том, что судьба хранит его от серьезной опасности, и, будучи суеверным, как всякий истинный венецианец, готов был усматривать в помятой бумажке, лежащей в кармане, перст судьбы. Через несколько часов он сядет в поезд и забудет даже имя Казати.

– Кстати, Мина, почему вы отправляете меня в Париж и предлагаете добираться Северным экспрессом? Не проще ли было купить билет на поезд Триест – Вена, а затем пересесть на другой: Вена – Варшава?

Взгляд секретарши, брошенный сквозь стекла очков на хозяина, был полон осуждения:

– Я не знала, что вы предпочитаете вагоны для скота! В Северном экспрессе идеальный комфорт, как я слышала, и, кроме того, он доставит вас в Варшаву на сутки раньше венского поезда, который отправляется только в четверг!

Морозини рассмеялся:

– Подумать только, вы всегда оказываетесь правы! В очередной раз я вынужден признать свое поражение. Что бы я делал без вас!..

Вернувшись домой, Морозини написал маркизе Казати письмо с извинениями. Затем отобрал в одной из гостиных небольшую подставку для факела старинной работы, представляющую собой черного раба в позолоченной набедренной повязке, и позвал Мину.

– Распорядитесь, чтобы это письмо и безделушку отнесли донне Луизе Казати сразу после того, как я уеду, но не раньше, – объяснил он.

Девушка критическим взглядом осмотрела подарок:

– Разве двух-трех дюжин роз было бы недостаточно?

– Она расставляет в своем доме до сотни роз в день. Такой подарок был бы равнозначен пучку спаржи или нескольким котлетам. Это больше подойдет...

Мина пробормотала что-то относительно пристрастий вышепоименованной дамы к черным рабам, что очень развеселило Альдо:

– Неужели и вы не можете удержаться от сплетен, Мина? Я бы с удовольствием обсудил с вами вкусы нашей общей знакомой, но у меня нет времени, поезд отходит через три часа, а дел еще немало...

Сказав это, Альдо отправился к Дзаккарии, который уже складывал его чемодан, и по пути размышлял о том, какой может быть варшавская погода в апреле месяце. Неизвестно почему, но Морозини был убежден, что он на пороге захватывающего приключения.

Затем он опять спустился, чтобы приготовить эмали для графа Батори и разобрать кое-какие бумаги; в этот момент до него донесся голос Мины, которая с кем-то разговаривала. Было совершенно очевидно, его секретарша разыгрывала одну из любимейших своих ролей – роль сторожевой собаки.

– Это невозможно, миледи, князь не примет вас сейчас. Он готовится к отъезду и очень занят, но если я могу вам чем-нибудь помочь...

– Нет. Я хочу видеть только его самого, и это чрезвычайно важно. Пожалуйста, скажите ему, что мне нужно всего несколько минут!..

Обладая хорошим слухом, Альдо сразу узнал этот мягкий певучий тембр голоса: красавица леди Сент-Элбенс, которую он обнаружил «в фарватере» Казати! Заинтригованный этим неожиданным визитом, Морозини посмотрел на часы и, решив, что может уделить гостье четверть часа, пошел туда, где разговаривали женщины.

– Благодарю вас, Мина, за заботу, пожалуй, я смогу побеседовать с этой дамой. Но разговор будет очень кратким!.. Разрешите проводить вас в мой кабинет, леди Сент-Элбенс?

В знак согласия она склонила голову, и Морозини подумал, что эта женщина действительно очень грациозна.

– Итак, – спросил он после того, как предложил ей сесть, – что же это за дело, не терпящее отлагательств? И разве мы не могли поговорить об этом при нашей предыдущей встрече?

– Ни в коем случае! – категорично заявила она. – Я не имею привычки обсуждать в общественном месте то, что лежит у меня на сердце...

– Охотно верю. Тогда доверьте мне то, что вас беспокоит.

– Браслет Мумтаз-Махал! Я уверена, что мой дядя недавно передал его вам, и пришла просить вас продать мне эту драгоценность.

Морозини и глазом не моргнул, хотя был удивлен.

– Могу я прежде спросить, кто такой ваш дядя? Одного этого слова все-таки маловато, чтобы понять, кого вы имеете в виду.

– Лорд Килренен, разумеется! Странно, что приходится это уточнять. Он ведь приходил к вам сегодня утром, и целью его визита не могло быть ничто иное, кроме продажи браслета.

Лицо Альдо стало вдруг строгим, он встал, давая понять, что не намерен продолжать диалог.

– Сэр Эндрю был большим другом моей матери, леди Мэри. И хочет, чтобы я продолжил традицию этой дружбы; никогда еще, останавливаясь в Венеции, он не забывал побывать у нас. Почему же эта деталь неизвестна его племяннице?

– Я родственница сэра Эндрю по линии супруга, а замужем всего один год. Должна добавить, что он меня совсем не жалует, но, поскольку этот человек сам никого не любит, мне не приходится смущаться...

– Он знает о том, что вы находитесь в Венеции?

– Я бы поостереглась сообщать ему об этом; но, узнав, что он остановился здесь перед тем, как вновь отправиться в Индию, я поехал а за ним, – добавила она, слегка улыбнувшись и обратив свои прекрасные серые глаза на собеседника. – Что же касается браслета...

– У меня нет никакого браслета, – оборвал ее Морозини, решив придерживаться распоряжений своего старого друга: драгоценность ни за какие деньги не должна быть продана его соотечественнику, а Мэри Сент-Элбенс была англичанкой. – Сэр Эндрю приходил попрощаться со мной перед дальним путешествием, которое задумал, не зная в точности, когда оно закончится.

– Это невозможно! – воскликнула молодая женщина, вставая в свою очередь. – Я уверена, что он увез браслет с собой, и готова поклясться, что он доверил его вам! О князь, прошу вас: я отдам все, что имею, за это украшение...

Она становилась все краше и краше и выглядела даже трогательной, но Альдо не позволил себе размякнуть.

– Я уже вам сказал, об этом предмете мне известно только одно: во время своего последнего приезда, более четырех лет назад, сэр Эндрю хотел подарить его моей матери, в которую был влюблен многие годы, но она отказалась принять браслет. Как он распорядился им потом...

– Браслет все еще у него, я в этом уверена, и вот сэр Эндрю уехал!..

Она действительно казалась безутешной, судорожно заламывала руки, и слезы подступали к ее прозрачным очам. Альдо не знал, что с ней делать, как вдруг леди Сент-Элбенс приблизилась к нему почти вплотную. Он уже ощущал аромат ее духов, видел совсем рядом умоляющие глаза:

– Скажите мне правду, заклинаю вас! Вы абсолютно уверены... что он не вручил его вам?

Морозини чуть не рассердился, но предпочел отделаться смехом:

– О, какая настойчивость! Наверное, эта драгоценная вещь какая-то особенная, если вы так хотите ею завладеть!

– Так оно и есть! Браслет настоящее чудо... но он хотя бы показал его вам?

– О Господи, да нет же! – небрежно бросил Морозини. – Он определенно догадывался, что у меня возникнет такое же желание приобрести его, как у вас. Знаете, что я думаю?

– У вас есть какое-то предположение?

– Да... и оно очень соответствует характеру вашего дяди: после того как ему не удалось подарить браслет той, кого он любил, сэр Эндрю решил увезти его назад в Индию. Этим и объясняется его новое путешествие. Он вернет драгоценность Мумтаз-Махал... Иными словами, продаст его там кому-нибудь.

– Вы правы, – вздохнула она. – Это было бы вполне в его духе. В этом случае мне придется принять другие меры...

– Уж не собираетесь ли вы ехать за ним в Индию?

– А почему бы и нет? Чтобы попасть туда, надо пересечь Суэцкий канал, а все суда останавливаются в Порт-Саиде.

«Честное слово, она готова сесть на первый попавшийся корабль, – подумал Морозини. – Пора утихомирить ее!»

– Будьте хоть немного благоразумны, леди Мэри. Даже если вы догоните сэра Эндрю в Египте, шанс получить от него то, чего вы желаете, отнюдь не возрастет. Если только вы не сказали ему, что хотите иметь это украшение?

– О, да, я ему так и сказала! А сэр Эндрю ответил, что браслет не может быть продан или подарен и что он оставит его у себя.

– Вот видите!.. Уж не думаете ли вы, что он будет более податлив в тени пальм, нежели на берегу Темзы? Нужно все же смириться, утешая себя тем, что на Земле есть немало других драгоценностей, которыми может порадовать себя богатая женщина. И, в конце концов, почему бы не заказать какому-нибудь ювелиру копию браслета по рисунку?

– Копия не представляет для меня никакого интереса! Я хочу получить настоящий браслет... потому что это был залог любви.

Альдо уже начинал осознавать, что их разговор слишком затянулся, и в этот момент Мина, подумавшая, вероятно, то же самое, тихо постучала в дверь и вошла:

– Прошу прощения, князь, но не забыли ли вы, что вам пора на вокзал и что...

– О Господи, Мина, совсем из головы вылетело!.. Спасибо, что напомнили. Леди Сент-Элбенс, – произнес он, обернувшись к молодой женщине, – вынужден покинуть вас, но, если мне удастся что-то узнать, я непременно сообщу вам, только оставьте ваш адрес...

– Это было бы очень любезно с вашей стороны!..

Она как будто успокоилась, достала из сумочки карточку и протянула ему, затем, пробормотав банальные вежливые слова, в сопровождении Мины вышла наконец из кабинета Альдо.

После того как посетительница удалилась, Альдо на минуту задумался. Как жаль, что этот старый упрямец Килренен не согласился доставить удовольствие своей хорошенькой племяннице! В сущности, красивая драгоценность значительно больше подходит восхитительной женщине, нежели коллекционеру, запирающему сокровище в сейф. И поскольку у Альдо было доброе сердце, он написал короткое письмо сэру Эндрю, в котором спрашивал его, не пересмотрит ли он свое решение в пользу племянницы. Мина должна будет позаботиться о том, чтобы это послание было доставлено на борт «Роберта Брюса», когда он остановится в Порт-Саиде. Во всяком случае, продавать это маленькое сокровище Альдо не торопился и перед тем, как подняться в свою комнату, чтобы переодеться в дорогу, улучил минутку и зашел полюбоваться им напоследок; затем Морозини сел в лодку к Дзиану, который управлял ею так же ловко, как гондолой.

Вскоре он уже направлялся во Францию.

 

Глава 2

Встреча

Погода стояла ужасная. Когда Альдо Морозини вышел из здания вокзала в Варшаве, с неба, затянутого тучами, сыпал мелкий, холодный дождь со снегом. Неказистый фиакр по шумной Маршалковской, исполосованной световой рекламой, довез его до гостиницы «Европейская», расположенной в одном из трех-четырех местных дворцов. Номер для него был заказан, и Морозини, которому были оказаны самые изысканные знаки внимания, удостоился огромной комнаты с помпезной обстановкой и роскошной ванной комнатой; однако отопление было значительно скромнее убранства номера, и Альдо с сожалением вспомнил об узком купе в спальном вагоне Северного экспресса, отделанном красным деревом и с ковром на полу. Варшава еще не успела вновь обрести ту утонченную элегантность и комфорт, которыми отличалась до войны.

Хотя Морозини умирал от голода, он все же не стал спускаться в ресторан. Поскольку в этой стране обедали между двумя и четырьмя часами, а ужин никогда не подавали раньше девяти вечера, Альдо решил, что у него в запасе есть необходимое время для встречи с Ароновым, и потому ограничился водкой и кое-какой закуской из копченой рыбы, заказав их в номер.

Согревшись и подкрепившись слегка, он надел шубу, водрузил на голову меховую шапку, которой снабдил его предусмотрительный Дзаккария, и вышел из гостиницы, предварительно попросив уточнить ему дорогу, оказавшуюся не слишком дальней. Дождь перестал, к тому же Морозини ничего так не любил, как пешие прогулки по незнакомому городу. Он считал, что это лучший способ освоиться на новом месте.

Миновав Краковское предместье, он вышел на Замковую площадь, не очень гармоничный ансамбль которой подавлял массивный замок – королевский дворец с заросшими зеленью башнями. Альдо, не задерживаясь, с интересом взглянул на него, пообещав себе осмотреть дворец позже, и пошел по тихой слабо освещенной улице, которая вывела его к Рынку, большой площади, где испокон веков билось сердце Варшавы. Именно здесь до 1764 года польские короли, одетые в специальные костюмы для коронации, принимали золотые ключи от города и затем посвящали в рыцари воинов своей Золотой гвардии.

Площадь, где до сих пор располагался рынок, выглядела благородно и красиво. Ее высокие дома времен Ренессанса, с обитыми железом ставнями и высокими косыми крышами, при всем своем удивительном изяществе хранили кое-где следы минувших эпох. Hекoтopыe из этих жилищ польских вельмож когда-то были раскрашены, о чем свидетельствовали цветовые пятна на стенах.

Таверна Фукье, где была назначена встреча, находилась в одном из наиболее интересных домов, но вход, поскольку не было вывески, найти было трудно, и Морозини пришлось наводить справки, прежде чем он выяснил, что нужное ему заведение расположено под номером 27. Это здание не просто почиталось в городе, оно пользовалось особой славой. Могущественные аугсбургские банкиры Фуггеры, соперники Медичи, которые заполонили Европу своими богатствами и одалживали деньги многим монархам, начиная с Императора, обосновались здесь в ХVI веке и стали торговать вином; их потомки, изменив имя и назвавшись Фукье, до сих пор занимались тем же. Их глубокие подвалы, уходящие на три этажа под землю, пожалуй, были лучшими в стране и к тому же имели историческое прошлое: с 1830 по 1863 год здесь происходили тайные собрания повстанцев.

Все это Альдо узнал совсем недавно и потому с некоторым почтением переступил порог вестибюля, под сводом которого висела модель фрегата. На одной из стен голова оленя слегка косилась на черного ангела, который, сидя на колонне, держал крест. Пройдя дальше, Альдо оказался в зале, предназначенном для дегустации вин. Здесь стояла мебель из тяжелого дуба, который со временем приобретает именно такой красивый темный цвет с блестящим отливом. Деревянные панели были украшены старинными гравюрами.

Если не считать этого убранства, во всем остальном залы таверны были похожи на помещения многих других кафе. За столиками сидели мужчины и, беседуя и покуривая, потягивали вино разных марок. Оглядев зал, Морозини сел за столик и заказал бутылку токая. Ему принесли сильно запыленную бутылку с этикеткой, хранящей старинную надпись времен Фуггеров: «Hungariæ natum, Poloniæ educatum».

Прежде чем вдохнуть аромат вина и смочить им губы, князь с минуту любовался цветом напитка. И попробовал его только после того, как молча произнес тост за души тех, кто приходил в таверну и пил здесь до него: за послов Людовика XIV или короля Персии, генералов Екатерины Великой, маршалов Наполеона, не считая Петра Первого, который тоже мог побывать здесь, а также почти за всех знаменитостей Польши и прежде всего за героев-партизан, которые пытались сбросить русское иго.

Вино было великолепным, и Морозини получал большое удовольствие, потягивая его и наблюдая за хорошенькой официанткой-блондинкой, за движениями ее гибкой фигурки под разноцветными лентами национального костюма. Приятная эйфория начинала разливаться по всему его телу, как вдруг хорошо знакомый силуэт маленького господина Амсхеля в неизменной круглой шляпе обозначился в проеме двери.

Быстрым взглядом он тут же отыскал венецианца и торопливым шагом засеменил к нему. Славившийся своими безупречными манерами, он улыбался так, будто встретил друга.

– Я не опоздал? – спросил он по-французски, но безо всякого акцента.

– Нисколько. Я пришел раньше, наверное, потому, что очень торопился на эту встречу. К тому же я не знаю Варшавы.

– Никогда здесь не были? Вы меня удивляете! Итальянцы всегда ценили наш город, особенно архитекторы! Те, например, что строили здания на Рыночной площади. Они всегда чувствовали себя здесь как дома. Что же касается вас, князь, то благодаря родственным связям многие двери в Польше должны были бы открыться перед представителем рода Морозини. До войны высшая европейская знать не признавала границ...

– Это правда. В Польше живут мои дальние родственники, и у моего отца было здесь много друзей. Он часто приезжал на охоту в Татры, но, может быть, нынешний мой приезд – не самое удачное время для того, чтобы восстанавливать старые связи? Если судить по тому немногому, что мне известно о человеке, который прислал вас... и имея в виду эту странную встречу в таверне, соблюдение тайны, кажется, обязательное для меня условие.

– Без всякого сомнения, и я благодарен вам, что вы это поняли. Надеюсь, путешествие было приятным?

– Вполне удовлетворительным, несмотря на то что времени у меня было в обрез и я даже не смог послать вам ответ, поскольку в телеграмме не было указано обратного адреса...

В тоне Морозини прозвучало легкое недовольство, которое не ускользнуло от внимания его собеседника, чье лицо погрустнело:

– Поверьте, мы всё это понимаем, но, когда вы узнаете, зачем были приглашены сюда, надеюсь, не будете сердиться на нас. Добавлю только, что мне было приказано в случае, если вы задержитесь, приходить сюда каждый день в один и тот же час и дожидаться вас. И так в течение месяца.

– Значит, вы были уверены, что я приеду?

– Мы на это надеялись, – чрезвычайно учтиво произнес Амсхель.

– Вы делали ставку... с полным основанием, на репутацию...

– ...моего хозяина. Это определение самое подходящее! – с серьезным видом уточнил маленький человек, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

– И, разумеется, на любопытство, которое вызывает окружающая его таинственность. Судя по всему, он не намерен приоткрывать завесу над этой тайной, и потому здесь находитесь вы, а не он.

– Что вы такое надумали? Моя задача – отвести вас к нему, как только вы допьете свое вино...

– Позвольте мне угостить вас. Вино восхитительно...

– Почему бы и нет? – весело подхватил маленький человек, разливая токай, затем поделил на двоих сладкие пирожки и стал уписывать их с явным удовольствием. После этого, вынув шелковистую бумажную салфетку из оловянной вазочки, стоявшей в центре стола, он вытер губы, пальцы и посмотрел на свои старинные часы из черненого серебра, по форме напоминающие луковицу.

– Если мы отправимся прямо сейчас, то придем примерно в назначенный час, – сказал он. – Благодарю за приятно проведенное время.

Покинув таверну, двое мужчин углубились в полумрак Рыночной площади; сквозь тьму едва пробивался свет слабых керосиновых ламп, освещавших табачные палатки с окошечками. Следуя один за другим, они подошли к еврейскому кварталу, чрезвычайно оживленному днем, но ночью окутанному тишиной. В начале улицы с двумя башнями по бокам они повстречали худого человека с глазами, пылающими огнем, и лицом восточного типа, обрамленным рыжей бородой. Этот высокий и немного сгорбленный человек был в черном сюртуке, на голове – высокая и жесткая круглая шляпа, из-под которой свисали длинные скрученные пряди волос. Он шел мягким, как у кошки, шагом и, поздоровавшись с Элией Амсхелем, исчез так же молниеносно, как появился, оставив у Морозини странное впечатление, будто он столкнулся с символом еврейского квартала, с самим призраком Вечного жида...

Все время держась за спиной своего гида, Альдо шел по извилистой улочке, такой узкой, что она напоминала трещину, образовавшуюся между двумя скалами под невидимым небом.

Мощеная мостовая главной улицы, которую перерезали стальные трамвайные рельсы, сменилась теперь неровным покрытием из больших булыжников, поднятых, по всей видимости, со дна Вислы. Ходить по таким камням на высоких каблуках вряд ли было удобно, тем не менее здесь чередой выстроились лавки, чьи вывески зазывали, приглашая заглянуть к торговцам мебелью, ювелирам, старьевщикам и антикварам. Вывески последних разбудили в душе князя старого демона – охотника за редкими вещами. А вдруг за этими грязными ставнями скрывается какое-нибудь чудо?.

Улочка вывела их на маленькую площадь с фонтаном. Мужчины остановились. Достав ключ из кармана, Амсхель подошел к вытянутому вверх дому, поднялся на две каменные ступеньки, ведущие к низкой двери, сбоку от которой находилась неизбежная традиционная ниша, и открыл ее.

– Вот мы и пришли в мой дом, – сказал он, отступая, чтобы пропустить своего спутника в узкий вестибюль, почти полностью занятый грубой деревянной лестницей, затем провел его в довольно уютную комнату, где между большой квадратной печью, распространяющей приятное тепло, и широким столом, заваленным бумагами и книгами, были расставлены книжные шкафы. Кресла, обитые гобеленовой тканью, манили к себе, и Морозини уже собрался сесть, но Элия Амсхель невозмутимо пересек помещение и подошел к некоему подобию чуланчика, где стояло несколько керосиновых ламп на сундуке. Маленький человек зажег одну из них, отодвинул старый ковер, за которым оказался люк, обитый железом, и открыл его. Показались ступеньки каменной лестницы, выбитой в земле.

– Я буду показывать вам дорогу, – сказал Амсхель, приподняв лампу.

– Должен ли я закрыть люк? – спросил немного удивленный этим церемониалом Морозини, но Амсхель добродушно улыбнулся ему:

– Зачем? Никто за нами не гонится.

Таинственная лестница вела прямо в подвал забитый тем, что обычно хранится в таких местах: бочками, полными и пустыми бутылками, разнообразными инструментами, необходимыми как для постоянного пользования, так и для ремонта. Элия Амсхель улыбнулся.

– У меня есть вино хороших марок, – заметил он. – На обратном пути мы сможем выбрать одну-две бутылки, чтобы восстановить ваши силы после подземного путешествия, которое вам предстоит совершить.

– Подземного путешествия? Но я вижу здесь только погреб...

– ...который ведет к другому погребу, а тот – к следующему и так далее! Почти все дома в гетто соединены между собой сетью коридоров и погребов. В течение многих веков наша безопасность зачастую зависела от этого огромного подземного логова. И, возможно, еще будет зависеть. После войны Польша избавилась от русского ига, но мы, евреи, не так свободны, как все остальное население. Сюда, пожалуйста!..

Он на что-то нажал, и большой отсек с бутылками повернулся вместе с частью стены, к которой был прикреплен, но на этот раз Амсхель закрыл проход, пропустив Морозини, старавшегося не задавать себе пока вопросы, а направить все свое внимание на странное приключение, в которое он попал.

Они долго шли по галереям и коридорам, пол которых был то кирпичным, то глинобитным, ныряли под полуобвалившийся свод, поднимались по липким ступенькам, но один коридор неизменно сменялся другим, и везде пахло плесенью и сыростью вперемешку с другими, уже человеческими, затхлыми запахами. Это было невероятное путешествие сквозь века и страдания нации, вынужденной ради выживания укрываться в мире крыс и ждать там с замиранием сердца, когда уйдут убийцы. Не отрывая взгляда от круглой шляпы маленького человека, Альдо уже начинал сомневаться, что они когда-нибудь доберутся до места. Границы еврейского квартала уже давно должны были остаться позади... если только верный слуга Аронова не повторял намеренно уже пройденный маршрут, чтобы замести следы. Отдельные детали, вырисовывавшиеся в желтом свете лампы, вдруг стали казаться Альдо удивительно знакомыми...

Морозини наклонился, чтобы дотронуться до плеча своего гида:

– Еще далеко?

– Мы почти пришли.

И действительно, через минуту мужчины с помощью ключа проникли в низкий погребок, наполовину забитый мусором. Ловко замаскированная в груде камней лестница углублялась в стенной проем и заканчивалась у кованой железной двери времен Ягеллонов, но, несмотря на древность, она открылась без малейшего скрипа после того, как Амсхель три раза потянул за веревку, висевшую в углублении. В одну секунду Морозини оказался в другом мире, перескочив через несколько веков: у входа на лестницу из четырех ступенек, покрытых темно-красным ковром и ведущих на своеобразную галерею, перед ним склонился одетый на английский манер дворецкий. Единственное его отличие от англичанина состояло в монголоидных чертах непроницаемого лица. Плечи этого человека и широкая грудь, облаченные в безупречно сшитый костюм, свидетельствовали о его устрашающей силе. Он не произнес ни слова, но по знаку Амсхеля стал подниматься по ступенькам впереди двух визитеров. Открылась другая дверь, и раздался низкий грудной, волнующий, как звук виолончели, голос:

– Входите, князь! – сказано было по-французски. – Я чрезвычайно рад вашему приезду...

Дворецкий помог Морозини снять шубу на пороге комнаты, похожей на старинную часовню с каменным сводом, перекрестные стрелки которого были украшены лепными плафонами искусной работы, но в настоящее время это помещение представляло собой просторную библиотеку: шторы из черного бархата, висевшие по бокам, были подняты, но стен практически не было видно за бесконечными полками, уставленными книгами. На большом мраморном столе с бронзовым основанием стоял великолепный семисвечник. А на полу, покрытом дорогими персидскими коврами, размещались два больших торшера эпохи Людовика XIV, освещавших мягким светом темную печь, а также установленный в нише средневековый сундук, который напоминал о том, что здесь находится древнее святилище: сложные замки и запоры делали его, пожалуй, более неприступным, чем современный сейф.

Альдо охватил все это быстрым взглядом, но тут же пристально уставился в одну точку и замер на месте: перед ним был Симон Аронов, и эта личность вполне могла приковать к себе любое, даже самое рассеянное внимание.

Пока Морозини пробирался вслед за Амсхелем по чреву еврейского квартала, в его воображении, всегда готовом опередить события, сложился живописный образ того, кто ждал его в конце пути: некий Шейлок в сюртуке и высоком цилиндре – эдакий традиционный образ еврея из средневековых повествований, обитателя какого-нибудь мрачного квартала. Вместо этого он увидел похожего на себя, современного джентльмена, способного украсить любой аристократический салон.

Ростом не ниже Морозини, но чуть крупнее, Симон Аронов держал прямо почти облысевшую, обрамленную полоской седых волос, круглую голову, венчающую фигуру в строгом элегантном костюме, сшитом, вне всякого сомнения, английским портным. Бледное обветренное лицо, какое бывает у людей, долгое время находившихся на воздухе, покрывали глубокие морщины, но блеск единственного густо-синего глаза – другой скрывался под черным кожаным наглазником – должно быть, трудно было долго выдержать.

И только когда Аронов пошел к нему навстречу, опираясь на тяжелую палку, Морозини заметил его сильную хромоту и ортопедический ботинок, стягивающий левую ногу, но протянутая рука была красива, а когда он вновь заговорил, Альдо услышал все тот же глухой бархатный голос:

– Я бесконечно благодарен вам, князь Морозини, за то, что вы согласились побывать здесь, и надеюсь, простите меня за неудобства, которые могло причинить данное путешествие в такую непогоду, а также за принятые мною многочисленные меры предосторожности, ибо я вынужден так поступать. Нельзя ли предложить вам что-нибудь, чтобы взбодриться?

– Спасибо.

– Может быть, кофе? Я пью его и в течение дня.

При слове «кофе» как по волшебству появился слуга, который принес поднос с кофейником и двумя чашками. Он поставил все это перед своим хозяином и по знаку его руки удалился. Хромой налил напиток в чашку, и божественный аромат бодряще защекотал ноздри Альдо, только что расположившегося на уникальном средневековом троне, обтянутом кожей.

– Только несколько глотков, – согласился он, но осторожность, прозвучавшая в его голосе, не ускользнула от хозяина, и тот рассмеялся.

– Хоть вы и итальянец, а значит, человек сложный в этом отношении, но можете спокойно, как мне кажется, попробовать этот «мокко», не опасаясь упасть в обморок.

Он был прав: кофе оказался превосходным. Они молча выпили его, но Аронов первым поставил на поднос пустую чашку.

– Полагаю, князь, вам не терпится узнать причину, заставившую меня прислать телеграмму и попросить вас приехать сюда?

– Встреча с вами сама по себе достаточно веская причина для моего появления здесь. Признаться, я иногда даже спрашивал себя, не миф ли вы, существуете ли вы на самом деле. Впрочем, не я один так думал. Многие из моих собратьев дорого бы дали, чтобы увидеть вас воочию.

– Это удовольствие им будет доставлено не скоро! Не думайте, однако, что, поступая так, я отдаю дань недостойной склонности к таинственности, которая гроша ломаного не стоит, или к дурного тона рекламе. Просто речь идет о моем выживании. Я – человек, который должен скрывaтьcя, если хочет сохранить шанс, позволяющий ему выполнить возложенную на него миссию.

– Почему же тогда вы открыли мне свою тайну?

– Потому что я нуждаюсь в вас – именно в вас, и ни в ком другом.

Аронов встал и, прихрамывая, подошел к стене, в которой находилась ниша. Это было еще одно из двух свободных от книг мест в этом просторном помещении, другое было занято восхитительным портретом девочки с серьезным взглядом и в кружевном воротничке – картина была написана Корнелиусом де Восом, чью кисть тут же распознал Альдо. Но в данный момент его внимание целиком было приковано к рукам хромого, которыми он надавил на один из камней. Послышался щелчок, и открылась крышка огромного сундука. Аронов достал из него старинный кожаный футляр, утративший цвет от ветхости, и протянул его своему гостю.

– Откройте! – сказал он.

Морозини подчинился и оцепенел, увидев то, что лежало на черной бархатной подушечке, позеленевшей от времени: большая и массивная пластина из золота, прямоугольник длиной в тридцать сантиметров, на котором в четыре ряда были расположены двенадцать золотых розеток со вставленными в них крупными кабошонами драгоценных камней, совершенно непохожих на привычные камни; однако четыре розетки были пусты. В остальных помещались сардоникс, топаз, темно-красный рубин, агат, аметист, берилл, малахит и бирюза – восемь камней, прекрасно подобранных по размеру и великолепно отполиpoвaнныx. Их отличие друг от друга состояло только в том, что одни были ценнее других. И, наконец, толстая золотая цепочка, прикрепленная к этому старинному украшению с двух сторон, позволяла, должно быть, носить его на шее.

Странное ювелирное изделие, несомненно, было очень древним, и время не пощадило его: золото местами покоробилось. Взвешивая украшение на руке, Морозини почувствовал, что в голове у него копошится уйма вопросов, он был уверен, что никогда не видел этой вещи и тем не менее она показалась ему знакомой. Низкий голос хозяина оторвал его от тщетных попыток пробудить память.

– Знаете ли вы, что это такое?

– Нет... Похоже... на какое-то нагрудное украшение – на пектораль...

Слово сразу все прояснило. В тот момент, когда Морозини произносил его, перед его мысленным взором предстала картина Тициана, огромное полотно, что висит в Венецианской академии изящных искусств, на котором художник изобразил Введение Девы Марии в храм. Абсолютно четко Альдо представил себе высокого старца в золотисто-зеленой одежде с золотым полумесяцем на шапочке, который встречал богоизбранного ребенка. Он опять увидел руки в благословляющем жесте, белоснежную бороду, два кончика которой ласкали точно такое же украшение.

– Пектораль Первосвященника? – прошептал Морозини, задыхаясь. – Неужели она существовала? Я полагал, что она – плод фантазии художника.

– Пектораль существовала всегда, даже после того, как чудом уцелела после разгрома Иерусалимского храма. Воинам Тита не удалось заполучить ее... Однако не скрою, вы меня удивили. Чтобы так быстро идентифицировать нашу реликвию, надо обладать обширными знаниями и глубокой культурой.

– Нет. Просто я венецианец, который любит свой город и знаком почти со всеми его сокровищами, а среди них – картины, хранящиеся в Академии. Меня только поражает, что Тициан изобразил пектораль с такой точностью. Неужели он видел ее?

– Я в этом уверен: драгоценность, должно быть, находилась тогда в еврейском квартале Венеции, где мастер любил подбирать себе натурщиц. Не исключено даже, что Первосвященник на его полотне – не кто иной, как Иуда Левий Абрабаел, тот иудей Левий, который слыл одним из интеллектуальных светил своей эпохи и, возможно, был одним из хранителей пекторали. Однако на месте отсутствующих камней волшебная кисть художника могла запечатлеть лишь воображаемые, но они были самыми драгоценными, разумеется.

– Когда они исчезли?

– Во время ограбления храма. Некий левит сумел спасти пектораль, но, к несчастью, был убит своим компаньоном, тем, кто помогал ему. Этот человек украл драгоценность, но, видимо, опасаясь проклятия, которое всегда следует за святотатством, не осмелился оставить ее у себя. Что не помешало ему извлечь из украшения редчайшие камни: сапфир, алмаз, опал и рубин, прихватив которые он отплыл в Рим, где след его затерялся. Пектораль, спрятанная под обломками, была найдена и спасена женщиной, которой удалось бежать в Египет.

Зачарованный удивительной золотой пластиной, Морозини поглаживал своими длинными пальцами один кабошон за другим и, слушая убаюкивающий голос Аронова, чувствовал, какое гипнотическое действие оказывают на него эти драгоценные камни и их история – все то, что он так любил.

– Какого они происхождения? – спросил он. – В земле Палестины нет таких камней. Собрать их было очень трудно, наверное.

– Караваны царицы Савской привезли их издалека для царя Соломона. Но давайте вернемся к цели вашего путешествия.

– Да. Прошу вас.

– Все довольно просто: я хотел бы, если мы придем к согласию, чтобы вы нашли для меня недостающие камни.

– Чтобы я... Вы шутите?

– Нисколько.

– Камни, исчезнувшие в незапамятные времена? Это несерьезно!

– Напротив, я более чем серьезен, и камни ведь не исчезли совсем. Они оставили следы, кровавые, к несчастью, но их трудно стереть. Добавлю, что обладание этими камнями не приносит счастья, как это бывает со всеми похищенными святынями. И тем не менее они мне нужны.

– У вас такая сильная тяга к несчастью?

– Мало кто из людей знает, что такое несчастье, лучше, чем я. Знаете ли вы, князь, что такое погром? А мне это хорошо известно, ибо я пережил его в Нижнем Новгороде в 1882 году. Там забили гвозди в голову моего отца, выкололи глаза матери, а меня с маленьким братом выбросили в окно. Брат умер на месте. А я – нет, мне удалось бежать, но эта нога и эта палка хранят живое воспоминание о случившемся, – добавил он, постучав палкой о протез. – Вот видите, я знаю, что такое несчастье, и потом хотел бы наконец избавить от него мой народ. Это еще одна причина, по которой мне необходимо восстановить пектораль в первоначальном виде...

– Неужели это украшение может одолеть проклятие, тяготеющее над вами девятнадцать веков?

Сказано было бестактно, и Морозини понял это, заметив высокомерную складку, обозначившуюся на губах хозяина, но он не стал исправлять ошибку, считая, что не его дело перекраивать историю. Аронов, кстати, не поставил его на место, а просто продолжил:

– Согласно преданию, Израиль обретет независимость и свои древние земли, когда пектораль Первосвященника, в которую вставлены камни, символизирующие Двенадцать Колен, опять вернется в Иерусалим. Не улыбайтесь! Я сказал – согласно преданию, а не легенде!

– Я не улыбаюсь, а если и так, то только восхищаясь красотой истории. Однако мне не совсем ясно, как может осуществиться эта мечта?

– Это произойдет, когда большинство из нас вернутся на родину, чтобы заставить весь мир признать в один прекрасный день еврейское государство.

– И вы считаете это возможным?

– Почему нет? Мы уже начали делать это. В 1862 году группа румынских евреев поселилась в Галилее, в Роска Пина и в Самарии. На следующий год поляки образовали в Ашдод Гамале, неподалеку от озера Хулек, земледельческую колонию – киббуц. Наконец, евреи из России обосновались в окрестностях Яффы, и отсюда скоро уедут несколько молодых людей, отправляющихся туда, чтобы образовать новое поселение. Этого еще мало, согласен, к тому же земля там необыкновенно твердая, она слишком давно не обрабатывалась. Придется рыть колодцы, подводить воду, а большинство этих эмигрантов – интеллектуалы. Наконец, бедуины провоцируют стычки...

– И вы думаете, что все пойдет иначе, если эта вещь вернется на родину?

– Да, при условии, если будет восстановлена полностью. Видите ли, пектораль символизирует Двенадцать Колен, единство Израиля, а польза символов состоит в том, что они пробуждают энтузиазм, укрепляют веру. Но четырех камней не хватает, и немаловажных.

– В таком случае, почему бы не попробовать заменить их? Допускаю, что трудно подобрать такие удивительные камни, но...

– Нет. Нельзя жульничать, когда имеешь дело с традициями и верованиями народа! Нужно найти подлинные камни. Любой ценой!

– И в выполнении этой миссии вы рассчитываете на меня? Я вас не понимаю, ибо не имею ничего общего с Израилем. Я – итальянец, христианин...

– И тем не менее только вы, вы один мне нужны. По двум причинам: во-первых, вам принадлежит один из камней, может быть, самый священный. Во-вторых, давным-давно было предсказание, что только последний владелец сапфира способен отыскать другие потерянные камни. Если прибавить к этому, что ваша профессия, на мой взгляд, – надежная гарантия успеха...

Вздохнув, Морозини встал. Он любил красивые истории, но не волшебные сказки и почувствовал, что разговор начал его утомлять.

– Я отношусь к вам с большой симпатией, господин Аронов, так же, как к вашей миссии, но вынужден отказаться: я не тот, кто вам нужен. Или, скорее, я больше не тот, если и допустить, что когда-то был таковым. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы меня проводили...

– Не торопитесь! Родители оставили вам в наследство звездообразный сапфир, который вот уже несколько веков принадлежит герцогам Монлор?

– Принадлежал, вот в чем ваша ошибка. В любом случае, вряд ли могла идти речь о вашем камне: сапфир, хранившийся в нашей семье, вecтгoтcкoго происхождения, он – из сокровищ короля Рецевинта...

– ...а они достались ему от другого вестгота, который в V веке получил привилегию грабить Рим в течение шести дней. Именно там он и завладел сапфиром... вместе с другими вещами! Подождите, я кое-что покажу вам.

Неровной походкой, придававшей ему трагическую величественность, Аронов снова подошел к сундуку. Когда он вернулся, в его руке сиял роскошный камень: большой сапфир прозрачно-синей воды, переливающийся звездочками и укрепленный на трех бриллиантах, образующих ложе в форме лилии, к которому крепился кулон. Бросив взгляд на драгоценность, Морозини воскликнул:

– Но... это же украшение моей матери. Как оно здесь оказалось?

– Подумайте! Если бы это было оно, я не просил бы вас продавать мне ваше сокровище. Это всего лишь копия... но точная, до мельчайшей детали. Посмотрите-ка!

В одной руке он держал сапфир, а другой протягивал сильную лупу. Затем, указав на обратной стороне камня неразличимый глазом крохотный рисунок, сказал:

– Вот звезда Соломона, и каждый из камней пекторали отмечен так же. Если вы рассмотрите свой сапфир, то без труда обнаружите этот знак.

Аронов вернулся на свое место, а Альдо продолжал крутить в руке сапфир, испытывая странное ощущение: в этом сходстве было что-то завораживающее, и только большой знаток мог понять, что это подделка.

– Почти невероятно! – прошептал он. – Как удалось создать такую совершенную копию? Сапфир, из которого был сделан кулон во времена Людовика XIV, никогда не покидал моей семьи, а моя мать не надевала его.

– Воспроизвести кулон – нехитрое искусство: существует несколько скрупулезных его описаний и даже рисунок. Что же касается изготовления камня, то этот секрет я предпочел бы не открывать. Но вы, конечно, заметили, что оправа и бриллианты – настоящие. Честно говоря, я велел изготовить все это для вас, намереваясь подарить вам кулон. Сверх цены, которую готов выплатить. Я знаю, что прошу вас о жертве, но умоляю учесть: речь идет о возрождении целой нации...

В единственном глазу, пылающем страстным желанием убедить собеседника, Морозини увидел те же синие лучи, что в сапфире. Лицо князя помрачнело.

– Мне казалось, что минуту назад вы поняли меня, когда я сказал, что не имею возможности помочь вам. Я охотно уступил бы вам этот камень; вернувшись с войны, я даже намеревался продать его, чтобы спасти свой дом от разорения. Только оказалось, что у меня его уже нет.

– Как это? Если бы княгиня Морозини рассталась с ним, это стало бы известно! Я бы знал об этом!

– У нее его отняли. На самом деле мою мать убили. Вы были правы, утверждая, что эти камни не приносят счастья.

Наступила тишина, которую с большой деликатностью нарушил Хромой:

– Я смиренно прошу вас простить меня, князь. Я и вообразить такого не мог!.. Не расскажете ли мне, при каких обстоятельствах произошла эта трагедия?

Альдо описал случившееся этому незнакомому, но внимательному и добросердечному человеку, объяснив, почему не захотел обращаться в полицию, добавив также, что за эти годы не обнаружил ни малейшего следа сапфира и теперь начинает сожалеть...

– Ни о чем не жалейте! – убежденно воскликнул Симон Аронов. – Это преступление совершено ловким убийцей, и вы лишь запутали бы следы. Мне только жаль, что я не попытался встретиться с вами раньше. Разные дела помешали мне, как это ни горько, но, если сапфир с тех давних пор не выплыл наружу, значит, там, где он находится, его хорошо прячут. Тот, кто решился украсть подобный камень, должен был работать по заказу. За ним явно стоял очень важный и осторожный клиент. Попытка продать сапфир первому попавшемуся ювелиру была бы равносильна безумию. Его появление на рынке насторожило бы вас и, помимо того, наделало бы шуму, привлекло внимание прессы...

– Иными словами, я не должен питать иллюзий и надеяться, что когда-нибудь увижу его вновь? А если увижу, то только через много лет, например, после смерти того, кто его прячет? Кстати, – добавил Альдо с горечью, – вы чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы найти этого человека. Разве не он последний владелец сапфира, если вспомнить о вашем предсказании?

– Не смейтесь над такими вещами! И не играйте словами: речь идет именно о вас. Я не уточнил всех деталей, но пока оставим это! Конечно, я начну охоту! И вы поможете мне, а потом вместе со мной займетесь поисками трех других камней. До сих пор, полагая, что сапфир получить будет легче всего, я очень много времени посвящал именно им.

– И... вы напали на след?

– Что касается опала и рубина, мои сведения пока достаточно туманны. Один, возможно, находится в Венеции, среди сокровищ Габсбургов, а другой – в Испании. Что же касается алмаза, то у меня есть полная уверенность – он в Англии! Но садитесь же обратно на свой трон!.. Я расскажу вам... О! Кофе уже остыл!

– Не важно, – бросил Морозини, любопытство которого нарастало. – Я больше не хочу.

– Вы, может быть, нет, а я – да! Я же сказал, что пью много кофе... А вам тем временем могу предложить что-нибудь другое, не угодно ли коньяку?

– Нет. Но немного вашей превосходной водки выпью с удовольствием, – ответил Морозини, очень надеясь, что по местному обычаю к национальному напитку будут поданы кое-какие закуски. Он почувствовал, что проголодался, и мысль о том, что придется проделать длинный обратный путь не перекусив, несколько пугала его.

Молодой слуга, которого позвали, хлопнув в ладоши, выслушал приказы, отданные на незнакомом языке, и исчез, но Морозини, которого уже раззадорила вся эта история, с нетерпением обратился к хозяину:

– Вы сказали, что алмаз принадлежит теперь англичанину?

– Я почти уверен, и с определенной точки зрения это вполне естественно. В ХV веке он принадлежал королю Эдуарду IV, сестра которого, Маргарита Йоркская, должна была выйти замуж за герцога Бургундского, знаменитого Карла, которого прозвали Смелым. Алмаз являлся частью приданого невесты наряду с другими диковинами. Его называли «Розой Йорков», но Бургундец ненадолго сохранил его: камень исчез после битвы при Грансоне, когда швейцарцы украли сокровища Карла Смелого, побежденного в 1476 году. С тех пор камень считается исчезнувшим... И тем не менее через шесть месяцев в Лондоне, на аукционе Сотби, он будет выставлен на продажу одним английским ювелиром...

– Минутку! – перебил собеседника несколько разочарованный Морозини. – Объясните, какое отношение все это имеет ко мне! Попросите господина Амсхеля купить его для вас, как вы обычно это делаете!

Впервые Хромой рассмеялся.

– Это не так просто. Камень, который будет выставлен на аукционе, всего лишь копия. Точно такая же искусная, как сапфир, да и выполнена она в той же мастерской, – заявил Аронов, снова беря в руки великолепную подделку, лежавшую на столе. – Эксперты попадутся на крючок, верьте мне, и продажа вызовет большой шум...

– Я, наверное, идиот, но все еще ничего не понимаю. На что же вы тогда надеетесь?

– Неужели вы так плохо знаете коллекционеров? Нет никого завистливее и чванливее этих животных, и именно на этом я хочу сыграть: надеюсь, что продажа заставит кого-то извлечь из своего тайника настоящий алмаз... А вы будете присутствовать при этом чуде.

Морозини ответил не сразу; он по достоинству оценил тактику Аронова, действительно единственно пригодную для того, чтобы вынудить коллекционера объявить себя владельцем подлинника. Он знал двух-трех человек такого типа, ревностно прятавших сокровище, добытое порой сомнительным путем, но неспособных сдержаться и протестующих, если случайно какой-то выскочка объявит себя владельцем уникальной вещицы. Тогда молчание становится невыносимым, потому что из этого молчания начинает произрастать сомнение. А что, если соперник прав? И настоящий камень у него, а тот, что хранится в секретном погребе, куда его владелец ежедневно спускается, чтобы полюбоваться им втайне ото всех, – всего лишь копия?

Пока Морозини размышлял об этом, его взгляд чуть ли не машинально возвращался к подделке сапфира, и вдруг снова раздался смех Хромого.

– Ну, конечно, – сказал он, угадав мысль князя, – с этим камнем можно поступить так же, как с алмазом... И я отдам мой сапфир вам, чтобы вы распорядились им по вашему усмотрению. Не забудьте только, – добавил он, сменив вдруг тон, – что с того момента, как решите воспользоваться им, вы будете в опасности, потому что тот, у кого находится настоящий сапфир, вряд ли тихий дилетант, влюбленный в камни. Знайте, что я не единственный человек, которому известна тайна пекторали. Ее ищут и другие, те, кто готов на все, чтобы завладеть ею, и в этом – основная причина моего тайного существования.

– Имеете ли вы представление, кто такие эти «другие»?

– Я не могу назвать вам имен. Пока не могу, но у них есть безошибочные приметы. Знайте же, что в Европе скоро будет властвовать антигуманный черный порядок, его цель – насильственный отказ от всех благороднейших человеческих ценностей. Он скоро появится, но уже сейчас он заклятый враг моего народа, который может ожидать от него самого страшного... если только Израиль не возродится вовремя, чтобы избежать этого. Поэтому будьте осторожны! Если они узнают, что вы помогаете мне, то станут преследовать вас, и не забывайте, что для этих людей все средства хороши. А теперь... у вас есть возможность отказаться: безусловно, несправедливо требовать от христианина, чтобы он рисковал своей жизнью ради евреев!

Вместо ответа Морозини положил сапфир в карман, дерзко улыбнувшись хозяину:

– Если я вам скажу, что эта история начинает забавлять меня, боюсь, что шокирую вас, и тем не менее я сейчас откровенен, как никогда. Потому предпочитаю успокоить вас, заявив, что хочу рассчитаться с убийцей моей матери, кто бы он ни был! Я буду на вашей стороне... до конца!

Единственный глаз Хромого пристально заглянул в сверкающие глаза гостя.

– Спасибо, – сказал Аронов.

Вновь появился слуга с большим подносом, на котором рядом с кофейником стояла запотевшая бутылка, один бокал и маленькие бумажные салфетки, а рядом закуски, о которых так мечтал Морозини.

– Мне кажется, вам пора сообщить мне то, что я должен знать, чтобы не наделать ошибок: дату продажи на аукционе Сотби, например, имя английского ювелира и некоторые другие детали.

Пока гость предавался чревоугодию, Симон Аронов еще долго говорил, обнаружив такую мудрость суждений, что просто околдовал Морозини. Этот удивительный человек немного напоминал черное зеркало мага Люка Горика: в нем можно было увидеть собственное отражение, но оно имело свойство с той же достоверностью показывать прошлое и будущее. Слушая хозяина, его новый союзник обрел уверенность, что их крестовый поход будет святым делом и вместе они сумеют довести его до конца.

– Когда мы снова увидимся? – спросил Морозини.

– Не знаю, но прошу у вас разрешения оставить за мной инициативу наших встреч. Однако, если у вас возникнет срочная необходимость связаться со мной, пошлите телеграмму человеку, адрес которого я записал вот здесь. Если случится так, что этот клочок бумаги будет найден, никаких последствий опасаться не надо: речь идет об уполномоченном одного цюрихского банка. Но никогда не обращайтесь к Амсхелю, когда встретите его, а повидать его у вас еще будет возможность. По крайней мере, он будет представлять меня на аукционе Сотби. Вас нигде не должны видеть вместе. Ваши послания в Швейцарию всегда должны быть безобидными: сообщение о предстоящей продаже любопытной вещи, которая может заинтересовать клиента, или о какой-нибудь сделке, например. Вашей подписи будет достаточно, чтобы мой человек все понял.

– Договорились, – пообещал Альдо, пряча бумажку в карман с твердым намерением выучить запись наизусть, а затем уничтожить клочок.

– Еще минуту, пожалуйста: чуть не забыл одну важную вещь. Не будете ли вы случайно проезжать через Париж в ближайшее время?

– Конечно. Я возвращаюсь Северным экспрессом, который отправляется в четверг, и могу остановиться в Париже на день или два...

– Тогда не упустите возможность повидать там одного из моих близких друзей, он будет очень полезен для наших дел в будущем. Можете полностью доверять ему, даже если на первый взгляд он покажется вам чудаковатым. Его зовут Адальбер Видаль-Пеликорн.

– Господи, ну и имя! – рассмеялся Морозини. – И чем он занимается?

– Официально он археолог. Впрочем, неофициально – тоже, но помимо этой профессии он практикует другие виды деятельности... Например, очень хорошо разбирается в драгоценных камнях, но, главное, он знает всех, умеет внедриться в любую среду. Проныра дальше некуда. Полагаю, он позабавит вас. Верните мне мою бумажку, я припишу его адрес!

Когда это было сделано, Симон Аронов встал и протянул крепкую, теплую руку, которую с удовольствием пожал Альдо, скрепив тем самым союз, не требующий никаких официальных документов.

– Я вам бесконечно признателен, князь. И очень сожалею, что вынужден отправить вас в новое подземное странствие, но это необходимо, ведь если за вами следят, лучше выйти оттуда, куда вы вошли. Это один из двух домов моего верного Амсхеля: другой находится во Франкфурте...

– Прекрасно понимаю. Не разрешите ли перед уходом задать вам один вопрос?

– Конечно.

– Вы все время живете в Варшаве?

– Нет. У меня есть другие жилища и даже другие имена, с чем вы когда-нибудь, возможно, столкнетесь, но только здесь я чувствую себя дома. Мне здесь нравится, и именно поэтому я так ревностно скрываю это убежище, – добавил он, подарив гостю одну из тех улыбок, которые казались Альдо очень обаятельными. – Как бы то ни было, мы еще встретимся... и я желаю вам удачи. Вы можете запрашивать в цюрихском банке деньги, если они вам понадобятся. А я буду молиться. Молиться, чтобы Тот, чье имя не позволяет мне произнести вслух моя религия, оказал вам помощь!

Уже близилась полночь, когда Морозини вернулся наконец в гостиницу «Европейская».

 

Глава 3

Сады Виланува

На следующее утро, когда Альдо выглянул в окно, он не поверил своим глазам. Под волшебными лучами яркого солнца вчерашний город с его промозглой, унылой и пасмурной погодой превратился в оживленную, бойкую столицу, пленительное пространство для молодой и пылкой молодежи, с восторгом празднующей объединение своей древней, прославленной, неукротимой, но с давних пор растерзанной земли. Уже четыре года Польша дышала живительным воздухом свободы, и это чувствовалось. И приезжий вдруг почувствовал, что эта страна, к которой он еще накануне был совершенно равнодушен, стала неожиданно дорога ему. Может быть, причина крылась в том, что в это утро она напомнила ему Италию. На большой площади, раскинувшейся между гостиницей «Европейская» и казармой, жизнь била ключом, почти так же, как на итальянской Пьяццетте. Здесь было полно детей, кучеров, стоявших у фиакров, молодых офицеров, прогуливающихся с громоздкими саблями на боку и с таким же важным видом, как их собратья на Апеннинском полуострове.

Горя нетерпением присоединиться к этой милой его сердцу суете и вскочить в один из фиакров, Морозини быстро закончил свой туалет, проглотил легкий завтрак, который показался ему, увы, слишком европейским, и, презрев вчерашнюю меховую шапку, устремился навстречу яркому свету.

Спускаясь, он сначала решил прогуляться пешком, но потом передумал: для того чтобы увидеть город во всей красе, лучше взять фиакр, поэтому, объяснив портье, что он хочет осмотреть Варшаву, Морозини уточнил:

– Найдите мне хорошего возницу.

Служащий с нашивкой отеля поспешил выполнить поручение и подозвал красивый фиакр с пузатым веселым и усатым кучером, который ответил Альдо беззубой, но лучезарной улыбкой, когда тот на языке Мольера попросил его показать ему город.

– Вы француз, месье?

– Наполовину. По правде говоря, я итальянец.

– Это почти одно и то же. Мне будет очень приятно показать вам Северный Рим!.. Вы, наверное, знаете, что Варшаву так называют?

– Слышал об этом, но понять не могу. Вчера вечером я немного прогулялся по городу, но мне не показалось, что здесь так уж много древних развалин.

– Скоро вы все поймете! Болеслав изучил столицу как никто другой!

– Добавлю, что он очень хорошо говорит по-французски.

– Здесь все говорят на этом прекрасном языке! Франция – наша вторая родина! Вперед!

После этих слов Болеслав нахлобучил на голову свою суконную фуражку, украшенную чем-то вроде короны маркиза из серебристого металла, причмокнул и подхлестнул лошадь. Как у всех других кучеров, на спине у толстяка был прикреплен номер, висевший как этикетка. Заинтригованный Морозини спросил его, с чем связан такой странный знак отличия.

– Это отголосок тех времен, когда здесь свирепствовала русская полиция, – пробурчал кучер. – Так ей удобно было находить нас. Другое напоминание о прошлом – фонари, которые по вечерам прикрепляются у входа, как вы, должно быть, заметили. Поскольку все к этому привыкли, то не стали ничего менять...

И экскурсия началась. Они колесили по городу, и Морозини смог по достоинству оценить выбор портье. Болеслав, по-видимому, знал каждый дом, мимо которого они проезжали, – особенно дворцы, и приезжий понял, откуда взялось прозвище Варшавы: дворцов здесь было не меньше, чем в Риме. Они выстроились вдоль главной артерии города – Краковского предместья, стояли бок о бок или напротив друг друга, некоторые из них были возведены итальянскими архитекторами, но выглядели не такими громоздкими, как большие римские особняки. Чаще всего они имели форму прямоугольника с четырьмя флигелями, напоминающими старинные крепостные башни, посередине располагались широкие дворы, а высокие крыши были покрыты позеленевшей медью, которая в немалой степени способствовала созданию прелестного колорита города. Болеслав показал Морозини дворец Теппера, где Наполеон повстречал Марию Валевскую и станцевал с нею контрданс, дворец Крашинского, где будущий маршал Понятовский устроил церемонию освящения знамен заново сформированных польских полков, дом Потоцкого, где Мюрат устраивал великолепные приемы, Золтика, где останавливался Калиостро, Пака, где при Людовике XV находилось французское посольство и где скрывался Станислав Лещинский, будущий отчим короля Мечника, возлюбленная которого стала вдохновительницей Бернардена де Сен-Пьера. Наконец Альдо запротестовал:

– Вы абсолютно уверены, что показываете мне не Париж? Речь все время идет о Франции или любви французов...

– Но это потому, что с Францией нас связывает долгая история любви. Только не говорите мне, что итальянцам не дорога любовь. Иначе мир перевернется с ног на голову…

– Мир останется там, где он есть: я так же неравнодушен к любви, как мои соотечественники, но в данный момент хотел бы осмотреть замок.

– До завтрака у вас еще есть время. И вы еще успеете побывать в доме Шопена и в особняке княгини Любомирской, очаровательной женщины, которая ради любви отправилась во Францию во время революции, за что поплатилась головой.

– Опять любовь?

– От этого вам не уйти. Во второй половине дня, если вы опять доверитесь мне, я повезу вас осматривать ее дом – замок Виланув, построенный нашим королем Собеским для своей супруги... француженки.

– Почему бы и нет?

В полдень путешественник предпочел позавтракать в «кукарне», расположенной на площади у замка, – терраса этой кондитерской нависала над улицей. Девушки, одетые как медсестры, подали ему набор вкуснейших вещей, которые он запивал чаем. Морозини всегда обожал пирожные и иногда даже доставлял себе удовольствие, заменяя ими обычную еду, но Болеслав ответил отказом на его приглашение разделить с ним трапезу: он предпочитал блюда посущественнее и пообещал заехать за своим клиентом через два часа.

Альдо даже порадовался, что кучер отверг его предложение: поляк болтлив, и уединение, которым наслаждался Морозини в этой получайной, полукофейной, показалось ему очень приятным. Ему чрезвычайно понравились напоминающие венские пироги «мазурки» с бесконечным разнообразием начинок и «налепсники» – горячие блины с вареньем. Альдо поглощал их, любуясь очаровательными личиками официанток. Как же приятно было ни о чем не думать и чувствовать себя туристом на отдыхе!

Он продлил удовольствие, закурив ароматную сигару в тот момент, когда лошадка бодрой рысью понесла его на юг столицы. Ее автомедонт, умолкнувший на какое-то время, дремал, переваривая пищу, а его упряжка ехала почти самостоятельно по привычной дороге. Великолепная утренняя погода начинала портиться. Поднялся небольшой ветер, который гнал на восток хмурые тучи, время от времени скрывающие солнце, но прогулка все же была приятной.

Замок понравился Морозини. Террасы, стойки перил и две забавные квадратные башенки, крыши которых были расположены на разных уровнях, придавали этому строению в стиле барокко, окруженному садами, сходство с пагодой, что было не лишено очарования. В нем было все необходимое для того, чтобы привлечь красивую кокетливую женщину, каковой, вне всякого сомнения, была та самая Мария-Казимира де ла Гранж д'Аркьен, представительница достойного рода нивернезских дворян, чья любовь, говоря словами Болеслава, сделала ее королевой Польши, хотя изначально это не было предназначено ей судьбой.

Эта история была известна Альдо от матери, предки которой были в двоюродном родстве с герцогами Гонзагами: Луиза-Мария, один из самых красивых цветков в семье, по приказу Людовика ХIII должна была выйти замуж за Ладислава IV, хотя была безумно влюблена в кpacaвца Сен-Мара. Она взяла с собой любимую фрейлину Марию-Казимиру. Приехав в Польшу, фрейлина вышла сначала замуж за старого, но богатого князя Замойского, затем овдовела, но очень скоро стала женой прославленного маршала Польши Яна Собеского, которому внушила пламенную страсть. Когда же он стал королем Яном III, он возвел на трон женщину, которую любил, и построил для нее этот летний дворец, а сам отправился стяжать если не мировую, то по крайней мере европейскую славу, закрыв туркам у Вены дорогу на Запад и отбросив завоевателей назад на их собственные земли.

Гид освежил память посетителя, и Морозини, слушая его, все меньше и меньше понимал лирические восторги возницы по поводу этой «легендарной любви». Собеский, безусловно, был легендарен, чего нельзя сказать о Марии-Казимире, честолюбивой интриганке, которая катастрофическим образом влияла на политику мужа, поссорила его с Людовиком XIV, а после смерти Яна III повела себя так вызывающе, что польский Сейм отослал ее восвояси.

Внутреннее убранство замка несколько разочаровало Морозини. Русские увезли многое из того, что в нем находилось изначально. Лишь кое-какая мебель и множество портретов хранили память о великом короле. Тем не менее антиквар с безусловным восхищением осматривал кабинетную мебель флорентийского стиля, подаренную папой Иннокентием IX, зеркало великолепной работы, отражавшее когда-то чрезвычайно милое личико королевы, и панно Ван Идена, украшавшее ее клавесин, дар императрицы Элеоноры Австрийской…

Прогуливаясь по залам, многие из которых были пусты, Альдо почувствовал, что его охватила какая-то тоска. Он был здесь чуть ли не единственным посетителем, и это слишком молчаливое место в конце концов растревожило его. Он уже спрашивал себя, зачем приехал сюда, и сожалел, что не остался в городе. Решив, что сады, освещенные выглянувшим солнцем, вернут ему хорошее настроение, он вышел на террасу, нависающую над притоком Вислы, чтобы полюбоваться растущими у берега реки гигантскими деревьями, по преданию, посаженными самим Собеским. И в этот момент увидел девушку.

Незнакомка, которой не было, наверное, и двадцати лет, поразила Альдо своей красотой: высокая и почти воздушная, с белокурыми волосами, отливающими чистым золотом, светлыми глазами и восхитительным ртом, она выглядела необыкновенно элегантной в своей шубке из голубого дрота, отороченного песцом, и в соответствующей наряду шапочке, придававшей ей вид сказочной героини Андерсена. Она, кажется, была чрезвычайно взволнована и что-то со страстью говорила молодому и романтичному брюнету без головного убора, выглядевшему не счастливее ее самой, но Альдо почти не замечал его присутствия, настолько незнакомая девушка поглотила все его внимание.

Насколько он мог судить, наблюдая за разыгравшейся между этими двумя персонажами сценой, речь шла о разрыве или чем-то похожем. Девушка как будто упрашивала, умоляла о чем-то своего друга. В ее глазах стояли слезы, впрочем, как и в глазах юноши, но, несмотря на то что они говорили довольно громко, Морозини не понимал ни слова из их разговора. Единственное, что он уловил, были имена действующих лиц. Прекрасное дитя звалась Анелькой, а ее приятель Ладиславом.

Отойдя, чтобы его не заметили, за подстриженный тис, Морозини с интересом наблюдал за страстным диалогом. Анелька все отчаяннее молила о чем-то Ладислава, а он все упрямее замыкался в себе, демонстрируя оскорбленное достоинство. Может быть, это была классическая история любви богатой девушки и бедного, но гордого парня, готового разделить с возлюбленной свою нищету, но не ее богатство? В своей черной развевающейся одежде Ладислав очень смахивал на нигилиста или просвещенного студента, и прячущийся наблюдатель никак не мог понять, почему эта очаровательная девушка так цепляется за него: молодой человек явно не способен был обеспечить ей не только достойное ее, но и вообще какое бы то ни было будущее. К тому же он был не особенно красив!

И вдруг драма достигла высшего накала. Ладислав страстно обнял Анельку и подарил ей слишком страстный, чтобы не быть последним, поцелуй, затем, оторвавшись от нее, несмотря на отчаянную попытку девушки удержать его, со всех ног бросился прочь, и на свежем ветру затрепетали полы его длиннющего пальто и серый шарф.

Анелька даже не пыталась догнать юношу. Оперевшись на балюстраду, она низко склонилась, опустив на руки голову, и зарыдала. Альдо стоял не шевелясь под сенью тиса, не зная, что и делать. Он не представлял себе, как подойти к девушке с банальными словами утешения, но, с другой стороны, не мог удалиться и оставить ее здесь одну, наедине со своим горем.

Девушка выпрямилась, с минуту постояла, держась руками за каменную ограду и рассматривая распростертый у ее ног пейзаж, затем собралась уйти. Альдо решил последовать за ней, но девушка вместо того, чтобы направиться к воротам замка, стала подниматься по лестнице, ведущей к берегу реки, что, конечно, встревожило Морозини, охваченного вдруг странным предчувствием.

Хотя походка Морозини была легкой и неслышной, девушка скоро обнаружила его присутствие и побежала с такой скоростью, что он даже удивился. Ее маленькие ножки, обутые в синие замшевые ботиночки, порхали над дорожным гравием. Она мчалась к реке, и на этот раз, отбросив последние сомнения, Альдо устремился за ней. Он тоже хорошо бегал: после возвращения из плена у него было время заняться спортом – плавание, легкая атлетика и бокс! – и физическую форму Морозини восстановил блестяще. Его длинные ноги сократили разрыв между ним и беглянкой, однако нагнать ее ему удалось лишь у самого берега Вислы. Она издала резкий крик, отбиваясь от него всеми силами и произнося непонятные слова, смысл которых наверняка был не самым приятным. Тогда Альдо встряхнул девушку в надежде, что она замолчит и утихнет.

– Не вынуждайте меня давать вам пощечину, чтобы вы успокоились! – сказал он по-французски, полагая, что этот язык будет понятен жительнице страны, большинство населения которой говорит на нем.

И он не ошибся.

– Кто вам сказал, что я нуждаюсь в утешении? Кстати, зачем вы вмешиваетесь в чужие дела? И почему позволяете себе преследовать людей и набрасываться на них!

– Когда люди собираются совершить огромную глупость, долг каждого помешать им в этом! Осмелитесь ли вы утверждать, что не имели намерения броситься вниз?

– А если бы и так? Разве вас это касается? Разве мы знакомы?

– Согласен, мы незнакомы, но я хочу, чтобы вы знали по меньшей мере следующее: я человек со вкусом и не выношу, когда разрушают произведение искусства. А вы чуть не сделали это, поэтому я и вмешался. И благодарю Бога за то, что он позволил мне поймать вас, прежде чем вы совершили этот прыжок: мне было бы очень неприятно купаться в мутной воде, к тому же наверняка ледяной...

– Я, по-вашему, произведение искусства? – спросила она, немного смягчившись.

– А вы видите здесь кого-то другого? Послушайте, милая девушка, доверьтесь мне и расскажите о своих бедах. Выходя из замка, я стал, сам того не желая, невольным свидетелем сцены, которая, кажется, причинила вам сильную боль. Поскольку я не знаю вашего языка, то почти ничего не понял, за исключением, пожалуй, того, что вы любите этого юношу, а он вас, но этот молодой человек понимает любовь по-своему и выдвигает свои условия. Я не ошибаюсь?

Анелька подняла на него сверкающий от слез взгляд. Боже, какие прекрасные у нее были глаза! Цвета жидкого меда, переливающегося на солнце. Морозини вдруг безумно захотелось поцеловать девушку, но он сдержал себя, сознавая, что после страстного поцелуя возлюбленного прикосновение его губ наверняка будет неприятно...

– Вы не ошибаетесь, – вздохнула Анелька. Мы любим друг друга, но я не могу последовать за ним, потому что не имею на это права. Я не свободна.

– Вы замужем?

– Нет, но...

Девушка умолкла на полуслове, а глаза на прелестном личике, увидевшие что-то за спиной Морозини, подернулись печалью. Так появилось третье действующее лицо драмы. Альдо понял это, услышав дыхание человека, появившегося позади него. Он обернулся. Перед ним стоял мужчина, сложением напоминающий сейф, а по одежде – слугу солидного дома; в руках он держал котелок. Не удостоив Морозини даже взглядом, мужчина гортанным голосом бросил несколько слов. Анелька опустила голову и отошла от своего нового знакомого.

– Боже, как ужасно, когда ничего не понимаешь, – воскликнул Альдо. – Что он говорит?

– Меня везде ищут, и отец беспокоится... я должна возвращаться. Извините меня!

– Кто этот человек?

– Слуга моего отца. Позвольте мне уйти, пожалуйста!

– Я хотел бы увидеть вас снова.

– Поскольку у меня нет ни малейшего желания встречаться с вами, об этом не может быть и речи. Запомните, я навсегда сохраню обиду на вас за то, что вы меня удержали. Если бы не вы, я была бы уже спокойна в этот час... Иду, Богдан...

Во время этого короткого диалога слуга и глазом не моргнул, ограничившись лишь тем, что подал девушке меховую шапочку, которую она уронила на бегу. Анелька взяла ее, но на голову не надела. Усталой рукой откинув за спину длинные шелковистые локоны своих растрепавшихся волос и придерживая другой полы шубки, она, не оглядываясь, направилась к воротам замка.

Пораженный Морозини только теперь заметил, что погода испортилась, а от тумана, потянувшегося с реки, стало пасмурно и темно. Никогда еще никакая женщина не относилась к нему со столь откровенным пренебрежением, и надо же было так случиться, что именно она, одна-единственная, понравилась ему с тех пор, как он порвал с Дианорой. Морозини не знал даже, кто она, – случайно услышал только ее прелестное имя. По правде говоря, и она не поинтересовалась, кто он такой. Поэтому Альдо почувствовал, что заинтригован больше, чем обижен.

Когда он собрался броситься вслед за двумя удаляющимися фигурами, они уже почти растаяли в глубине аллеи. Он побежал с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь.

Но когда домчался до массивного портала со столбами, увенчанными скульптурными фигурами, украшающими вход в замок, где его ждал кучер со своим фиакром, то увидел, как девушка садится в черный лимузин, а Богдан держит перед ней открытую дверцу. После того как она села в кабину, слуга занял место шофера, и через секунду автомобиль тронулся с места. Морозини уже подскочил к Болеславу, который, покуривая сигарету, тоже наблюдал эту сцену – видимо, за неимением других развлечений. Забравшись в фиакр, Альдо приказал:

– Быстрее! Поезжайте за этой машиной!

Кучер громко рассмеялся:

– Уж не думаете ли вы, что моя лошадка может догнать подобное чудовище? Она у меня в добром здравии, но я не хочу ее убивать... даже если вы предложите мне целое состояние. Попросите меня о чем-нибудь другом!

– О чем я могу вас попросить? – проворчал Морозини. – Если только тебе не известно имя владельца автомобиля...

– Ну наконец-то разумные речи! Конечно, оно мне известно. Надо быть слепцом и дураком, чтобы не знать самую красивую девушку Варшавы. Машина принадлежит графу Солманскому, а девушку зовут Анелька. Ей восемнадцать или девятнадцать лет...

– Браво! И вам известен их адрес!

– Разумеется! Хотите, покажу их дом на обратном пути в отель?

– Сделайте одолжение! Я буду вам чрезвычайно признателен, – ответил Морозини, протягивая вознице купюру, которую тот сунул в карман, ничуть не смутившись.

– Вот что значит правильно понимать благодарность, – сказал он, смеясь. – Солманские живут неблизко от «Европейской» – их дом на Мазовецкой...

И фиакр покатил с той же скоростью, как прежде, что позволило сидящим в лимузине вернуться к себе намного раньше. Потому, когда фиакр, не останавливаясь, проезжал мимо их дома, в нем все было тихо и спокойно. Морозини успел только запомнить его номер и отметить отделку подъезда, пообещав себе вернуться сюда с наступлением ночи. Наверное, это было глупо, учитывая то, что он уезжал на следующий день, но Альдо испытывал жгучее желание узнать немного больше об Анельке и, может быть, еще раз увидеть ее восхитительное личико...

Но он, естественно, не учитывал, что в гостинице его ждут две неожиданности. Первая – в его номере: даже при самом беглом осмотре ему стало ясно, что кто-то побывал в этом помещении. Из вещей ничего не пропало, все лежало на своем месте, но для такого наблюдательного человека, как Морозини, сомнения не оставалось: в его вещах копались. Но что в них искали? Вот в чем вопрос. Единственная необычная вещь, копия сапфира, лежала у него в кармане. Тогда что же? Кто мог заинтересоваться прибывшим накануне человеком – неизвестным к тому же! – настолько, чтобы проверять его багаж! Все это казалось каким-то бредом, и Морозини решил не слишком задумываться о случившемся. Может быть, речь идет о банальном гостиничном воре, надеявшемся поживиться в номере клиента, который мог показаться кому-то богатым. В этом случае полезно было взглянуть, какой рыбешкой богата сегодня фауна «Европейской».

Альдо решил пообедать в гостинице, быстро умылся, сменил уличную одежду на смокинг, покинул номер и спустился в холл – живое сердце всякого уважающего себя отеля – и там, попросив принести ему французскую газету, устроился в кресле, защищенном от сквозняков огромной аспидистрой. Отсюда он мог наблюдать за дверным тамбуром, стойкой портье, большой лестницей и входом в бар.

Как все гостиницы, построенные в начале века, «Европейская» свидетельствовала о полном отсутствии вкуса в отделке. Подобно пражскому отелю того же названия, «Европейская» была перенасыщена позолотой, современными витражами, стенной живописью и статуями, бра и люстрами из позолоченной бронзы. Но все же ее отличало нечто довольно приятное: более теплая, почти семейная атмосфера. Люди, садившиеся за круглые столики или в кресла, здоровались друг с другом, будучи незнакомыми, улыбались или кивали головой, что позволяло предположить, что они, поляки, являются представителями одного из самых учтивых и доброжелательных народов в мире. Только отчаянно скучавшая американская пара и одинокий толстяк бельгиец, проглатывающий газеты, попивая пиво, немного нарушали очарование обстановки.

Наблюдая за людьми в холле – среди них было несколько хорошеньких женщин, казавшихся белокурыми сестрами тех красавиц, что встречаются в парижских «Ритце» или «Кларидже», – Морозини, притворяясь, что читает, искал глазами того, кто мог побывать в его номере, как вдруг что-то произошло: все головы повернулись к большой лестнице, по ступенькам которой, покрытым красным ковром, медленно спускалась женщина. Женщина? Скорее богиня, которую Альдо, отброшенный на пять лет назад, узнал с первого взгляда: фантастическое манто из шиншиллы было уже не то, что в рождественскую ночь 1913 года, но королевская осанка, перламутрово-белокурые волосы и глаза аквамаринового цвета соответствовали хранившемуся в его памяти образу, – действительно, это была Дианора, которая шла, волоча за собой шлейф своего длинного платья из черного бархата, отделанного тем же мехом.

Так же как в прежние времена в Венеции, она не спешила, без сомнения наслаждаясь молчанием, воцарившимся при ее появлении, и восхищенными взглядами, обращенными к ее ослепительной фигуре. Она остановилась на середине пролета, опершись на бронзовые перила и разглядывая холл, будто искала кого-то.

Прибежав из бара, молодой человек в вечернем костюме устремился к ней, перепрыгивая через две ступеньки с несколько неуклюжей торопливостью щенка, завидевшего хозяйку. Дианора встретила его улыбкой, но не двинулась с места: она по-прежнему смотрела вниз, и Альдо, встретившись с ней глазами, понял, что она пристально глядела на него, чуть приподняв бровь от удивления, с улыбкой на губах.

Он с секунду не знал, как себя повести, затем снова взял газету в чуть задрожавшую руку, преисполненный непоколебимой решимости не показывать, какое испытал волнение. Однако если он надеялся убежать от прошлого, то очень ошибался: спустившись с лестницы, молодая женщина сказала несколько слов молодому человеку во фраке, тот, судя по всему, немного удивился, но, поклонившись ей, вернулся в бар. Невозмутимый Морозини не шелохнулся, хотя легкий сквознячок донес до него аромат знакомых духов.

– Почему вы делаете вид, что читаете и не видите меня, мой дорогой Альдо? – произнесла она прежним голосом. – Это совсем неучтиво. Я настолько изменилась ?

Без особой торопливости Морозини отложил печатный листок и поднялся, чтобы склониться к искрящейся бриллиантами маленькой ручке.

– Вы прекрасно знаете, что это не так, моя дорогая, вы все так же прекрасны, – сказал он спокойным тоном, удивившим ее, – но может статься, что, подходя ко мне, вы подвергаете себя определенному риску.

– Боже мой, какому?

– Риску плохого приема. Вам не приходило в голову, что я не желаю новых встреч?

– Ну, не говорите глупостей! Мне кажется, мы переживали вместе только приятные минуты. Почему же в таком случае наша новая встреча не может доставить нам удовольствия?

Улыбающаяся, уверенная в себе, она садилась в кресло, распахнув свое манто, и это позволило Морозини отметить про себя, что Дианора по-прежнему верна своей любви к высоким «ошейникам», которые так подходили к ее хрупкой изящной шее. На этот раз украшение, усыпанное изумрудами и бриллиантами, оказалось на редкость красивым, так что Альдо, забыв о женщине, был просто околдован ее драгоценным колье, которое наверняка вспомнил бы, если бы видел раньше, но в те времена, когда Дианора была супругой Вендрамина, у нее его не было. Если бы Морозини мог вести себя, как хотел, он достал бы из кармана свою лупу ювелира, с которой никогда не расставался, и рассмотрел бы вещь пристальнее, однако вежливость предписывала поддерживать разговор.

– Я счастлив, что вы храните только приятные воспоминания, – сказал он холодно. – Но, быть может, у нас с вами они не одни и те же? Последнее из тех, что хранится на дне моей души, не так уж приятно воскрешать, особенно в холле гостиницы!

– Тогда и не воскрешайте! Прости меня, Господи, но неужели, Альдо, вы до такой степени обижены на меня? – ответила она уже серьезнее. – Тем не менее я не считаю, что совершила такую уж большую ошибку, оставив вас. Тогда разразилась война... и у нас не было будущего.

– Вы в этом по-прежнему уверены? А ведь могли бы выйти за меня замуж, как я о том просил, и делать то же, что и другие солдатские жены: ждать!

– Четыре года? Четыре долгих года? Простите меня, но я этого не умею. Никогда не умела – то, чего я хочу, чего желаю, нужно мне немедленно. А вы так долго находились в плену. Я бы не смогла этого выдержать.

– И что бы вы сделали? Стали бы изменять мне?

Вовсе не пытаясь отвести взгляд, Дианора широко открыла свои ясные глаза и задумчиво остановила их на нем.

– Я не знаю, – сказала она с такой откровенностью, что ее визави поморщился.

– А вы еще говорили, что любите меня! – заметил он презрительно, но в его тоне прозвучала и горечь.

– Но я действительно любила вас... и, может, даже сохранила... некое чувство, – добавила она с улыбкой, против которой он не мог устоять во времена их любви. – Только... любовь плохо согласуется с повседневной жизнью, особенно во время войны. Даже если вы мне не поверили, я должна была обезопасить себя. Дания расположена очень близко от Германии, и для всех я оставалась иностранкой, почти врагом. Даже напялив на себя корону венецианской герцогини, я все равно казалась бы подозрительной.

– Вас бы не подозревали, если бы вы согласились... «напялить» герцогскую корону. На Морозини не нападают, чтобы потом не кусать локти. Рядом с моей матерью вам нечего было бы бояться.

– Она меня не любила. И, кроме того, когда вы говорите, что мне нечего было бы бояться, вы забываете одну вещь: то, что по возвращении из плена вам пришлось работать. Вы ведь наверняка стали антикваром не по зову сердца?

– В большей степени, чем вы думаете. Я одержим своей профессией, но, если я правильно понял, вы пытаетесь объяснить мне, что, став моей женой, могли опасаться... бедности? Не так ли?

– Не спорю, – ответила она с непритворной откровенностью, которая всегда была ей свойственна. – Даже если бы не начались военные действия, я не вышла бы за вас, ибо догадывалась, что вы не сможете обеспечить себе ваш образ жизни на многие годы, и, что поделаешь, я страшилась безденежья с того момента, как покинула отчий дом. Мы не были богаты, и я страдала от этого. Тот, кто всегда жил в роскоши, не может себе этого представить, – добавила она, поигрывая браслетом, в котором уместилось немалое число каратов. – До того, как я вышла за Вендрамина, даже пара шелковых чулок была мне недоступна...

– Во всяком случае, теперь вы, кажется, не испытываете нужды. Но, пока я обдумываю эту метаморфозу, скажите мне, как случилось, что вы так осведомлены о моих делах? В Венеции вас не видели давно, насколько мне известно...

– Конечно, но у меня там остались друзья.

Он улыбнулся ей насмешливой и небрежной улыбкой, которая в редких случаях оставляла собеседника равнодушным.

– Казати, например?

– Именно. Но откуда вы об этом знаете?

– О, все очень просто: в тот вечер, когда я уезжал из Венеции, направляясь сюда, Казати пригласила меня на один из своих праздников, которые так, как она, никто не умеет устраивать; чтобы заманить меня, маркиза пообещала мне сюрприз, добавив даже, что для меня это посещение имеет большой смысл, если я хочу узнать, что с вами стало. В какой-то момент я даже подумал, что вы находитесь у нее...

– Меня там не было... а вы все-таки уехали?

– Да! Что делать, я стал деловым, следовательно, серьезным человеком... Но, если вас там не было, интересно, в чем же состоял ее сюрприз?

Дианора, возможно, и ответила бы, но тут из бара вышел молодой человек во фраке, решивший, наверное, что уже прошло слишком много времени; он подошел к ним с сердитым и озабоченным выражением на лице. Извинился за то, что прерывает разговор, к которому не имеет отношения, и попросил молодую женщину принять во внимание, что время бежит быстро и что они уже опоздали...

На красивом лбу Дианоры тут же обозначилась складка недовольства:

– Боже, как вы скучны, Сигизмунд! По невероятной случайности я только что встретила друга... дорогого друга, исчезнувшего с моего горизонта так давно, а вы подходите и напоминаете мне о часах! У меня возникло большое желание отменить этот ужин.

Морозини немедленно вскочил и повернулся к молодому человеку, опасаясь, что тот вот-вот расплачется.

– Ни за что на свете, сударь, я не хотел бы испортить программу вашего вечера. Дорогая Дианора, не надо больше заставлять ждать себя. Мы встретимся чуть позже... или утром, согласны? Я уезжаю только завтра вечером.

– Нет. Обещайте дождаться меня! Мы не сказали друг другу и половины из того, что накопилось за эти годы. Обещайте, или я остаюсь здесь! В конце концов, я плохо знаю вашего отца, графа Солманского, мой дорогой Сигизмунд, и мое отсутствие не слишком огорчит его.

– Как вы могли такое подумать! – воскликнул молодой человек. – Вы нанесете моему отцу большую обиду, если откажетесь от ужина в последний момент! Прошу вас, пойдемте!..

– И вправду, моя дорогая, надо пойти, – добавил Морозини, которого в высшей степени заинтриговало имя человека, пригласившего Дианору. – Обещаю, что дождусь вас! Приходите в бар, когда вернетесь. А я перекушу немного прямо здесь...

– В таком случае, господа, – вздохнула молодая женщина, вставая и запахивая манто из шиншиллы, – я вынуждена прислушаться к вашим разумным доводам! Пойдемте же, Сигизмунд, а вы, Альдо, до скорой встречи!

Когда она исчезла, перед уходом снова приковав к себе взгляды окружающих, герцог покинул свою аспидистру и перебрался в ресторан. Чопорный метрдотель усадил его за столик, украшенный розовыми тюльпанами и освещенный маленькой лампой под абажуром цвета зари. Распорядитель вручил Морозини большую карту меню и, поклонившись, отошел, чтобы дать возможность клиенту выбрать блюда. Но не ужин был теперь главной заботой Морозини, достаточно возбужденного мыслью о том, что Дианора отправилась ужинать в дом на Мазовецкой, который он собирался осмотреть. Этого уже не требовалось: он узнает больше, когда вернется его прекрасная подруга, ведь у женщин взгляд намного острее, чем у мужчин. Особенно когда присутствует юная девушка! Будет очень полезно узнать, что Дианора скажет при встрече!

Повеселев от сознания такой перспективы, Альдо заказал себе на ужин икру, он всегда обожал эти крохотные серые яички, «кашку» – утку на вертеле, начиненную яблоками, и «колдуньи» – поляки утверждали, что богиня, решившая искупаться в Вилейке и оставшаяся на земле из-за хитрости возлюбленного, дала этот рецепт для своего свадебного обеда. «Колдуньи» напоминали равиоли, начиненные мясом, говяжьими мозгами и пахнущие майораном; их варили в воде, а затем ели ложкой, отправляя в рот нераскусанными, чтобы они лопались только во рту. Выбирая напиток, Морозини, чтобы не ошибиться, заказал шампанское, которое, по крайней мере, должно было помочь переварить блюдо.

Оглядывая сверкающий хрусталем и столовым серебром зал ресторана, Альдо размышлял о том, что жизнь иногда преподносит довольно странные сюрпризы. Дианора, должно быть, и отдаленно не представляла себе, что Альдо ждет ее, думая о другой, да и он сам прекрасно понимал, что их недавняя встреча скорее всего протекала бы совсем иначе, если бы Анелька не вышла на авансцену. Безутешная нимфа Вислы оказала Альдо большую услугу, сделав его менее восприимчивым к колдовской силе слишком сладких воспоминаний. Внушив Морозини новое чувство, девушка подействовала на него, как очаровательный защитный экран, который ставят перед горящим камином, чтобы смягчить жар. Но если уж говорить о пламени, то Альдо сжигало жгучее желание увидеть ее снова.

К несчастью, у него оставалось мало времени, если он хотел сесть на поезд завтра вечером, отсрочка отъезда означала задержку на несколько дней. А его ожидало много важных дел... С другой стороны, даже если он умирал от желания встретиться с Анелькой, стоило ли терять время из-за девушки, влюбленной в другого мужчину и, по всей видимости, не проявляющей к нему самому никакого интереса? Может быть, разумнее отойти в сторону?

Эти вопросы занимали Морозини на протяжении почти всего ужина, стараниями оркестрантов, игравших то веселые мазурки, то душераздирающие ноктюрны, уподобившегося шотландскому душу.

Проглотив кофе – один из тех мерзких напитков, секрет которых известен во всех отелях, – Альдо вернулся в бар, где, помимо неназойливого пианиста, ему нечего было опасаться, к тому же тихая обстановка, царившая здесь, его вполне устраивала. Забравшись на высокие табуреты и попивая разные напитки, в зале сидели несколько мужчин. Альдо предпочел коньяк неизвестно какой выдержки и несколько минут согревал в ладонях хрустальный бокал, вдыхая аромат напитка и провожая глазами сизые клубы дыма, поднимающиеся от его сигареты.

Опустошив бокал, он задумался, не заказать ли другой, но в этот момент бармен, только что ответивший на телефонный звонок, подошел к его столику:

– Господин простит меня, если я позволю себе предположить, что он герцог Морозини?

– Так и есть.

– Я должен передать вам просьбу. Госпожа Кледерман только что вернулась и просила передать вам, ваша светлость, что слишком устала и не может продлить вечер, она удалилась к себе...

– Госпожа... как вы сказали? – вздрогнул Альдо, испытав странное чувство, будто потолок свалился ему на голову.

– Госпожа Дианора Кледерман, та прекрасная дама, с которой, как мне показалось, ваше высочество беседовали в холле перед ужином... Она просит извинить ее, но...

Морозини выглядел таким ошарашенным, что бармен, забеспокоившись, подумал, не допустил ли он оплошности, как вдруг его собеседник ожил и засмеялся:

– Не беспокойтесь, друг мой, все хорошо! Но было бы еще лучше, если бы вы принесли мне другую порцию коньяка...

Когда бармен выполнил просьбу, Морозини положил ему в руку купюру:

– Не скажете ли вы мне, какой номер занимает госпожа Кледерман?

– О, конечно! Королевские апартаменты, разумеется...

– Разумеется...

Вопреки возможным опасениям, понадобился очередной бокал коньяку, чтобы Альдо пришел в себя после третьего сюрприза этого вечера, и не самого незначительного! То, что Дианора снова вышла замуж, его не удивило. Он допускал такую возможность. Роскошь, которую демонстрировала молодая женщина, ее сказочные драгоценности – те, что дарил ей старик Вендрамин, не производили такого впечатления! – все это позволяло предположить наличие чрезвычайно богатого мужчины. Но чтобы им оказался цюрихский банкир, чью дочь мэтр Массария предлагал ему в жены, – такое даже представить себе было невозможно! Умереть со смеху! Если бы он согласился, Дианора стала бы его тещей! Просто сюжет для трагедии... или бульварной комедии, которые так обожают французы.

Приключение казалось даже забавным и заслуживало короткого продолжения. Поболтать с женой швейцарского банкира было бы увлекательно!

Оторвавшись наконец от кресла, Морозини направился к большой лестнице и, не торопясь, стал подниматься. Спрашивать у портье, где находится королевский номер, не было необходимости: для завсегдатая отелей найти его было делом нехитрым. Поднявшись на второй этаж, Альдо подошел к внушительной двойной двери и постучал, размышляя о том, что заставило Дианору, путешествующую, очевидно, в обществе одной горничной, поселиться в таком огромном помещении. Во всех больших отелях королевские апартаменты состояли, как правило, из двух гостиных, четырех или пяти спален и стольких же ванных комнат. Правда, Дианора никогда не была склонна к простоте...

Ему открыла горничная. Ни о чем не спросив Морозини, она повернулась на каблуках и повела его за собой в прихожую, затем в гостиную с мебелью в стиле ампир и оставила его там. Комната выглядела величественно, мебель, украшенная позолоченными сфинксами, была высшего качества, на стенах висело несколько пейзажей хорошей работы, но эта обстановка больше подходила для официальных приемов, чем для интимных бесед. К счастью, красивый огонь, горевший в камине, немного смягчал впечатление. Альдо подсел к единственному теплому местечку в гостиной и зажег сигарету.

Выкурил еще три и уже начинал терять терпение, когда дверь наконец открылась и в комнату вошла Дианора. При ее появлении Морозини встал.

– Неужели у вас принято открывать дверь первому встречному? – насмешливо спросил он. – Ваша камеристка не дала мне возможности даже назвать себя.

– Ей этого не требовалось. Но вы не очень-то торопились подняться ко мне.

– Никогда этого не делаю без приглашения. Но, если бы вы меня позвали, я бы пришел немедленно.

– Тогда почему же вы здесь, я ведь вас не звала?

– Страстное желание поговорить с вами тому причиной! Прежде вы, как правило, рано не ложились. Да и ваш ужин не затянулся. Вы вернулись рано. Неужели там было до такой степени скучно?

– Скучнее, чем вы думаете! Граф Солманский, безусловно, образцовый джентльмен, но с ним так же весело, как с тюремной дверью, а его дом излучает холод...

– Зачем же вы пошли туда в таком случае? Ведь прежде у вас не было привычки посещать людей, которые вам не нравятся или нагоняют скуку?

– Я согласилась пойти на этот ужин, чтобы доставить удовольствие мужу, который поддерживает деловые контакты с Солманским. Но я, кажется, не говорила вам, что снова замужем?

– Я узнал об этом от бармена, и, конечно, для меня ваше замужество не было большим сюрпризом, к тому же такой способ вхождения в курс дела не хуже любого другого. Кстати о сюрпризах, не его ли приготовила для меня Луиза Казати в тот вечер? Счастливое событие произошло недавно?

– Не совсем. Я замужем два года!

– Искренне поздравляю вас. Итак, Дианора теперь швейцарка? – добавил Морозини с наглой улыбкой. – Неудивительно, что вы вернулись в отель так рано! В Швейцарии ложатся засветло! Между прочим, это очень полезно для здоровья!

Дианора явно недооценила шутку гостя. Она повернулась к нему спиной, позволив таким образом полюбоваться своей прекрасной фигурой в длинном домашнем платье из тончайшей льняной ткани белого цвета, отделанной горностаем.

– Я считала вас более деликатным, – прошептала она. – Если вы намерены говорить мне неприятные вещи, я очень скоро сожалею, что приняла вас.

– Отчего вы решили, что я хочу вызвать ваше недовольство? Мне просто казалось, что прежнее чувство юмора не изменило вам. Но, если это не так, поговорим, как добрые друзья. Скажите мне, как вы стали госпожой Кледерман? Любовь с первого взгляда?

– Никоим образом... во всяком случае, что касается меня. Я познакомилась с Морицем в Женеве, во время войны. Он сразу стал за мною ухаживать, но тогда я хотела оставаться свободной. В дальнейшем мы встречались неоднократно, и в конце концов я согласилась выйти за него замуж. Этот человек очень одинок!

Морозини ее рассказ показался слишком сжатым, и он поверил в эту историю лишь частично: Альдо никогда не встречал коллекционера, страдавшего от одиночества. Страсть, которая жила в нем, всегда могла заполнить минуты досуга, если допустить, что у него их было много. Что вряд ли соответствовало действительности, коль скоро речь зашла о дельце такого масштаба, как Кледерман. Однако Морозини оставил эти мысли при себе, удовольствовавшись небрежным замечанием:

– Так ли уж он одинок? В той среде, где я теперь вращаюсь, среди коллекционеров, ваш супруг довольно известен. Если не ошибаюсь, у него есть дочь, как я слышал?

– Да, есть, но я ее почти не знаю. Это странное и очень независимое существо. Она много путешествует, удовлетворяя свою страсть к искусству. Короче, мы не нравимся друг другу...

Этому Морозини готов был поверить. Какая разумная девушка захотела бы увидеть своего стареющего отца пылающим любовной страстью к столь ужасной сирене! Между тем сирена вновь подходила к Альдо, и великолепие этой женщины поразило его больше, чем недавно в холле, хотя Дианора сняла свой роскошный наряд и надела это простое белое платье, которое, распахиваясь на ходу, напоминало Альдо, что у его бывшей возлюбленной самые красивые ножки в мире. Чтобы полюбоваться этим зрелищем несколько дольше, он отошел к камину и прислонился к нему спиной, поймав себя на мысли о том, надето ли что-нибудь у Дианоры под платьем. Не так уж много, наверное.

Чтобы стряхнуть очарование, Альдо закурил и спросил:

– Боюсь показаться бестактным, но хочу спросить: вам очень нравится жить в Цюрихе? Я скорее представляю вас в Париже или Лондоне. Правда, и Варшава оказалась веселее, чем я думал. Я очень удивился, встретив здесь вас.

– А я – вас. Зачем вы сюда приехали?

– На встречу с клиентом. Ничего увлекательного, как видите... Но вы не изменили своей привычке отвечать вопросом на вопрос.

– Не будьте занудой! Я вам уже ответила. Мы, несколько друзей и я, решили совершить путешествие по Центральной Европе, но Польша их не привлекала. Поэтому я оставила своих попутчиков в Праге и приехала в Варшаву одна, чтобы повидать Солманского, но завтра я присоединюсь к ним в Вене. Ну что, на этот раз вы удовлетворены?

– Пожалуй. Только я плохо представляю себе вас в роли деловой женщины.

– Вы преувеличиваете мою роль. Скажем так: для Морица я... роскошная посыльная. В каком-то смысле его витрина: он очень гордится мной...

– Не без основания! Кто лучше вас смог бы носить аметисты Великой Екатерины или изумруд Монтесумы?

– Не считая отдельных украшений, купленных у одной или двух великих княгинь, бежавших от русской революции. То, что было на мне сегодня вечером, – из их числа... Однако я так и не удостоилась чести предстать перед публикой в драгоценностях, имеющих историческую ценность: Мориц слишком дорожит ими! Но... скажите мне, вы в них разбираетесь?

– Это мое ремесло. Если вы этого не знаете, я скажу вам: ваш покорный слуга – знаток древних камней.

– О, мне это известно... но не могли бы мы сменить тему, оставив в покое моего мужа?

Она поднялась с подлокотника кресла, на котором сидела, приоткрыв точеную ножку, подошла к Морозини, прекрасно понимая, что отступать ему некуда, если только он не хочет показаться смешным, изворачиваясь между ней и камином.

– Какую же тему вы предлагаете?

– Поговорим о нас с вами. Неужели удивительное совпадение, благодаря которому мы встретились столько лет спустя, не поразило вас? Я охотно допускаю, что это... перст судьбы.

– Если судьба задумала бы вмешаться в наши отношения, встреча должна была бы состояться до того, как вы вышли замуж за Кледермана. Он стоит между нами, и нельзя этого не учитывать...

– Ну не до такой же степени! Мой муж в данный момент на краю света. В Рио-де-Жанейро, если говорить точнее... а вы рядом со мной. Мы ведь, кажется, были большими друзьями когда-то?

С подчеркнутым раздражением Альдо выпустил изо рта струю сигаретного дыма, не направляя ее, однако, в лицо молодой женщины, но, видимо, надеясь, что таким образом защитит себя от непередаваемого очарования, которое она излучала.

– Мы никогда не были друзьями, Дианора, – жестоко возразил он. – Мы были любовниками... и очень страстными, как мне помнится, но именно вы предпочли порвать эти отношения. Любовь невозможно собрать по кусочкам.

– Костер, который считают погасшим, способен отбрасывать пылающие искры! Я из тех, кто предпочитает ловить момент, Альдо, и надеялась, что ты думаешь так же. Нет, я не предлагаю тебе любовную связь, просто хотела бы на мгновение вернуться в чудесное прошлое. А ты сегодня обворожителен, как никогда...

Она уже стояла совсем близко, слишком близко, чтобы его душа и чувства оставались безучастными. Сигарета упала к их ногам.

– Ты необыкновенно красива.

Это был всего лишь вздох, но она уже почти прильнула к нему! В следующую секунду белое платье соскользнуло на руку Альдо, обнявшего молодую женщину за талию; его предположение подтвердилось: под платьем на Дианоре не было ничего. Прикосновение к ее божественной шелковистой коже окончательно разбудило желание, которое теперь мужчина никак не хотел сдерживать.

Возвращаясь в свой номер под утро, когда слуги отеля начинали расставлять у дверей вычищенную обувь постояльцев, Морозини падал от усталости и ощущал себя легким, как перышко. От того, что произошло, он помолодел на десять лет, ночь с Дианорой оставила после себя необыкновенное ощущение свободы. Может быть, потому, что их связывала теперь не любовь, а взаимное стремление к полному удовлетворению желания, осуществившемуся естественным путем. Их тела соединились, сплелись в порыве страсти и, как бы шутя, осыпали друг друга прежними ласками, которые тем не менее казались им абсолютно новыми. Никаких вопросов, клятв, признаний, не имевших более смысла, а лишь неистовая и утонченная жажда удовольствия, которое только можно испытать в объятьях друг друга. Тело Дианоры было произведением искусства, созданным для любви. Оно умело доставлять сказочное наслаждение, но Альдо не стремился испытать его вновь. Их последний поцелуй был действительно последним, подарен и получен на перекрестке дорог, уходящих в разные стороны. При этом ни один из них не почувствовал сожаления.

Как заметила, смеясь, Дианора, «время вернулось», но только на несколько часов. Настоящим их прощанием оставалось для них то, прежнее, происходившее на берегу озера Ком, и Морозини вдруг обнаружил, что больше не страдает, вспоминая о нем. Может быть, потому, что в течение всей этой страстной ночи другое лицо, словно маска, закрывало черты Дианоры...

«Завтра или скорее в ближайшее время я попытаюсь увидеть ее вновь, – подумал Альдо, ныряя под одеяло, чтобы чуточку поспать. – Если мне это не удастся, я опять приеду в Варшаву...»

Идея была безрассудной, но довольно приятной. И все из-за нового ощущения свободы! Морозини прекрасно сознавал, что должен также считаться с доверенной ему Симоном Ароновым миссией, из-за которой у Альдо вряд ли останется время бегать за юбкой, какой бы восхитительной она ни была.

Прекрасный сон, убаюкавший его, резко оборвался при появлении подноса с завтраком, что принес ему около девяти часов официант в черном костюме. Между серебристым кофейником и корзиночкой с булочками лежало письмо. Поскольку на конверте было обозначено только имя, Морозини взял его с веселой улыбкой: слова прощания уже произнесены, а Дианоре захотелось еще что-то сказать ему? Впрочем, это было бы так по-женски…

Но то, что прочел Альдо, не имело никакого отношения к посланию Купидона. На белом листке мужским почерком было начертано всего несколько слов:

«Вчера вечером убит Элиас Амсхель. Из отеля поезжайте прямо на вокзал и будьте осторожны!»

Подписи не было. Вместо нее только звезда Соломона.

 

Глава 4

Пассажиры Северного экспресса

– Odjadz!.. Odjadz!

Начальник вокзала громким голосом, усиленным рупором, предлагал пассажирам подняться в вагоны. Северный экспресс, дважды в неделю совершавший рейс Берлин – Варшава и обратно, готов был, выпустив пар, умчаться вперед и прочертить в центре Европы голубую стальную линию. Тысяча шестьсот сорок километров за двадцать два часа двадцать минут!

Один из самых роскошных скоростных поездов довоенного времени вновь начал совершать этот маршрут только два года назад. Раны оставленные войной, были неисчислимы и очень тяжелы, но общение между людьми, связь с городами, странами должны были возродиться.

Поскольку вагоны сильно пострадали, очень скоро стало ясно, что их надо заменить, и именно в этом, 1922 году Международная компания спальных вагонов и европейских скоростных поездов с гордостью подарила своим пассажирам новые длинные вагоны темного цвета с желтой полосой, только что сошедшие с конвейеров английских заводов; комфортабельность нового Северного экспресса вызвала всеобщий восторг.

Забившись в угол у окна своего одноместного купе и глядя в щель между занавесками, Морозини наблюдал за обычной в последние минуты суетой на перроне. Призыв начальника вокзала расставил все по своим местам. Люди еще махали руками и платочками, но в их глазах уже появилась некая печаль, всегда сопровождающая бурное прощание. Никто уже ни о чем не говорил – за исключением отдельного слова или наставления! – и постепенно тишина воцарилась на перроне. Так же, как в театре после того, как распорядитель ударил три раза.

Захлопали дверцы, затем раздался резкий свисток, и поезд задрожал, застонал, словно ему больно было отрываться от вокзала. Медленно и величественно состав покатил по рельсам, ритмично застучали колеса, затем скорость увеличилась, и наконец, когда отзвучал последний торжествующий свисток, локомотив устремился в ночь, взяв направление на запад. Поехали, и быстро поехали!

Морозини с чувством облегчения встал, снял каскетку и пальто, бросил их на коричневые бархатные подушки и потянулся, зевая. День, проведенный в номере отеля, где он слонялся без дела из угла в угол, утомил его больше, чем любая многочасовая беготня по улице. Причиной тому было нервное напряжение. Если он решил последовать совету Симона Аронова, то только потому, что было бы безрассудно не принять его всерьез. Смерть доверенного лица, должно быть, расстроила Хромого – а может быть, причинила ему сильную боль! – и он не хотел еще через несколько часов потерять эмиссара, на которого возлагал все свои надежды. Морозини пришлось остаться в гостинице, отказаться от удовольствия высунуть нос на улицу, прогуляться по Мазовецкой или посидеть в таверне Фукье. Правда, погода опять испортилась, и потоки дождя вовсе не располагали к сентиментальной прогулке.

Тогда для правдоподобия Альдо сказался больным. Ему принесли в номер завтрак, газеты, но ни французы, ни англичане ничего не писали о смерти маленького человека в круглой шляпе. Что же касается польских газет, из которых можно было бы что-то узнать, то Морозини не понимал в них ни слова. Он переживал эту смерть тяжелее, чем мог предполагать. Элиас Амсхель был приятным, воспитанным человеком, и всегда было очень забавно наблюдать, как он появляется в зале аукциона со своим эскортом янычар, неизменно сохраняя на лице спокойную улыбку добросовестного служащего. Случившаяся трагедия доказывала, что Морозини предстоит столкнуться с людьми беспощадными и жестокими. И хотя это не пугало Альдо, он все же решил, что необходимо вести себя осторожно, думать, куда идешь. Об обстоятельствах убийства он надеялся узнать больше в Париже, у Видаль-Пеликорна, который, судя по всему, является одной из главных «пружин» в организации Хромого.

Чтобы убить время, Морозини попросил принести колоду карт, раскладывал пасьянсы и через окно смотрел, что происходит на площади. Таким образом около полудня он стал свидетелем отъезда Дианоры, окруженной горой чемоданов и коробок, которые без конца пересчитывала ее горничная.

Юный Сигизмунд, столь же почтительный, как накануне, порхал вокруг Дианоры, как шмель вокруг розы. Молодая женщина ни разу не подняла глаз на окна отеля, но, если задуматься, в этом не было никакого смысла: разве они не решили, что не будут искать новых способов увидеть друг друга, как только закончится ночь? Отъезд бывшей возлюбленной был единственным немного забавным развлечением в течение этого бесконечного дня, и, когда настал час покинуть гостиничную тюрьму, Альдо с огромным облегчением отправился на вокзал.

Покончив с необходимыми формальностями при отъезде из отеля, Морозини решил, что время предосторожностей уже наступило. Поэтому он прежде всего отказался от предложенного фиакра и подозвал Болеслава, которого заметил среди кучеров, дожидающихся своей очереди. Тот немедленно подбежал, а Альдо залечил рану отвергнутого возницы несколькими злотыми.

Сев в фиакр, Морозини тут же спросил Болеслава, не сообщали ли в газетах о произошедшем накануне убийстве, добавив, что в отеле прошел такой слух, но оно могло быть ошибочным.

– Ошибочным? – воскликнул Болеслав. – О, нет! Напротив, гнуснейшее, но свершившееся преступление. Сегодня о нем все говорят, и убийство, между прочим, чрезвычайно жестокое...

– Неужели? – пробормотал Морозини, ощутив неприятный холодок в груди. – А кто жертва, известно?

– Не совсем. Какой-то еврей, это точно; его тело нашли у входа в гетто, между двумя башенками, однако узнать его было трудно, так как у покойного просто не было лица. Помимо всего прочего, беднягу пытали перед смертью. Говорят, смотреть на него невыносимо...

– Но кто мог совершить подобное преступление?

– В том-то и загадка. Никто не имеет ни малейшего представления. Газеты пишут о неизвестном из еврейского квартала, и я думаю, что полиции нелегко будет узнать больше.

– Но все же должны остаться какие-то следы? Даже ночью кто-то мог увидеть...

– Никто ничего не увидел или молчит. Знаете, в этом районе люди не очень болтливы, не любят иметь дело с полицией, даже если она не русская. Для них все полицейские стоят друг друга.

– Я полагаю, что разница все же есть?

– Конечно, но поскольку до сих пор этих людей не трогали, они хотят, чтобы так и продолжалось.

О чем мог думать Симон Аронов в этот час? Может быть, он жалел, что обратился к нему, ведь, какой бы секретной их встреча ни была, за Морозини, должно быть, следили, шпионили.

Представив себе фигуру Хромого, его страстное и значительное лицо, Альдо тут же отбросил мысль о его сомнениях. Этот человек, призванный исполнить благородную миссию, этот рыцарь, достойный былых времен, был не из тех, кого можно запугать ужасным преступлением – он слишком хорошо знал, что это такое, – или еще одной смертью, даже если это смерть друга. Договор сохранял силу, иначе Хромой сумел бы положить ему конец, добавив несколько слов в своем послании. Морозини же был преисполнен полнейшей решимости оказать помощь, которую ждали от него. Завтра вечером он будет в Париже, а на следующий день, наверное, сможет сделать первый шаг, встретившись с Видаль-Пеликорном. Человек с таким именем наверняка неординарен.

Поезд мчался по широкой долине, начинавшейся за Варшавой. Несмотря на комфорт и уют в купе, Морозини почувствовал, что ему необходимо выйти из этой коробки. День, проведенный взаперти, вызвал у него желание подвигаться, повидать людей, хотя бы для того, чтобы избавиться от навязчивых размышлений о маленьком человеке в круглой шляпе. Глупо, но, как только Альдо начинал думать о нем, ему хотелось плакать...

Услышав звон колокольчика, означающий, что для первой группы пассажиров уже накрыты столы, Морозини отправился в вагон-ресторан. Церемонный метрдотель в коротких брюках и белых чулках провел его к единственному пока еще свободному столу и предупредил, что три места рядом с ним уже зарезервированы, следовательно, обедать ему придется в компании этих пассажиров...

– Если, конечно, вы не предпочтете подождать. Вторая группа будет числом поменьше…

– Право же нет, не стоит! Я уже здесь и остаюсь! – заявил Морозини, которого совсем не соблазняла перспектива оказаться вновь в одиночестве даже на час. Тогда как в вагоне-ресторане с его сияющими маркетри, столами, украшенными цветами и освещенными настольными лампами под оранжевого цвета шелковыми абажурами, обстановка была вполне приятной. Вокруг сидели элегантные мужчины, а среди женщин две-три показались ему хорошенькими.

Решив проблему, Альдо углубился в чтение меню, хотя был не очень голоден. Голос метрдотеля, говорившего по-французски, заставил его поднять глаза.

– Господин граф, мадемуазель, вот ваш столик. Как я уже объяснил вам...

– Оставьте, оставьте, мой друг! Все очень хорошо.

Альдо уже встал, чтобы поздороваться с тремя людьми, которые будут его соседями по столу во время ужина, и еле успел сдержать радостный возглас, с удивлением обнаружив, что перед ним стоит отчаявшаяся девушка из Виланува, а рядом с ней – седой мужчина, надменный вид которого подчеркивал монокль, вставленный в глазницу; третьим человеком в этой компании оказался не кто иной, как Сигизмунд, суетливый юноша, накануне ожидавший Дианору в гостинице «Европейская».

Венецианец уже собирался представиться, как вдруг заговорила Анелька:

– У вас нет другого свободного стола? – спросила она метрдотеля, очень забеспокоившегося при этих словах. – Вы прекрасно знаете, что мы не любим сидеть с посторонними...

– Но, мадемуазель, поскольку господин граф не соизволил возразить против...

– Это не важно, – прервал его Морозини. Ни за что на свете я не хотел бы вызвать недовольство мадемуазель. Оставьте для меня место во второй очереди!

За холодной галантностью он прекрасно сумел скрыть сожаление, вызванное необходимостью удалиться, так как путешествие представилось теперь ему в ином, более благоприятном свете, но коль скоро его присутствие было неприятно этому восхитительному ребенку – восхитительному, но плохо воспитанному! – ему ничего не оставалось делать, как уступить свое место. Однако его счастливая звезда не изменила ему, ибо мужчина в монокле тут же запротестовал:

– Боже упаси, месье, мы не можем допустить, чтобы вы прерывали из-за нас ужин!..

– Я еще не сделал заказ – вы ничего не прерываете!

– Может быть, и так, но я полагаю, мы все здесь приятные люди, и прошу вас извинить бесцеремонность моей дочери. В ее возрасте с трудом переносят вынужденное общение с людьми.

– Еще одна причина, не позволяющая навязывать ей его.

Морозини поклонился девушке с дерзкой улыбкой, но в этот момент Сигизмунд решил, что пора вмешаться в спор:

– Не отпускайте этого господина, отец! Он – друг госпожи Кледерман... герцог... герцог...

– Морозини! – договорил Альдо, с удовольствием придя ему на помощь. – Мне тоже показалось, что мы знакомы.

– В таком случае, дело решенное! Вы доставите нам удовольствие, поужинав в нашей компании, месье. Я – граф Роман Солманский, а это моя дочь Анелька. Сына я вам не представляю, поскольку вы его уже знаете...

Стали рассаживаться. Альдо уступил свое место у окна девушке, и она кивком головы поблагодарила его. Брат сел рядом с сестрой, а граф с Морозини разместились напротив. Сигизмунд, судя по всему, был в восторге от встречи, и Альдо без труда догадался почему: влюбленный в Дианору юноша радовался возможности поговорить о ней с человеком, которого считал одним из ее поклонников. Морозини, вовсе не желавший рассказывать о своих сердечных делах, разубедил его:

– Это может показаться вам странным, но до вчерашнего вечера, когда мы встретились в отеле, госпожа Кледерман и я не виделись с… с момента объявления войны, то есть с 1914 года, – сказал он, делая вид, что вспоминает дату, которую ему на самом деле трудно было бы забыть. – Тогда Дианора была вдовой графа Вендрамина, моего дальнего родственника, а так как она, как вам известно, датчанка по происхождению, то ей пришлось вернуться к себе на родину к отцу.

Анелька в первый раз нарушила хмурое молчание, которое хранила после принятого отцом решения:

– Почему она покинула Венецию? Неужели ей там не нравилось ?

– Об этом надо спросить у нее, мадемуазель. Думаю, она все же предпочитала Венеции Копенгаген. В сущности, это нормально, ведь тот, кто привез ее туда, был уже в ином мире.

– Разве она не любила его настолько, чтобы жить воспоминаниями? Даже во время войны?

– Еще один вопрос, на который я не могу ответить. Вендраминов считали очень хорошей парой, несмотря на разницу в возрасте...

Хорошенькие губки девушки сложились в презрительную улыбку:

– Уже тогда? Судя по всему, у этой женщины тяга к пожилым мужчинам. Швейцарский банкир, ее новый муж, тоже не первой молодости. Но зато он очень богат. Наверное, и граф Вендрамин был не беден?

– Анелька! – прервал ее отец. – Я не знал, что у тебя такой злой язык. Твои вопросы граничат с бестактностью.

– Простите меня, но я не люблю эту женщину!

– Какая глупость! – возмутился брат. – Полагаю, ты не станешь спорить, что она необыкновенно красива! Это чудесная женщина! Не правда ли, отец?

Солманский рассмеялся:

– Мы могли бы найти и другую тему для разговора. Если госпожа Кледерман хоть и дальняя, но все же родственница герцога Морозини, не очень учтиво обсуждать ее в его присутствии. Вы остановитесь в Берлине, герцог, – добавил он, обернувшись к соседу, – или поедете прямо в Париж?

– Я еду в Париж, хочу провести там несколько дней.

– Значит, мы будем наслаждаться вашей компанией до завтрашнего вечера.

Морозини улыбнулся в ответ, и разговор перешел на другие темы, но в основном говорил граф. Анелька, едва притронувшись к еде, смотрела в окно. В этот вечер на ней была темно-коричневая шубка из хорька, наброшенная на простенькое, почти монашеское платье, стянутое у шеи изысканной золотой цепочкой, но другого украшения и не требовалось для столь очаровательной и грациозной фигурки. На мягких шелковистых волосах, стянутых на хрупком затылке в тяжелый шиньон, красовалась шапочка из того же меха. Необыкновенно милое зрелище, которым любовался Альдо, рассеянно слушая графа, рассказывающего о произошедшем два месяца назад во время ледохода прорыве плотины на Одере, приведшем к большому наводнению на севере страны, но не задевшему, к счастью, как подчеркнул граф, железной дороги. Такого рода рассуждения не требовали комментария и не мешали Альдо созерцать красавицу. Тем более что граф ловко перескочил с Одера на Нил и установление монархии в бывших владениях Оттоманской империи, оказавшихся теперь под британским протекторатом.

Все это время его сосед с сожалением наблюдал, как грустит Анелька. Неужели она настолько дорожит этим Ладиславом, влюбленным в нее, конечно, но таким упрямым? Это был немыслимый, противоестественный союз. Такая очаровательная девушка и никчемный юноша! Нет, их отношения нельзя принимать всерьез...

Теперь Солманский перешел на японское искусство, заранее радуясь возможности посетить в Париже интересную выставку, которая должна была состояться в Большом дворце; с неожиданным лиризмом граф воспевал достоинства великой и самой восхитительной, по его мнению, живописи эпохи Момойамы, сравнивая ее с искусством времен Токугавы, как вдруг сердце Альдо забилось чуть сильнее. Глаза девушки, прикрытые длинными ресницами, обратились к нему. Веки приоткрылись, обнаружив во взгляде жгучую мольбу, как будто Анелька ждала от Морозини помощи, спасения. Какой помощи? Ощущение было мимолетным, но глубоким... Но тонкое личико уже переменилось, девушка замкнулась в себе, снова став безразличной ко всему...

Когда ужин закончился, собеседники разошлись, пообещав друг другу встретиться на следующий день во время завтрака. Первыми ушли граф и его семейство, оставив Морозини, немного оглушенного длинным монологом, который ему пришлось выслушать за столом. Только оказавшись в одиночестве, Альдо сообразил, что о Солманских знает теперь не больше, чем раньше, и это заставило его задуматься, не была ли бесконечная болтовня графа ловким маневром – если невозможно вставить даже слова, вопросы исключаются...

Официанты суетились вокруг, освобождая столы для второй группы пассажиров. Альдо вынужден был покинуть ресторан, хотя с удовольствием задержался бы с очередной чашкой кофе. Но перед тем, как уйти, он остановил метрдотеля:

– Вы, кажется, хорошо знаете графа Солманского и его семью?

– Слишком громко сказано, ваше превосходительство! Граф довольно часто совершает поездки в Париж в обществе своего сына, но что касается мадемуазель Солманской, то прежде я не имел чести встречаться с ней.

– Удивительно. Перед ужином она обратилась к вам так, будто была вашей постоянной клиенткой.

– Действительно. Я и сам был этому удивлен. Но такая красивая женщина может все себе позволить, – добавил он с улыбкой.

– Я разделяю ваше мнение. Только жаль, что она так печальна. Поездка в Париж, видимо, не радует ее. Скажите, пожалуйста: не знаете ли вы чего-нибудь еще об этой семье? – спросил Морозини, движением фокусника извлекая на свет божий денежную купюру.

– Только то, что может заметить такой временный попутчик, как я. Граф слывет богатым человеком. А сын – заядлый игрок. Я уверен, что он уже подыскивает себе партнеров... и я осмелюсь предостеречь вас от попыток присоединиться к ним.

– Почему? Он жульничает?

– Нет, но если, выигрывая, он бывает мил и очень добр, то проигрыш превращает его в отвратительного агрессивного грубияна. Кроме того, он пьет.

– Я последую вашему совету. Плохой игрок – презренное существо.

Морозини заявил это, но с некоторым сожалением: партия в бридж или покер оказалась бы приятным времяпрепровождением, но все же разумнее было отказаться от нее, ибо ссора с молодым Солманским – не лучший способ наладить отношения с его сестрой. Подавив вздох, Морозини вернулся в свое одноместное купе, где в его отсутствие застелили постель. Узкое помещение с электрическим освещением, приглушенным матовыми стеклами, мягким ковром под ногами, инкрустированными столиками красного дерева, блестящей медной отделкой и шкафом-умывальником, где еще ощущался запах новизны, а хорошо отлаженное отопление поддерживало мягкое тепло, располагало к отдыху. Но не привыкшему ложиться так рано Морозини спать не хотелось. И он решил постоять немного в коридоре, выкурить одну-две сигареты.

Пейзаж за окном не вызывал у него интереса: уже наступила непроглядная тьма, и, помимо дождевых потоков, бьющих по окнам, не было видно почти ничего, кроме мелькающих временами ламп, световых сигналов или бледных огоньков, скорее всего мигающих в деревенских домах. Проводник, вышедший из какого-то купе, вежливо поздоровался с пассажиром и спросил, не желает ли тот чего-нибудь. Альдо хотел было спросить, где находится купе Солманских, но тут же подумал, что это ему ни к чему, и ответил отрицательно. Служащий в коричневой форме удалился, пожелав Морозини спокойной ночи, пошел к сиденью, предназначенному ему в конце вагона, и начал что-то писать в большой записной книжке. В этот момент несколько человек шумной толпой проследовали в вагон-ресторан, и один из них, толстый мужчина в клетчатом костюме, потеряв равновесие из-за качки вагона, наступил на ногу Морозини, с глупым смешком пробормотал извинение и пошел дальше. Раздосадованному Альдо не очень хотелось испытать то же самое при возвращении пассажиров, и он вошел в свое купе, закрыл дверь, запер ее на задвижку и стал раздеваться. Надел шелковую пижаму, тапочки, халат и открыл шкаф-умывальник, чтобы почистить зубы. После этого растянулся на полке и попытался прочесть купленную на вокзале немецкую газету, которая скоро наскучила ему, поскольку Морозини никак не мог сосредоточиться на драматическом свободном падении марки. Смотреть в текст постоянно мешал всплывающий перед глазами взгляд Анельки. Не почудился ли ему отчаянный призыв о помощи, который читался в нем?.. Но в таком случае что он мог сделать?

Размышляя об этом и не находя подходящего ответа, Морозини уже погружался в забытье, как вдруг легкий шум разбудил его. Он повернул голову к двери и увидел, что ручка поворачивается, останавливается, затем снова поворачивается, словно человек, стоящий снаружи, хочет, но не решается войти. Альдо показалось, что послышался слабый стон, что-то вроде сдерживаемого всхлипа...

Неслышно вскочив, он встал, отодвинул задвижку и открыл дверь, которая слегка щелкнула при этом: в проходе никого не было.

Он прошел вперед по коридору, где уже приглушили свет, никого не увидел на месте проводника – тот, видно, отлучился куда-то, – но в другом конце вагона заметил бегом удаляющуюся женщину в белом пеньюаре. Ее длинные белокурые волосы были распущены и почти доходили до талии. Морозини инстинктивно угадал: Анелька!

Сердце Альдо забилось, и он, охваченный безумной надеждой, бросился за ней: возможно ли, что Анелька пришла к нему, рискуя разгневать отца? Должно быть, она слишком несчастна, – даже в этот момент Морозини очень сомневался, что был ей хотя бы симпатичен...

Он настиг девушку в тот момент, когда она, сотрясаемая рыданиями, пыталась открыть дверцу с очевидным намерением броситься вниз.

– Опять? – закричал он. – Это же просто мания!

Завязалась борьба, недолгая, ибо неравная, Анелька, однако, дала Альдо достойный отпор, так что он в какую-то долю секунды готов был отправить ее в нокаут, если бы девушка не ослабла как раз вовремя, чтобы избежать синяка на подбородке.

– Оставьте меня, – бормотала она, – оставьте... Я хочу умереть.

– Об этом мы поговорим позже! Ну-ну, пойдемте ко мне, вы должны немного прийти в себя, а потом расскажете, что не так.

Морозини, слегка придерживая, повел ее по коридору. Увидев их, подбежал проводник:

– Что случилось? Мадемуазель больна?

– Нет, но у вас чуть не произошел несчастный случай! Принесите мне немного коньяку! Я отведу девушку в свое купе...

– Я предупрежу ее горничную. Она в соседнем вагоне...

– Нет... нет... ради Бога!.. – простонала девушка. – Я... я не хочу видеть ее!

Крайне осторожно, будто Анелька была из фарфора, Альдо усадил ее на кушетку и намочил салфетку, чтобы освежить ей лицо, затем заставил выпить немного душистого коньяку, который принес проводник с быстротой, заслуживающей похвалы. Девушка позволяла ухаживать за собой, как ребенок, долго бродивший в холодной тьме и вдруг обретший теплое и светлое убежище. Она выглядела необыкновенно трогательно и была не менее красива, чем обычно, ибо преимущество ранней молодости как раз и состоит в том, что слезы не портят плачущего лица. Наконец Анелька издала глубокий вздох.

– Вы, должно быть, принимаете меня за сумасшедшую? – произнесла она.

– Не совсем. Скорее за несчастную девушку... Вас по-прежнему терзает воспоминание о том юноше?

– Конечно... Если бы вы знали, что никогда больше не увидите ту, которую любите, разве не впали бы в отчаяние?

– Может быть, именно потому, что когда-то я пережил нечто подобное, могу сказать вам: от этого не умирают. Даже во время войны!

– Вы – мужчина, а я – женщина, это большая разница. Убеждена, что Ладислав не испытывает ни малейшего желания покончить с собой. У него есть «дело»...

– И что это за дело такое? Нигилизм, большевизм?..

– Нечто подобное. Я в этом не разбираюсь. Знаю только, что он презирает людей знатных или богатых и хочет равенства для всех...

– И его образ жизни вас не привлекал? Потому вы и отказались последовать за Ладиславом?..

Огромные золотистые глаза взглянули на Морозини с восхищением и опаской.

– Откуда вы это знаете? В Вилануве мы говорили по-польски...

– Разумеется, но пантомима была чрезвычайно выразительной, и я не могу вас осуждать: вы не созданы для жизни крота.

– Вы ничего в этом не понимаете! – воскликнула она с прежней агрессивностью. – Жизнь в бедности не пугала меня. Когда любишь, надо уметь быть счастливым и в мансарде. Я не согласилась последовать за ним только потому, что поняла: если уеду и буду жить с ним, то подвергну его опасности... Дайте мне еще немного коньяку, пожалуйста, я... я так замерзла!

Альдо тут же подал ей бокал, затем, сняв с вешалки свою шубу, набросил ее на плечи девушке.

– Так лучше? – спросил он.

Она поблагодарила его чуть дрожащей улыбкой, и Альдо окончательно растаял, настолько ее губки были свежи, нежны, застенчивы и прелестны...

– Намного лучше, спасибо. У вас определенно есть склонность вмешиваться в то, что вас не касается, но все же вы очень любезны...

– Приятно слышать. Добавлю только: я ничуть не жалею, что дважды вмешался в вашу жизнь, и готов сделать это снова. Но вернемся к вашему другу: почему вы говорите, что, уехав с ним, вы подвергли бы его опасности?

Не изменяя свойственной, видно, ей привычке отвечать вопросом на вопрос, Анелька спросила:

– Что вы думаете о моем отце?

– Вы ставите меня в затруднительное положение. Что могу я думать о человеке, которого встретил впервые? У него важный вид, безупречные манеры, он чрезвычайно учтив. К тому же умен, образован... очень хорошо разбирается в международной политике. Может быть, не очень легок в общении? – добавил Альдо, вспомнив каменное лицо и холодный взгляд графа, сверкающий из-под монокля, а также надменное поведение, роднившее его скорее с прусским офицером, нежели с польскими дворянами, природная элегантность которых зачастую отдавала романтизмом.

– Это слабо сказано. Он страшный человек, с ним лучше не вступать в борьбу. Если бы я последовала за Ладиславом, он нашел бы нас и... я больше никогда не увидела бы того, кого люблю. По крайней мере, в этой жизни...

– Вы хотите сказать, что он убил бы его?

– Не колеблясь... и меня тоже, если бы убедился, что я больше не девственница!..

– Он бы вас... ваш родной отец? – воскликнул ошарашенный Альдо. – Неужели он не любит вас?

– Любит. По-своему. Он гордится мной, потому что я очень красива, и считает, что я – лучший способ восстановить состояние, которое уже не то, что прежде. Зачем, по-вашему, мы едем в Париж?

– Помимо посещения японской выставки, не имею представления.

– Выдавать меня замуж. Я больше не вернусь в Польшу... по крайней мере, под именем Анельки Солманской. Мне придется выйти замуж за самого богатого человека в Европе. Теперь вы понимаете, почему я хотела умереть... и по-прежнему хочу этого?

– Ну вот мы и вернулись к исходной точке! – вздохнул Морозини. – Вы предпочитаете упорствовать в своем безрассудстве? Впереди у вас целая жизнь, и она может быть такой же красивой, как вы сами. Возможно, не сейчас, но позднее!

– Во всяком случае, не в нынешних обстоятельствах.

– Вы в этом убеждены, потому что ваша душа и сердце полны любви к одному Ладиславу, но уверены ли вы, что никогда не полюбите человека, за которого вас выдают?

– На этот вопрос я не могу ответить, поскольку незнакома с ним.

– Но он, безусловно, знает вас так или иначе и, должно быть, желает сделать вас счастливой?

– Не думаю, что он видел меня где-то, помимо фотографии. Я его интересую потому, что в качестве приданого приношу ему семейную драгоценность, о которой он давно мечтает. Тем не менее я ему, кажется, нравлюсь...

– Что это еще за история? – вздохнул оторопевший Морозини. – Такую девушку берут в жены из-за приданого? Не могу поверить, что вас осмелились предложить в качестве... премии покупателю? Это было бы чудовищно.

Став вдруг абсолютно спокойной, Анелька погрузила свой лучистый взгляд в глаза собеседника и допила коньяк. На ее губах заиграла презрительная улыбка.

– И все же так оно и есть. Этот... финансист предлагал огромную цену за драгоценность; но мой отец сказал ему, что вещь ему не принадлежит и по завещанию моей матери я ни в коем случае не должна с ней расставаться. Решение пришло само собой, он сказал: «Я женюсь» – и женится на мне. Что поделаешь, он, видно, страстный коллекционер. Вы не знаете, что это за болезнь... а в том, что так оно и есть, нет никаких сомнений.

– Я могу это понять, потому что страдаю тем же недугом... но не до такой же степени! И ваш отец согласился?

– Разумеется! Он зарится на богатство моего будущего супруга, а по брачному контракту значительная его часть перепадет мне... не считая наследства: этот человек намного старше меня. Ему... чуть ли не столько лет, сколько вам! Может быть, даже больше: я думаю, лет пятьдесят...

– Оставьте в покое мой возраст! – пробурчал Морозини; его не столько раздосадовало, сколько развеселило ее замечание. Очевидно, в глазах этой девчушки человек с чуть посеребренными висками выглядел патриархом. – И что вы намерены теперь предпринять? Броситься в Сену, когда приедете в Париж? Или под колеса поезда в метро?

– Какой ужас!

– Вы находите? А что, по-вашему, произошло бы, если бы вам удалось открыть дверцу вагона? Результат оказался бы точно таким же: вас могло затянуть под колеса... или вы стали бы калекой! Самоубийство – это искусство, моя дорогая, если после него хочется выглядеть терпимо...

– Замолчите!..

Она так побледнела, что Морозини подумал, не позвать ли ему проводника, чтобы заказать новую порцию алкоголя, но Анелька не оставила ему времени сделать это.

– Не могли бы вы помочь мне? – вдруг спросила она. – Дважды вы помешали осуществить мое намерение, отсюда я делаю вывод, что не совсем безразлична вам. В таком случае, вы, должно быть, готовы прийти мне на помощь?

– Конечно, я хочу вам помочь. Если, конечно, это в моей власти...

– Уже колеблетесь?

– Дело не в этом; если у вас есть предложение, изложите его, и мы все обсудим.

– В котором часу поезд прибывает в Берлин?

– Около четырех утра, кажется. Почему вы об этом спрашиваете?

– Потому что это мой единственный шанс. В это время в поезде все будут спать...

– Кроме проводника, пассажиров, которые будут выходить, и тех, что садятся, – заметил Морозини, которого начинал беспокоить поворот в разговоре.

– Простая и легко осуществимая идея: вы поможете мне выйти из вагона, и мы вместе исчезнем в ночи...

– Вы хотите, чтобы...

– Чтобы мы убежали вместе, вы и я. Это безрассудство, понимаю, но разве я его не стою? Вы даже могли бы жениться на мне, если бы захотели.

Альдо был потрясен, но воображение уже рисовало перед ним целую серию прелестных картин: они вдвоем мчатся на автомобиле в сторону Праги, чтобы успеть на поезд, который увезет их в Вену, затем в Венецию, где она станет принадлежать ему... Какой очаровательной герцогиней стала бы Анелька! Старый дворец весь засветился бы при появлении этой блондинки... Только подобное романтическое будущее больше похоже на сон, чем на реальность, но неизбежно наступает момент, когда грезы рассеиваются и происходит падение, и оно тем болезненнее, чем выше воспаряешь. Анелька, без сомнения, оказалась самым соблазнительным искушением из всех, что выпали на долю Морозини за долгое время. Ее образ позволил ему бороться на равных с Дианорой, но другая картина заслонила вдруг восхитительное лицо девушки: фигура лежащего в луже крови маленького человека, одетого в черное, того, у кого больше не было лица, а затем в ушах Альдо прозвучал глухой и умоляющий голос, до сих пор никогда не обращавшийся к нему с такими словами: «Теперь у меня остались только вы. Не бросайте моего дела!»

Что-то подсказывало Морозини, что, сбежав с девушкой, он повернется спиной к человеку из гетто и, возможно, лишится возможности когда-нибудь разоблачить убийцу матери. Любил ли он Анельку настолько, чтобы решиться на это?.. Да и любил ли вообще? Девушка нравилась ему, притягивала к себе, возбуждала желание, но, как она сказала, время романтической любви для него прошло...

Молчание Морозини встревожило девушку, теряющую терпение.

– И это все, что вы можете сказать?

– Согласитесь, что подобное предложение следует обдумать. Сколько вам лет, Анелька?

– Возраст несчастья... Мне девятнадцать!

– Именно этого я и боялся. Знаете ли вы, что произошло бы, если бы я позволил себе похитить вас? Ваш отец получил бы право отдать меня под суд в любой стране Европы за подстрекательство к распутству и развращение несовершеннолетней.

– О, он поступил бы значительно хуже: вполне бы мог всадить вам пулю в лоб...

– Если только я не помешал бы этому, уложив его первым, что поставило бы нас в самую трагическую ситуацию корнелевского размаха...

– Но, если вы меня любите, какое это имеет значение!

Неописуемая беззаботность молодости! Альдо вдруг почувствовал себя совсем старым.

– Разве я говорил, что люблю вас? – спросил он чрезвычайно мягко. – Если бы я признался, какие чувства вы пробуждаете во мне, вы бы... были очень шокированы! Но вернемся на грешную землю, если вам угодно, и попытаемся проанализировать положение более трезво...

– Вы не хотите выйти со мной в Берлине?

– Это было бы самой чудовищной глупостью из всех, что мы могли бы совершить. Германия теперь – наименее романтичная страна в мире...

– Тогда я сойду с поезда одна! – насупившись, заявила девушка.

– Не говорите глупостей! В данный момент единственно умным поступком для вас будет возвращение в ваше купе, где вы сможете отдохнуть несколько часов. Мне же необходимо подумать. Возможно, в Париже я смогу вам помочь, тогда как в Германии не ручаюсь даже за самого себя.

– Прекрасно! Теперь я знаю, что мне делать…

Она вскочила, сердито отбросила шубу и бросилась к двери. Он поймал ее на лету и в очередной раз остановил, прижав к себе:

– Прекратите вести себя как ребенок и знайте, что полюбить вас легко... может быть, слишком легко, и чем больше я узнаю вас, тем невыносимее становится для меня ваш предстоящий брак...

– Могу ли я верить вам?

– А этому вы поверите?

И Морозини с такой неистовой страстью поцеловал ее, что даже сам был поражен. Ощущение было такое, будто Альдо припал к свежему источнику после долгого пути под солнцем или уткнулся лицом в букет цветов... После короткого сопротивления Анелька обмякла, с тихим счастливым вздохом позволив своему молодому телу прижаться к телу Морозини. И именно это спасло ее от того, что с ней обошлись бы как с любой девицей в захваченном штурмом городе, бросив на ложе. В мозгу Альдо сработал сигнал тревоги – он отстранил девушку.

– Как я и говорил, – зашептал он с улыбкой, окончательно обезоружившей девушку, – полюбить вас – самая естественная вещь на свете! А теперь идите спать и пообещайте мне, что мы встретимся завтра!.. Ну же! Обещаете?

– Клянусь вам!

На этот раз она сама коснулась своими губами губ Альдо, рука которого нащупывала задвижку, чтобы открыть дверь. Но, переступив порог, Анелька нос к носу столкнулась с отцом. Издав слабый крик, она уже хотела захлопнуть дверь, но Солманский успел войти.

Можно было бы ожидать взрыва гнева: ничего подобного не произошло. Отец лишь смерил взглядом дочь, дрожавшую, как лист на ветру, и приказал:

– Возвращайся к себе и ни шагу из купе! Ванда ждет там, ей приказано не оставлять тебя ни днем, ни ночью!

– Это невозможно, – пробормотала девушка. – В купе всего одна полка и...

– Она будет спать на полу. Не умрет за одну ночь, а я буду уверен, что твоя дверь больше не откроется! А теперь иди!

Опустив голову, Анелька вышла из купе, оставив отца с глазу на глаз с Морозини, который выглядел более непринужденным, чем можно было ожидать при таких обстоятельствах; он закурил сигарету и предпочел первым «открыть огонь»:

– Хотя очевидные факты не свидетельствуют в мою пользу, могу вас заверить: вы ошибаетесь, если полагаете, что между нами что-то произошло. Тем не менее я к вашим услугам, – холодно подытожил он.

Насмешливая улыбка немного оживила каменное лицо поляка:

– Другими словами, вы готовы драться из-за проступка, которого не совершали!

– Совершенно верно!

– В этом нет необходимости, и я даже не стану заставлять вас жениться на моей дочери. Мне известно, что произошло.

– Откуда?

– Проводник. Мне понадобилось сказать что-то Анельке. Я пошел к ней и, обнаружив пустое купе, обратился к этому служащему. Он сообщил мне, что вам удалось помешать моей дочери совершить непоправимую глупость, а затем вы попытались приободрить ее. Следовательно, я должен поблагодарить вас. Что я и делаю, – добавил он таким тоном, будто сообщил, что собирается прислать секундантов. – Но мне хотелось бы узнать, как Анелька объяснила вам свой поступок.

– Поступки! – поправил Морозини. – Я во второй раз помешал графине покончить с собой: позавчера, во время осмотра замка Виланув, мне посчастливилось удержать ее в тот момент, когда она собиралась броситься в Вислу. Мне кажется, вы должны уделять ей больше внимания; и не заставляйте Анельку выходить замуж, ее это приводит в отчаяние.

– Оно недолго продлится. Человек, которого я ей предназначил, обладает всем необходимым, чтобы стать лучшим из мужей, к тому же он далеко не безобразен! Позднее она признает, что я был прав. Но сейчас моя дочь увлечена каким-то студентом-нигилистом, от которого может ожидать только неприятностей или даже несчастья... Вы ведь знаете, что такое первая любовь!

– Конечно, но она может обернуться трагедией.

– Будьте уверены, я прослежу за тем, чтобы никакой... драмы не произошло вновь. Еще раз спасибо!.. О! Могу ли я попросить вас сохранить в тайне сегодняшний инцидент? Завтра мою дочь будут обслуживать в ее купе, это избавит вас от неловкости при встрече с ней...

– Незачем просить меня о молчании, – сердито ответил Морозини. – Я не из тех, кто распространяет сплетни. Вам же, как я полагаю, больше нечего мне сказать, и мы можем на этом расстаться.

– Именно этого я и хочу. Доброй ночи, герцог!

– Спокойной ночи!

Когда Северный экспресс прибыл на станцию Берлин – Фридрихштрассе, центральный вокзал, где должен был простоять полчаса, Морозини надел брюки, обулся, набросил шубу и вышел на перрон. За закрытыми шторами в поезде стояла тишина. Ночь в это самое непроглядное время была холодной, сырой, совсем не подходящей для прогулки, однако Морозини, не в силах избавиться от смутного беспокойства, намеренно шагал по перрону, следя за движением или отсутствием оного в различных купе, пока проводник не подошел сказать ему, что поезд отправляется. И Альдо с огромным удовлетворением вновь окунулся в мягкое тепло своего передвижного жилища, ощутив комфорт кушетки, на которую улегся со вздохом облегчения. Анелька, наверное, спала, сжав кулачки, и он поспешил сделать то же самое.

Несмотря на забавные ситуации, связанные с таможенным досмотром, проезд по Германии через Ганновер, Дюссельдорф и Ахен, затем по Бельгии через Льеж и, наконец, по северной Франции через Жимон, Сен-Кантен и Компьень, под неизменно серым и хмурым небом, показался ему невероятно монотонным. Во время первого завтрака в вагоне-ресторане было мало народу, поскольку в середине дня Альдо решил поесть во вторую очередь, чтобы иметь возможность немного задержаться в ресторане, он не встретился с Солманскими. Морозини заметил лишь Сигизмунда, спорившего в коридоре с пассажиром-бельгийцем. Юный красавец пребывал в отвратительном настроении: если он играл этой ночью, то, должно быть, продулся. Анелька же, как обещал отец, не показывалась. Альдо пожалел об этом: видеть ее прелестное личико было для него настоящей радостью.

Поэтому он поспешил побыстрее выйти, когда поезд завершил свой долгий путь на парижском Северном вокзале. Он подошел к началу перрона и встал под огромную железную опору, ожидая, когда схлынет поток пассажиров. Не зная, где должны были сойти Солманские, он надеялся заметить их. К тому же его заинтриговала одна вещь: имя будущего супруга. Анелька сказала: он один из богатейших людей Европы. Но речь ведь шла не о Ротшильде? Девушка, как истинная полька, наверняка католичка...

Эти мысли скрашивали долгое ожидание. Те, кого он высматривал, не спешили появиться. И вдруг он увидел, что они идут в сопровождении Богдана и горничной, а вокруг них суетится толпа носильщиков, а также зевак, привлеченных поистине необыкновенной элегантностью пассажиров, необычной для частного визита. Мужчины были во фраках и цилиндрах. А на голове девушки красовалась очаровательная бархатная треуголка, укутанная вуалью; Анелька поражала гармонией бархата и голубого песца. Она была так красива, что Морозини не удержался и выступил чуть вперед, чтобы полюбоваться ею.

И вдруг его как током ударило: в открытом вороте, отороченном мехом, на изящной шейке сиял густо-синими огнями роскошный кулон, слишком хорошо знакомый Альдо: вестготский сапфир, точная копия которого лежала у него в кармане...

Это случилось так неожиданно, что Морозини на секунду вынужден был опереться о железную балку и встряхнуться, чтобы убедиться, что это не сон. Затем на смену удивлению пришел гнев, и он забыл, что почти полюбил эту женщину, осмелившуюся надеть на себя украденный камень – «кровавую драгоценность», как говорят перекупщики, чаще всего отказывающиеся дотрагиваться до вещи, добытой через убийство. И она еще осмеливалась бессовестно утверждать, что сапфир достался ей от матери, хотя наверняка знала, что есть или нет в собственности семьи...

Короткое замешательство удержало Морозини от безрассудного поступка. Если бы он поддался охватившим его возмущению и ярости, он бросился бы на девушку, чтобы сорвать с нее кулон и выплеснуть ей в лицо все свое презрение, но благоразумие вовремя вернулось к Альдо. Теперь прежде всего надо было узнать, куда направляются эти люди, а затем пристально следить за ними. Схватив чемоданы, которые он не доверил ни одному носильщику, Морозини поспешил нагнать троицу.

Что оказалось нетрудно: блестящие цилиндры двух мужчин плыли над головами пассажиров. Добежав до выхода с вокзала, Морозини увидел, что семейство направляется к роскошному «Роллс-ройсу» с шофером, одновременно выездным лакеем, а рядом с автомобилем гостей дожидается молодой человек, вероятно секретарь. В это время служители вокзала и целая стая носильщиков повернули к большому фургону, предназначенному для багажа.

Альдо же бросился к такси, забрался в кабину вместе с чемоданами и приказал:

– Следуйте за этой машиной и ни в коем случае не упустите ее!

Шофер повернул к нему свое лицо с усами под Клемансо и, насмешливо взглянув на Альдо, сказал:

– Вы из полиции? С виду не скажешь.

– Кто я такой, не важно. Делайте то, что я говорю, и не пожалеете!

– Не беспокойтесь! Поехали, ваша светлость...

И такси, ловко развернувшись, рвануло с такой скоростью, что пассажир едва не свалился на пол, – шофер решил во что бы то ни стало догнать быстроходный автомобиль.