Голубая звезда

Бенцони Жюльетта

Великолепные старинные драгоценности... прекрасные женщины... древние тайны... В жизни князя Альдо Морозини нет в этом недостатка. Однако страсть к авантюрам толкает его на новое приключение. Он ищет четыре драгоценных камня, украденных из храма. Поиски знаменитого сапфира «Голубая звезда» странным образом связывают его судьбу с судьбой юной девушки, такой загадочной и такой прекрасной, что ей на долгие годы суждено стать его тайной мукой. Князь спасает ее от смертельной опасности, однако красавица вынуждена стать женой другого. Но их история еще далеко не закончена...

 

Пролог

Возвращение

Зима 1918

Рaccвeт не наступал очень долго. В декабре так бывает всегда, но эта ночь, казалось, испытывала коварное удовольствие, длясь бесконечно и не желая, видно, смиряться с необходимостью покинуть сцену...

С тех пор как поезд проехал Бреннер, где совсем недавно был воздвигнут обелиск, обозначавший новую границу бывшей Австро-Венгерской империи, Альдо Морозини никак не мог уснуть, ему лишь ненадолго удавалось сомкнуть веки.

Пепельница в его обшарпанном купе, куда после Инсбрука никто не входил, была полна окурков. Еще не погасив одну сигарету, Альдо зажигал другую, и, чтобы проветрить помещение, ему не раз приходилось опускать окно. Снаружи вместе с ледяным ветром в купе врывалась искрящаяся угольная пыль, которую изрыгал старый локомотив, вполне пригодный для отправки на свалку. Но одновременно с пылью через открытое окно проникали и альпийские запахи, ароматы хвои и снега, перемешанные с каким-то тончайшим, едва ощутимым благоуханием, отдаленно напоминающим знакомые испарения над лагунами.

Путешественник ждал встречи с Венецией, как в былые времена – свидания с женщиной в том месте, которое называл своей «сторожевой башней». И, быть может, сейчас сильнее горел нетерпением, ибо Венеция – он был уверен в этом – никогда его не разочарует.

Решив не закрывать окно, Альдо опустился на потертое бархатное сиденье в своем купе первого класса с облупившимися инкрустированными столиками и потускневшими зеркалами, в которых еще недавно отражались белые мундиры офицеров, направлявшихся в Триест, чтобы подняться на палубы австрийских кораблей, стоявших там на рейде. То были погасшие блики мира, обернувшегося кошмаром и анархией для побежденных, облегчением и надеждой для победителей, в числе которых, к большому удивлению самого князя Морозини, оказался и он.

Война как таковая закончилась для него 24 октября 1917 года. Он был одним из тех трехсот тысяч итальянцев, которые составили огромную группировку, взятую в плен при Капоретто вместе с тремя тысячами пушек и множеством других военных трофеев. В результате этого князь провел последний год в тирольском замке, превращенном в лагерь для военнопленных, где по особому разрешению ему была предоставлена хоть и небольшая, но отдельная комната. Произошло это по простой, хотя и не совсем приличествующей данным обстоятельствам причине: перед войной, в Венгрии, во время охоты в имении Эстергази, Морозини познакомился со всемогущим тогда генералом Хотцендорфом.

А ведь неплохим человеком был этот Хотцендорф! Его посещали иногда гениальные озарения, сменявшиеся, увы, драматическими периодами прострации. У него было вытянутое умное лицо, на котором красовались большие усы «а-ля эрцгерцог Фердинанд», ежик белокурых волос и задумчивые глаза неопределенного оттенка. Один Бог знает, что произошло с генералом после того, как в июле месяце он впал в немилость, потерпев ряд поражений на итальянском фронте под Азиаго! Конец войны обрек его на своего рода безвестность, которая, с точки зрения Морозини, позволяла относиться к нему просто как к старому знакомому...

Около шести утра под завывания порывистого ветра поезд прибыл в Тревизо. Теперь всего лишь тридцать километров отделяли Альдо от любимого города. Чуть дрожа, он зажег последнюю, пока еще австрийскую сигарету и, медленно помахав рукой, отогнал дым. В следующий раз у табака будет божественный запах обретенной свободы.

Рассвет уже миновал, когда поезд выехал на длинную дамбу, к которой пришвартовывались венецианские суда. В свете серого дня поверхность лагуны поблескивала как старинное олово. Окутанный желтым туманом город был едва различим, и через распахнутое окно в купе проникал соленый запах моря, доносились крики чаек. Сердце Альдо забилось вдруг с тем особым трепетом, что вызывает предстоящее любовное свидание. Однако ни жена, ни невеста не ждали его в конце дамбы, огороженной двойной стальной проволокой, протянутой над волнами. Мать Морозини, единственная женщина, которую он обожал всю жизнь, недавно умерла, не дожив всего лишь нескольких недель до его освобождения, и горечь той утраты сильно усугублялась ощущением абсурдности происходящего, разочарованием, связанным с необратимостью смерти: такую рану залечить нелегко. Изабелла де Монлор, княгиня Морозини, покоилась теперь на острове Сан-Микеле, под сводами гробницы в стиле барокко, расположенной неподалеку от капеллы Эмилиана. Теперь белый дворец, похожий на цветок, распустившийся над Большим каналом, покажется пустым, лишенным души...

Воспоминание о доме помогло Морозини справиться с болью: поезд подъезжал к вокзалу, а ступать на землю Венеции со слезами на глазах для него было непозволительно. Заскрежетали тормоза; легкий толчок – и локомотив выпустил пар.

Альдо стащил с вагонной сетки свой нехитрый скарб, спрыгнул на перрон и побежал.

Когда он вышел из здания вокзала, туман уже переливался сиреневыми бликами. Морозини сразу заметил Дзаккарию, стоявшего у ступенек, спускающихся к воде. Прямой, как свеча, в котелке и длинном черном пальто, дворецкий ожидал своего хозяина, вытянувшись в струнку; он так привык к своей несгибаемой позе, что иначе держаться, видимо, и не смог бы. Наверное, не так уж легко было обрести такую осанку пылкому венецианцу, который в молодые годы внешне больше смахивал на оперного тенора, нежели на дворецкого княжеского дома.

Годы и обильная еда, которой он был обязан стараниям своей жены Чечины, оставили свой отпечаток, придав Дзаккарии некий масляный лоск, импозантность и степенность; благодаря им он почти достиг той олимпийской величественности, того умения взирать на все чуть свысока, которыми отличались его собратья англичане, всегда вызывавшие у него зависть. Вместе с тем – и это было весьма забавно – полнота придавала ему сходство с императором Наполеоном I, и Дзаккария чрезвычайно этим гордился. Зато Чечину его напыщенность приводила в отчаяние, хотя она и знала, что на сердечные чувства мужа это никак не влияло. Тем не менее женщина любила повторять, что, упади она замертво у него на глазах, Дзаккария будет больше озабочен тем, как сохранить внешнее достоинство, нежели своими горькими переживаниями, в которых Чечина, впрочем, не сомневалась, но была убеждена, что первой его реакцией станут неодобрительно нахмуренные брови из-за несоблюдения внешних приличий.

И тем не менее!.. Заметив приближающегося Альдо в потертом мундире, его восковой цвет лица, свидетельствующий о лишениях и недостатке солнца, царственный Дзаккария сразу утратил всю свою спесь. Со слезами на глазах он бросился к возвратившемуся хозяину, да с такой пылкостью, что котелок свалился с его головы и, как черный мяч, скатился в канал, поплыл по воде, представляя собой забавное зрелище. Но взволнованный Дзаккария даже не обратил на это внимания.

– Князь! – простонал он. – Боже мой, в каком вы виде!

Альдо рассмеялся:

– Ну, не драматизируй, пожалуйста! Лучше обними меня!

Они бросились друг другу в объятия, pacтpoгав молодую цветочницу, раскладывавшую на прилавке свой товар; выбрав великолепную ярко-красную гвоздику, она протянула ее приезжему с легким поклоном:

– С благополучным прибытием! Венеция приветствует одного из вновь обретенных своих сыновей! Примите этот цветок, Excellenza. Он принесет вам счастье...

Цветочница была хорошенькой, свеженькой, как ее маленький передвижной сад. Морозини принял подарок и на улыбку девушки ответил улыбкой.

– Я возьму этот цветок на память. Как вас зовут?

– Дездемона.

И в самом деле, сама Венеция встречала его!

Уткнувшись носом в гвоздику, Альдо вдохнул горьковатый аромат цветка, затем прикрепил его к петлице своего потрепанного мундира и вслед за Дзаккарией влился в суетливый водоворот, который не может отменить никакая война: рассыльные отелей выкрикивали названия своих заведений, почтовые служащие ждали, когда в их лодку погрузят корреспонденцию, гондольеры шастали в поисках ранних клиентов. И наконец толпа людей высаживалась с морского трамвайчика, прибывшего на станцию Cанта-Лючия.

– Стоило замолчать пушкам, как повалили туристы, – удивился Морозини.

Дворецкий пожал плечами:

– Туристы приезжают всегда. Наверное, нужно, чтобы нас поглотило море, только тогда никто не появится... хотя!

У нижних ступеней, перед выстроившимися в ряд мальчишками и зеваками, пассажира ожидала великолепная гондола с бронзовыми крылатыми львами и малиновыми бархатными подушечками, расшитыми золотом, – к вокзалу редко подплывали гондолы такой красоты. Высокий, худой, как танцор, гондольер с белокурыми, отдающими в рыжину волосами изо всех сил старался выудить из воды шляпу Дзаккарии. Он преуспел в этом как раз в тот момент, когда князь спустился в гондолу; юноша поймал промокший головной убор, затем бросил его к своим ногам и весело воскликнул:

– Добро пожаловать, наш дорогой князь! Какая радость, какой чудесный день!

Морозини пожал ему руку:

– Спасибо, Дзиан! Ты прав, день – прекрасный! Даже если солнце немного хмурится.

Но светило тем не менее сделало робкую попытку бросить луч на зеленый купол церкви Сан-Симеон, и он вспыхнул на секунду, будто по-дружески подмигнул. Сидя рядом с Дзаккарией, Альдо наслаждался дуновениями морского ветерка, в то время как Дзиан, легко прыгнув на хвост черного «скорпиона», запутавшегося в красно-золотой сети, одним взмахом длинного весла направил его на середину канала. И длинный водный проспект, по обеим сторонам которого тянулось каменное кружево дворцов всевозможных пастельных оттенков, поплыл навстречу Альдо. Князь мысленно перечислял все названия, как будто хотел убедиться, что долгое отсутствие не стерло их из его памяти: Вендрамин-Калерджи, Фонтана, Пезаро, Сачредо, Корнер, Ка д'Оро, Манин – где родился последний дож, Дандоло, Лоредан, Гримани, Пападополи, Пизани, Барбаричо, Мочениго, Редзонико, Контарини... Дома раскрывали перед путешественником Золотую книгу Венеции, но прежде всего они ассоциировались с родственниками, друзьями, полузабытыми лицами, воспоминаниями, а отливающий всеми цветами радуги туман прекрасно сочетался с этими зданиями, милосердно обволакивая их трещины, заживляя раны... Наконец за вторым изгибом канала появился фасад дворца эпохи Возрождения с возвышающимися над ним двумя изящными обелисками из белого мрамора, и Морозини оторвался от грез: он приближался к своему дому...

– Чечина ждет вас, – вздохнул Дзаккария... – Надела даже праздничное платье. Надеюсь, вы оцените это?

Действительно, перед сводчатым порталом, откуда прямо к зеленой воде спускались широкие белые ступени, стояли три женщины. Издалека их можно было принять за каминные фигурки: та, что стояла в середине, была по круглее остальных и походила на каминные часы, а две другие, стоявшие по бокам, вполне сошли бы за тоненькие подсвечники.

– Давай-ка поторопимся! –сказал Альдо, весело разглядывая красивое платье из черного шелка с торчащими складками и кружевной чепец, украшающие его кухарку. – Чечина долго не выдержит, поскольку не выносит парадной одежды, считая, что она лишает ее вдохновения. А я уже несколько месяцев мечтаю о моем первом домашнем обеде!

– Будьте спокойны! Вчера она четыре раза посылала меня в Сан-Сервало, чтобы запастись самыми крупными моллюсками и самой свежей рыбой. Но вы все же правы: лучше поддержать ее хорошее настроение!

Мудрые слова! Вспышки кухаркиного гнева были столь же знамениты во дворце Морозини, как и ее кулинарные таланты, невероятная щедрость и немыслимые лохмотья, которые она напяливала на себя, когда чудодействовала у своих плит. Чечина родилась у подножия Везувия, и, по-видимому, в ней бурлила и кипела такая же кипящая лава, как в ее родном вулкане, потому-то в Венеции она стала своего рода достопримечательностью. Ибо в этом городе люди были спокойнее, сдержаннее, цивилизованнее, чем на ее родине.

Чечина оказалась главным сувениром, приобретенным матерью Альдо в свадебном путешествии. Она нашла ее на улочке старого Неаполя; девушка рыдала, причитая над телом брата, который стал жертвой одной из банд, что слишком часто нападали на бедные кварталы города и обирали их жителей. Упомянутый брат был, между прочим, единственным родственником Чечины, и ее саму едва не постигла та же участь. Но надолго ли оставили девушку в покое? Пожалев бедняжку, княгиня Изабелла решила взять ее к себе в услужение.

Венеция понравилась маленькой неаполитанке несмотря на то, что климат и подчеркнуто неприступные горожане показались ей не слишком приятными, однако римский профиль и прекрасные черные глаза Дзаккарии, бывшего в те времена лакеем на побегушках, очень скоро покорили ее.

Когда обнаружилось, что юноша питает к девушке ответное пылкое чувство, однажды летом, в жаркий день, их поженили; венчание состоялось в часовне княжеской виллы, владении Морозини на берегу Бренты. Затем, разумеется, началось веселье, во время которого новобрачный немного злоупотребил вальполичеллой. В результате первая брачная ночь прошла очень бурно, ибо Чечина, возмущенная тем, что оказалась предметом похотливых притязаний пьяницы, сначала отколотила супруга палкой от половой щетки, а затем окунула его голову в таз с холодной водой. После этого она отправилась на кухню и приготовила ему чернейший, крепчайший, густейший и ароматнейший кофе, какого тот никогда не пил. Протрезвевший Дзаккария был очень признателен ей за это и забыл о палочных ударах, горя желанием заслужить прощение.

С той приятной ночи 1884 года ссоры и проклятия чередовались в семье Терлунджи со страстными поцелуями, клятвами в вечной любви и вкуснейшими блюдами, которые Чечина тайком готовила для мужа, когда дворцовая кухарка спала, поскольку в те времена молодая женщина служила еще горничной.

Дзаккария обожал скромные ужины наедине с женой, но случилось так, что однажды вечером, вернувшись из гостей раньше, чем предполагалось, князь Энрико, отец Альдо, почувствовал, что ноздри ему щекочет соблазнительный запах; он зашел на кухню, раскрыв тем самым секрет и одновременно кулинарный талант служанки. В полном восторге он безо всяких церемоний уселся рядом с Дзаккарией, потребовал тарелку, бокал и отведал угощения. Неделей позже штатная кухарка бросила свой накрахмаленный фартук в лицо самозванке, а та сложила с себя полномочия горничной, завладев княжескими кастрюлями и получив безраздельное право царить над кухонным персоналом с благословения хозяев дома.

Княгиня Изабелла, происходившая из очень знатного и очень древнего герцогского рода де Монлор из Лангедока, испытывала даже определенное удовольствие, передавая некоторые рецепты блюд заальпийской кухни своей искусной поварихе, которая чудесно их готовила. Благодаря этому все детские годы Альдо с наслаждением вкушал всякие лакомства: воздушные суфле сменялись хрустящими или мягкими пирожками, восхитительным желе и прочими всевозможными кулинарными изысками, которые появляются на кухне, если жрица этого святилища изо всех сил старается побаловать своих домочадцев. Небо не одарило Чечину радостью материнства, и поэтому всю свою нерастраченную материнскую нежность она обратила на маленького хозяина, которому это было только приятно.

Его родители много путешествовали, и Альдо нередко оставался во дворце один. Немало блаженных часов провел он, сидя на кухне на табурете и глядя, как Чечина колдует над плитой, занимаясь своей кулинарной алхимией, одновременно распекая поварят, в промежутках во весь голос исполняя оперные арии или неаполитанские песни, репертуар которых был у нее огромен. Надо было видеть Чечину с разноцветными лентами в волосах по неаполитанской моде и в ярких, пышных лохмотьях, прикрытых белым перкалевым фартуком; этот наряд становился все шире и шире по мере того, как его владелица обретала совершенную форму яйца.

Несмотря на очевидные соблазны, Альдо далеко не все время проводил в этом раю. Ему подыскали воспитателя-француза по имени Ги Бюто. Этот молодой очень образованный бургундец постарался вложить все свои знания в голову ученика, но делал это безо всякой системы. Он вперемешку рассказывал ему о греках и римлянах, Данте и Мольере, Байроне и строителях пирамид – фараонах, о Шекспире и Гете, Моцарте и Бетховене, Мюссе, Стендале, Шопене, Бахе и немецких романтиках, о французских королях, венецианских дожах и цивилизации этрусков, возвышенной строгости римского искусства и страстях Возрождения, об Эразме и Декарте, Спинозе и Расине, блестящей эпохе Людовика XIV и величии герцогов Бургундских, по знатности почти равных королю, – короче, Бюто делился всем, что скопилось в его собственной голове, в надежде сделать из Альдо настоящего эрудита. Он приобщил своего ученика к некоторым интересным математическим теориям, физике и естествознанию, но прежде всего он познакомил его с историей драгоценных камней, к которым учитель испытывал такую же сильную страсть, как к винодельческой продукции его родной страны. Благодаря усилиям Бюто к восемнадцати годам юный Морозини говорил на пяти языках, умел отличить аметист от турмалина, берилл от корунда, медный колчедан от золотого самородка и, с другой стороны, «мерсо» от «шассань-монтраше», хотя нельзя не упомянуть и о менее достойных напитках, таких, как «орвието» или «лакрима-кристи».

Естественно, «царство» Чечины заинтересовало воспитателя. Он беседовал здесь с кухаркой, демонстрируя чудеса красноречия и прерываясь лишь для скромной дегустации, но никогда не нарушал приличий. В результате, прибыв в Венецию худым, как герой Октава Фейе, Ги Бюто округлился почти как священнослужитель, но тут князь Энрико объявил ему, что намерен доверить дальнейшее воспитание сына швейцарскому учебному заведению. Бедняга поначалу сильно разволновался, но очень скоро пришел в себя, сообразив, что не могло быть и речи о том, чтобы хозяева замка расстались с человеком его достоинств. Так наставник превратился в библиотекаря. Другими словами, Ги Бюто попал в рай, и от глубокого исследования, посвященного венецианскому обществу XV века, он отрывался только ради сочных кусочков, перепадавших ему из рук Чечины, неистощимых, как рог изобилия...

После гибели отца, упавшего с лошади в лесу Рамбуйе во время охоты на оленя, за которым он погнался вместе с неутомимой герцогиней Узесской, Альдо ничего не изменил в семейном укладе. В доме Морозини все любили господина Бюто, и никто не думал, что он когда-нибудь покинет его. И только война лишила этого милого человека его тихой синекуры. К несчастью, о том, что с ним произошло, ничего не было известно. После того, как его объявили без вести пропавшим на дороге славы, все решили, что он погиб неизвестно как, но смерть его была подвигом. Чечина, сразу забыв об их бесконечных дискуссиях, оплакала Бюто как брата и изобрела торт с черной смородиной, который назвала его именем...

Гондола причалила к нижней ступеньке лестницы, и глаза кухарки, поджидавшей князя, наполнились слезами, затем, издав трубный звук, заставивший людей броситься к окнам, а чайку, ловившую рыбу, нырнуть от страха в воду, Чечина бросилась на шею своему «маленькому князю», как она его называла, невзирая на его высокий рост.

– Madonna Santissima!.. До чего же они мне его довели, безбожники!.. Разве можно было так с ним обращаться!.. Мой малыш!.. Мой Альдино!.. Есть ли справедливость в этом презренном мире...

– Ну, конечно, есть, Чечина! Ведь Германия и Австрия побеждены.

– Этого недостаточно!

Объятия, ласки, потоки слез обрушились на Морозини, утонувшего в колышущейся, как морская зыбь, необъятной груди его «кормилицы», которая ни на секунду не прекращала выкрикивать какие-то угрозы. Вскоре Альдо уже сидел на кухне, на том же табурете, что и прежде, не успев понять, как он мог, ничего не заметив, пересечь большой вестибюль, дворик и другие помещения замка. Перед ним уже дымилась чашка горячего кофе, а почтенная матрона намазывала маслом булочки, которые только что достала из печи.

– Пей, ешь! – приказала она. – А разговаривать будем завтра.

Альдо, чуть прикрыв глаза, вдыхал аромат благороднейшего напитка, он с трудом проглотил одну булочку, только для того, чтобы доставить удовольствие кухарке, ибо от волнения у него пропал аппетит, затем выпил три чашки чудеснейшего кофе, после чего, отодвинув прибор, облокотился на стол:

– А теперь, Чечина, расскажи мне о моей матери. Я хочу знать, как это произошло.

Неаполитанка застыла перед буфетом, куда убирала посуду. Спина ее напряглась, как будто в нее попал снаряд. Затем Чечина протяжно вздохнула.

– Что я могу тебе рассказать? – спросила она, не оборачиваясь.

– Все, поскольку я не знаю ничего. Твое письмо было каким-то путаным.

– Я никогда не умела справляться с пером. Но не хотела, чтобы ты узнал о несчастье от кого-нибудь другого. Мне казалось, что, если ты получишь это печальное известие от меня, оно причинит тебе меньше боли. К тому же Дзаккария был слишком потрясен, не мог сложить и трех слов. Он такой ранимый, несмотря на свой важный вид!

Альдо встал, подошел к Чечине и ласково обнял ее за плечи; почувствовав, как женщина задрожала от нахлынувшего снова горя, он разволновался.

– Ты была права, дорогая Чечина. Никто не знает меня лучше, чем ты. Ну а теперь присядь и расскажи. Я до сих пор не могу в это поверить...

Он пододвинул ей стул, и Чечина упала на него, достав носовой платок, чтобы вытереть глаза. Затем высморкалась и наконец вздохнула:

– Рассказывать-то почти нечего. Все произошло так быстро!.. В тот вечер твоя кузина Адриана приходила на чай, и вдруг госпоже княгине стало дурно. У нее ничего не болело, только появилась странная усталость. Тогда госпожа Адриана уговорила ее прилечь и отвела в спальню. Через минуту ваша кузина спустилась и сказала, что ее сиятельство не будет обедать, но велела мне приготовить немного липового отвара.

Я поднялась к вашей матушке, когда настой был готов, но бедняжка не захотела пить его. Она даже немного рассердилась, заявив, что госпожа Адриана – упрямица и заставляет ее глотать то, чего она не хочет. Тогда я объяснила, что мой липовый отвар, подслащенный медом, успокоит ее нервы и что, на мой взгляд, она выглядит не лучшим образом, но я прекрасно поняла, что только раздражаю ее; госпожа пожелала, чтобы ее оставили в покое и дали уснуть. Тогда я поставила сосуд с отваром на ночной столик, пожелала ей спокойной ночи и спустилась в холл, посоветовав Ливии не беспокоить хозяйку.

Но на следующее утро, когда Ливия поднялась в спальню госпожи с утренним завтраком на подносе, я услышала крики и рыдания девушки. Мы с Дзаккарией бросились наверх… и поняли, что госпожи Изабеллы больше нет с нами и что… о Боже мой!

Альдо позволил ей с минуту поплакать у него на плече, превозмогая собственную боль, затем спросил:

– Кто такая Ливия?

– Та из двух девушек, что повыше, – ты видел их, когда подплывал к замку. Она и Приска, вместе с нами двумя, заменили всю прежнюю прислугу: мужчины ушли воевать, а многие женщины, слишком старые и очень напуганные, захотели вернуться в свои семьи. И кроме того, уже не хватало средств на содержание такой уймы народа. Венжурина, горничная твоей матушки, умерла от гриппа, и на ее место взяли Ливию. Добрая малышка, между прочим, хорошо выполняла свои обязанности, и госпожа княгиня была ею довольна.

– А что сказал врач? Я прекрасно знаю, что моя мать никогда его не приглашала. Однако при таких обстоятельствах вы должны были вызвать доктора Грациани?

– Уже два года он парализован и не встает со своего кресла. А тот, что пришел, говорил о сердечном приступе…

– Но ведь это странно, не так ли? Матушка никогда не жаловалась на сердце, а после смерти отца вела скорее размеренный образ жизни…

– Я абсолютно с этим согласна, но, как сказал доктор, достаточно одного...

И в этот момент вошел Дзаккария, который, видно, не хотел, чтобы его жене пришлось одной разделить первый тяжелый миг с тем, кого она считала своим сыном. Покрасневшие глаза Чечины, скорбное лицо Альдо ясно говорили о том, каков был их разговор. Их состояние тут же передалось Дзаккарии:

– Какое великое горе для нас, дон Альдо! Душа этого дворца ушла вместе с нашей любимой княгиней...

Слезы навернулись на его глаза, но Дзаккария взял себя в руки и сообщил, что только что позвонил нотариус, мэтр Массария, чтобы узнать, не соблаговолит ли князь Морозини принять его до полудня, если, конечно, он не слишком устал с дороги.

Немного удивленный и обеспокоенный такой поспешностью, Альдо согласился на этот первый визит: в половине двенадцатого ему будет очень удобно. У него как раз останется время по-настоящему заняться туалетом.

– Ванна готова, – объявил Дзаккария, вновь обретший свой торжественный тон. – Я помогу вашему сиятельству!

– Об этом не может быть и речи! Там, откуда я прибыл, мне пришлось справляться со всем самому. Постарайся только найти в гардеробе хоть что-нибудь подходящее для меня сейчас!

Обиженный дворецкий покинул кухню. Морозини вернулся к Чечине, чтобы задать ей последний вопрос: не слышала ли она о приезде в Венецию графини Вендрамин?

Лицо Чечины сразу потухло, опустилась какая-то невидимая штора. Она расправила плечи, выпятила грудь, как оскорбленная курица, и заявила, что ничего об этом не знает, но, слава Богу, шансов на приезд графини нет никаких!

Морозини ничего не оставалось, кроме как улыбнуться: он ожидал подобного ответа. Объяснить это было довольно трудно, но Чечина, как правило поощрявшая любовные авантюры Морозини, почему-то возненавидела Дианору Вендрамин. Разумеется, она не была с ней знакома, но рыночных сплетен и того факта, что Дианора – иностранка, для Чечины было вполне достаточно. Несмотря на космополитизм Венеции, ее маленький народ испытывал к «северянам» антипатию, которая частично объяснялась долгим периодом австрийской оккупации, а Дианора была датчанкой.

Этой девушке, дочери разорившегося барона, не было и восемнадцати лет, когда она пробудила безумную страсть в душе одного из самых знатных патрициев в Лагуне; он женился на ней, хотя был на добрых сорок лет старше невесты.

Через два года Дианора стала вдовой: ее супруга убил на дуэли румынский господарь, покоренный нордической прелестью и аквамаринового цвета очами молодой женщины.

Альдо Морозини познакомился с ней за несколько месяцев до объявления войны, в рождественскую ночь 1913 года, на праздничном ужине у леди Грей, известной красотки, которая принимала в своем дворце Лидо космополитическое, довольно разношерстное, но элегантное и зажиточное общество. В этот вечер графиня Вендрамин впервые появилась в свете после трехлетнего отсутствия, связанного со смертью ее супруга. Столь скромное поведение позволило ей избежать многих унизительных ситуаций: поговаривали, что румын был ее любовником и что именно она придумала такой способ избавиться от богатого, но осточертевшего ей мужа.

При ее появлении – молодая женщина приехала поздно, как раз в тот момент, когда гости готовились пройти к столу, – все разговоры сразу оборвались, настолько сильное впечатление произвела она на присутствовавших: молодой модельер Пуаре облачил ее в бледно-серый шелковый панбархат с синим отливом, будто инеем усыпанный мелким хрустальным бисером, плавные линии платья с высоким лифом, перетянутым под грудью, облегали стройное тело, никогда не знавшее корсета; молодая женщина была похожа на цветок, чуть тронутый морозом. Платье сужалось книзу, стягивая лодыжки, достойные танцовщицы, и точеные ножки, которые выглядывали из-под запаха, слегка приоткрывавшего их и переходящего в шлейф. Длинные и узкие рукава доходили почти до пальцев, унизанных бриллиантами, а глубокий остроконечный вырез декольте, заканчивающийся только у лифа, позволял оценить восхитительные плечи и заметную округлость прелестных грудей. Диадема в две сотни каратов, сочетающаяся с колье, украшавшим шею и подчеркивавшим ее хрупкость, увенчивала шелковистую массу льняных волос, уложенных по-гречески. Действительно, в зал вошла настоящая королева, и каждый – особенно каждая! – прекрасно осознал это, но никто не был так потрясен, как князь Морозини, который сразу оказался рабом этих прозрачных глаз. Дианора Вендрамин была так красива, что даже затмила ослепительную княгиню Русполи, надевшую в тот вечер фантастические жемчуга, принадлежавшие когда-то Марии Манчини.

Обнаружив, что снежная сильфида оказалась его соседкой за столом, Альдо потерял голову от счастья и почти не прислушивался к общему разговору. Он весь погрузился в созерцание и был так ослеплен ее красотой, что часом позже не мог вспомнить, о чем он с ней беседовал. Морозини слушал не слова, а лишь музыку этого низкого, глуховатого голоса, который задевал его нервы, как смычок струны скрипки.

В полночь, когда слуги в напудренных париках открыли окна, чтобы был слышен рождественский звон колоколов и гимны в исполнении детей, заполнивших гондолы, Альдо поцеловал руку Дианоре и пожелал ей такого же светлого Рождества, какое благодаря ей переживает сам. На это молодая женщина ответила ему улыбкой.

Позднее они танцевали, а затем она позволила ему проводить ее до дома, и тогда срывающимся голосом, какого у него никогда не было, Морозини осмелился заговорить о любви, попытавшись выразить в словах ту страсть, что она успела зажечь в нем. Дианора слушала его молча, с закрытыми глазами; разомлев в мягкой нежности своей накидки из шиншиллы, она была так неподвижна, что Альдо решил, будто она уснула. И, глубоко удрученный, замолчал. Тогда она приподняла свои длинные ресницы над светлыми озерами глаз и, склонив сверкающую драгоценностями головку ему на плечо, прошептала:

– Продолжайте! Мне нравится слушать вас.

В следующее мгновение он припал к ее губам, а несколько позже, в Кампо Сан-Поло, где находился старинный дом, принадлежавший молодой женщине, он уже сбрасывал с нее платье лунного цвета и, уткнувшись лицом в каскад мягких как шелк распущенных белокурых волос, не мог поверить в сказочный рождественский подарок, преподнесенный ему судьбой, – близость с Дианорой в ту же ночь, когда они впервые встретились.

Прошло несколько месяцев; то была вспышка безумной страсти, нашедшей приют в благоухающих апельсиновых садах виллы в Сорренто, которые спускались прямо к морю, где они, обнаженные, любили купаться вдвоем под звездами, а затем в маленьком дворце, спрятавшемся под олеандрами на берегу озера Ком. Влюбленная парочка бежала из Венеции от тысяч слишком любопытных, а то и осуждающих взглядов. Кроме того, Альдо не хотел беспокоить мать, ибо знал, что она была противницей связи с этой женщиной, которую считала опасной.

Тем не менее, опьяненный любовью, он с первых дней предлагал Дианоре стать княгиней Морозини, но молодая женщина отказалась, приведя довольно разумный довод – время для брака было не совсем подходящим. Вот уже несколько месяцев со всех концов Европы доносились зловещие слухи о том, что сгущаются тучи, предвещающие бурю. И, судя по всему, они уже находили подтверждение в реальности.

– Может случиться так, что вам придется драться, мой дорогой, а у меня нет никакого желания испытывать тревогу. И еще меньше меня прельщает перспектива оказаться в роли вдовы, которую я уже исполняю и о которой вы помогаете мне забыть...

– Вы могли бы совсем избавиться от этой роли, и если вы действительно меня любите, то тревогу вам придется испытать все равно, независимо от того, замужем вы за мной или нет.

– Возможно, но, по крайней мере, никто не будет говорить, что я принесла вам несчастье. И, кроме того, став вашей женой, я буду чувствовать себя обязанной страдать, а с вами мне не хочется переживать ничего, кроме счастья.

28 июня 1914 года, в то время как эрцгерцог Франц-Фердинанд, наследник австро-венгерского престола, и его супруга были сражены пулями Гаврилы Принципа, Дианора и Альдо совершали лодочную прогулку по озеру. Страстная поклонница Стендаля, молодая женщина любила отождествлять себя с герцогиней Сансевериной, чьей жизненной энергией, вольнолюбием и страстностью она восхищалась. Альдо это немного раздражало.

– Для такой роли у вас не тот возраст, – с иронией говорил он, – да и я не могу соперничать с юным Фабрицио... который, кстати, никогда не был любовником Сансеверины! К ее большому сожалению! А я – твой, моя красавица, принадлежу тебе и чрезвычайно влюблен. Вот почему я с сожалением вспоминаю о Сорренто, где мы не слишком предавались романтическим грезам любви, чтобы все не кончилось плохо...

– Все имеет свой конец...

– Я не хочу слышать этого слова, когда речь идет о нашей любви... и мне очень жаль, что вы захотели покинуть Сорренто, предпочтя ему это великолепное, но навевающее легкую меланхолию озеро... Я предпочел бы видеть вас в лучах солнца, в одежде из одних волос!

– Какой варвар! А я-то хотела угодить вам...

В течение всей прогулки она не позволила ему приблизиться к себе. Он не настаивал: подобные капризы, разжигающие желание, иногда были ей необходимы, и Альдо охотно терпел их, зная, что награда окажется соразмерной искушению, которому он стоически противился.

Так случилось и в ту ночь. Дианора отдавалась неистово, как никогда, без передышки требуя все новых ласк, будто никак не могла насытиться любовью. Быть может, догадываясь, что их волшебные часы уже сочтены, молодая женщина хотела просто подарить своему возлюбленному незабываемое воспоминание, но Альдо не знал этого или не хотел знать.

И действительно, утром слуга сообщил им о трагедии в Сараево. Дианора сразу приказала уложить свои вещи.

– Я немедленно должна вернуться в Данию, – объяснила она Морозини, удивленному столь поспешно принятым решением... – Король Христиан, надеюсь, сумеет сохранить наш нейтралитет, но, в любом случае, там я буду в большей безопасности, нежели в Италии, где на меня всегда смотрели как на иностранку, которую неплохо было бы уличить в шпионаже.

– Не говорите глупостей! Станьте моей женой, и вы будете защищены от всего.

– Даже когда вы окажетесь далеко?.. Ведь это война, Альдо, не обманывайте себя! И я предпочитаю жить рядом со своими, поэтому должна проститься с вами прямо сейчас. Помните о том, что я вас очень любила!

– Значит, вы меня больше не любите? – спросил задетый за живое Альдо.

– Люблю, но, по правде говоря, это больше не имеет значения.

Увернувшись от поцелуя, который он надеялся сорвать с ее губ, Дианора легонько оттолкнула его, ограничившись протянутой рукой; он хотел было удержать ее, но Дианора отдернула ладонь.

– Так будет лучше! – сказала она со слегка натянутой улыбкой, которая ему не понравилась. – На этом месте круг замыкается, ведь именно так все началось в доме леди Грей. С того момента мы не расставались, и мне приятно, что наше прощание происходит так же элегантно...

Она прикрыла светлой замшей перчатки след поцелуя Альдо, затем, отказавшись от предложения Альдо сопровождать ее и помахав напоследок рукой, села в машину, которая должна была доставить ее в Милан. И больше ни разу не обернулась. Облачко пыли под голубым корпусом автомобиля стало последним воспоминанием Морозини о его возлюбленной. Она ушла из его жизни, как уходят из дома: закрыв за собой дверь и даже не подумав оставить адрес, тем более назначить свидание.

– Нужно довериться судьбе, – заявила она. – Иногда время возвращается...

– Таков был девиз Лоренцо Великолепного, – заметил Альдо. – Но только итальянка может верить в это. Вы – нет!

Хотя Дианора сочла их прощание элегантным, такой способ расставания глубоко ранил Морозини, задев его сердечные чувства и мужскую гордость. До Дианоры у него было немало любовных связей, но для Альдо они никогда не имели последствий. Всегда заканчивались по его собственной инициативе, но не резко; как правило, разрыв выглядел вполне утешительным для заинтересованной дамы, ибо Морозини обладал своего рода талантом превращать любовные отношения в дружеские.

На этот раз все получилось совсем иначе. Альдо оказался рабом столь пленительного воспоминания, что оно проникло в каждую его клеточку и не изгладилось за четыре года войны. Когда он вспоминал о Дианоре, его охватывало желание и вместе с тем ярость, жажда мщения; он особенно распалялся оттого, что осторожная Дания, хотя и сохранявшая нейтралитет, оказывала помощь Германии. Морозини горел нетерпением увидеть бывшую любовницу, прекрасно понимая, что это невозможно. Позади было слишком много смертей и руин! Ужасная стена ненависти выросла теперь между ними...

Воспоминание об этой любви лишь на несколько мгновений отвлекло Морозини – ровно на столько времени, сколько понадобилось, чтобы покинуть кухню под встревоженным взглядом Чечины и вернуться в вестибюль. Там его вниманием снова завладела немного торжественная, но спокойная и утешительная красота дома. Образ Дианоры отступил: она никогда не переступала порога дворца.

Взглядом и рукой он погладил отливающие золотом бронзовые фонари, старинные реликвии с галеры, которой командовал один из Морозини в битве при Лепанте. Когда-то в праздничные вечера их зажигали, и в свете этих фонарей сверкал разноцветный мрамор плиточного пола, отливали золотом освещенные балки потолка, который невозможно было увидеть, не откинув назад голову. Альдо медленно поднялся по широкой лестнице, перила которой были отполированы руками стольких людей, поднимавшихся в portego, длинную галерею-музей; такие галереи составляли гордость многих венецианских дворцов.

Галерея Морозини отличалась морской спецификой. Вдоль стены, увешанной портретами, в основном принадлежавшими кисти знаменитых художников, стояли украшенные гербами деревянные скамьи, чередующиеся со столиками из порфира, на которых в стеклянных клетках стояли модели каравелл с раздутыми парусами, карак, галер и других кораблей Светлейшей Республики. На полотнах были изображены люди, неизменно облаченные в роскошные одежды; эти фигуры образовывали своего рода кортеж вокруг самого величественного портрета, представляющего дожа в латах и красной мантии, с золотым рогом на голове и гордым выражением глаз – Франческо Морозини, прозванного Пелопоннесцем, морского генерала, принимавшего участие в четырех кампаниях против турок; он умер в 1694 году в Навплии, когда уже стал главнокомандующим венецианского флота.

Хотя род Морозини прославили еще два дожа – первый, Марино, занимал этот пост с 1249 по 1253 год, а другой, Микеле, умер от чумы в 1382 году на исходе всего лишь четырехмесячного правления, – Франческо был самым великим из Морозини, необыкновенным человеком, могущество которого сочеталось с мудростью; Венеция обязана ему одной из самых славных страниц своей истории, которая для него стала последней... В другом конце галереи, напротив портрета дожа, был установлен fano – тройной фонарь, генеральский атрибут с корабля Франческо, принимавшего участие в битве у острова Негропонт.

Альдо задержался на минуту у портрета великого предка. Ему всегда нравилось это бледное тонкое лицо, обрамленное седыми волосами, его чувственный рот, оттененный усами и эспаньолкой, а также глубоко посаженные черные глаза, взирающие гордо и властно из-под нахмуренных от нетерпения бровей. Художнику, наверное, было нелегко заставить его стоять неподвижно...

Альдо подумал, что на фоне такого великолепия он в своем старом потертом мундире, должно быть, представляет жалкое зрелище... Многозначительный взгляд генерала, казалось, был обращен ему прямо в глаза и требовал отчета за ратные подвиги, которыми, честно говоря, Альдо не мог похвастаться. Тогда, подчиняясь какой-то неведомой силе, он на мгновение преклонил колено перед дожем, будто это был живой человек, и прошептал:

– Я не уронил своего достоинства, светлейший синьор! Я по-прежнему один из вас...

Затем он встал и помчался на второй этаж, не задержавшись возле комнаты матери. Нотариус скоро будет здесь, не время предаваться печали...

Морозини, конечно, испытывал удовольствие, любуясь знакомой обстановкой, но не мог продлить эти сладостные мгновения, поскольку торопился сбросить с себя рубище военнопленного. Тем не менее он задержался, чтобы поставить гвоздику маленькой цветочницы в изящную, отливающую всеми цветами радуги вазу, и перенес ее на свой ночной столик. Затем, раздеваясь на ходу, он ринулся в ванную и с наслаждением окунулся в пахнущую лавандой дивную теплую воду.

Прежде он любил нежиться в ванне, покуривая и читая газеты. Это чудесное место способствовало размышлениям, но на этот раз он ограничился лишь тем, что намылил всего себя до кончиков волос и растер тело жесткой мочалкой. По окончании процедуры вода стала серой и не совсем подходящей для неги. Поэтому Альдо выскочил из ванны, вытащил затычку, чтобы слилась вода, вытерся, обрызгал себя английской лавандовой водой и, укутавшись затем в махровый банный халат, почувствовал себя наверху блаженства. Потом он побрился, закурил сигарету и вернулся в свою комнату.

В гардеробной комнате, смежной со спальней Альдо, возился Дзаккария. Он доставал из полотняных чехлов костюмы всевозможных цветов, разнообразного покроя и осматривал их критическим взглядом.

– Так принесешь ты мне что-нибудь надеть или ты уже успел побросать мою одежду в огонь? – крикнул Морозини.

– Наверное, так и надо было сделать! Вряд ли теперь что-нибудь подойдет вам по размеру. Эти костюмы повиснут на вас, как на вешалке. За исключением, может быть, вечерних туалетов, ибо плечи, слава Тебе, Господи, у вас какие были, такие и остались!

Альдо вышел к нему и рассмеялся:

– Я не намерен принимать Массарию во фраке и белом галстуке! Ну-ка подай мне вот это!

«Этим» оказались серые фланелевые брюки и темно-синий блейзер, которые он носил в Оксфорде в тот год, который прожил там, совершенствуя свой английский. Затем Морозини выбрал белую шелковую рубашку и галстук тех цветов, которые отличали студентов его бывшего колледжа. Завершив свой туалет, он оглядел себя со сдержанным удовлетворением:

– В конце концов я не так уж плохо выгляжу!..

– Вы не слишком требовательны! У этих мягких рубашек – никакой элегантности! Они хороши для студентов и рабочих! Я сотню раз говорил вам об этом. Ничто не может сравниться...

– Раз тебе моя рубашка не нравится, иди и посмотри, не пришел ли нотариус! Его пристегивающийся воротничок утешит тебя. Проводи этого человека вместе с его воротничком в библиотеку.

Вооружившись парой щеток для волос в черепаховой оправе, Альдо принялся укладывать свою густую черную шевелюру; на висках уже появилось несколько серебряных нитей, совсем неплохо сочетавшихся с матовой кожей, обтягивающей костяк надменного лица, вполне подходящего для кондотьера. Однако Альдо оценивал себя без снисхождения: куда подевались его прежние мускулы? Что же касается осунувшегося лица с ввалившимися от постоянного недоедания щеками – в Австрии в последнее время совсем нечего было есть! – то оно выглядело гораздо старше тридцати пяти его нынешних лет. Только глаза стального голубого цвета, иногда зеленевшие от гнева, но в основном смотревшие беззаботно и часто насмешливо, не утратили молодого блеска, так же как белые зубы, обнажавшиеся временами в безмятежной улыбке, которая в настоящий момент больше смахивала на гримасу.

– Посмешище! – вздохнул он. – Придется снова наращивать мускулатуру, заниматься спортом! К счастью, море недалеко, буду плавать!

Подбодрив себя таким образом, Альдо спустился в библиотеку. Это была его любимая комната. Он провел здесь столько приятных минут со своим дорогим Бюто, который умел одинаково поэтично рассказывать о трагической смерти дожа Марино Фальеро, запечатленного на картине Эжена Делакруа, о долгой борьбе против турок, сонетах Петрарки.... или запахе зайца, приготовленного «по-королевски». Став мужчиной, Альдо любил посидеть здесь и выкурить последнюю сигару, перед тем как отправиться спать, слушая, как во внутреннем дворике фонтан напевает свою сладкоструйную мелодию. Приятный запах великолепных гаванских сигар, наверное, еще блуждает среди этих обшитых дубом стен и древних переплетов.

Так же как галерея, книжный зал свидетельствовал о морских пристрастиях рода Морозини. На огромном стеллаже были сложены старинные карты, представляющие собой настоящее сокровище. Помимо каталонского атласа еврея Креска, здесь находились лоции, неполные, конечно, но тем не менее драгоценные, ибо их составляли по приказу португальского принца Генриха Мореплавателя на той удивительной Вилла ду Инфанти в Сагрише, неподалеку от мыса Сан-Висенти, которая была дворцом, монастырем, арсеналом, библиотекой и даже университетом одновременно. Сохранилась также и знаменитая карта венецианца Андреа Бьянки, на которой частично были указаны Карибские острова и кусочек Флориды, отмеченные этим мореплавателем задолго до того, как Христофор Колумб поднял паруса своих каравелл. Были здесь и другие лоции, принадлежавшие когда-то генуэзцам, византийцам, майориканцам или венецианцам, которые владельцы, попадая в плен, предпочитали выбрасывать в море, чтобы они не попали в руки врага.

В расписных шкафах с тяжелыми дверцами были сложены бортовые журналы, древние трактаты по навигации. В одной из витрин выставлены астролябии, армиллярные сферы и один из первых компасов. Огромный глобус на бронзовом каркасе стоял у окна в лучах солнечного света, а на шкафах выстроились в ряд другие великолепные и бесполезные теперь сферические модели Земли. Затем шли подзорные трубы, секстанты, компасы и удивительная рыба из намагниченного железа, которой, по преданию, пользовались викинги, пересекавшие Атлантический океан, хотя этого понятия в те времена еще не существовало. Весь мир, его история и самые захватывающие приключения, пережитые людьми, уместились на этих полках, заваленных драгоценными фолиантами, переливающимися многоцветием кожи и золотистыми заклепками. Запах прошлого смешался здесь с ароматом вполне современных сигар...

Указательным пальцем Морозини приподнял крышку шкатулки из красного дерева, где в прежние времена хранились длинные гаванские сигары с его гербом на ободке, их выписывали с Кубы. Шкатулка была пуста, но на дне осталось немного крошек, которые Морозини собрал и поднес к носу. Он надеялся, что теперь вновь обретет хотя бы это удовольствие...

Чье-то покашливание вернуло его на грешную землю... Застенчивым голосом кто-то прошептал:

– Гм!.. Надеюсь, я не помешал...

Морозини тут же обернулся к посетителю и протянул ему обе руки:

– Очень рад видеть вас, дорогой мэтр! Как поживаете?

– Хорошо, очень хорошо... спасибо, но прежде следовало бы спросить об этом вас, князь...

– Не говорите мне, что я плохо выгляжу: Чечина уже взяла на себя заботу об этом, поклявшись привести меня в порядок. Садитесь, пожалуйста! – добавил Морозини, указав на кресло, обтянутое старинной кожей и стоявшее рядом с табуретом на крестовине, который он предназначал для себя. – А вы не переменились! – заметил Альдо, разглядывая добродушное лицо с увенчанным пенсне толстым носом и стоящий торчком безупречно накрахмаленный пристегивающийся воротничок, который, должно быть, порадовал душу Дзаккарии. Морозини очень любил мэтра Массарию. Его усы и тронутая сединой бородка принадлежали, пожалуй, ушедшему веку, так же как добрая душа и чистая совесть, но вместе с тем это был человек необыкновенно сведущий в своем деле, очень тонкий, необыкновенно строгий финансовый эксперт и к тому же старый друг семьи. Его безграничная молчаливая преданность матери Альдо ни для кого не была тайной, однако никто не осмеливался даже слегка потешаться над этим, потому что его привязанность была очень трогательной.

Пьетро Массария так и не женился, утверждая, что страстно любит свободу, что позволило ему избежать нескольких браков, навязываемых ему отцом, но в действительности он любил только одну женщину в мире – княгиню Изабеллу. Не смея надеяться – и не без основания! – взять ее в супруги и еще менее – в любовницы, нотариус решил стать самым преданным и смиренным другом любимой женщины, храня в тайнике всегда запертой на три оборота шкатулки свое единственное сокровище – ее маленький портрет, написанный им самим по фотографии; каждое утро он доставал его и ставил перед ним свежий цветок.

Внезапная кончина той, кого он обожал, сразила его. Альдо заметил это, повнимательнее приглядевшись к нотариусу. Несмотря на то что было сказано несколько минут назад, Массария показался ему старше своих шестидесяти двух лет. Его пухленькое тело как-то съежилось, а красные веки за стеклами пенсне свидетельствовали о том, что он слишком часто проливал слезы.

– Итак, каким ветром вас ко мне занесло? – спросил Альдо. – Полагаю, вам не терпится что-то рассказать мне...

– ...коль скоро я осмелился побеспокоить вас сразу по приезде? Я видел, как вы приехали, и очень хотел быть первым из друзей, поздравивших вас с благополучным прибытием. Кроме того, я подумал, не лучше ли будет, если я как можно скорее введу вас в курс ваших дел. Боюсь только, что упомянутый вами ветер покажется вам не совсем благоприятным, но вы всегда были энергичным молодым человеком, а война, как мне кажется, приучила вас смотреть правде в глаза.

– Этого у нее не отнимешь! – бодрым тоном поддержал нотариуса Морозини, довольно ловко скрывший беспокойство, посеянное столь неутешительной преамбулой Массарии. – Но сначала давайте что-нибудь выпьем! Это лучший способ возобновить наши добрые отношения...

Он открыл старый шкафчик, укрепленный на кронштейне, достал из него два стеклянных бокала с золотой гравировкой и соответствующую им бутылку, на три четверти наполненную жидкостью янтарного цвета.

– Токай моего отца! – объявил Альдо. – Вам он нравился, если не ошибаюсь? Судя по всему, Дзаккария берег этот пузырек, как сосуд с миром, – сохранилось все до последней капли!

Он налил вина гостю и себе, затем, держа свой бокал между пальцев, сел на табурет, предоставив старому другу время насладиться венгерским вином, которое должно было напомнить о старых добрых временах, отхлебнул глоток сам, секунду подержал вино на языке, проглотил его и заявил:

– Вот теперь я готов выслушать вас! Однако... если возможно, мне хотелось бы избежать разговора о моей матушке. Я... я пока еще не могу этого вынести.

– Я тоже... Мне очень тяжело.

Чтобы подбодрить себя, Массария проглотил добрую треть вина из бокала, затем, достав носовой платок, протер пенсне, снова водрузил его на нос и наконец, изобразив дрожащими губами нечто отдаленно напоминающее улыбку, бросил на хозяина скорбный взгляд:

– Простите меня! Смешно в моем возрасте так легко поддаваться эмоциям!

– Я так не считаю, но поговорим о делах! В каком же они состоянии?

– Боюсь, не в лучшем! Вам же известно, что после кончины вашего отца финансы семьи...

– ...претерпели ущерб, – перебил Морозини с легким нетерпением. – Я знаю также, что в начале войны у нас уже не было прежнего состояния, в чем частично есть и моя вина. Поэтому, мой дорогой мэтр, давайте оставим все эти осторожные намеки, скажите прямо, что у меня осталось?

– Это не займет много времени. Небольшая сумма денег... от вашей матушки, вилла де Стра, но она заложена вся целиком, вплоть до громоотвода, и этот дворец, который пока чист от долговых обязательств.

– И это все?

– К моему великому сожалению... Но я настаивал на скорой встрече с вами именно потому, что, кажется, нашел выход...

Альдо не слушал его. Задумавшись, он снова взял в руку бутылку с токаем и, предложив нотариусу выпить еще, от чего тот взмахом руки отказался, направился к камину. Он старался сохранить невозмутимость перед таким ударом судьбы, но на самом деле чувствовал себя подавленным: содержание его дворца, одного из самых больших в Венеции, требовало значительных сумм, ибо, кроме того что надо было поддерживать само здание, постоянно подтачиваемое водой, надо было оплачивать и многочисленный персонал, необходимый для ухода за ним, а когда будет продана вилла в провинции – творение Палладио, – придется выплачивать налоги, и тогда для сохранения главного дома останется совсем немного. Вывод: надо найти – и поскорее! – доходное занятие.

Но какое? Помимо верховой езды, охоты, танцев, игры в гольф, теннис и поло, управления парусником, вождения автомобиля, умения элегантно целовать знатным дамам руку и заниматься любовью, Альдо, к его глубокому сожалению, не научился в жизни ничему. Хилый багаж для того, чтобы начинать карьеру и надеяться развернуться! Оставалось только одно семейное сокровище, о существовании которого было известно только матери и ему, но продавать его совсем не хотелось: Изабелла Морозини так им дорожила!..

Прислонившись к камину и глядя на огонь, Альдо в третий раз наполнил свой бокал и залпом осушил его.

– Надеюсь, вы не собираетесь топить горе в вине, – заметил нотариус с едва заметным упреком. – Минуту назад я сказал вам, что, может быть, нашел способ преодоления ваших бед, но вы меня не выслушали.

– Это правда. Простите меня!.. Так вы нашли выход? Какой же, Бог мой!

– Женитьба. Очень достойная, будьте уверены, иначе я не позволил бы себе предложить вам такое... .

Миндалевидные глаза князя округлились:

– Я не ослышался?

– Нет, нет, вы не ослышались! Женитесь, и я обещаю вам прекрасное состояние!

– И только? Но вы ведь подчеркнули, что речь идет о достойном предложении! В таком случае исключаются почтенные матроны с угасшими желаниями и вдовы, страдающие от одиночества... но допускаются непристроенные уродины.

– О чем вы говорите! В тридцать пять лет женятся на хорошеньких девушках!

– Неужели? – с иронией заметил Альдо. Тогда расскажите мне о невесте. Вам ведь до смерти хочется сделать это, и, чтобы вы не огорчились, я не стану вас прерывать.

– О, все очень просто: ей девятнадцать лет, свежа как роза, глаза – красивейшие на свете... и другие очевидные достоинства, если верить слухам.

– Это означает, что вы не видели девушку? И где же вы ее откопали?

– В Швейцарии.

– Вы смеетесь?

– Вопрос звучит довольно обидно для швейцарок! Надеюсь, вам известно, что в этой стране немало красавиц? Но дело вот в чем: у цюрихского банкира Морица Кледермана есть единственная дочь Лиза, которой он ни в чем не отказывает. Говорят, она очаровательна, а ее приданым не погнушается и сам король!

– Это не аргумент. В настоящее время немало царствующих особ еле сводят концы с концами.

– К тому же сидеть сегодня на троне – тоже не синекура! Что же касается Лизы, то она, кажется, влюбилась...

Морозини весело расхохотался:

– Как романтично! Влюбилась в меня... разумеется, увидев мою фотографию лучших времен в каком-нибудь довоенном журнале. А поскольку теперь я уже на себя не похож...

– Что у вас за привычка перебивать, не дослушав фразы? Речь идет вовсе не о вас, а о Венеции.

– О Венеции? – переспросил Морозини, столь очевидно раздосадованный, что нотариус позволил себе улыбнуться.

– Вот именно, о нашем прекрасном городе! О его очаровании, улочках, каналах, дворцах, о его истории! – расчувствовался вдруг нотариус. Согласитесь, что случай не такой уж и редкий, вспомните госпожу де Полиньяк, герцога Бурбонского, леди Грей, художника Дэниела Кёртиса и его кузена Сарджента... не говоря уж о прежних поклонниках Венеции: Байроне, Вагнере, Браунинге и так далее.

– Согласен, но тогда почему ваша наследница не поступит так же, как они? Ей надо всего-навсего купить или арендовать дворец, поселиться в нем и наслаждаться жизнью. Здесь немало прекрасных старых домов, которые пустуют, разрушаются и просто взывают о помощи, да и мне тогда не придется на ней жениться.

– Ей не нужен неизвестно какой дворец! Кроме того, она не желает быть одной из туристок, каких много. Ее мечта – обосноваться в Венеции и носить имя, свидетельствующее о принадлежности к старому, покрытому славой роду, одним словом, стать венецианкой, чтобы и ее дети были венецианцами!

– Неужели Вильгельм Телль больше не котируется? Впрочем, чему удивляться? И до этой треклятой войны было немало чокнутых, а после и подавно меньше не стало.

– Перестаньте смеяться, прошу вас! Несомненно одно: вы по всем пунктам соответствуете запросам девушки. Вы – князь, и в Золотой книге Светлейшей Республики ваше имя – одно из наиболее достойных, а ваш дворец – один из самых красивых в Венеции. К тому же у вас отменное здоровье – что немаловажно для девушки, выросшей в благоприятном климате Швейцарии! – и внешне вы довольно привлекательны...

– Вы очень добры! Но есть одна деталь, которую вы, кажется, упустили: княгиней Морозини не может стать швейцарка, которая наверняка исповедует протестантскую веру... если допустить, что я вообще буду рассматривать это предложение.

– Кледерман – австриец по происхождению и католик. Лиза тоже.

– У вас есть ответ на все, не так ли? Однако я не могу позволить себе жениться на незнакомке только для того, чтобы поправить дела. Если бы я согласился, то не осмелился бы больше смотреть на портрет дожа Франческо. Считайте меня сумасшедшим, если хотите, но я поклялся себе никогда не опускаться до...

– Разве жениться на очень привлекательной, умной и доброй девушке значит «опускаться»? В последнее время она ухаживала за ранеными в госпитале.

Морозини отошел от камина, где ему стало слишком жарко, и, подойдя к нотариусу, положил ему на плечо свою большую руку, украшенную сардониксом с выгравированным на нем родовым гербом.

– Мой дорогой друг, я вам бесконечно благодарен за заботу, которую вы проявляете, но хочу быть честен с вами до конца: я еще не дошел до крайности и не готов к подобному торгу. И если когда-нибудь женюсь, то хотел бы последовать примеру родителей и заключить настоящий брак по любви, даже если невеста окажется бедной, как дочь Иова. Видите ли, у меня, кажется, есть средство наладить свои дела.

– Вестготский сапфир вашей матери? – не моргнув глазом спросил Массария. – Не считаете ли вы, что было бы жаль продать его? Ваша матушка так дорожила...

Альдо даже не пытался скрыть своего удивления:

– Она рассказала вам о нем?

Улыбку старика тронула грусть:

– Донна Изабелла соизволила показать его мне однажды вечером. То был самый радостный день в моей жизни, потому что ее жест доверия убедил меня в том, что герцогиня относится ко мне как к преданному другу. И в то же время я был огорчен: видите ли, ваша мать незадолго до этого продала большинство своих драгоценностей, чтобы содержать дворец, но мысль о том, что, может быть, придется расстаться с бесценной семейной реликвией, разрывала ей сердце.

– Она продала свои драгоценности? – воскликнул убитый Альдо.

– Да, и именно на меня, вопреки моему желанию, она возложила хлопоты, связанные с продажей, но сапфир Рецевинта остался у нее. Что касается вас, то он вам передан на хранение и предназначен вашему старшему сыну, если Бог подарит вам детей. Вот почему вы должны посерьезнее отнестись к моему предложению.

– Для того, чтобы сделать внуков швейцарского банкира владельцами королевского камня, насчитывающего более тысячи лет?

– Почему бы и нет? Не привередничайте! Вы же любите камни! Так знайте, что Кледерман собрал великолепную коллекцию драгоценностей, среди которых аметистовое украшение, принадлежавшее Екатерине Великой, изумруд, привезенный из Мексики Кортесом, и два «Мазарини».

– Не говорите больше об этом! Коллекция отца для меня большее искушение, нежели приданое дочери. Вам ведь известна моя страсть к камням, которой я обязан добрейшему Бюто! Я не попаду в вашу ловушку! А теперь давайте забудем обо всем. Не согласитесь ли позавтракать со мной?

– Нет, благодарю. Меня ждет мэтр Альфонси, но в ближайший из вечеров я охотно приеду отведать волшебные блюда Чечины.

Нотариус встал, пожал руку Морозини, тот проводил его до двери библиотеки, но гость остановился:

– Обещайте мне подумать над моим предложением! Поверьте, оно очень серьезно.

– Я не сомневаюсь и обещаю, что подумаю... но только для того, чтобы доставить вам удовольствие!

Оставшись один, Альдо закурил сигарету и сделал над собой усилие, чтобы не налить в бокал еще вина. Пил он редко и потому удивился этому внезапному желанию. Быть может, возникшая потребность в вине связана была с тем, что с момента прибытия его терзало ощущение, будто он слишком быстро перенесся из одного мира в другой. Еще вчера он влачил жалкое существование в плену, а теперь вдруг вернулся к прежней жизни, стал таким, каким был когда-то, однако эта прежняя жизнь создавала ощущение огромной пустоты, а от вновь обретенной прежней сущности было почему-то не по себе. Он так мечтал оказаться опять в семейной обстановке, вернуться к привычному укладу жизни, среди дорогих ему людей! И вот, стоило сойти на берег, как ничтожные повседневные заботы обрушились на него! В глубине души Альдо немного сердился на Массарию за то, что тот не дал ему времени для передышки, даже если его визит был продиктован исключительно дружескими чувствами.

Морозини почти тосковал о ледяной комнате в австрийском захолустье, где ему, по крайней мере, было тепло от снов, тогда как сейчас, вернувшись в свое роскошное семейное гнездо, он чувствовал себя здесь чужим. Что могло быть общего между знатным любовником Дианоры Вендрамин и нынешним разоренным и растерянным Альдо?

Ведь он действительно был разорен, и в ближайшее время надеяться ему было не на что. Продажа сапфира – при условии, что он на нее решится, – позволила бы ему продержаться некоторое время, а потом? Не придется ли продать дворец и уехать, обеспечив Чечине и Дзаккарии приличное содержание? Но уехать куда? В Америку, пристанище всех неудачников, чей образ жизни ему совсем не по душе? Записаться во французский Иностранный легион, куда сбежал один из его кузенов? Альдо уже сыт войной. Тогда что же? Неизвестность, небытие?.. А ему так хочется жить! Остается эта нелепая женитьба, которая кому-то могла бы показаться нормальной, но он воспринимал ее как падение, может быть, потому, что до великой катастрофы видел немало странных браков между богатыми наследниками-янки, жаждущими увидеть на своем белье вышитые короны, и обнищавшими вельможами, не способными найти иной выход. То, что кандидатка в его невесты была швейцаркой, не отменяло чувства брезгливости, которое испытывал князь. Ко всему этому примешивалось убеждение, что подобный брак просто подлость: молодая девушка была вправе рассчитывать хоть на каплю любви. Как же можно было связывать себя с ней, если в сердце живет образ Дианоры?

Раздосадованный тем, что не может все-таки побороть искушение, Альдо бросил сигарету в камин и поднялся в комнату матери, как обычно делал прежде, когда у него возникали проблемы.

Перед дверью он все же задержался, но наконец решился и вошел, почувствовав настоящее облегчение оттого, что за распахнутой дверью его ожидало солнце, а не пугающие потемки. Одно из окон было раскрыто, свежий воздух врывался в спальню, но в камине ярко горел огонь. В хрустальной вазочке, стоявшей на комоде рядом с его фотографией в офицерской форме, были желтые тюльпаны. Комната выглядела как в былые времена...

Просторная и светлая, она была шедевром изящества и элегантности, драгоценным ларцом, достойной обителью важной и вместе с тем красивой дамы. Спальня была выдержана во французском духе: с изящной кроватью под круглым балдахином, светлыми деревянными панелями, шторами и стенной обивкой из вышитого атласа, с которыми прекрасно сочеталась кремовая рама из слоновой кости, украшенная зеленовато-голубым орнаментом, в которую был вставлен портрет женщины. Альдо всегда любил его. И хотя на нем была изображена та герцогиня де Монлор, что во времена Французской революции поплатилась головой за преданность королеве Марии-Антуанетте, в ней обнаруживалось удивительное сходство с его матерью. Поразительно, но он всегда предпочитал это полотно портрету Изабеллы Морозини в бальном платье, принадлежавшему кисти Сарджента; в Лаковой гостиной он составлял пару портрету двоюродной бабушки Фелиции работы Винтерхальтера.

За исключением портрета, еще несколько картин были вставлены в рамы из слоновой кости с бирюзовым орнаментом: детская головка Фрагонара и восхитительный Гварди, единственное напоминание о Венеции, не считая старинных бокалов, переливающихся всеми цветами радуги, как мыльные пузыри.

Альдо медленно подошел к туалетному столику, заваленному массой очаровательных мелочей, столь необходимых изысканной женщине. Он потрогал серебряные щеточки с позолотой, полупустые хрустальные флакончики, открыл один, чтобы вдохнуть родной аромат – свежий и естественный запах сада после дождя. Затем, заметив большую кружевную шаль, в которую любила кутаться покойная княгиня, он взял ее в руки, уткнулся в шаль лицом и, не сдержавшись, упал на колени, перестал бороться с горем и зарыдал.

Слезы подействовали на Альдо благотворно, устранив все колебания, избавив от угнетенного состояния. Кладя шаль на кресло, он уже знал, что не позволит чужой женщине ступать по ковру этой комнаты и не расстанется со старым родовым дворцом. Это означало, что он должен разобраться со своими воспоминаниями, отбросив лишнее, пересмотреть свое отношение к некоторым вещам. Он все больше склонялся к мысли о том, что, если ради спасения дома надо продать семейную реликвию, придется это сделать. Разумеется, нельзя продавать сапфир первому встречнoмy, было бы прекрасно, если бы покупателем стал какой-нибудь музей, но он заплатит меньше, чем кто-нибудь из коллекционеров. Но прежде всего надо было достать камень!

Убедившись, что дверь заперта, Морозини подошел к изголовью кровати и, отыскав на внутренней стороне одной из резных деревянных колонн, поддерживавших балдахин, пестик цветка, нажал на него. Половинка раскрашенной золотистой опоры повернулась на невидимых петлях, открыв полость, внутри которой в маленьком замшевом мешочке княгиня Изабелла хранила звездообразный сапфир в виде кулона. Она никогда не решалась доверить его банку.

Кровать прибыла в Венецию вместе с нею из Франции. В течение двух веков она служила прекрасным удобным тайником для этой королевской драгоценности, когда возникала необходимость спрятать ее. Так сапфир пережил революцию, и никто не заподозрил о его существовании.

Дочерняя покорность и желание иметь его всегда под рукой заставили Изабеллу спрятать сапфир именно здесь. Она никогда не надевала его, считая, что камень слишком велик и тяжел для ее тонкой шеи. Однако любила подержать его в руках, пытаясь ощутить тепло других ладоней, ласкавших камень, в том числе ладоней короля варваров, чью диадему украшал этот сапфир.

Колонна раскрылась, мешочек выпал из нее сам по себе, однако на этот раз в нем ничего не оказалось: тайник был пуст...

Сердце Морозини чуть не разорвалось, пока он своими длинными пальцами шарил по полому отверстию; ничего не обнаружив, Альдо упал на кровать, на лбу у него выступил пот. Куда подевался сапфир? Продан? Это немыслимо! Да и Массария знал бы о продаже. Однако он выразился совершенно определенно: камень по-прежнему находился во дворце. Но где именно? Неужели она решила перепрятать его? Предпочла другой тайник?

Не веря этому, Альдо быстро обшарил всю остальную мебель, в которой вряд ли можно было устроить такое же надежное гнездо для хранения сапфира, какое ухитрился соорудить в колонне гениальный столяр. Не найдя ничего, Морозини вернулся к кровати и ощупал каждый ее сантиметр. И вдруг он подумал, что мать, чувствуя приближение смерти, могла достать камень, чтобы полюбоваться им в последний раз, но сапфир, возможно, выпал из ее ослабевших рук, а она уже была не в состоянии поднять его...

Тогда, отодвинув ночной столик, Альдо потянул кровать на себя, чтобы оторвать ее от стены, опустился на колени, затем растянулся на ковре, чтобы осмотреть тяжеленное ложе снизу – его, видно, никогда не передвигали с тех пор, как привезли и поставили сюда.

Когда Морозини уткнулся носом в пол, сладковатый запах, который он ощутил, войдя в спальню, усилился. Заметив какой-то предмет, напоминающий кожаный мешочек, Альдо по плечо засунул руку под кровать и ухитрился вытащить... мертвую мышь; он чуть не отбросил ее с отвращением, но в последнюю секунду что-то привлекло его внимание: крохотное тельце стало твердым, почти засохло, но в зубах у мыши был зажат красноватый кусочек; Альдо сразу определил, что это такое. Мышь, наверное, полакомилась малиновой пастилкой – мать Морозини обожала их и заказывала во Франции. В ее конфетнице из севрского фарфора, стоявшей на ночном столике, всегда хранился их небольшой запас. Альдо поднял золотистую крышку: коробочка была до половины заполнена.

Сын тоже очень любил эти сладости, доставлявшие ему столько радости в детстве. Он взял одну пастилку и поднес ко рту, но в ту же секунду его взгляд упал на трупик мыши. Странная идея внезапно пришла ему в голову, и Альдо застыл. Безумие, нелепость, но чем старательнее он отгонял эту мысль, тем сильнее она овладевала им. Обозвав себя идиотом, Морозини снова поднес конфету к губам, но опять остановился, как будто чья-то невидимая рука удерживала его.

– Я, наверное, схожу с ума, – пробормотал он, будучи уже уверенным, что не дотронется до пастилки, внезапно вызвавшей у него подозрение. После этого Альдо подошел к инкрустированному секретеру, достал конверт, положил в него мышь с маленьким кусочком в зубах и нетронутую пастилку, засунул все это в карман, надел пальто и бегом спустился по лестнице, на ходу бросив Дзаккарии, что ему нужно отлучиться по делу.

– А мой завтрак? – запротестовала появившаяся как по волшебству Чечина.

– До полудня еще есть время, и я не задержусь, мне надо заглянуть к аптекарю.

Чечина сразу встрепенулась:

– Что с тобой? Ты болен?.. Dio mio, то-то мне показалось...

– Да нет, я не болен. Мне просто захотелось повидать Франко.

– Хорошо, но если так, то захвати для меня каломели!

Отдав должное практичности кухарки, Морозини вышел из дворца через заднюю дверь и быстро дошел пешком до Кампо Санта Маргарита, где держал лавку Франко Гвардини. Он был самым старым его другом. Они вместе принимали первое причастие после того, как на уроках катехизиса совместными усилиями усвоили основные церковные каноны.

Гвардини, сын очень известного венецианского врача, должен был пойти по стопам отца, вместо того чтобы стать лавочником, как его однажды с возмущением и некоторым презрением обозвал родитель, но Франко, увлеченному химией и ботаникой, с трудом удавалось скрыть отвращение, которое вызывали у него тела ему подобных, и потому он держался стойко даже тогда, когда бородатый профессор Гвардини, подобно карающему ангелу, выгнал сына из дома после довольно резкой перепалки. И только благодаря княгине Изабелле, которая оценила этого серьезного и рассудительного юношу, Франко смог продолжать образование; она помогала ему до тех пор, пока не умер его вспыльчивый отец, оставивший сыну значительное состояние. Тогда Франко вернул княгине все до последней лиры, но его признательность благодетельнице граничила с идолопоклонством.

Он встретил Морозини застывшей улыбкой, что было признаком радости для этого человека, пожал другу руку, похлопал по плечу, осведомился о здоровье, словно тот расстался с ним накануне, и спросил, чем может быть ему полезен.

– Тебе даже в голову не приходит, что я просто захотел повидаться с тобой? – со смехом заметил Альдо. – Но, если хочешь, чтобы мы поговорили, проводи меня в свой кабинет.

Фармацевт кивком головы пригласил друга следовать за собой, раскрыв обшитую старинными деревянными панелями дверь в свой магазин. За этой дверью оказалась комната, наполовину заставленная книжными шкафами по периметру стен. Посреди стоял маленький письменный стол с двумя креслами по бокам. Здесь царил удивительный порядок.

– Слушаю! Я ведь слишком хорошо знаю тебя, чтобы не заметить, как ты озабочен.

– Да ничего особенного... Или, скорее, наоборот, все не так просто, поэтому я боюсь, что ты примешь меня за сумасшедшего, – вздохнул Морозини, доставая свой конверт и кладя его на стол перед аптекарем.

– Что же ты принес?

– Посмотри сам. Я бы хотел, чтобы ты произвел для меня анализ того, что находится в конверте!

Франко открыл бумажный пакетик и рассмотрел его содержимое.

– Откуда это взялось?

– Из комнаты моей матери. Найдено под ее кроватью. Признаюсь, что мертвый зверек с кусочком фруктовой пастилки, которые она любила, произвел на меня странное впечатление. Не могу тебе описать, что я почувствовал, но несомненно одно: в тот момент, когда я хотел съесть конфету из коробочки, что-то помешало мне сделать это.

Ничего не говоря, Франко взял конверт и прошел в соседнюю комнату, являвшуюся его личной лабораторией, где он занимался исследованиями и опытами, не всегда связанными с фармацевтикой. Морозини часто бывал в этом помещении, которое прозвал «логовом колдуна» и где не раз вставал на защиту мышек и морских свинок, которых его друг держал здесь для своих опытов. Но на этот раз Альдо не запротестовал, когда фармацевт отправился за одной из своих «подопечных» и перенес ее на стол, включив мощную лампу. Затем при помощи маленьких щипчиков Франко заставил мышь съесть кусочек конфеты, найденный под кроватью. Зверек с явным удовольствием грыз сладкую пастилку, но через несколько минут издох без видимых страданий. Аптекарь поверх очков взглянул на своего друга, ставшего вдруг таким же белым, как его рубашка.

– Быть может, ты не так уж безумен, как говоришь, а? Посмотрим, что будет дальше!

Другой мыши Франко дал съесть красную пастилку, которую чуть не проглотил Морозини; животное и на этот раз тихо рассталось с жизнью.

– Это те конфеты, которые герцогиня Изабелла держала в своей спальне?

– Да. Они были ее маленькой слабостью. Мы нередко лакомились ими в детстве. Я никак не могу понять, как она ухитрялась доставать их во время войны.

– Ей привозили их с юга Франции, и, судя по всему, она не испытывала недостатка в любимом лакомстве. Ты должен пойти и принести мне все, что осталось. За это время я попытаюсь узнать, отчего подохли мыши...

– Договорились, но я вернусь лишь после завтрака, иначе Чечина устроит мне скандал. Можешь себе представить, какой пир она собирается закатить для меня. Кстати... не хочешь разделить со мной трапезу?

– Нет, спасибо. Эта история заинтриговала меня и лишила аппетита.

– Я тоже не очень хочу есть... Да, чуть не забыл! Не дашь ли ты мне каломели для Чечины?

– Еще? Уж не посыпает ли она ею бутерброды, честное слово?

Тем не менее он насыпал порошок хлористой ртути в маленький пузырек:

– Скажешь этой толстой гурманке: если бы она меньше ела шоколада, то этого бы ей не понадобилось...

Через четверть часа совсем лишившийся аппетита Морозини, чьи мысли были далеко, садился за стол, уставленный яствами, приготовленными Чечиной.

Едва закончив завтрак и вставая из-за стола, он заявил, что ему необходимо пройтись пешком, после чего он собирается нанести визит кузине Адриане. Дзиану же приказал держать гондолу наготове к четырем часам.

Через некоторое время Альдо уже находился в лаборатории Гвардини, которому принес остатки фруктовых пастилок. Обычно невозмутимое лицо аптекаря странно изменилось. Взгляд за блестящими стеклами очков стал тревожным, на лбу пролегли глубокие морщины. Морозини даже не успел ни о чем спросить его.

– Остальное принес?

– Вот. Я сделал два пакетика: в одном то, что нашел в шкафу, в другом – пастилки из конфетницы.

Двум мышам было предложено то, что могло стать их последним лакомством, но умерла только одна, та, что съела конфету из маленькой коробочки.

– Полагаю, что доказательство налицо, вздохнул фармацевт, снимая очки, чтобы протереть их. – В конфетах был глоцин, алкалоид, который никогда не используют фармацевты, и, поскольку сам по себе попасть в конфеты он не мог, следовательно, его туда кто-то подсыпал... Тебе плохо?

Альдо очень сильно вдруг побледнел и рухнул на стул, чтобы не упасть. Не ответив аптекарю, он закрыл лицо обеими руками, чтобы скрыть слезы.

Несмотря на смутные опасения, которые он испытывал до того момента, в душе Альдо жило некое ощущение, не позволявшее верить, что кто-то мог причинить зло его матери. Все его существо восставало против очевидного факта. И действительно, разве можно было допустить, что кто-то решил хладнокровно расправиться с безобидной и доброй женщиной? В разбитом сердце сына горе смешалось с ужасом и гневом, они грозили смести все, если не обуздать их.

Сострадая другу, Франко хранил молчание. Через минуту Морозини уронил руки на колени, уже не стыдясь покрасневших глаз...

– Это означает, что ее убили, не так ли?

– Вне всякого сомнения. Впрочем, теперь я могу признаться, что внезапная остановка сердца, которую констатировал врач, меня смутила. Мне было хорошо известно состояние здоровья княгини, и, на мой взгляд, такой диагноз довольно необъясним, хотя природа иногда преподносит нам и большие сюрпризы. Но я не понимаю причины столь зловещего деяния...

– Боюсь, что я знаю, в чем она состоит: мою мать убили, чтобы обокрасть. Здесь замешана семейная тайна, но теперь она, пожалуй, утратила всякий смысл.

И Морозини рассказал историю древнего сапфира, упомянув о надежде немного поправить с его помощью свое пошатнувшееся финансовое положение, а также о том, как обнаружил исчезновение драгоценного камня.

– Вот и объяснение. Но возникает следующий вопрос: кто?

– Я и вправду не знаю. После моего отъезда в армию мама не выезжала совсем и принимала только редких друзей и родных: мою кузину Адриану, например, которую любила, как дочь...

– Ты с ней говорил об этом?

– Я еще не виделся с ней. В телеграмме, которую я послал Чечине перед возвращением, было сказано, чтобы она никому не сообщала о моем приезде. Не хотелось выслушивать соболезнования на вокзале. Массария свалился на мою голову с утра только потому, что видел, как я подъехал. Но, возвращаясь к предмету нашего разговора, должен сказать, что представления не имею, кто мог совершить и убийство, и кражу, ибо предполагаю, что они связаны между собой. Рядом с матерью находились люди, заслуживающие доверия, к тому же, кроме двух нанятых Чечиной девчонок, у нас нет другой прислуги...

– За время твоего отсутствия донна Изабелла могла познакомиться с людьми, которых ты не знаешь. Ты ведь уехал так давно...

– Я по секрету расспрошу Дзаккарию. Если бы я рассказал Чечине о том, что мы только что обнаружили, она оглушила бы всю Венецию своими проклятиями, а я не хочу, чтобы эта трагедия получила огласку...

– Ты не собираешься обращаться в полицию?

Морозини достал сигарету, закурил и выпустил несколько больших клубов дыма, прежде чем ответить:

– Нет. Боюсь, что наши улики покажутся ей немного легковесными...

– А украденная драгоценность, по-твоему, мелочь?

– Нет никаких доказательств, подтверждающих кражу. Всегда можно сослаться на то, что моя мать продала сапфир, не поставив нотариуса в известность. Камень был ее собственностью, и она могла распоряжаться им по своему усмотрению. Для полицейских убедительным было бы одно: вскрытие... а я не могу на это решиться. Не хочу, чтобы нарушали ее покой и разрезали тело... О, нет, даже мысль об этом непереносима! – воскликнул он.

– Я могу тебя понять. Тем не менее ты наверняка хочешь узнать, кто убийца?

– В этом-то ты можешь быть уверен, но я предпочел бы найти его сам. Если отравитель поверит, что совершил идеальное преступление, не оставив следов, он будет меньше опасаться...

– Но почему же отравитель, а не отравительница? Яд – оружие женщины.

– Возможно. Во всяком случае, он или она ослабит бдительность. К тому же рано или поздно сапфир объявится. Ведь это роскошная драгоценность, и, если такой камень попадет в руки женщины, она не сможет устоять перед искушением покрасоваться, надев его на себя. Да, я уверен в том, что найду его, сапфир приведет меня к преступнику... и в этот день...

– Ты намерен сам совершить правосудие?

– Без тени колебаний! Благодарю за помощь, Франко. Буду держать тебя в курсе...

Вернувшись домой, Альдо увел Дзаккарию в свою спальню якобы для того, чтобы тот помог ему сменить костюм. Сообщение о том, что только что узнал хозяин, явилось тяжелым ударом для верного слуги. Он сразу утратил свою олимпийскую невозмутимость, не смог сдержать слез, но Морозини тут же спохватился и попытался успокоить его:

– Во имя Неба, возьми себя в руки! Если Чечина заметит, что ты плакал, вопросам не будет конца, а я не хочу, чтобы она знала…

– Вы правы, так будет лучше. Но имеете ли вы хоть какое-то представление о том, кто мог это сделать?

– Ни малейшего, и здесь мне необходима твоя помощь. С кем встречалась матушка в последнее время?..

Дзаккария напряг свою память и в итоге заявил, что ничего необычного не заметил. Он перебрал по именам нескольких старых венецианских друзей, с которыми княгиня Изабелла играла в карты или шахматы, либо говорила о музыке и живописи. В конце лета к ней обычно приезжала маркиза де Соммьер, которая была ее крестной матерью и двоюродной тетушкой: семидесятилетняя, чрезвычайно строгая дама в течение года, не считая трех зимних месяцев, которые проводила в своем парижском особняке, посещала то фамильный замок, то усадьбу друзей в сопровождении дальней родственницы, увядающей девицы, практически доведенной до рабского состояния, но ни за что на свете не отказавшейся бы от этой вполне беззаботной жизни. Со своей стороны, маркиза, может быть, долго и не выдержала бы присутствие этой фальшивой до мозга костей и льстивой старой девы, если бы она не обладала чутьем охотничьей собаки, «вынюхивающей» сплетни, кривотолки и намеки на скандал, которые забавляли почтенную старую даму между двумя бокалами шампанского, являвшегося ее маленькой слабостью. Подозревать смешную парочку было никак невозможно: госпожа де Соммьер обожала свою крестницу и баловала ее по-прежнему, как и в те времена, когда та была совсем маленькой девочкой.

– О! – воскликнул вдруг Дзаккария. – К нам приезжал также лорд Килренен!

– Господи! Откуда он появился?

– Из Индии или из более дальних краев. Не знаю...

Старый морской волк был привязан к своему судну сильнее, чем к земле предков; этот человечек не выше ста шестидесяти сантиметров ростом проводил на яхте «Роберт Брюс» значительно больше дней своей жизни, нежели в своем шотландском замке. За этим неисправимым эгоистом водилась единственная слабость: почти религиозное преклонение перед донной Изабеллой. Узнав, что она овдовела, он тут же примчался, чтобы сложить к ее ногам свое древнее имя, яхту и миллионы, но мать Альдо не могла вычеркнуть из сердца память о муже, которого поклялась любить до последнего часа.

– Жизнь, как и платья, не стоит перекраивать, – говорила она. – Их, пожалуй, и можно надеть после этого, но печати творческого гения уже не останется...

Влюбленный сильнее, чем готов был это признать, сэр Эндрю воспринял отказ как должное, но не смирился с поражением и каждые два года, как верный рыцарь, возвращался, чтобы с почтением преклонить колени перед дамой сердца, обратив к ней свои мольбы, приукрашенные огромным букетом цветов и корзиной редких пряностей, доставлявших необыкновенную радость Чечине. Сэр Эндрю знал, что Изабелла не приняла бы ничего другого...

Этот человек также был вне подозрений.

Перечень Дзаккарии заканчивался супружеской парой друзей-румын, приехавших крестить ребенка.

– Чем больше я об этом думаю, тем меньше понимаю, – вздохнул Дзаккария. – Ни на кого нельзя подумать, однако тот, кто совершил это мерзкое преступление, должно быть, хорошо знал нашу княгиню и даже имел доступ в ее комнату.

– А врач, лечивший ее после того, как прежний слег?

– Доктор Личчи? С тем же успехом можно заподозрить Чечину или меня. Этот молодой человек просто святой. Для него деньги имеют смысл только тогда, когда ими можно воспользоваться, чтобы помочь больным. Личчи – врач бедняков, и он гораздо чаще сам оставляет купюру на краешке стола, нежели требует плату за лечение. Госпожа княгиня очень любила доктора и часто в делах благотворительности прибегала к его услугам...

Альдо решил на время оставить вопрос открытым. Теперь надо было нанести визит кузине Адриане, последней из тех, кто видел живой донну Изабеллу. Нет, по поводу кузины у него не возникало никаких сомнений: она всегда была его другом, почти сестрой, и Морозини уже упрекал себя за то, что не предупредил ее о своем возвращении. Адриана была так же умна, как красива, и очень любила свою тетю Изабеллу; может быть, она хранила в памяти какую-то деталь, которая сможет направить его поиски в нужное русло.

– Отвези меня к графине Орсеоло, – сказал Альдо гондольеру, – но плыви вдоль Дворцовой набережной, я еще не поприветствовал Сан-Марко, хотя должен был с этого начать.

Дзиан улыбнулся и концом длинного весла оттолкнулся от покрытых зеленью ступеней, чтобы лодка отплыла от берега. Альдо устроился на сиденье, укутавшись в пальто. На воде было прохладно. Уже наступила зима, и погода предпочла робкому утреннему солнцу серый туман, на весь день окутавший город.

Над тихой водой прозвучало эхо скрипки, настраивающейся на мелодию вальса, и вернувшийся домой венецианец улыбнулся, усмотрев в этом определенный символ: разве не естественно, что Венеция, чья древняя красота и беспечная душа служили ей защитой в годы лихолетья, первый взмах своей волшебной палочки обратила к оркестру великолепной жизни, которая, конечно, только и ждет, чтобы возродиться...

Они проплыли мимо темного и молчаливого дворца Лоредана, принадлежавшего прежде дону Карлосу, претенденту на испанский трон, а затем перешедший, должно быть, к дону Хайме, его сыну. Дворец, наверное, опустел или был просто заброшен. Однако князь Морозини помнил, как однажды вечером, сидя в своей гондоле, слушал «Лунный свет» Дюпарка, который исполняла во дворце фантастическая певица Нелли Мельба, а аккомпанировал ей американский пианист Джордж Коуплэнд. То был миг высшего блаженства, и как прекрасно было бы сегодня вечером пережить его вновь...

Альдо попросил гондольера плыть помедленнее, чтобы полюбоваться белыми куполами церкви Санта-Мария делла Салюте, послал привет Догане да Мар, морской таможне, затем, проплыв канал, превратившийся в бассейн, велел остановиться напротив Пьяццетты, чтобы вновь пережить необыкновенные ощущения при виде потускневшей позолоты собора Сан-Марко и белого кружева Дворца Дожей, а затем проскользнуть под призрачной тенью Моста Вздохов, оккупированного влюбленными со всего света, забывшими или не подозревающими, что упомянутые вздохи не имеют никакого отношения к любви.

Графиня Орсеоло жила неподалеку в маленьком родовом дворце, соседствующем: с церковью Санта-Мария Формоза. Там к краю набережной подходила стена, по гребню увитая черным плющом, узкий портал из белого камня с фонарями по бокам украшала ажурная перемычка. Гондола остановилась в этом месте, и Морозини постучал в дверь бронзовым молотком. Через секунду чья-то рука приоткрыла дверь и незнакомый Альдо слуга с точеным профилем строго оглядел пришедшего.

– Что вы хотите? – спросил он так неучтиво, что Морозини возмутился.

– Похоже, за четыре года порядки в этом доме существенно изменились, – сухо заметил он.– Я хочу видеть графиню Орсеоло, разумеется.

– А вы кто такой?

Слуга собрался загородить гостю дорогу, тогда Альдо, упершись тремя пальцами в грудь нахала, заставил его отойти в сторону.

– Я – князь Морозини, хочу видеть мою кузину, и вы не сможете мне помешать!

Не обращая больше внимания на странную личность, Альдо пересек крохотный дворик, заросший дикими растениями, подбиравшимися к старому колодцу, и ступил на крутую лестницу, поднимающуюся к хрупким столбикам готической галереи, за которыми синим и красным цветом поблескивал витраж, освещенный изнутри.

Однако грубиян, открывший дверь Морозини, не сдавался. Оправившись от шока, он ринулся на лестницу и закричал:

– Спускайтесь! Я приказываю вам немедленно спуститься!

Морозини начал терять самообладание и собрался резко ответить ему, но в этот момент дверь галереи открылась, пропуская женщину, которая замерла на мгновение, а затем бросилась на шею посетителю, смеясь и плача одновременно:

– Альдо!.. Неужели это ты?.. Какая радость, Боже мой!

Ее волнение поразило Альдо. Никогда еще кузина не выражала так бурно своих добрых чувств по отношению к нему… Будучи на пять лет старше наследника рода Морозини, дочь единственного брата князя Энрико, – умершего, кстати, значительно раньше его! – в юном возрасте обращалась со своим кузеном с подчеркнутым пренебрежением, граничащим с высокомерием. Но на этот раз она расчувствовалась.

Обрадованный таким приемом, Альдо испытывал некоторую неловкость из-за того, что в нескольких шагах от них стоял бесцеремонный слуга, однако ласково обнял кузину.

– Может быть, все-таки войдем в дом… если, конечно, этот человек не возражает? – заметил Морозини.

Адриана рассмеялась и, прежде чем повести за собой посетителя, решительным жестом удалила слугу. – Следует простить Спиридона за то, что он слишком ревностно разыгрывает из себя сторожевую собаку, – сказала она, – но этот парень предан мне душой и телом с тех пор, как я подобрала его, умирающего от голода, на пляже Лидо. Этот молодой корфист бежал из турецкой тюрьмы, и, поскольку у меня не осталось средств на содержание слуг, он взял на себя их обязанности – таким образом, речь идет о взаимопомощи. Моя старая Джиневра становится все неповоротливее. Поэтому молодой и сильный слуга мне очень кстати, согласись? Но как ты здесь оказался? Почему не предупредил меня?

– Я никому не сообщил о своем приезде, – солгал Морозини. – Не хотел, чтобы меня встречали. Знаешь, у пленных появляются странные причуды...

Продолжая беседу, Морозини окинул взглядом гостиную, где ему было так приятно оказаться вновь. Чисто женское убранство этой внушительной по размерам комнаты создавало теплую интимную атмосферу. Все здесь способствовало этому: шелковая стенная обивка цвета опавших листьев, бледно-бирюзовые бархатные скатерти на столах, шелковые абажуры, расставленные повсюду букеты цветов, разбросанные в беспорядке книги, а также кипа партитур, по-прежнему валяющихся на очаровательном клавесине в стиле барокко – его орнаменты и позолоченные фигурки толстощеких божков свидетельствовали о древнеримском происхождении инструмента. Гостиная выглядела как будто так же, как и раньше, но чем дольше Альдо осматривал ее, тем больше замечал изменений. Так, например, усаживаясь в одно из двух кресел времен французского регентства, Морозини заметил, что напротив него маленькое голубое полотно Боттичелли заменено на картину тех же тонов, но современную. Точно так же исчезла коллекция китайских ваз, заполнявших прежде консоли. И, наконец, бледное пятно на стене означало исчезновение картины «Святой Лука», приписываемой Рубенсу.

– Что здесь произошло? – спросил Альдо, вставая, чтобы рассмотреть все поближе. – Где твои китайские вазы... и твой Боттичелли?

– Я объясню тебе, – ответила Адриана. – Мне пришлось продать их.

– Продать?

– Конечно. На что же, по-твоему, могла бы жить все это время вдова, супруг которой оставил ей только долги и большой пакет с билетами сногсшибательного русского займа, разорившего пол-Европы? Кстати, твоя мать одобрила мое решение... Видишь ли, для меня это было единственным средством спасти дом, которым я дорожу больше всего на свете. Он вполне заслуживает, чтобы ради него пожертвовали несколькими фарфоровыми сосудами и двумя картинами...

– Надеюсь, ты получила за них хорошую цену?

– Великолепную! Миланский антиквар, занимавшийся продажей, заслужил полное право на мою признательность, мы даже стали большими друзьями. Я тебя сильно шокирую?

– Это было бы смешно! Я могу лишь согласиться с тобой. Матушка поступила точно так же. С той только разницей, что продала свои драгоценности...

– Потому что они были ее собственностью. Я хотела представить ей Сильвио Брускони, но тетя Изабелла неизменно отказывалась распоряжаться вещами, которые, как она говорила, по праву наследования принадлежат тебе одному. Но давай забудем об этом, лучше посмотри на меня! Ты не находишь, что я изменилась?

– Нисколько! – искренне возразил он. – Ты все такая же красавица!

Бесспорно, так оно и было, если не считать нескольких легких признаков, выдающих ее сорокалетний возраст. Двадцатью годами ранее Адрианой бредила вся Венеция. Ее сравнивали со всеми итальянскими мадоннами. Степенная и вместе с тем мягкая красота девушки была воплощением абсолютного совершенства. Каждый ее жест отличался благородством и достоинством. Она стала идеальной супругой для Томмазо Орсеоло, который не стоил ее, но Адриане хватило тонкости, чтобы оплакивать мужа, когда он покинул этот мир. Ее траур, отмеченный посещениями церкви и благотворительностью, в течение двух долгих лет являлся примером поведения в подобных обстоятельствах. Затем Адриана решила сблизиться с музыкальным миром, который вызывал у нее интерес, поскольку она сама замечательно играла на клавесине. Помимо концертов, Адриана никуда не выезжала и мало кого принимала у себя. В основном это были самые близкие ей люди, такие, как княгиня Изабелла, которая поневоле жалела ее, считая такой образ жизни слишком уж суровым для женщины, едва достигшей тридцатилетнего возраста.

– Она слишком молода для такого унылого существования, – говорила княгиня. – Мне бы хотелось, чтобы она снова вышла замуж и завела детей: из Адрианы получилась бы восхитительная мать.

Но племянница никак не хотела вновь выходить замуж. И эгоист Альдо радовался этому. Едва избавившись от детских увлечений, он питал тогда к своей кузине пылкую страсть мужающего юноши и был очарован ее тонким профилем, гармоничными чертами, изящной фигурой, естественной плавностью походки и неподражаемой манерой прятать свой прекрасный бархатный взгляд – она была слегка близорука – за изящным лорнетом из чеканного золота.

Сознавала это вдова или нет, но ее красота пробуждала сладострастие, и совсем еще незрелый юноша каждую ночь видел во сне, как он распускает великолепные черные волосы, которые Адриана закручивала на своем хрупком затылке в тяжелый блестящий шиньон. Она относилась к нему как к младшему брату, но в тот день, когда Альдо, целуя ее, осмелился соскользнуть губами со щеки к уголку рта кузины, она оттолкнула его с таким рассерженным видом, что он не рисковал больше возобновлять свои попытки.

Неизменная сдержанность по отношению к Альдо никак не вязалась с нынешним теплым приемом и была тем более удивительна, что встреча происходила на глазах у слуги. Кроме того, приглядевшись к кузине повнимательней, Альдо отметил изменения: прежде всего легкий макияж, усиливающий – о, совсем немного! мягкие тона кожи цвета слоновой кости, бархатное платье, более плотно облегающее тонкие изгибы тела, достигшего той стадии расцвета, когда уже угадывается, что распустившаяся роза очень скоро начнет ронять свои лепестки. Духи тоже стали более волнующими, резкими... Вдохнув их, Альдо, не встречавший в плену ни одной хорошенькой женщины, почувствовал, как в нем заговорило прежнее желание. Графиня, наверное, догадалась, что он испытывает, ибо, подав ему бокал «марсалы», воспользовалась предлогом и подсела к нему поближе.

– Итак, – сказала она с улыбкой, прикрывая иронией несвойственное ей прежде кокетство, ты считаешь, что я по-прежнему красива?.. Так же, как в те, увы, далекие времена, когда ты был влюблен в меня?

– Я всегда был немного очарован тобою, – ответил он.

– Но в определенный период ты очень сильно любил меня, – возразила она.

Альдо не позволил ей продолжить, придержав на скользкой дорожке. Ему и в самом деле показалось, что, допусти он ласковый жест, за ним последует другой, и этому платью с глубоким треугольником декольте, довольно лицемерно прикрытым белым муслиновым воланом, пожалуй, не останется ничего другого, как соскользнуть с ее плеч. А он, несмотря на охватившее его волнение, не хотел поддаваться чувству. Надо было резко уйти от скользкой темы.

– Я любил тебя, это правда, – сказал он с улыбкой, но таким неожиданно серьезным тоном, что тональность разговора сразу изменилась. – Адриана, я пришел не для того, чтобы вспоминать далекое прошлое, я хочу поговорить о горестном событии трехмесячной давности. Сожалея, разумеется, что это омрачит мой первый визит к тебе. Его следовало бы целиком посвятить приятному общению, радости нашей встречи.

Красивое лицо с безупречным овалом побледнело, стало печальным, и Адриана, отодвинувшись от Альдо, облокотилась на подушки канапе.

– Смерть тети Изабеллы, – прошептала она. Все произошло абсолютно естественным образом, и что я могу рассказать тебе такого, чего не сообщили уже Дзаккария и Чечина?

– Не знаю, я хочу, чтобы ты описала сама во всех подробностях тот последний вечер, когда ты видела ее живой.

Черные глаза заволокло слезами.

– Неужели это так необходимо? Не скрою, мне очень больно вспоминать о случившемся, потому что я до сих пор корю себя за то, что не осталась с ней на всю ночь. Если бы я была там, то могла бы позвать врача, помочь ей, но я не предполагала, что она была до такой степени...

Тронутый ее горем, Альдо склонился и взял в свои руки ладони молодой женщины:

– Я знаю, что ты сделала бы для нее невозможное! Тем не менее умоляю тебя, поройся в своей памяти, как бы это ни было тяжело, для этого есть очень серьезная причина...

– Какая?

– Я скажу тебе об этом потом. Сначала расскажи!

– Но что я могу рассказать тебе? Твоя мать перенесла простуду, которая измотала ее, но, когда я пришла, мне показалось, что она выздоравливает. Мы с ней выпили чаю в Лаковой гостиной, и все шло прекрасно до того момента, когда она поднялась, чтобы проводить меня, поскольку я собралась уходить. Тогда у нее немного закружилась голова. Я позвала горничную. Той не оказалось дома, она ушла за покупками, и прибежала Чечина. Между тем недомогание как будто прошло. У тети Изабеллы слегка порозовели щеки, но мы обе все же настояли на том, чтобы она легла в постель. Поскольку у Чечины на кухне начало подгорать варенье, я предложила свою помощь. Она отказывалась, но ее состояние слишком беспокоило меня. Я не поддалась на уговоры тети Изабеллы и сама уложила ее в кровать. Однако она не разрешила позвать доктора, заявив, что очень хочет спать. Поэтому я оставила ее и попросила Чечину не беспокоить хозяйку, которая не захотела даже поужинать... А на следующее утро Дзаккария позвонил мне и сообщил... Никак нельзя было предположить... никак!

Не в силах больше сдерживать волнение, Адриана расплакалась.

– Тебе не в чем себя упрекать, ты же сама говоришь, что никто не мог и представить себе, что матушка скоро покинет нас... да еще при таких обстоятельствах!

– О, для нее эти обстоятельства были менее жестоки, нежели для нас. Она умерла во сне, и, веришь ли, меня это утешает! Но ты хотел сказать мне нечто важное?

– Да, и умоляю простить меня. Ты, во всяком случае, должна это знать: матушка умерла не естественной смертью. Ее убили...

Он ожидал крика, но услышал лишь хрип. И Альдо увидел вдруг перед собой маску ужаса без признаков жизни. Он боялся, как бы Адриана не потеряла сознания, и в тот момент, когда собрался было встряхнуть ее за плечи, услышал сиплый голос:

– Ты сошел с ума... Это невозможно!

– Не только возможно, но я в этом уверен. Послушай!

Альдо огляделся, и взгляд его упал на бокал с «марсалой», к которому молодая женщина даже не притронулась. Он поднес бокал Адриане – чтобы та выпила глоток, но она залпом осушила его. И ожила. В глазах вновь затеплилась жизнь, речь стала осмысленной:

– Ты сообщил в полицию?

– Нет. То, что я обнаружил, может для следствия оказаться недостаточным, и я намерен сам найти убийцу. Поэтому прошу сохранить в тайне то, что я только что рассказал тебе. Не хочу, чтобы память моей матери была омрачена досужими домыслами, а ее тело было оскорблено вскрытием. К тому же я не очень доверяю венецианским сыщикам. Им так и не удалось подняться до уровня агентов Совета Десяти... Мне нетрудно будет превзойти их.

– Но почему же ее убили? Такую добрую женщину, такую...

– Чтобы обокрасть.

– Но ведь она уже продала свои драгоценности.

– Одна вещь оставалась, – заметил Альдо, не желавший излагать подробности. – Достаточно ценная, чтобы соблазнить мерзавца, которого, клянусь тебе, я рано или поздно поймаю!

– Тебе придется отдать его в руки правосудия?

– Я сам вынесу ему приговор и уверяю тебя, он будет беспощаден... даже если речь пойдет о члене моей семьи, о родственнике...

– Как ты можешь шутить по этому поводу? – возмутилась графиня. – Определенно, война лишила мужчин самого понятия о морали! А теперь расскажи мне все! Как ты узнал об... об этой мерзости?..

– Нет. Я и так слишком много сказал, больше тебе не нужно ничего знать. Напротив, я рассчитывал, что, если ты вспомнишь какую-нибудь деталь или что-либо вызовет у тебя подозрение, ты тут же сообщишь мне об этом.

Он поднялся, она попыталась его удержать:

– Ты уже уходишь?.. Проведи со мной хотя бы этот вечер.

– Нет, благодарю тебя, я должен вернуться домой. Хочешь позавтракать со мной завтра? У нас будет время поговорить... в более спокойной обстановке, – добавил он, бросив взгляд на витраж, за которым просматривался силуэт Спиридона, топтавшегося на галерее.

– Не будь слишком строг к бедному парню. Его грубость объясняется преданностью, но он очень скоро признает тебя!

– Я не уверен, что горю желанием развивать наши отношения. Кстати, куда подевалась твоя Джиневра? Мне бы хотелось обнять старушку.

– Ты увидишь ее в следующий раз, если, конечно, не побежишь за ней в церковь. В это время она на службе... Тебе ведь известно, что Джиневра всегда была очень набожной, и, кажется, старея, она с каждым днем все ревностней молится Богу. Но, в конце концов, пока она сможет на своих старых больных ногах добраться до алтаря, с ней все будет в порядке.

– Ее бедные ноги носили бы ее куда лучше, если б она целыми днями не напрягала колени на плитах Санта-Мария Формозы, моля Иисуса, Мадонну и всех известных ей святых о том, чтобы ее дорогая донна Адриана одумалась и прогнала бы этого варвара из своего добродетельного жилища, – заявила Чечина, бросая в кипящую воду пирожки, предназначенные на обед хозяину.

– Ты называешь варваром красавца Спиридона?

– Так говорит Джиневра, а не я. А еще она утверждает, что с тех пор, как он появился, в доме все пошло вверх дном, донна Адриана совсем голову потеряла. И я не склонна упрекать Джиневру: действительно неприлично, когда вполне молодая дама держит в доме беженца... да еще... ты, верно, и сам заметил, что он недурен собой!

– Как это – неприлично? Он же ее лакей. Веками в венецианских домах была прислуга, иногда даже рабы, которые приезжали откуда угодно, и их зачастую выбирали по внешним данным, довольно строго ответил Альдо. – Твоя подружка и ты – отъявленные сплетницы, но вы слишком быстро забыли, что в доме Орсеоло всегда жили на широкую ногу, до последнего времени, конечно, и что донна Адриана – важная дама!

– Я не сплетничаю! – воскликнула возмущенная Чечина. – И очень хорошо понимаю, кто такая донна Адриана. Только мы с ее старой няней боимся, как бы она сама не позабыла о своем высоком положении. Тебе известно, что она дает ему уроки пения? Это лакею-то! Под тем предлогом, что у него великолепный голос.

Признав про себя, что его кузина несколько злоупотребила своей любовью к музыке, но не желая поддерживать Чечину, Альдо ограничился немного ворчливым: «А почему бы и нет!», – но сам задумался. Что означает эта новая манера одеваться, краситься? В какой степени красавец грек – ибо он им и был – добился расположения своей покровительницы?.. Но, в конце концов, это дело Адрианы, а не его.

Он распорядился, чтобы в первый вечер, который он проводит в доме, стол был накрыт в Лаковой гостиной, и решил надеть один из своих старых смокингов.

– Сегодня вечером я буду ужинать с матушкой и донной Фелицией, – заявил он чрезвычайно взволнованному Дзаккарии. – Ты поставишь стол на равном расстоянии от обоих портретов... Так, чтобы я мог видеть их обеих одновременно...

На самом деле, перед тем как принять решение, которое могло тяжело отразиться на его будущем, Альдо искал опоры в прошлом. В этот вечер тишину гостиной должны были оживить воспоминания. Души двух женщин, воспитывавших его с юных лет и оказавших на Альдо значительно больше влияния, чем отец, который был слишком занят своими делами и часто отсутствовал, будут находиться рядом. Как всегда, объединенные любовью к нему, они проявят внимание и готовность помочь.

Никакой претенциозности или нарочитости не было в портретах женщин, изображенных в полный рост и стоявших друг напротив друга среди лакированных изделий. Сарджент изобразил Изабеллу Морозини яркой блондинкой, каковыми якобы являются истинные венецианки, с отливающей жемчугом кожей; она, как лилия из чашечки цветка, вырастала из черного бархатного платья, облегающего тело; при таком великолепии открытых плеч художнику не потребовалось никаких украшений, разве что шлейф платья, протянувшийся почти по-королевски. И только на безымянном пальце изящнейшей руки поблескивал изумруд.

Такую строгость придавало портрету современное исполнение, которое, как ни удивительно, прекрасно сочеталось с творческой манерой Винтерхальтера. Мастер изображения зрелых красавиц в пышных оборках, вероятно, вынужден был подчиниться требованиям позирующей ему женщины. Ни блестящий атлас, ни воздушный муслин, ни пенящиеся воланы не подошли для Фелиции Морозини! Длинная и строгая черная амазонка в полной мере подчеркивала царственную красоту дамы в маленькой шляпке с белой вуалью, венчающей густые локоны черных блестящих волос. Эту красоту Фелиция сохраняла и в преклонном возрасте.

Родившись в семье герцогов Орсини, одной из самых знатных в Риме, донна Фелиция скончалась во дворце Морозини в 1896 году. Ей к тому времени исполнилось восемьдесят четыре года. Альдо было уже тринадцать, достаточно много, чтобы он успел полюбить эту важную и очень строгую даму непреклонного нрава, с неукротимой жизненной энергией, которую не сломил даже возраст. За ней числился ряд подвигов, и потому в семье она слыла героиней.

В семнадцать лет ее выдали за графа Анджело Морозини, которого она прежде не знала, но тут же полюбила, однако через шесть месяцев Фелиция овдовела. Австрийцы, хозяйничавшие в те времена в Венеции, за призывы к восстанию расстреляли ее супруга у стены Арсенала, и с этого момента молодая женщина превратилась в богиню мщения.

Став яростной бонапартисткой и переселившись во Францию, Фелиция примкнула к тайному обществу карбонариев и попыталась вызволить из бретонской крепости Торо своего брата, посаженного туда за те же взгляды. Затем она стреляла на парижских баррикадах в дни Июльской революции, чем заслужила безграничное восхищение художника Эжена Делакруа, став одной из тех женщин, которых он втайне любил. Далее, возненавидев короля Луи-Филиппа, бросившего ее в тюрьму, она решила вырвать из золотой клетки Шенбрунна герцога Рейхштадского, Орленка, которого намеревалась посадить на императорский трон. После того как смерть наследника помешала ей сделать это, графиня Морозини, имевшая тесные отношения с графиней Камерата и подружившаяся с принцессой Матильдой, посвятила свою жизнь реставрации французской империи и в течение долгих лет была ее активной сторонницей. Она была также одним из прекраснейших украшений двора Тюильри, когда соглашалась появиться там.

Храня верность своим идеалам и своей любви к Франции, она не покинула эту страну в тяжелый момент и оказалась в Париже во время ужасной осады, приведшей к трагическому концу правление Наполеона III. Фелиция была там тяжело ранена и находилась на волоске от смерти. Ей было тогда пятьдесят восемь лет, но любовь врача, которого привели к ней ее друзья, спасла женщину. Именно он, когда буря улеглась, заставил ее вернуться в Венецию, где дед и бабушка Альдо приняли ее, как королеву. С того дня, за исключением нескольких поездок в Париж и в Овернь к своей подруге Гортензии де Лозарг, донна Фелиция не покидала дворец Морозини, заняв место покойной бабушки Альдо.

Несмотря на усталость, накопившуюся за день и предшествующую ему ночь в дороге, Альдо испытал невероятное блаженство во время ужина, когда его окружали незримые тени близких и дорогих его сердцу людей. Он хотел как можно дольше продлить это очарование. Не подумав даже закурить сигарету, он продолжал сидеть за столом, прислушиваясь к звукам дома, к шумам, доносившимся с улицы: ударам гондол об опоры и столбы, звукам музыки, раздающимся в ночи, сиренам кораблей, подплывающих к портовому бассейну Сан-Марко или выплывающих из него, а также к голосу Чечины и тихим шагам Дзаккарии, который принес ему последнюю чашку кофе. Все это наполнило его душу решимостью, и только мысль о расставании с дворцом показалась ему невыносимой.

Конечно, оставался швейцарский вариант, но чем больше он думал о нем, тем меньше нравилось ему такое решение. Он не сомневался в том, что две благородные дамы, от которых он ждал совета, не одобрили бы его: и та, и другая признавали только брак по любви, или по меньшей мере по взаимному уважению. Если бы он позволил купить себя, это вызвало бы у них отвращение...

Но что же делать?

И тут взгляд Альдо, следивший за голубыми клубами дыма от сигареты, которую он наконец закурил, задержался на китайской фигурке эпохи династии Тан, изображавшей кривляющегося духа войны, которую Морозини всегда терпеть не мог. Вещь была бесспорно ценной, и Альдо безо всякого сожаления готов был расстаться с ней. Вспомнив о безвозвратных утратах Адрианы, продавшей часть своего имущества, и о том, что донна Изабелла одобрила поступок племянницы, Альдо понял, что нашел ответ на мучивший его вопрос. В его доме находится невероятное множество старинных предметов; часть из них ему дорога, другая – не очень. Последних значительно меньше, и, чтобы реализовать их, надо проявить некоторую активность, но торговля антиквариатом могла стать отличным способом, позволяющим отыскать след сапфира. Кроме того, в советах у него недостатка не будет: среди его парижских друзей есть человек с большим вкусом и опытом, Жиль Вобрен; его магазин на Вандомской площади – один из самых шикарных в столице. Жиль не откажется помогать ему на первых порах.

Покидая Лаковую гостиную и направляясь в свою комнату, Альдо улыбался. Он медленно поднимался по лестнице, отшлифовывая свою идею, даже лелея ее, а тем временем взгляд его начинал скользить по окружающим вещам, оценивая – мысленно он уже отбирал их. Если хоть немного повезет, ему, возможно, удастся спасти свой дом и – почему бы и нет – снова сколотить состояние.

Так князь Морозини стал антикваром...

 

Часть первая

Человек из гетто

Весна 1922

 

Глава 1

Телеграмма из Варшавы

Вы правы: это настоящее чудо!

Морозини положил на ладонь тяжелый браслет эпохи Великих Моголов, на котором оправленная в золотую чекань россыпь изумрудов и жемчуга, как дикая трава, окружала букет, составленный из сапфиров, изумрудов и бриллиантов. Он погладил его, затем, положив сокровище перед собой, одной рукой пододвинул мощную лампу, стоявшую на углу его рабочего стола, и зажег ее, а другой поднес к глазу лупу ювелира.

Ярко освещенный браслет начал искриться огоньками, отбрасывающими голубые и зеленые лучи во все углы комнаты. Казалось, миниатюрный вулкан ожил вдруг посреди крохотной лужайки. Несколько долгих минут князь созерцал драгоценный браслет, глядя на него глазами влюбленного. Он покрутил украшение, чтобы понаблюдать, как играют на свету камни, затем, оторвавшись наконец от этого занятия, положил браслет на бархатную подушечку, погасил лампу и вздохнул:

– Настоящая роскошь, сэр Эндрю, но вы должны были знать, что моя мать не примет его.

Лорд Килренен пожал плечами, и ему стоило большого труда разместить свой монокль под зарослями надбровной дуги.

– Естественно, я это знал, и она не преминула поступить именно так. Но на сей раз я попытался уговорить ее: ведь могло быть так, что только эта единственная драгоценность из всех, подаренных султаном Шах-Джаханом своей любимой супруге Мумтаз-Махал, не была погребена вместе с ней под мраморными сводами Тадж-Махала. И, конечно, это символ любви. Но, предлагая его вашей матери, я подчеркнул, что, приняв мой подарок, она ни в коем случае не связывает себя обязательством стать графиней Килренен. Я случайно узнал, что ей пришлось расстаться со своими собственными драгоценностями, и просто хотел порадовать ее, увидеть ее улыбку. Мне было даровано больше: княгиня рассмеялась, однако в глазах у нее стояли слезы. Я почувствовал, что тронул ее сердце, и был почти так же счастлив, как если б она приняла мой подарок. И потому, уходя, я уносил с собою крохотную искру надежды, а потом... О ее смерти я узнал, когда был на Мальте. Это известие оглушило меня. Я упрекал себя за то, что не остался с ней подольше. Затем сбежал на край света. Мне... мне кажется, что я ее очень любил...

Монокль не выдержал такого волнения и упал на жилет. Дрожащей рукой старый лорд достал из кармана носовой платок, чтобы вытереть кончик носа, разгладил свои длинные усы, после чего водрузил круглое стеклышко на место и, явив тем самым все признаки крайнего волнения, принялся изучать резьбу на потолке. Морозини улыбнулся:

– Я в этом никогда не сомневался. Она тоже, но, коль скоро вы видели мою мать незадолго до ее ухода, скажите мне, в каком она была состоянии. Вы не заметили, выглядела ли она больной?

– Никоим образом. Княгиня, пожалуй, немного нервничала, но и только.

– Могу я спросить вас, сэр Эндрю, зачем вы принесли мне этот браслет теперь?

– Хочу, чтобы вы его продали. Донна Изабелла не приняла браслета, и потому он утратил самую главную ценность: то чувство, которое я с ним связывал. Но осталась его денежная стоимость. Проклятая война нанесла удар по многим самым крепким состояниям и в то же время породила другие, порой весьма сомнительного происхождения, на мой взгляд. Если я хочу и дальше плавать куда мне вздумается, то должен принести кое-какие жертвы. Но браслет даже не жертва, поскольку я никогда не считал, что эта драгоценность принадлежит мне. Продайте ее подороже и отошлите деньги на мой банковский счет. Я вам дам адрес.

– Но все же, почему вы обратились ко мне и именно теперь? Прошло четыре года с тех пор, как умерла моя мать, и у вас не возникало желания возвращаться сюда. Почему вы не доверили свой браслет Сотби или какому-нибудь крупному парижскому ювелиру: Картье, Бушрону или кому-то еще?

За кругленьким стеклышком сверкнул голубой глаз старика:

– Мне будет приятно, если браслет какое-то время побудет здесь. И кроме того, вы, мой друг, обрели репутацию достаточно знающего эксперта, с тех пор как решили заделаться торговцем.

Саркастический оттенок сказанного не ускользнул от Морозини, и он тут же парировал:

– Неужели вы находите, что это похоже на торговую лавку? Вы меня удивляете.

И князь широким жестом указал на роскошную обстановку своего кабинета, где старинные резные панели, превращенные в книжные шкафы со стеклами, стояли по бокам незаконченной фрески Тьеполо. Выкрашенные серой краской двух тонов, они великолепно сочетались с мягким желтым цветом бархатной обивки и дорогого китайского ковра, на котором стояло мало мебели, но она была очень красива: бюро эпохи Мазарини, выполненное Анри-Шарлем Булем, и три кресла того же времени, обтянутые бархатом, а самое главное – большая конторка из позолоченного дерева, на которой лежала широко раскрытая, иллюстрированная миниатюрами книга антифонов, а доска для письма опиралась на орла с распростертыми крыльями.

Лорд Килренен непринужденно пожал плечами:

– Вы прекрасно знаете, что нет, но тем не менее вы же стали коммерсантом, хотя принадлежите к одной из двенадцати так называемых «апостольских семей», которые пришли на почти пустынный остров и в 697 году избрали первого дожа Паоло Анафесто... Вот почему это прискорбно!

Морозини ответил легким ироническим поклоном:

– Отдаю должное вашей эрудиции, сэр Эндрю, но поскольку вы так сведущи в нашей истории, то должны бы знать, что венецианцы, в том числе и представители древних родов, никогда не стыдились заниматься торговой деятельностью, потому что именно благодаря торговле, опиравшейся на оружие, Светлейшая Республика достигла такого богатства в древние времена. И хотя некоторые из моих предков командовали кораблями, эскадронами и даже время от времени были правителями города, нижний этаж этого дворца, который я приспособил под свой магазин и конторы, прежде был складом. И кроме того, у меня не было выбора, я хотел сохранить по крайней мере эти стены. А теперь, если вы считаете, что я опустился...

Он взял со своего стола футляр и решительным жестом протянул его собеседнику. Шотландец оттолкнул его руку.

– Простите меня! – прошептал он. – Я был бестактен... Наверное, потому, что хотел испытать вас. Оставьте браслет у себя и продайте его!

– Постараюсь исполнить вашу просьбу в кратчайшие сроки...

– Никакой спешки не требуется! Делайте так, как лучше, вот и все!..

– Когда я вас снова увижу?

– Может быть, никогда! Я собираюсь вернуться в Индию, затем поплыву по Тихому океану, спускаясь к Патагонии, а в моем возрасте....

Вручив лорду квитанцию и записав адрес его банка, Морозини проводил посетителя до лодки, которая должна была отвезти его на яхту. Но в тот момент, когда они прощались, старик на секунду задержал руку Альдо.

– Чуть не забыл! Продавайте кому хотите... только не моему соотечественнику! Вы поняли меня?

– Нет, но если таково ваше желание...

– Больше, чем желание, это обязательное условие. Ни за какие деньги браслет Великих Моголов не должен попасть в британский дом!..

С тех пор как князь-антиквар стал заниматься торговлей, он достаточно часто сталкивался с капризами клиентов, чтобы удивиться подобному требованию.

– Будьте спокойны! Душе Мумтаз-Махал не придется гневаться, – заверил он, в последний раз помахав на прощанье.

Вернувшись в свой рабочий кабинет, Морозини не смог противиться желанию еще раз полюбоваться на драгоценную вещь. Он опять зажег лампу и несколько минут ублажал взор и душу созерцанием драгоценных камней. Страсть, которую внушали ему прекрасные камни, – особенно если у них было историческое прошлое, – нарастала с такой же быстротой, с какой активизировалась торговля в его «лавке древностей».

Задуманное им предприятие сразу увенчалось успехом. Едва прошел слух, что дворец Морозини превращается в выставочный салон по продаже антиквариата, как сюда нахлынули толпы туристов и любопытных. В основном это были американцы. Они прибывали на забитых до отказа судах и высаживались в Европе, где их пока еще плохо знали. Американцы набивали чемоданы, загружали до предела свои теплоходы, скупая все подряд и почти не торгуясь. «How much?» – «Почем?» – спрашивали они гнусавыми, хрипевшими, как старый фонограф, голосами и тут же расплачивались.

Морозини, например, с невероятной быстротой и за немыслимую цену продал им кое-какую мебель, гобелены и другие вещи, которыми пожертвовал, чтобы наладить дело. За три месяца он мог бы продать все, что находилось в его дворце, и, сколотив состояние, удалиться, ибо клиенты, ослепленные великолепием здания, в котором находился этот удивительный магазин и которое насчитывало несколько столетий – оно было облицовано мрамором, расписано фресками и украшено обилием гербов, – готовы были пойти на любые безумства. Хозяин по меньшей мере двадцать раз отказывался продать сами эти стены по цене, которая вполне соответствовала стоимости Дворца Дожей!

Обеспечив себя, Морозини мог теперь и сам заняться поисками редких предметов. В первую очередь его интересовали драгоценности, поскольку таково было его увлечение, но, кроме того, он надеялся отыскать след исчезнувшего сапфира.

Пока эти поиски ни к чему не привели. Однако его репутация знатока старинных драгоценных камней упрочилась, и в первую очередь благодаря фантастической удаче: в одном римском доме; подлежащем сносу, куда Морозини пришел, чтобы купить деревянные панели, он обнаружил в грубой породе, смеси гальки и затвердевшего ила, на три четверти вросший в нее грязный зеленый камень; после его очистки Морозини установил, что это был не просто огромный изумруд, но один из тех камней, которыми пользовался Нерон, наблюдая за зрелищами на арене. Находка оказалась настоящим триумфом для антиквара.

Посыпались предложения о покупке камня, но Морозини позволил себе элегантный жест и отдал драгоценность в музей Капитолия, уступив ее за символическую цену, что не пополнило его кассу, но принесло ему известность. Нельзя забывать и о том факте, что венецианская аристократия, которая откровенно игнорировала его на первых порах, поспешила вернуть ему свое расположение. С ним стали консультироваться по поводу древних камней, и теперь, в 1922 году, он уже был близок к тому, чтобы стать одним из лучших европейских экспертов по драгоценностям, хотя и продолжал покупать старинную мебель и раритеты.

Разглядывая браслет, Морозини сожалел, что не может приобрести его для себя: это украшение могло бы стать самой удивительной частью его маленькой коллекции, которую он начал недавно собирать. Но каким бы многообещающим ни казалось начало его деятельности, Морозини еще не мог позволить себе безумных трат, а покупка браслета таковой и была.

Преодолев соблазн, он поспешил запереть драгоценность в усовершенствованный тайник, оборудованный по его заказу за панелью с секретом. Незаметный тайник был намного скромнее по размерам, нежели огромный непробиваемый и нетранспортабельный средневековый сундук, где Морозини официально хранил документы и камни. В глубине души он был рад хотя бы тому, что перед тем, как продаст украшение могольской принцессы в какую-нибудь частную коллекцию, успеет еще получить наслаждение, подержав в руках это чудо и полюбовавшись им. Это утешало.

Едва панель встала на место, как его секретарша Мина постучала в дверь и вошла с письмом в руке. Он взглянул на нее и спросил:

– Что такое, Мина?

– Вам пишут из Парижа, что княгиня Гика... я хочу сказать, бывшая куртизанка Лиана де Пучи, собирается выставлять на продажу коллекцию французских гобеленов XVIII века. Вас это интересует?

Морозини рассмеялся:

– Прежде всего меня интересует тон, которым вы сообщаете мне эту новость! Вы вполне могли бы ограничиться титулом и не добавлять деталей, которые, судя по всему, вам неприятны.

– Прошу прощения, господин Морозини, но в самом деле бывают такие состояния, с источником которых мне трудно смириться. Я считаю, что очень красивые вещи, роскошь, раритеты, драгоценные украшения должны быть предназначены только приличным женщинам. Конечно, во мне в какой-то мере... говорит голландка, но я никак не могу понять, почему во Франции, Италии и многих других странах лучшие украшения носят распутные женщины.

В голубых глазах Альдо промелькнуло лукавство:

– Что? Разве в стране тюльпанов нет ни одной кокотки высокого полета? Ни одной первоклассной «цветочницы», увешанной жемчугами и укутанной в соболя, ведь в вашей стране ювелиры произрастают, как фиалки весной? Синьорина ван Зельден, вы меня удивляете.

– Если и так, я не хочу знать об этом, – с достоинством ответила девушка. – Что ответить по поводу гобеленов?

– Откажитесь. У нас их уже немало, да и места они много занимают. Не считая того, что моль просто обожает их.

– Хорошо. Я отвечу примерно так, как вы говорите.

– Кстати, от кого письмо?

Секретарша поправила очки, чтобы получше разобрать почерк:

– Мадам де... Габриак, кажется. Она, кстати, спрашивает, не собираетесь ли вы в ближайшее время в Париж.

В памяти князя-антиквара всплыло хорошенькое личико с немного искривленными зубами, но очаровательными ямочками. С тех пор как он занялся делами, количество женщин, считавших своим долгом информировать его о выгодных сделках, росло лестными для Морозини темпами. Он протянул руку:

– Дайте мне это письмо! Я отвечу сам.

– Как вам будет угодно.

Секретарша собралась уходить. Он задержал ее:

–Мина!

– Слушаю вас, господин Морозини.

– Я хочу задать один вопрос: сколько вам лет?

За стеклами очков в черепаховой оправе слегка приподнялись брови:

– Двадцать два года. Я думала, что вы это знаете.

– И уже год вы работаете у меня, если не ошибаюсь?

– Именно так. У вас есть ко мне какие-то претензии?

– Никаких. Вы – само совершенство... или, скорее, могли бы им стать, если бы согласились одеваться не так строго. Признаться, я не понимаю вас: такая молодая, живете в Венеции, где женщины кокетливы, а носите одежду английской учительницы. Неужели вы не хотите хоть немного приукрасить себя?

– Не думаю, что нашим клиентам понравится секретарша с манерами ветреницы...

– Зачем такие крайности? Но мне кажется, что чуть меньше строгости...

Он окинул взглядом тонкую и высокую фигуру Мины: тяжелые ботинки на низком каблуке из коричневой кожи, костюм соответствующего цвета, юбка которого доходила до щиколоток, удлиненный жакет с клиньями за спиной, по форме напоминающий пакет с жареной картошкой. Единственной деталью, оживляющей этот наряд, была кофта из белого пике с закрытым воротом. Что же касается лица – тонкие черты, светлая кожа, изящный нос, негусто усыпанный веснушками, – то его наполовину скрывали большие, блестящие на американский манер стекла очков, под которыми невозможно было разглядеть цвет ее глаз. Морозини успел только заметить, что они были темными, довольно большими и даже выразительными. И, конечно, никакого намека на косметику! Волосы Мины, роскошного рыжего оттенка, были гладко зачесаны, заплетены в косу и уложены в большой тяжелый пучок у шеи так, что ни один волосок ниоткуда не торчал. Короче, Мина ван Зельден могла бы быть вполне хорошенькой, если бы подавала себя иначе, но в таком виде она больше была похожа на строгую гувернантку, нежели на секретаршу князя-коммерсанта, столь же элегантного, сколь соблазнительного. Бесспорно, она добивалась большого успеха, работая с англосаксонской клиентурой, поскольку своим видом придавала некую солидность этому дворцу, дышавшему некоторой фривольностью; она внушала доверие.

Мина нисколько не обиделась на замечание хозяина, удовлетворившись возражением, что секретарше необязательно быть красивой, к тому же он, Морозини, нанимал ее не по этому признаку. И точка.

Однако появление Мины в доме Морозини произошло при довольно оригинальных и даже пикантных обстоятельствах. Выходя из церкви Сан-Дзаниполо, где проходила свадебная церемония, князь отступил назад, чтобы полюбоваться свадебным кортежем, и нечаянно толкнул кого-то, после чего услышал громкий крик. Обернувшись, он лишь успел заметить ноги какой-то женщины, опрокинутой им в канал деи Мендиканти, – это была Мина, которая одновременно с Морозини попятилась, чтобы рассмотреть мощную конную статую кондотьера Коллеоне, стоявшую у входа в церковь. Девушка упала в грязную воду канала.

Глубоко огорченный, Морозини поспешил к ней на помощь, подозвав Дзиана с гондолой, который ждал его неподалеку. Потерпевшую вытащили из воды, положили на дно лодки, и Альдо привез ее во дворец, где Чечина со знанием дела и свойственным ей усердием занялась девушкой. Ей удалось разговорить Мину и даже добиться откровенных признаний: юная голландка заливалась горючими слезами, оплакивая потерю сумочки, погрузившейся на дно канала вместе со всеми ее деньгами. Только паспорт, лежавший в чемодане, оставленном в маленьком женском пансионе, где Мина сняла комнату, избежал катастрофы.

Однако не существовало тревог и бед, с которыми не могла бы справиться толстая кухарка; искупавшаяся в канале девушка, наевшись миндального пирога и выпив кофе, стала воспринимать гостеприимную Чечину почти как мать. Та со своей стороны, растроганная жалким видом девушки и ее безупречным итальянским, решила взять в свои руки защиту ее интересов. Она отправилась к Альдо, чтобы выяснить у него, что можно сделать, чтобы помочь бедняжке...

К счастью, Морозини мог сделать многое. Он только что расстался со своей секретаршей, синьорой Раска, которая была склонна путать свои функции с обязанностями хранителя музея и ежедневно приводила во дворец своих многочисленных родственников, друзей и знакомых, чтобы они могли полюбоваться красивыми вещами, которыми торговал ее хозяин. Родственные чувства секретарши простирались так далеко, что она закрывала глаза, когда тот или другой из посетителей решал унести с собой на память какой-нибудь скромный сувенир. Поэтому, поговорив несколько минут с оправившейся от шока девушкой, князь понял, что склонен разделить точку зрения Чечины: помимо родного голландского Мина говорила на четырех языках. Что же касается ее познаний в сфере искусства, они были вполне приличными.

Решив, что их словесную дуэль пора заканчивать, Морозини оставил последнее слово за девушкой. Достав часы, он отметил, что время близится к полудню, взял с комода свои перчатки и шляпу, открыл дверь кабинета Мины и напомнил ей, что обедает с клиентом.

Его ждала пришвартованная у крыльца новехонькая моторка – красное дерево и сияющая медь! – она выглядела великолепно, хотя и достаточно непривычно.

Это была одна из первых моторных лодок, плававших по Лагуне. Альдо испытывал поистине детское наслаждение, управляя этой красивой игрушкой, почти такой же благородной, как и гондола, и подписанной мастером – Рива. Это укрепляло Морозини во мнении, что нужно идти в ногу со временем...

Он завел мотор и потихоньку отплыл от причала. Лодка прочертила на поверхности канала безупречную кривую, оставляя позади волну с тонким гребнем пены, затем направилась прямо к собору Святого Марка.

В этот апрельский день было свежо, пахло водорослями. Князь-антиквар вдохнул полной грудью морской ветерок, дующий со стороны Лидо, и завел мотор на полную мощность. В портовом бассейне на уровне церкви Сан-Джорджо Маджоре военный корабль, ощетинившийся серыми пушками, выставил десант моряков в белоснежной форме на расстоянии нескольких кабельтовых от «Роберта Брюса». Черная яхта лорда Килренена готовилась к отплытию.

Морозини помахал ему рукой и направил лодку к герцогскому дворцу, который в лучах переменчивого солнца был похож на огромную розовую вышивку, отороченную белым кружевом. Радуясь, сам не зная почему, Альдо закрепил свою лодку, прыгнул на причал, не забыв поправить узел галстука, сердечно поздоровался с прокурором Спинелли, разговаривавшим с каким-то человеком у колонны церкви Сан-Теодоро, улыбнулся хорошенькой женщине в платье небесно-голубого цвета и пошел через Пьяццетту.

Тучи белых голубей кружили над площадью, прежде чем сесть на блестящий после недавнего дождя мрамор, и Альдо позволил себе остановиться на секунду, чтобы посмотреть на голубей. Он любил полуденное время, когда в центре города все приходило в движение. В этот час перед собором Святого Марка, его золотыми куполами и бронзовыми конями Венеция принимала в своей «большой гостиной» на плитах, разукрашенных белым орнаментом, иностранных гостей и верных поклонников, кружащихся в непрерывном карнавале, что ежедневно возрождался в полдень и на закате солнца. В эти часы кафе на площади заполняли шумные посетители, замолкавшие ненадолго, когда большой колокол, установленный на башне часов, под ударами молотков двух бронзовых мавров начинал бить, отсчитывая время на светящихся часах Венеции.

Морозини прекрасно знал, что его окликнут раз пять или шесть, когда он будет проходить мимо знаменитого ресторана «Флориан», но он не намерен был останавливаться, потому что договорился пообедать с одним венгерским клиентом в «Пильзене» и не любил приходить вторым, если приглашал кого-то.

И тут он выругался про себя, ибо сегодня судьба явно не благоволила ему и все шло к тому, что он опоздает: под застывшими взглядами зевак к нему направлялось необыкновенное видение. Та женщина, что приближалась к Морозини, была последней догарессой, некоронованной королевой Венеции и бесспорно ее единственной в своем роде чародейкой – навстречу ему медленно, как привидение, плыла маркиза Казати, она была величественна, донельзя театральна и бледна как смерть в своей бархатной мантии пурпурного цвета. Перед ней вышагивал паж в костюме того же цвета, который держал на поводке, прикрепленном к золотому ошейнику, усыпанному рубинами, черную пантеру, слишком апатичную, чтобы заподозрить, что ее накачали наркотиками. На некотором расстоянии от маркизы с видом жертвы шла какая – то женщина.

При встрече с Луизой Казати надо было быть готовым к тому, что цвет ее волос изменился с тех пор, как вы ее видели в последний раз. Казалось, все оттенки радуги были в распоряжении их владелицы, и в этот день из-под шляпки с перьями огненного цвета выбивались ослепительно рыжие волосы. Очень высокая, с мертвенно-бледным лицом, на котором прежде всего выделялись огромные черные глаза, увеличенные еще больше с помощью макияжа, и ртом, напоминающим свежую рану, Казати шла вперед походкой королевы, прижимая к груди охапку черных ирисов. При виде ее люди застывали, словно столкнувшись с маской Медузы или даже Смерти – а маркиза не отказывала себе в удовольствии время от времени воскрешать какие-нибудь мрачные ритуалы и изображать что-нибудь устрашающее, – но она почти не обращала внимания на произведенное впечатление. Заулыбавшись вдруг, она подошла к Морозини, который уже склонился перед ней, протянула ему царственную руку, отягощенную кольцом, которое могло бы подойти даже для церемонии восшествия на папский престол, затем, нацелив на Морозини свой монокль, усыпанный бриллиантами, воскликнула голосом, напоминающим звучание виолончели:

– Дорогой Альдо! Как я рада видеть вас, несмотря на то что мое приглашение прийти ко мне на бал сегодня вечером осталось без ответа. Думаю, здесь нет вашей вины: пригласительные билеты были разосланы совершенно не так, как следовало... Но вам-то это ни к чему, я, разумеется, рассчитываю на вас...

Она его почти не спрашивала. Казати редко задавала вопросы и, как правило, не дожидалась ответов. Она жила на Большом канале во дворце из мрамора, порфира и лазурита, которому грозило разрушение, но он был романтично задрапирован плющом и глициниями. Это была Каза Дарио, где маркиза оборудовала грандиозные гостиные. Она жила там среди дорогих вещей, мехов и золотой посуды, в окружении огромных черных слуг, которых одевала соответственно своему вкусу в костюмы восточных принцев и рабов. Праздники, что она здесь устраивала, были ошеломляющими, однако на Морозини их оригинальность не всегда производила приятное впечатление. Таким, например, был тот памятный вечер когда гостям, подплывшим на гондоле, пришлось проходить между двумя вполне живыми тиграми внушительных размеров, а далее приглашенные замечали, что статуи с факелами, расставленные вдоль лестницы, – это молодые, почти совсем обнаженные гондольеры, выкрашенные золотой краской, от чего один из них умер той же ночью.

Эта трагедия лишь усилила зловещую окраску легенды о Казати, распространявшейся все шире с тех пор, как для танцев двухсот своих гостей она арендовала всю Пьяццетту и доступ туда простым смертным был закрыт. Казати велела окружить площадь кордоном слуг в ярко-красных набедренных повязках, связанных друг с другом золотистыми цепями. Разумеется, не было такой эксцентрической выходки, которую немедленно не приписали бы ей. Ходили даже слухи, что в своем французском имении Везине, точнее, в очаровательном Розовом дворце, который она купила у Робера де Монтескье, Казати разводила змей. Что, кстати, было истинной правдой.

Морозини, не слишком жаждавший присутствовать на этом балу, ответил, что он занят. Чернильного цвета брови тут же подскочили вверх.

– Неужели вы настолько увлеклись торговлей, что забыли: от мгновения вечности, которое можно пережить у меня, не отказываются?

– Нет, конечно, – пробормотал Морозини, которого начинали раздражать напоминания об этикете. – Но, увы, магазин предъявляет свои требования. Поэтому я уезжаю сегодня вечером в Женеву, где собираюсь заключить крупную сделку, и потому заслуживаю прощения.

– Ничего подобного! Достаточно позвонить по телефону и сказать, что вы подхватили грипп. Швейцарцы страшно боятся заразы, и уехать можно будет позже. Ну, пожалуйста, не заставляйте больше просить вас!.. Особенно если вы хотите узнать новости о женщине, которую очень любили.

В сердце у Альдо что-то дрогнуло.

– Я любил разных...

– Но эту больше, чем других. Во всяком случае, вся Венеция так считала...

Озадаченный Морозини не знал, что отвечать. И только подруга маркизы, разыгрывающая из себя «жертву», избавила его от затруднения, выступив вперед и заявив с легким нетерпением:

– Не пора ли, Луиза, представить меня этому господину? Я не люблю, когда обо мне забывают...

– Это и в самом деле непростительно, мадам, – заметил Альдо с улыбкой. – Я – князь Морозини и прошу извинить меня, поскольку ваш покорный слуга оказался таким же невнимательным, как наша общая подруга, и мало того – слепым...

Дама была восхитительна. Секрет ее красоты не имел отношения ни к радужной световой игре Адриатики, ни к элегантной одежде, ни к умелому легкому макияжу. Хрупкая блондинка была в шелковом костюме великолепного покроя, который и сравнить было нельзя с тем мешком, что висел на Мине ван Зельден. Ее голос, несмотря на выраженное недовольство, звучал мягко и мелодично. А светло-серые глаза были так прозрачны, что казались бездонными, – необыкновенно милое создание!..

– Ну вот, – неожиданно весело заговорила маркиза, – меня поставили на место! Не спорю, я действительно забываю порой об остальных, выходя на авансцену. Простите меня, дорогая, и, поскольку господин Морозини представился сам, позвольте теперь назвать ваше имя. Альдо, перед вами Мэри Сент-Элбенс, приехавшая к нам исключительно ради того, чтобы потанцевать на моем балу. Это еще одна причина, по которой вам необходимо посетить его. А теперь нам пора возвращаться!

И, не дожидаясь ответа, лишь помахав по-дружески на прощанье, Казати направилась к гондоле с серебряным носом, что ожидала ее. Прекрасная англичанка обернулась, чтобы подарить улыбку человеку, которого они покидали. Альдо, кстати, был немало растерян, не зная, какое принять решение. Судя по тому волнению, которое охватило его, когда он услышал о возможности узнать наконец что-то о Дианоре, Морозини в очередной раз вынужден был признать, что не излечился от своей любви. Хватит ли у него душевных сил не подчиниться приказанию Луизы? Его ждал очень важный клиент. Кроме того, гордость восставала против искушения броситься, подобно дрессированной собачонке, за протянутой приманкой.

Он, наверное, еще долго простоял бы так в оцепенении, следя рассеянным взглядом за удаляющейся красной мантией черноглазой дамы, если бы рядом не раздался вдруг насмешливый голос:

– Что же сказала тебе колдунья? Уж не предстала ли она сегодня в маске Медузы?

Определенно, было предначертано, чтобы Морозини опоздал на встречу, о которой вспомнил опять! Вздохнув слегка, он обернулся и увидел свою кузину Адриану...

– Можно подумать, что ты ее не знаешь! Она отдала мне приказание явиться на бал, который дает сегодня вечером, а у меня другие дела...

Адриана рассмеялась. Она принарядилась и, видимо, была в прекрасном настроении. В черно-белом костюме по последней моде, очаровательной белой шляпке, пронзенной черным кинжальчиком, она представляла собой совершенный образ элегантности.

– Все очень просто: не ходи туда! Маркиза способна бросить тебя на съедение своей пантере или даже в садок для живых рыб. Злые языки утверждают, что она разводит в нем мурен, следуя известной традиции римских императоров...

– С нее станется. Тем не менее кормят у нее божественно.

– У Момина тоже! Ты должен пригласить меня на обед: я очень голодна, к тому же мы давно не болтали с тобой...

– Сожалею, но я не могу. Батори, должно быть, уже ждет меня в «Пильзене»!

– Владелец... эмалей?

– Совершенно верно! Я не могу пригласить его к себе, потому что он любит только кислую капусту, и потому Чечина считает его несносным варваром. Короче, мне очень жаль, что я занят. Но ты просто великолепна!

Она засмеялась, покружившись, как манекенщица.

– Не правда ли, невероятно, на что способно волшебство парижского модельера! Посмотри, на мне одно из последних творений Мадлен Вьонне... и часть денег за Лонги, которого ты так выгодно продал для меня. И не говори, что это безрассудство: если я хочу вновь выйти замуж, нужно следить за своей внешностью... Кстати, если ты действительно опаздываешь, то пойдем! Я провожу тебя прямо до «Пильзена»...

Парочка уже подходила к знаменитой таверне, открывшейся в Венеции очень давно, во времена австрийской оккупации, и с тех пор привлекающей широкий контингент любителей колбасных изделий, изготовленных по национальному рецепту, как вдруг появилась Мина. Раскрасневшаяся, запыхавшаяся и растрепанная, она забыла даже надеть шляпу и выглядела очень взволнованной.

– Слава Богу, господин Морозини, что вы еще не сели за стол, – воскликнула она.

– О, да это же заговор! Похоже, весь мир объединился, чтобы помешать мне пообедать здесь! Что с вами, Мина? Надеюсь, ничего страшного не произошло, – добавил он уже серьезным тоном.

– Не думаю, но получена телеграмма, она из Варшавы... Мне показалось, что следует вас предупредить как можно скорее. Если вы захотите явиться на эту встречу, вам надо успеть на парижский поезд во второй половине дня, чтобы не опоздать на Северный экспресс, который отправляется завтра вечером, а я должна зарезервировать для вас место...

Мина достала из кармана голубой листок и подала его Морозини в развернутом виде. Ничего не ответив, Морозини пробежал глазами телеграмму, оказавшуюся очень лаконичной:

«Если вы заинтересованы в исключительной сделке, буду счастлив встретить вас в Варшаве 22-го числа. Приходите к восьми часам вечера в таверну Фукье. С глубоким уважением. Симон Аронов».

– Кто это? – спросила Адриана, с бесцеремонностью близкого человека позволившая себе прочесть телеграмму через плечо кузена.

Морозини был настолько удивлен, что даже не услышал вопроса и не ответил. Он погрузился в размышления, но, поскольку графиня повторила свой вопрос, он очнулся, сложил листок, спрятал его в карман и улыбнулся с явным облегчением.

– Польский клиент. Кстати, довольно выгодный! Мина права, мне лучше вернуться домой.

– Но... как же твой венгр?

– О, я о нем чуть не забыл!

На какое-то мгновение Альдо задумался, затем сказал решительно:

– Послушай, поскольку ты уже здесь и голодна, ты можешь оказать мне большую услугу, пообедав вместо меня с Батори. Предупреди метрдотеля Скапини, что вы – мои гости...

– Что мы... но что я скажу этому человеку?

– Ну... например, что мне пришлось отлучиться, и я попросил тебя составить ему компанию. Батори не удивится, потому что уже знает тебя, и, поверь мне, он будет очень доволен, поскольку любит красивых женщин по меньшей мере так же, как эмали ХII века; Батори – настоящий зверь, и если случайно влюбится в тебя, то это станет величайшей удачей в твоей жизни. Он вдовец и знатнее нас обоих, вместе взятых, поскольку в его жилах течет королевская кровь, к тому же он владеет несметными богатствами и такими обширными землями, что над ними почти никогда не заходит солнце.

– Возможно, но в последний раз, когда я видела его, от него пахло лошадью.

– Естественно! Как все высокородные венгры, он – наполовину человек, наполовину лошадь. У него великолепные конюшни, и он гарцует как бог. Одно компенсирует другое.

– Как ты красноречив! Но меня не соблазняет ни пушта, ни перспектива провести всю свою жизнь на крупе кентавра. И кроме того...

– Адриана, ты заставляешь меня терять время! Но все-таки пообедай с ним! Что же касается эмалей, то покажешь их ему завтра. Я достану все, что надо, а тебе останется только попросить Мину принести их. И назвать цены... Сделай это для меня, я не останусь в долгу, – добавил он ласковым тоном, которым умел уговаривать в определенных случаях и редко не добивался успеха.

Через минуту Адриана Орсеоло входила в таверну «Пильзен» с величественным видом, достойным Казати. Стоило ей переступить порог, как Морозини устремился назад к собору Святого Марка, таща за собой секретаршу туда, где стояла его лодка.

Телеграмма, лежавшая у него в кармане, немного встревожила Морозини, но прежде всего она пробудила в нем особую страсть охотника, учуявшего горячий след. Получить послание от довольно таинственного лица было далеко не обычным делом.

Действительно, имя Симона Аронова, хотя и неизвестное широкой публике, стало легендарным в узком и закрытом кругу посвященных, крупных коллекционеров драгоценностей. И если такие личности, как лорд Астор, Натан Гугенхейм, Пьерпон Морган или нью-йоркский ювелир Гарри Уинстон, появлялись на больших международных аукционах, то с Симоном Ароновым такого не случалось, его никто никогда не видел.

Если где-нибудь в Европе было объявлено о продаже старинных драгоценностей, в зале появлялся незаметный маленький человечек с козлиной бородкой, в круглой шляпе и занимал одно из мест. Он, не раскрывая рта, ограничивался незаметными жестами в адрес оценщика, который, совершенно очевидно, был преисполнен почтения к нему, и маленький человек очень часто уносил с собой вещи, заставляющие рыдать от злости хранителей музеев.

В конце концов дознались, что его зовут Элия Амсхель и что он – доверенное лицо некоего Симoнa Аронова, постоянное отсутствие которого он охотно объяснял физическим недугом последнего, но закрывался, как раковина, если ему задавали другие вопросы, начиная с места пребывания его патрона. Единственными известными адpecaми этого еврея, который должен был быть необыкновенно богат, стали адреса швейцарских банков, защищавших его интересы. Что же касается господина Амсхеля, то он покупал, реже – перепродавал драгоценности и, оставаясь молчаливым, незаметным и любезным, исчезал, но при выходе из зала продажи его поджидала четверка мускулистых телохранителей азиатского типа, весьма грозных на вид и совершенно не вызывающих желания приближаться к ним.

Таинственная личность Симона Аронова, естественно, вызывала любопытство, но закрытый мир коллекционеров придерживался своих законов, нарушать которые было опасно, и самым главным из них считался закон молчания.

По пути к дому Морозини краем глаза наблюдал за своей секретаршей. Ничего уже не осталось от необычного возбуждения, в которое ее повергла телеграмма. Вновь безупречно причесанная, Мина очень прямо восседала на корме лодки, скрестив руки на коленях и рассеянно глядя на знакомый пейзаж. Вспышка эмоций, которую вызвало странное послание, утихла, как легкий ветерок на поверхности озера.

– Скажите мне, Мина, – спросил вдруг Морозини, – что вам известно о Симоне Аронове?

– Не понимаю вас, патрон.

– Однако это очень просто. Как вы узнали, что телеграмма, подписанная этим именем, будет иметь для меня такое значение, что заставит перевернуть весь распорядок дня и вынудит помчаться на другой конец Европы?

– Но... это имя пользуется большой известностью среди коллекционеров.

– Верно, однако я не помню, чтобы говорил о нем до настоящего момента.

– Вам изменяет память, господин Морозини. Я, кажется, припоминаю, что речь о нем зашла в связи с коллекцией черного жемчуга французской певицы мадемуазель Габи Делис, которая скончалась незадолго до этого. И, кроме того, вы прекрасно знаете, что я какое-то время работала у амстердамского ювелира. Если вы считаете, что я напрасно вас побеспокоила, – добавила она обиженным тоном, – прошу меня извинить и...

– Ну, не говорите глупостей! Ни за что на свете я не хотел бы пропустить эту встречу...

Действительно, ни за что на свете! Взгляд Альдо ненадолго задержался на сине-зеленой мозаике дворца Дарио, пленительном и вычурном, обвитом плющом и олеандрами, прикрывающими вход.

Гондола с серебряным носом была пришвартована к одному из столбов в черную и белую полоску. Отказавшись от предложения Казати, Морозини, возможно, упускал единственный шанс встретиться вновь с Дианорой, к тому же рисковал приобрести врага в лице Луизы. Тем не менее даже такая цена не могла заставить его отказаться от поездки в Польшу. Трусливо ухватившись за эту поездку, он испытывал некоторое облегчение, уговаривая себя в том, что судьба хранит его от серьезной опасности, и, будучи суеверным, как всякий истинный венецианец, готов был усматривать в помятой бумажке, лежащей в кармане, перст судьбы. Через несколько часов он сядет в поезд и забудет даже имя Казати.

– Кстати, Мина, почему вы отправляете меня в Париж и предлагаете добираться Северным экспрессом? Не проще ли было купить билет на поезд Триест – Вена, а затем пересесть на другой: Вена – Варшава?

Взгляд секретарши, брошенный сквозь стекла очков на хозяина, был полон осуждения:

– Я не знала, что вы предпочитаете вагоны для скота! В Северном экспрессе идеальный комфорт, как я слышала, и, кроме того, он доставит вас в Варшаву на сутки раньше венского поезда, который отправляется только в четверг!

Морозини рассмеялся:

– Подумать только, вы всегда оказываетесь правы! В очередной раз я вынужден признать свое поражение. Что бы я делал без вас!..

Вернувшись домой, Морозини написал маркизе Казати письмо с извинениями. Затем отобрал в одной из гостиных небольшую подставку для факела старинной работы, представляющую собой черного раба в позолоченной набедренной повязке, и позвал Мину.

– Распорядитесь, чтобы это письмо и безделушку отнесли донне Луизе Казати сразу после того, как я уеду, но не раньше, – объяснил он.

Девушка критическим взглядом осмотрела подарок:

– Разве двух-трех дюжин роз было бы недостаточно?

– Она расставляет в своем доме до сотни роз в день. Такой подарок был бы равнозначен пучку спаржи или нескольким котлетам. Это больше подойдет...

Мина пробормотала что-то относительно пристрастий вышепоименованной дамы к черным рабам, что очень развеселило Альдо:

– Неужели и вы не можете удержаться от сплетен, Мина? Я бы с удовольствием обсудил с вами вкусы нашей общей знакомой, но у меня нет времени, поезд отходит через три часа, а дел еще немало...

Сказав это, Альдо отправился к Дзаккарии, который уже складывал его чемодан, и по пути размышлял о том, какой может быть варшавская погода в апреле месяце. Неизвестно почему, но Морозини был убежден, что он на пороге захватывающего приключения.

Затем он опять спустился, чтобы приготовить эмали для графа Батори и разобрать кое-какие бумаги; в этот момент до него донесся голос Мины, которая с кем-то разговаривала. Было совершенно очевидно, его секретарша разыгрывала одну из любимейших своих ролей – роль сторожевой собаки.

– Это невозможно, миледи, князь не примет вас сейчас. Он готовится к отъезду и очень занят, но если я могу вам чем-нибудь помочь...

– Нет. Я хочу видеть только его самого, и это чрезвычайно важно. Пожалуйста, скажите ему, что мне нужно всего несколько минут!..

Обладая хорошим слухом, Альдо сразу узнал этот мягкий певучий тембр голоса: красавица леди Сент-Элбенс, которую он обнаружил «в фарватере» Казати! Заинтригованный этим неожиданным визитом, Морозини посмотрел на часы и, решив, что может уделить гостье четверть часа, пошел туда, где разговаривали женщины.

– Благодарю вас, Мина, за заботу, пожалуй, я смогу побеседовать с этой дамой. Но разговор будет очень кратким!.. Разрешите проводить вас в мой кабинет, леди Сент-Элбенс?

В знак согласия она склонила голову, и Морозини подумал, что эта женщина действительно очень грациозна.

– Итак, – спросил он после того, как предложил ей сесть, – что же это за дело, не терпящее отлагательств? И разве мы не могли поговорить об этом при нашей предыдущей встрече?

– Ни в коем случае! – категорично заявила она. – Я не имею привычки обсуждать в общественном месте то, что лежит у меня на сердце...

– Охотно верю. Тогда доверьте мне то, что вас беспокоит.

– Браслет Мумтаз-Махал! Я уверена, что мой дядя недавно передал его вам, и пришла просить вас продать мне эту драгоценность.

Морозини и глазом не моргнул, хотя был удивлен.

– Могу я прежде спросить, кто такой ваш дядя? Одного этого слова все-таки маловато, чтобы понять, кого вы имеете в виду.

– Лорд Килренен, разумеется! Странно, что приходится это уточнять. Он ведь приходил к вам сегодня утром, и целью его визита не могло быть ничто иное, кроме продажи браслета.

Лицо Альдо стало вдруг строгим, он встал, давая понять, что не намерен продолжать диалог.

– Сэр Эндрю был большим другом моей матери, леди Мэри. И хочет, чтобы я продолжил традицию этой дружбы; никогда еще, останавливаясь в Венеции, он не забывал побывать у нас. Почему же эта деталь неизвестна его племяннице?

– Я родственница сэра Эндрю по линии супруга, а замужем всего один год. Должна добавить, что он меня совсем не жалует, но, поскольку этот человек сам никого не любит, мне не приходится смущаться...

– Он знает о том, что вы находитесь в Венеции?

– Я бы поостереглась сообщать ему об этом; но, узнав, что он остановился здесь перед тем, как вновь отправиться в Индию, я поехал а за ним, – добавила она, слегка улыбнувшись и обратив свои прекрасные серые глаза на собеседника. – Что же касается браслета...

– У меня нет никакого браслета, – оборвал ее Морозини, решив придерживаться распоряжений своего старого друга: драгоценность ни за какие деньги не должна быть продана его соотечественнику, а Мэри Сент-Элбенс была англичанкой. – Сэр Эндрю приходил попрощаться со мной перед дальним путешествием, которое задумал, не зная в точности, когда оно закончится.

– Это невозможно! – воскликнула молодая женщина, вставая в свою очередь. – Я уверена, что он увез браслет с собой, и готова поклясться, что он доверил его вам! О князь, прошу вас: я отдам все, что имею, за это украшение...

Она становилась все краше и краше и выглядела даже трогательной, но Альдо не позволил себе размякнуть.

– Я уже вам сказал, об этом предмете мне известно только одно: во время своего последнего приезда, более четырех лет назад, сэр Эндрю хотел подарить его моей матери, в которую был влюблен многие годы, но она отказалась принять браслет. Как он распорядился им потом...

– Браслет все еще у него, я в этом уверена, и вот сэр Эндрю уехал!..

Она действительно казалась безутешной, судорожно заламывала руки, и слезы подступали к ее прозрачным очам. Альдо не знал, что с ней делать, как вдруг леди Сент-Элбенс приблизилась к нему почти вплотную. Он уже ощущал аромат ее духов, видел совсем рядом умоляющие глаза:

– Скажите мне правду, заклинаю вас! Вы абсолютно уверены... что он не вручил его вам?

Морозини чуть не рассердился, но предпочел отделаться смехом:

– О, какая настойчивость! Наверное, эта драгоценная вещь какая-то особенная, если вы так хотите ею завладеть!

– Так оно и есть! Браслет настоящее чудо... но он хотя бы показал его вам?

– О Господи, да нет же! – небрежно бросил Морозини. – Он определенно догадывался, что у меня возникнет такое же желание приобрести его, как у вас. Знаете, что я думаю?

– У вас есть какое-то предположение?

– Да... и оно очень соответствует характеру вашего дяди: после того как ему не удалось подарить браслет той, кого он любил, сэр Эндрю решил увезти его назад в Индию. Этим и объясняется его новое путешествие. Он вернет драгоценность Мумтаз-Махал... Иными словами, продаст его там кому-нибудь.

– Вы правы, – вздохнула она. – Это было бы вполне в его духе. В этом случае мне придется принять другие меры...

– Уж не собираетесь ли вы ехать за ним в Индию?

– А почему бы и нет? Чтобы попасть туда, надо пересечь Суэцкий канал, а все суда останавливаются в Порт-Саиде.

«Честное слово, она готова сесть на первый попавшийся корабль, – подумал Морозини. – Пора утихомирить ее!»

– Будьте хоть немного благоразумны, леди Мэри. Даже если вы догоните сэра Эндрю в Египте, шанс получить от него то, чего вы желаете, отнюдь не возрастет. Если только вы не сказали ему, что хотите иметь это украшение?

– О, да, я ему так и сказала! А сэр Эндрю ответил, что браслет не может быть продан или подарен и что он оставит его у себя.

– Вот видите!.. Уж не думаете ли вы, что он будет более податлив в тени пальм, нежели на берегу Темзы? Нужно все же смириться, утешая себя тем, что на Земле есть немало других драгоценностей, которыми может порадовать себя богатая женщина. И, в конце концов, почему бы не заказать какому-нибудь ювелиру копию браслета по рисунку?

– Копия не представляет для меня никакого интереса! Я хочу получить настоящий браслет... потому что это был залог любви.

Альдо уже начинал осознавать, что их разговор слишком затянулся, и в этот момент Мина, подумавшая, вероятно, то же самое, тихо постучала в дверь и вошла:

– Прошу прощения, князь, но не забыли ли вы, что вам пора на вокзал и что...

– О Господи, Мина, совсем из головы вылетело!.. Спасибо, что напомнили. Леди Сент-Элбенс, – произнес он, обернувшись к молодой женщине, – вынужден покинуть вас, но, если мне удастся что-то узнать, я непременно сообщу вам, только оставьте ваш адрес...

– Это было бы очень любезно с вашей стороны!..

Она как будто успокоилась, достала из сумочки карточку и протянула ему, затем, пробормотав банальные вежливые слова, в сопровождении Мины вышла наконец из кабинета Альдо.

После того как посетительница удалилась, Альдо на минуту задумался. Как жаль, что этот старый упрямец Килренен не согласился доставить удовольствие своей хорошенькой племяннице! В сущности, красивая драгоценность значительно больше подходит восхитительной женщине, нежели коллекционеру, запирающему сокровище в сейф. И поскольку у Альдо было доброе сердце, он написал короткое письмо сэру Эндрю, в котором спрашивал его, не пересмотрит ли он свое решение в пользу племянницы. Мина должна будет позаботиться о том, чтобы это послание было доставлено на борт «Роберта Брюса», когда он остановится в Порт-Саиде. Во всяком случае, продавать это маленькое сокровище Альдо не торопился и перед тем, как подняться в свою комнату, чтобы переодеться в дорогу, улучил минутку и зашел полюбоваться им напоследок; затем Морозини сел в лодку к Дзиану, который управлял ею так же ловко, как гондолой.

Вскоре он уже направлялся во Францию.

 

Глава 2

Встреча

Погода стояла ужасная. Когда Альдо Морозини вышел из здания вокзала в Варшаве, с неба, затянутого тучами, сыпал мелкий, холодный дождь со снегом. Неказистый фиакр по шумной Маршалковской, исполосованной световой рекламой, довез его до гостиницы «Европейская», расположенной в одном из трех-четырех местных дворцов. Номер для него был заказан, и Морозини, которому были оказаны самые изысканные знаки внимания, удостоился огромной комнаты с помпезной обстановкой и роскошной ванной комнатой; однако отопление было значительно скромнее убранства номера, и Альдо с сожалением вспомнил об узком купе в спальном вагоне Северного экспресса, отделанном красным деревом и с ковром на полу. Варшава еще не успела вновь обрести ту утонченную элегантность и комфорт, которыми отличалась до войны.

Хотя Морозини умирал от голода, он все же не стал спускаться в ресторан. Поскольку в этой стране обедали между двумя и четырьмя часами, а ужин никогда не подавали раньше девяти вечера, Альдо решил, что у него в запасе есть необходимое время для встречи с Ароновым, и потому ограничился водкой и кое-какой закуской из копченой рыбы, заказав их в номер.

Согревшись и подкрепившись слегка, он надел шубу, водрузил на голову меховую шапку, которой снабдил его предусмотрительный Дзаккария, и вышел из гостиницы, предварительно попросив уточнить ему дорогу, оказавшуюся не слишком дальней. Дождь перестал, к тому же Морозини ничего так не любил, как пешие прогулки по незнакомому городу. Он считал, что это лучший способ освоиться на новом месте.

Миновав Краковское предместье, он вышел на Замковую площадь, не очень гармоничный ансамбль которой подавлял массивный замок – королевский дворец с заросшими зеленью башнями. Альдо, не задерживаясь, с интересом взглянул на него, пообещав себе осмотреть дворец позже, и пошел по тихой слабо освещенной улице, которая вывела его к Рынку, большой площади, где испокон веков билось сердце Варшавы. Именно здесь до 1764 года польские короли, одетые в специальные костюмы для коронации, принимали золотые ключи от города и затем посвящали в рыцари воинов своей Золотой гвардии.

Площадь, где до сих пор располагался рынок, выглядела благородно и красиво. Ее высокие дома времен Ренессанса, с обитыми железом ставнями и высокими косыми крышами, при всем своем удивительном изяществе хранили кое-где следы минувших эпох. Hекoтopыe из этих жилищ польских вельмож когда-то были раскрашены, о чем свидетельствовали цветовые пятна на стенах.

Таверна Фукье, где была назначена встреча, находилась в одном из наиболее интересных домов, но вход, поскольку не было вывески, найти было трудно, и Морозини пришлось наводить справки, прежде чем он выяснил, что нужное ему заведение расположено под номером 27. Это здание не просто почиталось в городе, оно пользовалось особой славой. Могущественные аугсбургские банкиры Фуггеры, соперники Медичи, которые заполонили Европу своими богатствами и одалживали деньги многим монархам, начиная с Императора, обосновались здесь в ХVI веке и стали торговать вином; их потомки, изменив имя и назвавшись Фукье, до сих пор занимались тем же. Их глубокие подвалы, уходящие на три этажа под землю, пожалуй, были лучшими в стране и к тому же имели историческое прошлое: с 1830 по 1863 год здесь происходили тайные собрания повстанцев.

Все это Альдо узнал совсем недавно и потому с некоторым почтением переступил порог вестибюля, под сводом которого висела модель фрегата. На одной из стен голова оленя слегка косилась на черного ангела, который, сидя на колонне, держал крест. Пройдя дальше, Альдо оказался в зале, предназначенном для дегустации вин. Здесь стояла мебель из тяжелого дуба, который со временем приобретает именно такой красивый темный цвет с блестящим отливом. Деревянные панели были украшены старинными гравюрами.

Если не считать этого убранства, во всем остальном залы таверны были похожи на помещения многих других кафе. За столиками сидели мужчины и, беседуя и покуривая, потягивали вино разных марок. Оглядев зал, Морозини сел за столик и заказал бутылку токая. Ему принесли сильно запыленную бутылку с этикеткой, хранящей старинную надпись времен Фуггеров: «Hungariæ natum, Poloniæ educatum».

Прежде чем вдохнуть аромат вина и смочить им губы, князь с минуту любовался цветом напитка. И попробовал его только после того, как молча произнес тост за души тех, кто приходил в таверну и пил здесь до него: за послов Людовика XIV или короля Персии, генералов Екатерины Великой, маршалов Наполеона, не считая Петра Первого, который тоже мог побывать здесь, а также почти за всех знаменитостей Польши и прежде всего за героев-партизан, которые пытались сбросить русское иго.

Вино было великолепным, и Морозини получал большое удовольствие, потягивая его и наблюдая за хорошенькой официанткой-блондинкой, за движениями ее гибкой фигурки под разноцветными лентами национального костюма. Приятная эйфория начинала разливаться по всему его телу, как вдруг хорошо знакомый силуэт маленького господина Амсхеля в неизменной круглой шляпе обозначился в проеме двери.

Быстрым взглядом он тут же отыскал венецианца и торопливым шагом засеменил к нему. Славившийся своими безупречными манерами, он улыбался так, будто встретил друга.

– Я не опоздал? – спросил он по-французски, но безо всякого акцента.

– Нисколько. Я пришел раньше, наверное, потому, что очень торопился на эту встречу. К тому же я не знаю Варшавы.

– Никогда здесь не были? Вы меня удивляете! Итальянцы всегда ценили наш город, особенно архитекторы! Те, например, что строили здания на Рыночной площади. Они всегда чувствовали себя здесь как дома. Что же касается вас, князь, то благодаря родственным связям многие двери в Польше должны были бы открыться перед представителем рода Морозини. До войны высшая европейская знать не признавала границ...

– Это правда. В Польше живут мои дальние родственники, и у моего отца было здесь много друзей. Он часто приезжал на охоту в Татры, но, может быть, нынешний мой приезд – не самое удачное время для того, чтобы восстанавливать старые связи? Если судить по тому немногому, что мне известно о человеке, который прислал вас... и имея в виду эту странную встречу в таверне, соблюдение тайны, кажется, обязательное для меня условие.

– Без всякого сомнения, и я благодарен вам, что вы это поняли. Надеюсь, путешествие было приятным?

– Вполне удовлетворительным, несмотря на то что времени у меня было в обрез и я даже не смог послать вам ответ, поскольку в телеграмме не было указано обратного адреса...

В тоне Морозини прозвучало легкое недовольство, которое не ускользнуло от внимания его собеседника, чье лицо погрустнело:

– Поверьте, мы всё это понимаем, но, когда вы узнаете, зачем были приглашены сюда, надеюсь, не будете сердиться на нас. Добавлю только, что мне было приказано в случае, если вы задержитесь, приходить сюда каждый день в один и тот же час и дожидаться вас. И так в течение месяца.

– Значит, вы были уверены, что я приеду?

– Мы на это надеялись, – чрезвычайно учтиво произнес Амсхель.

– Вы делали ставку... с полным основанием, на репутацию...

– ...моего хозяина. Это определение самое подходящее! – с серьезным видом уточнил маленький человек, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

– И, разумеется, на любопытство, которое вызывает окружающая его таинственность. Судя по всему, он не намерен приоткрывать завесу над этой тайной, и потому здесь находитесь вы, а не он.

– Что вы такое надумали? Моя задача – отвести вас к нему, как только вы допьете свое вино...

– Позвольте мне угостить вас. Вино восхитительно...

– Почему бы и нет? – весело подхватил маленький человек, разливая токай, затем поделил на двоих сладкие пирожки и стал уписывать их с явным удовольствием. После этого, вынув шелковистую бумажную салфетку из оловянной вазочки, стоявшей в центре стола, он вытер губы, пальцы и посмотрел на свои старинные часы из черненого серебра, по форме напоминающие луковицу.

– Если мы отправимся прямо сейчас, то придем примерно в назначенный час, – сказал он. – Благодарю за приятно проведенное время.

Покинув таверну, двое мужчин углубились в полумрак Рыночной площади; сквозь тьму едва пробивался свет слабых керосиновых ламп, освещавших табачные палатки с окошечками. Следуя один за другим, они подошли к еврейскому кварталу, чрезвычайно оживленному днем, но ночью окутанному тишиной. В начале улицы с двумя башнями по бокам они повстречали худого человека с глазами, пылающими огнем, и лицом восточного типа, обрамленным рыжей бородой. Этот высокий и немного сгорбленный человек был в черном сюртуке, на голове – высокая и жесткая круглая шляпа, из-под которой свисали длинные скрученные пряди волос. Он шел мягким, как у кошки, шагом и, поздоровавшись с Элией Амсхелем, исчез так же молниеносно, как появился, оставив у Морозини странное впечатление, будто он столкнулся с символом еврейского квартала, с самим призраком Вечного жида...

Все время держась за спиной своего гида, Альдо шел по извилистой улочке, такой узкой, что она напоминала трещину, образовавшуюся между двумя скалами под невидимым небом.

Мощеная мостовая главной улицы, которую перерезали стальные трамвайные рельсы, сменилась теперь неровным покрытием из больших булыжников, поднятых, по всей видимости, со дна Вислы. Ходить по таким камням на высоких каблуках вряд ли было удобно, тем не менее здесь чередой выстроились лавки, чьи вывески зазывали, приглашая заглянуть к торговцам мебелью, ювелирам, старьевщикам и антикварам. Вывески последних разбудили в душе князя старого демона – охотника за редкими вещами. А вдруг за этими грязными ставнями скрывается какое-нибудь чудо?.

Улочка вывела их на маленькую площадь с фонтаном. Мужчины остановились. Достав ключ из кармана, Амсхель подошел к вытянутому вверх дому, поднялся на две каменные ступеньки, ведущие к низкой двери, сбоку от которой находилась неизбежная традиционная ниша, и открыл ее.

– Вот мы и пришли в мой дом, – сказал он, отступая, чтобы пропустить своего спутника в узкий вестибюль, почти полностью занятый грубой деревянной лестницей, затем провел его в довольно уютную комнату, где между большой квадратной печью, распространяющей приятное тепло, и широким столом, заваленным бумагами и книгами, были расставлены книжные шкафы. Кресла, обитые гобеленовой тканью, манили к себе, и Морозини уже собрался сесть, но Элия Амсхель невозмутимо пересек помещение и подошел к некоему подобию чуланчика, где стояло несколько керосиновых ламп на сундуке. Маленький человек зажег одну из них, отодвинул старый ковер, за которым оказался люк, обитый железом, и открыл его. Показались ступеньки каменной лестницы, выбитой в земле.

– Я буду показывать вам дорогу, – сказал Амсхель, приподняв лампу.

– Должен ли я закрыть люк? – спросил немного удивленный этим церемониалом Морозини, но Амсхель добродушно улыбнулся ему:

– Зачем? Никто за нами не гонится.

Таинственная лестница вела прямо в подвал забитый тем, что обычно хранится в таких местах: бочками, полными и пустыми бутылками, разнообразными инструментами, необходимыми как для постоянного пользования, так и для ремонта. Элия Амсхель улыбнулся.

– У меня есть вино хороших марок, – заметил он. – На обратном пути мы сможем выбрать одну-две бутылки, чтобы восстановить ваши силы после подземного путешествия, которое вам предстоит совершить.

– Подземного путешествия? Но я вижу здесь только погреб...

– ...который ведет к другому погребу, а тот – к следующему и так далее! Почти все дома в гетто соединены между собой сетью коридоров и погребов. В течение многих веков наша безопасность зачастую зависела от этого огромного подземного логова. И, возможно, еще будет зависеть. После войны Польша избавилась от русского ига, но мы, евреи, не так свободны, как все остальное население. Сюда, пожалуйста!..

Он на что-то нажал, и большой отсек с бутылками повернулся вместе с частью стены, к которой был прикреплен, но на этот раз Амсхель закрыл проход, пропустив Морозини, старавшегося не задавать себе пока вопросы, а направить все свое внимание на странное приключение, в которое он попал.

Они долго шли по галереям и коридорам, пол которых был то кирпичным, то глинобитным, ныряли под полуобвалившийся свод, поднимались по липким ступенькам, но один коридор неизменно сменялся другим, и везде пахло плесенью и сыростью вперемешку с другими, уже человеческими, затхлыми запахами. Это было невероятное путешествие сквозь века и страдания нации, вынужденной ради выживания укрываться в мире крыс и ждать там с замиранием сердца, когда уйдут убийцы. Не отрывая взгляда от круглой шляпы маленького человека, Альдо уже начинал сомневаться, что они когда-нибудь доберутся до места. Границы еврейского квартала уже давно должны были остаться позади... если только верный слуга Аронова не повторял намеренно уже пройденный маршрут, чтобы замести следы. Отдельные детали, вырисовывавшиеся в желтом свете лампы, вдруг стали казаться Альдо удивительно знакомыми...

Морозини наклонился, чтобы дотронуться до плеча своего гида:

– Еще далеко?

– Мы почти пришли.

И действительно, через минуту мужчины с помощью ключа проникли в низкий погребок, наполовину забитый мусором. Ловко замаскированная в груде камней лестница углублялась в стенной проем и заканчивалась у кованой железной двери времен Ягеллонов, но, несмотря на древность, она открылась без малейшего скрипа после того, как Амсхель три раза потянул за веревку, висевшую в углублении. В одну секунду Морозини оказался в другом мире, перескочив через несколько веков: у входа на лестницу из четырех ступенек, покрытых темно-красным ковром и ведущих на своеобразную галерею, перед ним склонился одетый на английский манер дворецкий. Единственное его отличие от англичанина состояло в монголоидных чертах непроницаемого лица. Плечи этого человека и широкая грудь, облаченные в безупречно сшитый костюм, свидетельствовали о его устрашающей силе. Он не произнес ни слова, но по знаку Амсхеля стал подниматься по ступенькам впереди двух визитеров. Открылась другая дверь, и раздался низкий грудной, волнующий, как звук виолончели, голос:

– Входите, князь! – сказано было по-французски. – Я чрезвычайно рад вашему приезду...

Дворецкий помог Морозини снять шубу на пороге комнаты, похожей на старинную часовню с каменным сводом, перекрестные стрелки которого были украшены лепными плафонами искусной работы, но в настоящее время это помещение представляло собой просторную библиотеку: шторы из черного бархата, висевшие по бокам, были подняты, но стен практически не было видно за бесконечными полками, уставленными книгами. На большом мраморном столе с бронзовым основанием стоял великолепный семисвечник. А на полу, покрытом дорогими персидскими коврами, размещались два больших торшера эпохи Людовика XIV, освещавших мягким светом темную печь, а также установленный в нише средневековый сундук, который напоминал о том, что здесь находится древнее святилище: сложные замки и запоры делали его, пожалуй, более неприступным, чем современный сейф.

Альдо охватил все это быстрым взглядом, но тут же пристально уставился в одну точку и замер на месте: перед ним был Симон Аронов, и эта личность вполне могла приковать к себе любое, даже самое рассеянное внимание.

Пока Морозини пробирался вслед за Амсхелем по чреву еврейского квартала, в его воображении, всегда готовом опередить события, сложился живописный образ того, кто ждал его в конце пути: некий Шейлок в сюртуке и высоком цилиндре – эдакий традиционный образ еврея из средневековых повествований, обитателя какого-нибудь мрачного квартала. Вместо этого он увидел похожего на себя, современного джентльмена, способного украсить любой аристократический салон.

Ростом не ниже Морозини, но чуть крупнее, Симон Аронов держал прямо почти облысевшую, обрамленную полоской седых волос, круглую голову, венчающую фигуру в строгом элегантном костюме, сшитом, вне всякого сомнения, английским портным. Бледное обветренное лицо, какое бывает у людей, долгое время находившихся на воздухе, покрывали глубокие морщины, но блеск единственного густо-синего глаза – другой скрывался под черным кожаным наглазником – должно быть, трудно было долго выдержать.

И только когда Аронов пошел к нему навстречу, опираясь на тяжелую палку, Морозини заметил его сильную хромоту и ортопедический ботинок, стягивающий левую ногу, но протянутая рука была красива, а когда он вновь заговорил, Альдо услышал все тот же глухой бархатный голос:

– Я бесконечно благодарен вам, князь Морозини, за то, что вы согласились побывать здесь, и надеюсь, простите меня за неудобства, которые могло причинить данное путешествие в такую непогоду, а также за принятые мною многочисленные меры предосторожности, ибо я вынужден так поступать. Нельзя ли предложить вам что-нибудь, чтобы взбодриться?

– Спасибо.

– Может быть, кофе? Я пью его и в течение дня.

При слове «кофе» как по волшебству появился слуга, который принес поднос с кофейником и двумя чашками. Он поставил все это перед своим хозяином и по знаку его руки удалился. Хромой налил напиток в чашку, и божественный аромат бодряще защекотал ноздри Альдо, только что расположившегося на уникальном средневековом троне, обтянутом кожей.

– Только несколько глотков, – согласился он, но осторожность, прозвучавшая в его голосе, не ускользнула от хозяина, и тот рассмеялся.

– Хоть вы и итальянец, а значит, человек сложный в этом отношении, но можете спокойно, как мне кажется, попробовать этот «мокко», не опасаясь упасть в обморок.

Он был прав: кофе оказался превосходным. Они молча выпили его, но Аронов первым поставил на поднос пустую чашку.

– Полагаю, князь, вам не терпится узнать причину, заставившую меня прислать телеграмму и попросить вас приехать сюда?

– Встреча с вами сама по себе достаточно веская причина для моего появления здесь. Признаться, я иногда даже спрашивал себя, не миф ли вы, существуете ли вы на самом деле. Впрочем, не я один так думал. Многие из моих собратьев дорого бы дали, чтобы увидеть вас воочию.

– Это удовольствие им будет доставлено не скоро! Не думайте, однако, что, поступая так, я отдаю дань недостойной склонности к таинственности, которая гроша ломаного не стоит, или к дурного тона рекламе. Просто речь идет о моем выживании. Я – человек, который должен скрывaтьcя, если хочет сохранить шанс, позволяющий ему выполнить возложенную на него миссию.

– Почему же тогда вы открыли мне свою тайну?

– Потому что я нуждаюсь в вас – именно в вас, и ни в ком другом.

Аронов встал и, прихрамывая, подошел к стене, в которой находилась ниша. Это было еще одно из двух свободных от книг мест в этом просторном помещении, другое было занято восхитительным портретом девочки с серьезным взглядом и в кружевном воротничке – картина была написана Корнелиусом де Восом, чью кисть тут же распознал Альдо. Но в данный момент его внимание целиком было приковано к рукам хромого, которыми он надавил на один из камней. Послышался щелчок, и открылась крышка огромного сундука. Аронов достал из него старинный кожаный футляр, утративший цвет от ветхости, и протянул его своему гостю.

– Откройте! – сказал он.

Морозини подчинился и оцепенел, увидев то, что лежало на черной бархатной подушечке, позеленевшей от времени: большая и массивная пластина из золота, прямоугольник длиной в тридцать сантиметров, на котором в четыре ряда были расположены двенадцать золотых розеток со вставленными в них крупными кабошонами драгоценных камней, совершенно непохожих на привычные камни; однако четыре розетки были пусты. В остальных помещались сардоникс, топаз, темно-красный рубин, агат, аметист, берилл, малахит и бирюза – восемь камней, прекрасно подобранных по размеру и великолепно отполиpoвaнныx. Их отличие друг от друга состояло только в том, что одни были ценнее других. И, наконец, толстая золотая цепочка, прикрепленная к этому старинному украшению с двух сторон, позволяла, должно быть, носить его на шее.

Странное ювелирное изделие, несомненно, было очень древним, и время не пощадило его: золото местами покоробилось. Взвешивая украшение на руке, Морозини почувствовал, что в голове у него копошится уйма вопросов, он был уверен, что никогда не видел этой вещи и тем не менее она показалась ему знакомой. Низкий голос хозяина оторвал его от тщетных попыток пробудить память.

– Знаете ли вы, что это такое?

– Нет... Похоже... на какое-то нагрудное украшение – на пектораль...

Слово сразу все прояснило. В тот момент, когда Морозини произносил его, перед его мысленным взором предстала картина Тициана, огромное полотно, что висит в Венецианской академии изящных искусств, на котором художник изобразил Введение Девы Марии в храм. Абсолютно четко Альдо представил себе высокого старца в золотисто-зеленой одежде с золотым полумесяцем на шапочке, который встречал богоизбранного ребенка. Он опять увидел руки в благословляющем жесте, белоснежную бороду, два кончика которой ласкали точно такое же украшение.

– Пектораль Первосвященника? – прошептал Морозини, задыхаясь. – Неужели она существовала? Я полагал, что она – плод фантазии художника.

– Пектораль существовала всегда, даже после того, как чудом уцелела после разгрома Иерусалимского храма. Воинам Тита не удалось заполучить ее... Однако не скрою, вы меня удивили. Чтобы так быстро идентифицировать нашу реликвию, надо обладать обширными знаниями и глубокой культурой.

– Нет. Просто я венецианец, который любит свой город и знаком почти со всеми его сокровищами, а среди них – картины, хранящиеся в Академии. Меня только поражает, что Тициан изобразил пектораль с такой точностью. Неужели он видел ее?

– Я в этом уверен: драгоценность, должно быть, находилась тогда в еврейском квартале Венеции, где мастер любил подбирать себе натурщиц. Не исключено даже, что Первосвященник на его полотне – не кто иной, как Иуда Левий Абрабаел, тот иудей Левий, который слыл одним из интеллектуальных светил своей эпохи и, возможно, был одним из хранителей пекторали. Однако на месте отсутствующих камней волшебная кисть художника могла запечатлеть лишь воображаемые, но они были самыми драгоценными, разумеется.

– Когда они исчезли?

– Во время ограбления храма. Некий левит сумел спасти пектораль, но, к несчастью, был убит своим компаньоном, тем, кто помогал ему. Этот человек украл драгоценность, но, видимо, опасаясь проклятия, которое всегда следует за святотатством, не осмелился оставить ее у себя. Что не помешало ему извлечь из украшения редчайшие камни: сапфир, алмаз, опал и рубин, прихватив которые он отплыл в Рим, где след его затерялся. Пектораль, спрятанная под обломками, была найдена и спасена женщиной, которой удалось бежать в Египет.

Зачарованный удивительной золотой пластиной, Морозини поглаживал своими длинными пальцами один кабошон за другим и, слушая убаюкивающий голос Аронова, чувствовал, какое гипнотическое действие оказывают на него эти драгоценные камни и их история – все то, что он так любил.

– Какого они происхождения? – спросил он. – В земле Палестины нет таких камней. Собрать их было очень трудно, наверное.

– Караваны царицы Савской привезли их издалека для царя Соломона. Но давайте вернемся к цели вашего путешествия.

– Да. Прошу вас.

– Все довольно просто: я хотел бы, если мы придем к согласию, чтобы вы нашли для меня недостающие камни.

– Чтобы я... Вы шутите?

– Нисколько.

– Камни, исчезнувшие в незапамятные времена? Это несерьезно!

– Напротив, я более чем серьезен, и камни ведь не исчезли совсем. Они оставили следы, кровавые, к несчастью, но их трудно стереть. Добавлю, что обладание этими камнями не приносит счастья, как это бывает со всеми похищенными святынями. И тем не менее они мне нужны.

– У вас такая сильная тяга к несчастью?

– Мало кто из людей знает, что такое несчастье, лучше, чем я. Знаете ли вы, князь, что такое погром? А мне это хорошо известно, ибо я пережил его в Нижнем Новгороде в 1882 году. Там забили гвозди в голову моего отца, выкололи глаза матери, а меня с маленьким братом выбросили в окно. Брат умер на месте. А я – нет, мне удалось бежать, но эта нога и эта палка хранят живое воспоминание о случившемся, – добавил он, постучав палкой о протез. – Вот видите, я знаю, что такое несчастье, и потом хотел бы наконец избавить от него мой народ. Это еще одна причина, по которой мне необходимо восстановить пектораль в первоначальном виде...

– Неужели это украшение может одолеть проклятие, тяготеющее над вами девятнадцать веков?

Сказано было бестактно, и Морозини понял это, заметив высокомерную складку, обозначившуюся на губах хозяина, но он не стал исправлять ошибку, считая, что не его дело перекраивать историю. Аронов, кстати, не поставил его на место, а просто продолжил:

– Согласно преданию, Израиль обретет независимость и свои древние земли, когда пектораль Первосвященника, в которую вставлены камни, символизирующие Двенадцать Колен, опять вернется в Иерусалим. Не улыбайтесь! Я сказал – согласно преданию, а не легенде!

– Я не улыбаюсь, а если и так, то только восхищаясь красотой истории. Однако мне не совсем ясно, как может осуществиться эта мечта?

– Это произойдет, когда большинство из нас вернутся на родину, чтобы заставить весь мир признать в один прекрасный день еврейское государство.

– И вы считаете это возможным?

– Почему нет? Мы уже начали делать это. В 1862 году группа румынских евреев поселилась в Галилее, в Роска Пина и в Самарии. На следующий год поляки образовали в Ашдод Гамале, неподалеку от озера Хулек, земледельческую колонию – киббуц. Наконец, евреи из России обосновались в окрестностях Яффы, и отсюда скоро уедут несколько молодых людей, отправляющихся туда, чтобы образовать новое поселение. Этого еще мало, согласен, к тому же земля там необыкновенно твердая, она слишком давно не обрабатывалась. Придется рыть колодцы, подводить воду, а большинство этих эмигрантов – интеллектуалы. Наконец, бедуины провоцируют стычки...

– И вы думаете, что все пойдет иначе, если эта вещь вернется на родину?

– Да, при условии, если будет восстановлена полностью. Видите ли, пектораль символизирует Двенадцать Колен, единство Израиля, а польза символов состоит в том, что они пробуждают энтузиазм, укрепляют веру. Но четырех камней не хватает, и немаловажных.

– В таком случае, почему бы не попробовать заменить их? Допускаю, что трудно подобрать такие удивительные камни, но...

– Нет. Нельзя жульничать, когда имеешь дело с традициями и верованиями народа! Нужно найти подлинные камни. Любой ценой!

– И в выполнении этой миссии вы рассчитываете на меня? Я вас не понимаю, ибо не имею ничего общего с Израилем. Я – итальянец, христианин...

– И тем не менее только вы, вы один мне нужны. По двум причинам: во-первых, вам принадлежит один из камней, может быть, самый священный. Во-вторых, давным-давно было предсказание, что только последний владелец сапфира способен отыскать другие потерянные камни. Если прибавить к этому, что ваша профессия, на мой взгляд, – надежная гарантия успеха...

Вздохнув, Морозини встал. Он любил красивые истории, но не волшебные сказки и почувствовал, что разговор начал его утомлять.

– Я отношусь к вам с большой симпатией, господин Аронов, так же, как к вашей миссии, но вынужден отказаться: я не тот, кто вам нужен. Или, скорее, я больше не тот, если и допустить, что когда-то был таковым. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы меня проводили...

– Не торопитесь! Родители оставили вам в наследство звездообразный сапфир, который вот уже несколько веков принадлежит герцогам Монлор?

– Принадлежал, вот в чем ваша ошибка. В любом случае, вряд ли могла идти речь о вашем камне: сапфир, хранившийся в нашей семье, вecтгoтcкoго происхождения, он – из сокровищ короля Рецевинта...

– ...а они достались ему от другого вестгота, который в V веке получил привилегию грабить Рим в течение шести дней. Именно там он и завладел сапфиром... вместе с другими вещами! Подождите, я кое-что покажу вам.

Неровной походкой, придававшей ему трагическую величественность, Аронов снова подошел к сундуку. Когда он вернулся, в его руке сиял роскошный камень: большой сапфир прозрачно-синей воды, переливающийся звездочками и укрепленный на трех бриллиантах, образующих ложе в форме лилии, к которому крепился кулон. Бросив взгляд на драгоценность, Морозини воскликнул:

– Но... это же украшение моей матери. Как оно здесь оказалось?

– Подумайте! Если бы это было оно, я не просил бы вас продавать мне ваше сокровище. Это всего лишь копия... но точная, до мельчайшей детали. Посмотрите-ка!

В одной руке он держал сапфир, а другой протягивал сильную лупу. Затем, указав на обратной стороне камня неразличимый глазом крохотный рисунок, сказал:

– Вот звезда Соломона, и каждый из камней пекторали отмечен так же. Если вы рассмотрите свой сапфир, то без труда обнаружите этот знак.

Аронов вернулся на свое место, а Альдо продолжал крутить в руке сапфир, испытывая странное ощущение: в этом сходстве было что-то завораживающее, и только большой знаток мог понять, что это подделка.

– Почти невероятно! – прошептал он. – Как удалось создать такую совершенную копию? Сапфир, из которого был сделан кулон во времена Людовика XIV, никогда не покидал моей семьи, а моя мать не надевала его.

– Воспроизвести кулон – нехитрое искусство: существует несколько скрупулезных его описаний и даже рисунок. Что же касается изготовления камня, то этот секрет я предпочел бы не открывать. Но вы, конечно, заметили, что оправа и бриллианты – настоящие. Честно говоря, я велел изготовить все это для вас, намереваясь подарить вам кулон. Сверх цены, которую готов выплатить. Я знаю, что прошу вас о жертве, но умоляю учесть: речь идет о возрождении целой нации...

В единственном глазу, пылающем страстным желанием убедить собеседника, Морозини увидел те же синие лучи, что в сапфире. Лицо князя помрачнело.

– Мне казалось, что минуту назад вы поняли меня, когда я сказал, что не имею возможности помочь вам. Я охотно уступил бы вам этот камень; вернувшись с войны, я даже намеревался продать его, чтобы спасти свой дом от разорения. Только оказалось, что у меня его уже нет.

– Как это? Если бы княгиня Морозини рассталась с ним, это стало бы известно! Я бы знал об этом!

– У нее его отняли. На самом деле мою мать убили. Вы были правы, утверждая, что эти камни не приносят счастья.

Наступила тишина, которую с большой деликатностью нарушил Хромой:

– Я смиренно прошу вас простить меня, князь. Я и вообразить такого не мог!.. Не расскажете ли мне, при каких обстоятельствах произошла эта трагедия?

Альдо описал случившееся этому незнакомому, но внимательному и добросердечному человеку, объяснив, почему не захотел обращаться в полицию, добавив также, что за эти годы не обнаружил ни малейшего следа сапфира и теперь начинает сожалеть...

– Ни о чем не жалейте! – убежденно воскликнул Симон Аронов. – Это преступление совершено ловким убийцей, и вы лишь запутали бы следы. Мне только жаль, что я не попытался встретиться с вами раньше. Разные дела помешали мне, как это ни горько, но, если сапфир с тех давних пор не выплыл наружу, значит, там, где он находится, его хорошо прячут. Тот, кто решился украсть подобный камень, должен был работать по заказу. За ним явно стоял очень важный и осторожный клиент. Попытка продать сапфир первому попавшемуся ювелиру была бы равносильна безумию. Его появление на рынке насторожило бы вас и, помимо того, наделало бы шуму, привлекло внимание прессы...

– Иными словами, я не должен питать иллюзий и надеяться, что когда-нибудь увижу его вновь? А если увижу, то только через много лет, например, после смерти того, кто его прячет? Кстати, – добавил Альдо с горечью, – вы чрезвычайно заинтересованы в том, чтобы найти этого человека. Разве не он последний владелец сапфира, если вспомнить о вашем предсказании?

– Не смейтесь над такими вещами! И не играйте словами: речь идет именно о вас. Я не уточнил всех деталей, но пока оставим это! Конечно, я начну охоту! И вы поможете мне, а потом вместе со мной займетесь поисками трех других камней. До сих пор, полагая, что сапфир получить будет легче всего, я очень много времени посвящал именно им.

– И... вы напали на след?

– Что касается опала и рубина, мои сведения пока достаточно туманны. Один, возможно, находится в Венеции, среди сокровищ Габсбургов, а другой – в Испании. Что же касается алмаза, то у меня есть полная уверенность – он в Англии! Но садитесь же обратно на свой трон!.. Я расскажу вам... О! Кофе уже остыл!

– Не важно, – бросил Морозини, любопытство которого нарастало. – Я больше не хочу.

– Вы, может быть, нет, а я – да! Я же сказал, что пью много кофе... А вам тем временем могу предложить что-нибудь другое, не угодно ли коньяку?

– Нет. Но немного вашей превосходной водки выпью с удовольствием, – ответил Морозини, очень надеясь, что по местному обычаю к национальному напитку будут поданы кое-какие закуски. Он почувствовал, что проголодался, и мысль о том, что придется проделать длинный обратный путь не перекусив, несколько пугала его.

Молодой слуга, которого позвали, хлопнув в ладоши, выслушал приказы, отданные на незнакомом языке, и исчез, но Морозини, которого уже раззадорила вся эта история, с нетерпением обратился к хозяину:

– Вы сказали, что алмаз принадлежит теперь англичанину?

– Я почти уверен, и с определенной точки зрения это вполне естественно. В ХV веке он принадлежал королю Эдуарду IV, сестра которого, Маргарита Йоркская, должна была выйти замуж за герцога Бургундского, знаменитого Карла, которого прозвали Смелым. Алмаз являлся частью приданого невесты наряду с другими диковинами. Его называли «Розой Йорков», но Бургундец ненадолго сохранил его: камень исчез после битвы при Грансоне, когда швейцарцы украли сокровища Карла Смелого, побежденного в 1476 году. С тех пор камень считается исчезнувшим... И тем не менее через шесть месяцев в Лондоне, на аукционе Сотби, он будет выставлен на продажу одним английским ювелиром...

– Минутку! – перебил собеседника несколько разочарованный Морозини. – Объясните, какое отношение все это имеет ко мне! Попросите господина Амсхеля купить его для вас, как вы обычно это делаете!

Впервые Хромой рассмеялся.

– Это не так просто. Камень, который будет выставлен на аукционе, всего лишь копия. Точно такая же искусная, как сапфир, да и выполнена она в той же мастерской, – заявил Аронов, снова беря в руки великолепную подделку, лежавшую на столе. – Эксперты попадутся на крючок, верьте мне, и продажа вызовет большой шум...

– Я, наверное, идиот, но все еще ничего не понимаю. На что же вы тогда надеетесь?

– Неужели вы так плохо знаете коллекционеров? Нет никого завистливее и чванливее этих животных, и именно на этом я хочу сыграть: надеюсь, что продажа заставит кого-то извлечь из своего тайника настоящий алмаз... А вы будете присутствовать при этом чуде.

Морозини ответил не сразу; он по достоинству оценил тактику Аронова, действительно единственно пригодную для того, чтобы вынудить коллекционера объявить себя владельцем подлинника. Он знал двух-трех человек такого типа, ревностно прятавших сокровище, добытое порой сомнительным путем, но неспособных сдержаться и протестующих, если случайно какой-то выскочка объявит себя владельцем уникальной вещицы. Тогда молчание становится невыносимым, потому что из этого молчания начинает произрастать сомнение. А что, если соперник прав? И настоящий камень у него, а тот, что хранится в секретном погребе, куда его владелец ежедневно спускается, чтобы полюбоваться им втайне ото всех, – всего лишь копия?

Пока Морозини размышлял об этом, его взгляд чуть ли не машинально возвращался к подделке сапфира, и вдруг снова раздался смех Хромого.

– Ну, конечно, – сказал он, угадав мысль князя, – с этим камнем можно поступить так же, как с алмазом... И я отдам мой сапфир вам, чтобы вы распорядились им по вашему усмотрению. Не забудьте только, – добавил он, сменив вдруг тон, – что с того момента, как решите воспользоваться им, вы будете в опасности, потому что тот, у кого находится настоящий сапфир, вряд ли тихий дилетант, влюбленный в камни. Знайте, что я не единственный человек, которому известна тайна пекторали. Ее ищут и другие, те, кто готов на все, чтобы завладеть ею, и в этом – основная причина моего тайного существования.

– Имеете ли вы представление, кто такие эти «другие»?

– Я не могу назвать вам имен. Пока не могу, но у них есть безошибочные приметы. Знайте же, что в Европе скоро будет властвовать антигуманный черный порядок, его цель – насильственный отказ от всех благороднейших человеческих ценностей. Он скоро появится, но уже сейчас он заклятый враг моего народа, который может ожидать от него самого страшного... если только Израиль не возродится вовремя, чтобы избежать этого. Поэтому будьте осторожны! Если они узнают, что вы помогаете мне, то станут преследовать вас, и не забывайте, что для этих людей все средства хороши. А теперь... у вас есть возможность отказаться: безусловно, несправедливо требовать от христианина, чтобы он рисковал своей жизнью ради евреев!

Вместо ответа Морозини положил сапфир в карман, дерзко улыбнувшись хозяину:

– Если я вам скажу, что эта история начинает забавлять меня, боюсь, что шокирую вас, и тем не менее я сейчас откровенен, как никогда. Потому предпочитаю успокоить вас, заявив, что хочу рассчитаться с убийцей моей матери, кто бы он ни был! Я буду на вашей стороне... до конца!

Единственный глаз Хромого пристально заглянул в сверкающие глаза гостя.

– Спасибо, – сказал Аронов.

Вновь появился слуга с большим подносом, на котором рядом с кофейником стояла запотевшая бутылка, один бокал и маленькие бумажные салфетки, а рядом закуски, о которых так мечтал Морозини.

– Мне кажется, вам пора сообщить мне то, что я должен знать, чтобы не наделать ошибок: дату продажи на аукционе Сотби, например, имя английского ювелира и некоторые другие детали.

Пока гость предавался чревоугодию, Симон Аронов еще долго говорил, обнаружив такую мудрость суждений, что просто околдовал Морозини. Этот удивительный человек немного напоминал черное зеркало мага Люка Горика: в нем можно было увидеть собственное отражение, но оно имело свойство с той же достоверностью показывать прошлое и будущее. Слушая хозяина, его новый союзник обрел уверенность, что их крестовый поход будет святым делом и вместе они сумеют довести его до конца.

– Когда мы снова увидимся? – спросил Морозини.

– Не знаю, но прошу у вас разрешения оставить за мной инициативу наших встреч. Однако, если у вас возникнет срочная необходимость связаться со мной, пошлите телеграмму человеку, адрес которого я записал вот здесь. Если случится так, что этот клочок бумаги будет найден, никаких последствий опасаться не надо: речь идет об уполномоченном одного цюрихского банка. Но никогда не обращайтесь к Амсхелю, когда встретите его, а повидать его у вас еще будет возможность. По крайней мере, он будет представлять меня на аукционе Сотби. Вас нигде не должны видеть вместе. Ваши послания в Швейцарию всегда должны быть безобидными: сообщение о предстоящей продаже любопытной вещи, которая может заинтересовать клиента, или о какой-нибудь сделке, например. Вашей подписи будет достаточно, чтобы мой человек все понял.

– Договорились, – пообещал Альдо, пряча бумажку в карман с твердым намерением выучить запись наизусть, а затем уничтожить клочок.

– Еще минуту, пожалуйста: чуть не забыл одну важную вещь. Не будете ли вы случайно проезжать через Париж в ближайшее время?

– Конечно. Я возвращаюсь Северным экспрессом, который отправляется в четверг, и могу остановиться в Париже на день или два...

– Тогда не упустите возможность повидать там одного из моих близких друзей, он будет очень полезен для наших дел в будущем. Можете полностью доверять ему, даже если на первый взгляд он покажется вам чудаковатым. Его зовут Адальбер Видаль-Пеликорн.

– Господи, ну и имя! – рассмеялся Морозини. – И чем он занимается?

– Официально он археолог. Впрочем, неофициально – тоже, но помимо этой профессии он практикует другие виды деятельности... Например, очень хорошо разбирается в драгоценных камнях, но, главное, он знает всех, умеет внедриться в любую среду. Проныра дальше некуда. Полагаю, он позабавит вас. Верните мне мою бумажку, я припишу его адрес!

Когда это было сделано, Симон Аронов встал и протянул крепкую, теплую руку, которую с удовольствием пожал Альдо, скрепив тем самым союз, не требующий никаких официальных документов.

– Я вам бесконечно признателен, князь. И очень сожалею, что вынужден отправить вас в новое подземное странствие, но это необходимо, ведь если за вами следят, лучше выйти оттуда, куда вы вошли. Это один из двух домов моего верного Амсхеля: другой находится во Франкфурте...

– Прекрасно понимаю. Не разрешите ли перед уходом задать вам один вопрос?

– Конечно.

– Вы все время живете в Варшаве?

– Нет. У меня есть другие жилища и даже другие имена, с чем вы когда-нибудь, возможно, столкнетесь, но только здесь я чувствую себя дома. Мне здесь нравится, и именно поэтому я так ревностно скрываю это убежище, – добавил он, подарив гостю одну из тех улыбок, которые казались Альдо очень обаятельными. – Как бы то ни было, мы еще встретимся... и я желаю вам удачи. Вы можете запрашивать в цюрихском банке деньги, если они вам понадобятся. А я буду молиться. Молиться, чтобы Тот, чье имя не позволяет мне произнести вслух моя религия, оказал вам помощь!

Уже близилась полночь, когда Морозини вернулся наконец в гостиницу «Европейская».

 

Глава 3

Сады Виланува

На следующее утро, когда Альдо выглянул в окно, он не поверил своим глазам. Под волшебными лучами яркого солнца вчерашний город с его промозглой, унылой и пасмурной погодой превратился в оживленную, бойкую столицу, пленительное пространство для молодой и пылкой молодежи, с восторгом празднующей объединение своей древней, прославленной, неукротимой, но с давних пор растерзанной земли. Уже четыре года Польша дышала живительным воздухом свободы, и это чувствовалось. И приезжий вдруг почувствовал, что эта страна, к которой он еще накануне был совершенно равнодушен, стала неожиданно дорога ему. Может быть, причина крылась в том, что в это утро она напомнила ему Италию. На большой площади, раскинувшейся между гостиницей «Европейская» и казармой, жизнь била ключом, почти так же, как на итальянской Пьяццетте. Здесь было полно детей, кучеров, стоявших у фиакров, молодых офицеров, прогуливающихся с громоздкими саблями на боку и с таким же важным видом, как их собратья на Апеннинском полуострове.

Горя нетерпением присоединиться к этой милой его сердцу суете и вскочить в один из фиакров, Морозини быстро закончил свой туалет, проглотил легкий завтрак, который показался ему, увы, слишком европейским, и, презрев вчерашнюю меховую шапку, устремился навстречу яркому свету.

Спускаясь, он сначала решил прогуляться пешком, но потом передумал: для того чтобы увидеть город во всей красе, лучше взять фиакр, поэтому, объяснив портье, что он хочет осмотреть Варшаву, Морозини уточнил:

– Найдите мне хорошего возницу.

Служащий с нашивкой отеля поспешил выполнить поручение и подозвал красивый фиакр с пузатым веселым и усатым кучером, который ответил Альдо беззубой, но лучезарной улыбкой, когда тот на языке Мольера попросил его показать ему город.

– Вы француз, месье?

– Наполовину. По правде говоря, я итальянец.

– Это почти одно и то же. Мне будет очень приятно показать вам Северный Рим!.. Вы, наверное, знаете, что Варшаву так называют?

– Слышал об этом, но понять не могу. Вчера вечером я немного прогулялся по городу, но мне не показалось, что здесь так уж много древних развалин.

– Скоро вы все поймете! Болеслав изучил столицу как никто другой!

– Добавлю, что он очень хорошо говорит по-французски.

– Здесь все говорят на этом прекрасном языке! Франция – наша вторая родина! Вперед!

После этих слов Болеслав нахлобучил на голову свою суконную фуражку, украшенную чем-то вроде короны маркиза из серебристого металла, причмокнул и подхлестнул лошадь. Как у всех других кучеров, на спине у толстяка был прикреплен номер, висевший как этикетка. Заинтригованный Морозини спросил его, с чем связан такой странный знак отличия.

– Это отголосок тех времен, когда здесь свирепствовала русская полиция, – пробурчал кучер. – Так ей удобно было находить нас. Другое напоминание о прошлом – фонари, которые по вечерам прикрепляются у входа, как вы, должно быть, заметили. Поскольку все к этому привыкли, то не стали ничего менять...

И экскурсия началась. Они колесили по городу, и Морозини смог по достоинству оценить выбор портье. Болеслав, по-видимому, знал каждый дом, мимо которого они проезжали, – особенно дворцы, и приезжий понял, откуда взялось прозвище Варшавы: дворцов здесь было не меньше, чем в Риме. Они выстроились вдоль главной артерии города – Краковского предместья, стояли бок о бок или напротив друг друга, некоторые из них были возведены итальянскими архитекторами, но выглядели не такими громоздкими, как большие римские особняки. Чаще всего они имели форму прямоугольника с четырьмя флигелями, напоминающими старинные крепостные башни, посередине располагались широкие дворы, а высокие крыши были покрыты позеленевшей медью, которая в немалой степени способствовала созданию прелестного колорита города. Болеслав показал Морозини дворец Теппера, где Наполеон повстречал Марию Валевскую и станцевал с нею контрданс, дворец Крашинского, где будущий маршал Понятовский устроил церемонию освящения знамен заново сформированных польских полков, дом Потоцкого, где Мюрат устраивал великолепные приемы, Золтика, где останавливался Калиостро, Пака, где при Людовике XV находилось французское посольство и где скрывался Станислав Лещинский, будущий отчим короля Мечника, возлюбленная которого стала вдохновительницей Бернардена де Сен-Пьера. Наконец Альдо запротестовал:

– Вы абсолютно уверены, что показываете мне не Париж? Речь все время идет о Франции или любви французов...

– Но это потому, что с Францией нас связывает долгая история любви. Только не говорите мне, что итальянцам не дорога любовь. Иначе мир перевернется с ног на голову…

– Мир останется там, где он есть: я так же неравнодушен к любви, как мои соотечественники, но в данный момент хотел бы осмотреть замок.

– До завтрака у вас еще есть время. И вы еще успеете побывать в доме Шопена и в особняке княгини Любомирской, очаровательной женщины, которая ради любви отправилась во Францию во время революции, за что поплатилась головой.

– Опять любовь?

– От этого вам не уйти. Во второй половине дня, если вы опять доверитесь мне, я повезу вас осматривать ее дом – замок Виланув, построенный нашим королем Собеским для своей супруги... француженки.

– Почему бы и нет?

В полдень путешественник предпочел позавтракать в «кукарне», расположенной на площади у замка, – терраса этой кондитерской нависала над улицей. Девушки, одетые как медсестры, подали ему набор вкуснейших вещей, которые он запивал чаем. Морозини всегда обожал пирожные и иногда даже доставлял себе удовольствие, заменяя ими обычную еду, но Болеслав ответил отказом на его приглашение разделить с ним трапезу: он предпочитал блюда посущественнее и пообещал заехать за своим клиентом через два часа.

Альдо даже порадовался, что кучер отверг его предложение: поляк болтлив, и уединение, которым наслаждался Морозини в этой получайной, полукофейной, показалось ему очень приятным. Ему чрезвычайно понравились напоминающие венские пироги «мазурки» с бесконечным разнообразием начинок и «налепсники» – горячие блины с вареньем. Альдо поглощал их, любуясь очаровательными личиками официанток. Как же приятно было ни о чем не думать и чувствовать себя туристом на отдыхе!

Он продлил удовольствие, закурив ароматную сигару в тот момент, когда лошадка бодрой рысью понесла его на юг столицы. Ее автомедонт, умолкнувший на какое-то время, дремал, переваривая пищу, а его упряжка ехала почти самостоятельно по привычной дороге. Великолепная утренняя погода начинала портиться. Поднялся небольшой ветер, который гнал на восток хмурые тучи, время от времени скрывающие солнце, но прогулка все же была приятной.

Замок понравился Морозини. Террасы, стойки перил и две забавные квадратные башенки, крыши которых были расположены на разных уровнях, придавали этому строению в стиле барокко, окруженному садами, сходство с пагодой, что было не лишено очарования. В нем было все необходимое для того, чтобы привлечь красивую кокетливую женщину, каковой, вне всякого сомнения, была та самая Мария-Казимира де ла Гранж д'Аркьен, представительница достойного рода нивернезских дворян, чья любовь, говоря словами Болеслава, сделала ее королевой Польши, хотя изначально это не было предназначено ей судьбой.

Эта история была известна Альдо от матери, предки которой были в двоюродном родстве с герцогами Гонзагами: Луиза-Мария, один из самых красивых цветков в семье, по приказу Людовика ХIII должна была выйти замуж за Ладислава IV, хотя была безумно влюблена в кpacaвца Сен-Мара. Она взяла с собой любимую фрейлину Марию-Казимиру. Приехав в Польшу, фрейлина вышла сначала замуж за старого, но богатого князя Замойского, затем овдовела, но очень скоро стала женой прославленного маршала Польши Яна Собеского, которому внушила пламенную страсть. Когда же он стал королем Яном III, он возвел на трон женщину, которую любил, и построил для нее этот летний дворец, а сам отправился стяжать если не мировую, то по крайней мере европейскую славу, закрыв туркам у Вены дорогу на Запад и отбросив завоевателей назад на их собственные земли.

Гид освежил память посетителя, и Морозини, слушая его, все меньше и меньше понимал лирические восторги возницы по поводу этой «легендарной любви». Собеский, безусловно, был легендарен, чего нельзя сказать о Марии-Казимире, честолюбивой интриганке, которая катастрофическим образом влияла на политику мужа, поссорила его с Людовиком XIV, а после смерти Яна III повела себя так вызывающе, что польский Сейм отослал ее восвояси.

Внутреннее убранство замка несколько разочаровало Морозини. Русские увезли многое из того, что в нем находилось изначально. Лишь кое-какая мебель и множество портретов хранили память о великом короле. Тем не менее антиквар с безусловным восхищением осматривал кабинетную мебель флорентийского стиля, подаренную папой Иннокентием IX, зеркало великолепной работы, отражавшее когда-то чрезвычайно милое личико королевы, и панно Ван Идена, украшавшее ее клавесин, дар императрицы Элеоноры Австрийской…

Прогуливаясь по залам, многие из которых были пусты, Альдо почувствовал, что его охватила какая-то тоска. Он был здесь чуть ли не единственным посетителем, и это слишком молчаливое место в конце концов растревожило его. Он уже спрашивал себя, зачем приехал сюда, и сожалел, что не остался в городе. Решив, что сады, освещенные выглянувшим солнцем, вернут ему хорошее настроение, он вышел на террасу, нависающую над притоком Вислы, чтобы полюбоваться растущими у берега реки гигантскими деревьями, по преданию, посаженными самим Собеским. И в этот момент увидел девушку.

Незнакомка, которой не было, наверное, и двадцати лет, поразила Альдо своей красотой: высокая и почти воздушная, с белокурыми волосами, отливающими чистым золотом, светлыми глазами и восхитительным ртом, она выглядела необыкновенно элегантной в своей шубке из голубого дрота, отороченного песцом, и в соответствующей наряду шапочке, придававшей ей вид сказочной героини Андерсена. Она, кажется, была чрезвычайно взволнована и что-то со страстью говорила молодому и романтичному брюнету без головного убора, выглядевшему не счастливее ее самой, но Альдо почти не замечал его присутствия, настолько незнакомая девушка поглотила все его внимание.

Насколько он мог судить, наблюдая за разыгравшейся между этими двумя персонажами сценой, речь шла о разрыве или чем-то похожем. Девушка как будто упрашивала, умоляла о чем-то своего друга. В ее глазах стояли слезы, впрочем, как и в глазах юноши, но, несмотря на то что они говорили довольно громко, Морозини не понимал ни слова из их разговора. Единственное, что он уловил, были имена действующих лиц. Прекрасное дитя звалась Анелькой, а ее приятель Ладиславом.

Отойдя, чтобы его не заметили, за подстриженный тис, Морозини с интересом наблюдал за страстным диалогом. Анелька все отчаяннее молила о чем-то Ладислава, а он все упрямее замыкался в себе, демонстрируя оскорбленное достоинство. Может быть, это была классическая история любви богатой девушки и бедного, но гордого парня, готового разделить с возлюбленной свою нищету, но не ее богатство? В своей черной развевающейся одежде Ладислав очень смахивал на нигилиста или просвещенного студента, и прячущийся наблюдатель никак не мог понять, почему эта очаровательная девушка так цепляется за него: молодой человек явно не способен был обеспечить ей не только достойное ее, но и вообще какое бы то ни было будущее. К тому же он был не особенно красив!

И вдруг драма достигла высшего накала. Ладислав страстно обнял Анельку и подарил ей слишком страстный, чтобы не быть последним, поцелуй, затем, оторвавшись от нее, несмотря на отчаянную попытку девушки удержать его, со всех ног бросился прочь, и на свежем ветру затрепетали полы его длиннющего пальто и серый шарф.

Анелька даже не пыталась догнать юношу. Оперевшись на балюстраду, она низко склонилась, опустив на руки голову, и зарыдала. Альдо стоял не шевелясь под сенью тиса, не зная, что и делать. Он не представлял себе, как подойти к девушке с банальными словами утешения, но, с другой стороны, не мог удалиться и оставить ее здесь одну, наедине со своим горем.

Девушка выпрямилась, с минуту постояла, держась руками за каменную ограду и рассматривая распростертый у ее ног пейзаж, затем собралась уйти. Альдо решил последовать за ней, но девушка вместо того, чтобы направиться к воротам замка, стала подниматься по лестнице, ведущей к берегу реки, что, конечно, встревожило Морозини, охваченного вдруг странным предчувствием.

Хотя походка Морозини была легкой и неслышной, девушка скоро обнаружила его присутствие и побежала с такой скоростью, что он даже удивился. Ее маленькие ножки, обутые в синие замшевые ботиночки, порхали над дорожным гравием. Она мчалась к реке, и на этот раз, отбросив последние сомнения, Альдо устремился за ней. Он тоже хорошо бегал: после возвращения из плена у него было время заняться спортом – плавание, легкая атлетика и бокс! – и физическую форму Морозини восстановил блестяще. Его длинные ноги сократили разрыв между ним и беглянкой, однако нагнать ее ему удалось лишь у самого берега Вислы. Она издала резкий крик, отбиваясь от него всеми силами и произнося непонятные слова, смысл которых наверняка был не самым приятным. Тогда Альдо встряхнул девушку в надежде, что она замолчит и утихнет.

– Не вынуждайте меня давать вам пощечину, чтобы вы успокоились! – сказал он по-французски, полагая, что этот язык будет понятен жительнице страны, большинство населения которой говорит на нем.

И он не ошибся.

– Кто вам сказал, что я нуждаюсь в утешении? Кстати, зачем вы вмешиваетесь в чужие дела? И почему позволяете себе преследовать людей и набрасываться на них!

– Когда люди собираются совершить огромную глупость, долг каждого помешать им в этом! Осмелитесь ли вы утверждать, что не имели намерения броситься вниз?

– А если бы и так? Разве вас это касается? Разве мы знакомы?

– Согласен, мы незнакомы, но я хочу, чтобы вы знали по меньшей мере следующее: я человек со вкусом и не выношу, когда разрушают произведение искусства. А вы чуть не сделали это, поэтому я и вмешался. И благодарю Бога за то, что он позволил мне поймать вас, прежде чем вы совершили этот прыжок: мне было бы очень неприятно купаться в мутной воде, к тому же наверняка ледяной...

– Я, по-вашему, произведение искусства? – спросила она, немного смягчившись.

– А вы видите здесь кого-то другого? Послушайте, милая девушка, доверьтесь мне и расскажите о своих бедах. Выходя из замка, я стал, сам того не желая, невольным свидетелем сцены, которая, кажется, причинила вам сильную боль. Поскольку я не знаю вашего языка, то почти ничего не понял, за исключением, пожалуй, того, что вы любите этого юношу, а он вас, но этот молодой человек понимает любовь по-своему и выдвигает свои условия. Я не ошибаюсь?

Анелька подняла на него сверкающий от слез взгляд. Боже, какие прекрасные у нее были глаза! Цвета жидкого меда, переливающегося на солнце. Морозини вдруг безумно захотелось поцеловать девушку, но он сдержал себя, сознавая, что после страстного поцелуя возлюбленного прикосновение его губ наверняка будет неприятно...

– Вы не ошибаетесь, – вздохнула Анелька. Мы любим друг друга, но я не могу последовать за ним, потому что не имею на это права. Я не свободна.

– Вы замужем?

– Нет, но...

Девушка умолкла на полуслове, а глаза на прелестном личике, увидевшие что-то за спиной Морозини, подернулись печалью. Так появилось третье действующее лицо драмы. Альдо понял это, услышав дыхание человека, появившегося позади него. Он обернулся. Перед ним стоял мужчина, сложением напоминающий сейф, а по одежде – слугу солидного дома; в руках он держал котелок. Не удостоив Морозини даже взглядом, мужчина гортанным голосом бросил несколько слов. Анелька опустила голову и отошла от своего нового знакомого.

– Боже, как ужасно, когда ничего не понимаешь, – воскликнул Альдо. – Что он говорит?

– Меня везде ищут, и отец беспокоится... я должна возвращаться. Извините меня!

– Кто этот человек?

– Слуга моего отца. Позвольте мне уйти, пожалуйста!

– Я хотел бы увидеть вас снова.

– Поскольку у меня нет ни малейшего желания встречаться с вами, об этом не может быть и речи. Запомните, я навсегда сохраню обиду на вас за то, что вы меня удержали. Если бы не вы, я была бы уже спокойна в этот час... Иду, Богдан...

Во время этого короткого диалога слуга и глазом не моргнул, ограничившись лишь тем, что подал девушке меховую шапочку, которую она уронила на бегу. Анелька взяла ее, но на голову не надела. Усталой рукой откинув за спину длинные шелковистые локоны своих растрепавшихся волос и придерживая другой полы шубки, она, не оглядываясь, направилась к воротам замка.

Пораженный Морозини только теперь заметил, что погода испортилась, а от тумана, потянувшегося с реки, стало пасмурно и темно. Никогда еще никакая женщина не относилась к нему со столь откровенным пренебрежением, и надо же было так случиться, что именно она, одна-единственная, понравилась ему с тех пор, как он порвал с Дианорой. Морозини не знал даже, кто она, – случайно услышал только ее прелестное имя. По правде говоря, и она не поинтересовалась, кто он такой. Поэтому Альдо почувствовал, что заинтригован больше, чем обижен.

Когда он собрался броситься вслед за двумя удаляющимися фигурами, они уже почти растаяли в глубине аллеи. Он побежал с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь.

Но когда домчался до массивного портала со столбами, увенчанными скульптурными фигурами, украшающими вход в замок, где его ждал кучер со своим фиакром, то увидел, как девушка садится в черный лимузин, а Богдан держит перед ней открытую дверцу. После того как она села в кабину, слуга занял место шофера, и через секунду автомобиль тронулся с места. Морозини уже подскочил к Болеславу, который, покуривая сигарету, тоже наблюдал эту сцену – видимо, за неимением других развлечений. Забравшись в фиакр, Альдо приказал:

– Быстрее! Поезжайте за этой машиной!

Кучер громко рассмеялся:

– Уж не думаете ли вы, что моя лошадка может догнать подобное чудовище? Она у меня в добром здравии, но я не хочу ее убивать... даже если вы предложите мне целое состояние. Попросите меня о чем-нибудь другом!

– О чем я могу вас попросить? – проворчал Морозини. – Если только тебе не известно имя владельца автомобиля...

– Ну наконец-то разумные речи! Конечно, оно мне известно. Надо быть слепцом и дураком, чтобы не знать самую красивую девушку Варшавы. Машина принадлежит графу Солманскому, а девушку зовут Анелька. Ей восемнадцать или девятнадцать лет...

– Браво! И вам известен их адрес!

– Разумеется! Хотите, покажу их дом на обратном пути в отель?

– Сделайте одолжение! Я буду вам чрезвычайно признателен, – ответил Морозини, протягивая вознице купюру, которую тот сунул в карман, ничуть не смутившись.

– Вот что значит правильно понимать благодарность, – сказал он, смеясь. – Солманские живут неблизко от «Европейской» – их дом на Мазовецкой...

И фиакр покатил с той же скоростью, как прежде, что позволило сидящим в лимузине вернуться к себе намного раньше. Потому, когда фиакр, не останавливаясь, проезжал мимо их дома, в нем все было тихо и спокойно. Морозини успел только запомнить его номер и отметить отделку подъезда, пообещав себе вернуться сюда с наступлением ночи. Наверное, это было глупо, учитывая то, что он уезжал на следующий день, но Альдо испытывал жгучее желание узнать немного больше об Анельке и, может быть, еще раз увидеть ее восхитительное личико...

Но он, естественно, не учитывал, что в гостинице его ждут две неожиданности. Первая – в его номере: даже при самом беглом осмотре ему стало ясно, что кто-то побывал в этом помещении. Из вещей ничего не пропало, все лежало на своем месте, но для такого наблюдательного человека, как Морозини, сомнения не оставалось: в его вещах копались. Но что в них искали? Вот в чем вопрос. Единственная необычная вещь, копия сапфира, лежала у него в кармане. Тогда что же? Кто мог заинтересоваться прибывшим накануне человеком – неизвестным к тому же! – настолько, чтобы проверять его багаж! Все это казалось каким-то бредом, и Морозини решил не слишком задумываться о случившемся. Может быть, речь идет о банальном гостиничном воре, надеявшемся поживиться в номере клиента, который мог показаться кому-то богатым. В этом случае полезно было взглянуть, какой рыбешкой богата сегодня фауна «Европейской».

Альдо решил пообедать в гостинице, быстро умылся, сменил уличную одежду на смокинг, покинул номер и спустился в холл – живое сердце всякого уважающего себя отеля – и там, попросив принести ему французскую газету, устроился в кресле, защищенном от сквозняков огромной аспидистрой. Отсюда он мог наблюдать за дверным тамбуром, стойкой портье, большой лестницей и входом в бар.

Как все гостиницы, построенные в начале века, «Европейская» свидетельствовала о полном отсутствии вкуса в отделке. Подобно пражскому отелю того же названия, «Европейская» была перенасыщена позолотой, современными витражами, стенной живописью и статуями, бра и люстрами из позолоченной бронзы. Но все же ее отличало нечто довольно приятное: более теплая, почти семейная атмосфера. Люди, садившиеся за круглые столики или в кресла, здоровались друг с другом, будучи незнакомыми, улыбались или кивали головой, что позволяло предположить, что они, поляки, являются представителями одного из самых учтивых и доброжелательных народов в мире. Только отчаянно скучавшая американская пара и одинокий толстяк бельгиец, проглатывающий газеты, попивая пиво, немного нарушали очарование обстановки.

Наблюдая за людьми в холле – среди них было несколько хорошеньких женщин, казавшихся белокурыми сестрами тех красавиц, что встречаются в парижских «Ритце» или «Кларидже», – Морозини, притворяясь, что читает, искал глазами того, кто мог побывать в его номере, как вдруг что-то произошло: все головы повернулись к большой лестнице, по ступенькам которой, покрытым красным ковром, медленно спускалась женщина. Женщина? Скорее богиня, которую Альдо, отброшенный на пять лет назад, узнал с первого взгляда: фантастическое манто из шиншиллы было уже не то, что в рождественскую ночь 1913 года, но королевская осанка, перламутрово-белокурые волосы и глаза аквамаринового цвета соответствовали хранившемуся в его памяти образу, – действительно, это была Дианора, которая шла, волоча за собой шлейф своего длинного платья из черного бархата, отделанного тем же мехом.

Так же как в прежние времена в Венеции, она не спешила, без сомнения наслаждаясь молчанием, воцарившимся при ее появлении, и восхищенными взглядами, обращенными к ее ослепительной фигуре. Она остановилась на середине пролета, опершись на бронзовые перила и разглядывая холл, будто искала кого-то.

Прибежав из бара, молодой человек в вечернем костюме устремился к ней, перепрыгивая через две ступеньки с несколько неуклюжей торопливостью щенка, завидевшего хозяйку. Дианора встретила его улыбкой, но не двинулась с места: она по-прежнему смотрела вниз, и Альдо, встретившись с ней глазами, понял, что она пристально глядела на него, чуть приподняв бровь от удивления, с улыбкой на губах.

Он с секунду не знал, как себя повести, затем снова взял газету в чуть задрожавшую руку, преисполненный непоколебимой решимости не показывать, какое испытал волнение. Однако если он надеялся убежать от прошлого, то очень ошибался: спустившись с лестницы, молодая женщина сказала несколько слов молодому человеку во фраке, тот, судя по всему, немного удивился, но, поклонившись ей, вернулся в бар. Невозмутимый Морозини не шелохнулся, хотя легкий сквознячок донес до него аромат знакомых духов.

– Почему вы делаете вид, что читаете и не видите меня, мой дорогой Альдо? – произнесла она прежним голосом. – Это совсем неучтиво. Я настолько изменилась ?

Без особой торопливости Морозини отложил печатный листок и поднялся, чтобы склониться к искрящейся бриллиантами маленькой ручке.

– Вы прекрасно знаете, что это не так, моя дорогая, вы все так же прекрасны, – сказал он спокойным тоном, удивившим ее, – но может статься, что, подходя ко мне, вы подвергаете себя определенному риску.

– Боже мой, какому?

– Риску плохого приема. Вам не приходило в голову, что я не желаю новых встреч?

– Ну, не говорите глупостей! Мне кажется, мы переживали вместе только приятные минуты. Почему же в таком случае наша новая встреча не может доставить нам удовольствия?

Улыбающаяся, уверенная в себе, она садилась в кресло, распахнув свое манто, и это позволило Морозини отметить про себя, что Дианора по-прежнему верна своей любви к высоким «ошейникам», которые так подходили к ее хрупкой изящной шее. На этот раз украшение, усыпанное изумрудами и бриллиантами, оказалось на редкость красивым, так что Альдо, забыв о женщине, был просто околдован ее драгоценным колье, которое наверняка вспомнил бы, если бы видел раньше, но в те времена, когда Дианора была супругой Вендрамина, у нее его не было. Если бы Морозини мог вести себя, как хотел, он достал бы из кармана свою лупу ювелира, с которой никогда не расставался, и рассмотрел бы вещь пристальнее, однако вежливость предписывала поддерживать разговор.

– Я счастлив, что вы храните только приятные воспоминания, – сказал он холодно. – Но, быть может, у нас с вами они не одни и те же? Последнее из тех, что хранится на дне моей души, не так уж приятно воскрешать, особенно в холле гостиницы!

– Тогда и не воскрешайте! Прости меня, Господи, но неужели, Альдо, вы до такой степени обижены на меня? – ответила она уже серьезнее. – Тем не менее я не считаю, что совершила такую уж большую ошибку, оставив вас. Тогда разразилась война... и у нас не было будущего.

– Вы в этом по-прежнему уверены? А ведь могли бы выйти за меня замуж, как я о том просил, и делать то же, что и другие солдатские жены: ждать!

– Четыре года? Четыре долгих года? Простите меня, но я этого не умею. Никогда не умела – то, чего я хочу, чего желаю, нужно мне немедленно. А вы так долго находились в плену. Я бы не смогла этого выдержать.

– И что бы вы сделали? Стали бы изменять мне?

Вовсе не пытаясь отвести взгляд, Дианора широко открыла свои ясные глаза и задумчиво остановила их на нем.

– Я не знаю, – сказала она с такой откровенностью, что ее визави поморщился.

– А вы еще говорили, что любите меня! – заметил он презрительно, но в его тоне прозвучала и горечь.

– Но я действительно любила вас... и, может, даже сохранила... некое чувство, – добавила она с улыбкой, против которой он не мог устоять во времена их любви. – Только... любовь плохо согласуется с повседневной жизнью, особенно во время войны. Даже если вы мне не поверили, я должна была обезопасить себя. Дания расположена очень близко от Германии, и для всех я оставалась иностранкой, почти врагом. Даже напялив на себя корону венецианской герцогини, я все равно казалась бы подозрительной.

– Вас бы не подозревали, если бы вы согласились... «напялить» герцогскую корону. На Морозини не нападают, чтобы потом не кусать локти. Рядом с моей матерью вам нечего было бы бояться.

– Она меня не любила. И, кроме того, когда вы говорите, что мне нечего было бы бояться, вы забываете одну вещь: то, что по возвращении из плена вам пришлось работать. Вы ведь наверняка стали антикваром не по зову сердца?

– В большей степени, чем вы думаете. Я одержим своей профессией, но, если я правильно понял, вы пытаетесь объяснить мне, что, став моей женой, могли опасаться... бедности? Не так ли?

– Не спорю, – ответила она с непритворной откровенностью, которая всегда была ей свойственна. – Даже если бы не начались военные действия, я не вышла бы за вас, ибо догадывалась, что вы не сможете обеспечить себе ваш образ жизни на многие годы, и, что поделаешь, я страшилась безденежья с того момента, как покинула отчий дом. Мы не были богаты, и я страдала от этого. Тот, кто всегда жил в роскоши, не может себе этого представить, – добавила она, поигрывая браслетом, в котором уместилось немалое число каратов. – До того, как я вышла за Вендрамина, даже пара шелковых чулок была мне недоступна...

– Во всяком случае, теперь вы, кажется, не испытываете нужды. Но, пока я обдумываю эту метаморфозу, скажите мне, как случилось, что вы так осведомлены о моих делах? В Венеции вас не видели давно, насколько мне известно...

– Конечно, но у меня там остались друзья.

Он улыбнулся ей насмешливой и небрежной улыбкой, которая в редких случаях оставляла собеседника равнодушным.

– Казати, например?

– Именно. Но откуда вы об этом знаете?

– О, все очень просто: в тот вечер, когда я уезжал из Венеции, направляясь сюда, Казати пригласила меня на один из своих праздников, которые так, как она, никто не умеет устраивать; чтобы заманить меня, маркиза пообещала мне сюрприз, добавив даже, что для меня это посещение имеет большой смысл, если я хочу узнать, что с вами стало. В какой-то момент я даже подумал, что вы находитесь у нее...

– Меня там не было... а вы все-таки уехали?

– Да! Что делать, я стал деловым, следовательно, серьезным человеком... Но, если вас там не было, интересно, в чем же состоял ее сюрприз?

Дианора, возможно, и ответила бы, но тут из бара вышел молодой человек во фраке, решивший, наверное, что уже прошло слишком много времени; он подошел к ним с сердитым и озабоченным выражением на лице. Извинился за то, что прерывает разговор, к которому не имеет отношения, и попросил молодую женщину принять во внимание, что время бежит быстро и что они уже опоздали...

На красивом лбу Дианоры тут же обозначилась складка недовольства:

– Боже, как вы скучны, Сигизмунд! По невероятной случайности я только что встретила друга... дорогого друга, исчезнувшего с моего горизонта так давно, а вы подходите и напоминаете мне о часах! У меня возникло большое желание отменить этот ужин.

Морозини немедленно вскочил и повернулся к молодому человеку, опасаясь, что тот вот-вот расплачется.

– Ни за что на свете, сударь, я не хотел бы испортить программу вашего вечера. Дорогая Дианора, не надо больше заставлять ждать себя. Мы встретимся чуть позже... или утром, согласны? Я уезжаю только завтра вечером.

– Нет. Обещайте дождаться меня! Мы не сказали друг другу и половины из того, что накопилось за эти годы. Обещайте, или я остаюсь здесь! В конце концов, я плохо знаю вашего отца, графа Солманского, мой дорогой Сигизмунд, и мое отсутствие не слишком огорчит его.

– Как вы могли такое подумать! – воскликнул молодой человек. – Вы нанесете моему отцу большую обиду, если откажетесь от ужина в последний момент! Прошу вас, пойдемте!..

– И вправду, моя дорогая, надо пойти, – добавил Морозини, которого в высшей степени заинтриговало имя человека, пригласившего Дианору. – Обещаю, что дождусь вас! Приходите в бар, когда вернетесь. А я перекушу немного прямо здесь...

– В таком случае, господа, – вздохнула молодая женщина, вставая и запахивая манто из шиншиллы, – я вынуждена прислушаться к вашим разумным доводам! Пойдемте же, Сигизмунд, а вы, Альдо, до скорой встречи!

Когда она исчезла, перед уходом снова приковав к себе взгляды окружающих, герцог покинул свою аспидистру и перебрался в ресторан. Чопорный метрдотель усадил его за столик, украшенный розовыми тюльпанами и освещенный маленькой лампой под абажуром цвета зари. Распорядитель вручил Морозини большую карту меню и, поклонившись, отошел, чтобы дать возможность клиенту выбрать блюда. Но не ужин был теперь главной заботой Морозини, достаточно возбужденного мыслью о том, что Дианора отправилась ужинать в дом на Мазовецкой, который он собирался осмотреть. Этого уже не требовалось: он узнает больше, когда вернется его прекрасная подруга, ведь у женщин взгляд намного острее, чем у мужчин. Особенно когда присутствует юная девушка! Будет очень полезно узнать, что Дианора скажет при встрече!

Повеселев от сознания такой перспективы, Альдо заказал себе на ужин икру, он всегда обожал эти крохотные серые яички, «кашку» – утку на вертеле, начиненную яблоками, и «колдуньи» – поляки утверждали, что богиня, решившая искупаться в Вилейке и оставшаяся на земле из-за хитрости возлюбленного, дала этот рецепт для своего свадебного обеда. «Колдуньи» напоминали равиоли, начиненные мясом, говяжьими мозгами и пахнущие майораном; их варили в воде, а затем ели ложкой, отправляя в рот нераскусанными, чтобы они лопались только во рту. Выбирая напиток, Морозини, чтобы не ошибиться, заказал шампанское, которое, по крайней мере, должно было помочь переварить блюдо.

Оглядывая сверкающий хрусталем и столовым серебром зал ресторана, Альдо размышлял о том, что жизнь иногда преподносит довольно странные сюрпризы. Дианора, должно быть, и отдаленно не представляла себе, что Альдо ждет ее, думая о другой, да и он сам прекрасно понимал, что их недавняя встреча скорее всего протекала бы совсем иначе, если бы Анелька не вышла на авансцену. Безутешная нимфа Вислы оказала Альдо большую услугу, сделав его менее восприимчивым к колдовской силе слишком сладких воспоминаний. Внушив Морозини новое чувство, девушка подействовала на него, как очаровательный защитный экран, который ставят перед горящим камином, чтобы смягчить жар. Но если уж говорить о пламени, то Альдо сжигало жгучее желание увидеть ее снова.

К несчастью, у него оставалось мало времени, если он хотел сесть на поезд завтра вечером, отсрочка отъезда означала задержку на несколько дней. А его ожидало много важных дел... С другой стороны, даже если он умирал от желания встретиться с Анелькой, стоило ли терять время из-за девушки, влюбленной в другого мужчину и, по всей видимости, не проявляющей к нему самому никакого интереса? Может быть, разумнее отойти в сторону?

Эти вопросы занимали Морозини на протяжении почти всего ужина, стараниями оркестрантов, игравших то веселые мазурки, то душераздирающие ноктюрны, уподобившегося шотландскому душу.

Проглотив кофе – один из тех мерзких напитков, секрет которых известен во всех отелях, – Альдо вернулся в бар, где, помимо неназойливого пианиста, ему нечего было опасаться, к тому же тихая обстановка, царившая здесь, его вполне устраивала. Забравшись на высокие табуреты и попивая разные напитки, в зале сидели несколько мужчин. Альдо предпочел коньяк неизвестно какой выдержки и несколько минут согревал в ладонях хрустальный бокал, вдыхая аромат напитка и провожая глазами сизые клубы дыма, поднимающиеся от его сигареты.

Опустошив бокал, он задумался, не заказать ли другой, но в этот момент бармен, только что ответивший на телефонный звонок, подошел к его столику:

– Господин простит меня, если я позволю себе предположить, что он герцог Морозини?

– Так и есть.

– Я должен передать вам просьбу. Госпожа Кледерман только что вернулась и просила передать вам, ваша светлость, что слишком устала и не может продлить вечер, она удалилась к себе...

– Госпожа... как вы сказали? – вздрогнул Альдо, испытав странное чувство, будто потолок свалился ему на голову.

– Госпожа Дианора Кледерман, та прекрасная дама, с которой, как мне показалось, ваше высочество беседовали в холле перед ужином... Она просит извинить ее, но...

Морозини выглядел таким ошарашенным, что бармен, забеспокоившись, подумал, не допустил ли он оплошности, как вдруг его собеседник ожил и засмеялся:

– Не беспокойтесь, друг мой, все хорошо! Но было бы еще лучше, если бы вы принесли мне другую порцию коньяка...

Когда бармен выполнил просьбу, Морозини положил ему в руку купюру:

– Не скажете ли вы мне, какой номер занимает госпожа Кледерман?

– О, конечно! Королевские апартаменты, разумеется...

– Разумеется...

Вопреки возможным опасениям, понадобился очередной бокал коньяку, чтобы Альдо пришел в себя после третьего сюрприза этого вечера, и не самого незначительного! То, что Дианора снова вышла замуж, его не удивило. Он допускал такую возможность. Роскошь, которую демонстрировала молодая женщина, ее сказочные драгоценности – те, что дарил ей старик Вендрамин, не производили такого впечатления! – все это позволяло предположить наличие чрезвычайно богатого мужчины. Но чтобы им оказался цюрихский банкир, чью дочь мэтр Массария предлагал ему в жены, – такое даже представить себе было невозможно! Умереть со смеху! Если бы он согласился, Дианора стала бы его тещей! Просто сюжет для трагедии... или бульварной комедии, которые так обожают французы.

Приключение казалось даже забавным и заслуживало короткого продолжения. Поболтать с женой швейцарского банкира было бы увлекательно!

Оторвавшись наконец от кресла, Морозини направился к большой лестнице и, не торопясь, стал подниматься. Спрашивать у портье, где находится королевский номер, не было необходимости: для завсегдатая отелей найти его было делом нехитрым. Поднявшись на второй этаж, Альдо подошел к внушительной двойной двери и постучал, размышляя о том, что заставило Дианору, путешествующую, очевидно, в обществе одной горничной, поселиться в таком огромном помещении. Во всех больших отелях королевские апартаменты состояли, как правило, из двух гостиных, четырех или пяти спален и стольких же ванных комнат. Правда, Дианора никогда не была склонна к простоте...

Ему открыла горничная. Ни о чем не спросив Морозини, она повернулась на каблуках и повела его за собой в прихожую, затем в гостиную с мебелью в стиле ампир и оставила его там. Комната выглядела величественно, мебель, украшенная позолоченными сфинксами, была высшего качества, на стенах висело несколько пейзажей хорошей работы, но эта обстановка больше подходила для официальных приемов, чем для интимных бесед. К счастью, красивый огонь, горевший в камине, немного смягчал впечатление. Альдо подсел к единственному теплому местечку в гостиной и зажег сигарету.

Выкурил еще три и уже начинал терять терпение, когда дверь наконец открылась и в комнату вошла Дианора. При ее появлении Морозини встал.

– Неужели у вас принято открывать дверь первому встречному? – насмешливо спросил он. – Ваша камеристка не дала мне возможности даже назвать себя.

– Ей этого не требовалось. Но вы не очень-то торопились подняться ко мне.

– Никогда этого не делаю без приглашения. Но, если бы вы меня позвали, я бы пришел немедленно.

– Тогда почему же вы здесь, я ведь вас не звала?

– Страстное желание поговорить с вами тому причиной! Прежде вы, как правило, рано не ложились. Да и ваш ужин не затянулся. Вы вернулись рано. Неужели там было до такой степени скучно?

– Скучнее, чем вы думаете! Граф Солманский, безусловно, образцовый джентльмен, но с ним так же весело, как с тюремной дверью, а его дом излучает холод...

– Зачем же вы пошли туда в таком случае? Ведь прежде у вас не было привычки посещать людей, которые вам не нравятся или нагоняют скуку?

– Я согласилась пойти на этот ужин, чтобы доставить удовольствие мужу, который поддерживает деловые контакты с Солманским. Но я, кажется, не говорила вам, что снова замужем?

– Я узнал об этом от бармена, и, конечно, для меня ваше замужество не было большим сюрпризом, к тому же такой способ вхождения в курс дела не хуже любого другого. Кстати о сюрпризах, не его ли приготовила для меня Луиза Казати в тот вечер? Счастливое событие произошло недавно?

– Не совсем. Я замужем два года!

– Искренне поздравляю вас. Итак, Дианора теперь швейцарка? – добавил Морозини с наглой улыбкой. – Неудивительно, что вы вернулись в отель так рано! В Швейцарии ложатся засветло! Между прочим, это очень полезно для здоровья!

Дианора явно недооценила шутку гостя. Она повернулась к нему спиной, позволив таким образом полюбоваться своей прекрасной фигурой в длинном домашнем платье из тончайшей льняной ткани белого цвета, отделанной горностаем.

– Я считала вас более деликатным, – прошептала она. – Если вы намерены говорить мне неприятные вещи, я очень скоро сожалею, что приняла вас.

– Отчего вы решили, что я хочу вызвать ваше недовольство? Мне просто казалось, что прежнее чувство юмора не изменило вам. Но, если это не так, поговорим, как добрые друзья. Скажите мне, как вы стали госпожой Кледерман? Любовь с первого взгляда?

– Никоим образом... во всяком случае, что касается меня. Я познакомилась с Морицем в Женеве, во время войны. Он сразу стал за мною ухаживать, но тогда я хотела оставаться свободной. В дальнейшем мы встречались неоднократно, и в конце концов я согласилась выйти за него замуж. Этот человек очень одинок!

Морозини ее рассказ показался слишком сжатым, и он поверил в эту историю лишь частично: Альдо никогда не встречал коллекционера, страдавшего от одиночества. Страсть, которая жила в нем, всегда могла заполнить минуты досуга, если допустить, что у него их было много. Что вряд ли соответствовало действительности, коль скоро речь зашла о дельце такого масштаба, как Кледерман. Однако Морозини оставил эти мысли при себе, удовольствовавшись небрежным замечанием:

– Так ли уж он одинок? В той среде, где я теперь вращаюсь, среди коллекционеров, ваш супруг довольно известен. Если не ошибаюсь, у него есть дочь, как я слышал?

– Да, есть, но я ее почти не знаю. Это странное и очень независимое существо. Она много путешествует, удовлетворяя свою страсть к искусству. Короче, мы не нравимся друг другу...

Этому Морозини готов был поверить. Какая разумная девушка захотела бы увидеть своего стареющего отца пылающим любовной страстью к столь ужасной сирене! Между тем сирена вновь подходила к Альдо, и великолепие этой женщины поразило его больше, чем недавно в холле, хотя Дианора сняла свой роскошный наряд и надела это простое белое платье, которое, распахиваясь на ходу, напоминало Альдо, что у его бывшей возлюбленной самые красивые ножки в мире. Чтобы полюбоваться этим зрелищем несколько дольше, он отошел к камину и прислонился к нему спиной, поймав себя на мысли о том, надето ли что-нибудь у Дианоры под платьем. Не так уж много, наверное.

Чтобы стряхнуть очарование, Альдо закурил и спросил:

– Боюсь показаться бестактным, но хочу спросить: вам очень нравится жить в Цюрихе? Я скорее представляю вас в Париже или Лондоне. Правда, и Варшава оказалась веселее, чем я думал. Я очень удивился, встретив здесь вас.

– А я – вас. Зачем вы сюда приехали?

– На встречу с клиентом. Ничего увлекательного, как видите... Но вы не изменили своей привычке отвечать вопросом на вопрос.

– Не будьте занудой! Я вам уже ответила. Мы, несколько друзей и я, решили совершить путешествие по Центральной Европе, но Польша их не привлекала. Поэтому я оставила своих попутчиков в Праге и приехала в Варшаву одна, чтобы повидать Солманского, но завтра я присоединюсь к ним в Вене. Ну что, на этот раз вы удовлетворены?

– Пожалуй. Только я плохо представляю себе вас в роли деловой женщины.

– Вы преувеличиваете мою роль. Скажем так: для Морица я... роскошная посыльная. В каком-то смысле его витрина: он очень гордится мной...

– Не без основания! Кто лучше вас смог бы носить аметисты Великой Екатерины или изумруд Монтесумы?

– Не считая отдельных украшений, купленных у одной или двух великих княгинь, бежавших от русской революции. То, что было на мне сегодня вечером, – из их числа... Однако я так и не удостоилась чести предстать перед публикой в драгоценностях, имеющих историческую ценность: Мориц слишком дорожит ими! Но... скажите мне, вы в них разбираетесь?

– Это мое ремесло. Если вы этого не знаете, я скажу вам: ваш покорный слуга – знаток древних камней.

– О, мне это известно... но не могли бы мы сменить тему, оставив в покое моего мужа?

Она поднялась с подлокотника кресла, на котором сидела, приоткрыв точеную ножку, подошла к Морозини, прекрасно понимая, что отступать ему некуда, если только он не хочет показаться смешным, изворачиваясь между ней и камином.

– Какую же тему вы предлагаете?

– Поговорим о нас с вами. Неужели удивительное совпадение, благодаря которому мы встретились столько лет спустя, не поразило вас? Я охотно допускаю, что это... перст судьбы.

– Если судьба задумала бы вмешаться в наши отношения, встреча должна была бы состояться до того, как вы вышли замуж за Кледермана. Он стоит между нами, и нельзя этого не учитывать...

– Ну не до такой же степени! Мой муж в данный момент на краю света. В Рио-де-Жанейро, если говорить точнее... а вы рядом со мной. Мы ведь, кажется, были большими друзьями когда-то?

С подчеркнутым раздражением Альдо выпустил изо рта струю сигаретного дыма, не направляя ее, однако, в лицо молодой женщины, но, видимо, надеясь, что таким образом защитит себя от непередаваемого очарования, которое она излучала.

– Мы никогда не были друзьями, Дианора, – жестоко возразил он. – Мы были любовниками... и очень страстными, как мне помнится, но именно вы предпочли порвать эти отношения. Любовь невозможно собрать по кусочкам.

– Костер, который считают погасшим, способен отбрасывать пылающие искры! Я из тех, кто предпочитает ловить момент, Альдо, и надеялась, что ты думаешь так же. Нет, я не предлагаю тебе любовную связь, просто хотела бы на мгновение вернуться в чудесное прошлое. А ты сегодня обворожителен, как никогда...

Она уже стояла совсем близко, слишком близко, чтобы его душа и чувства оставались безучастными. Сигарета упала к их ногам.

– Ты необыкновенно красива.

Это был всего лишь вздох, но она уже почти прильнула к нему! В следующую секунду белое платье соскользнуло на руку Альдо, обнявшего молодую женщину за талию; его предположение подтвердилось: под платьем на Дианоре не было ничего. Прикосновение к ее божественной шелковистой коже окончательно разбудило желание, которое теперь мужчина никак не хотел сдерживать.

Возвращаясь в свой номер под утро, когда слуги отеля начинали расставлять у дверей вычищенную обувь постояльцев, Морозини падал от усталости и ощущал себя легким, как перышко. От того, что произошло, он помолодел на десять лет, ночь с Дианорой оставила после себя необыкновенное ощущение свободы. Может быть, потому, что их связывала теперь не любовь, а взаимное стремление к полному удовлетворению желания, осуществившемуся естественным путем. Их тела соединились, сплелись в порыве страсти и, как бы шутя, осыпали друг друга прежними ласками, которые тем не менее казались им абсолютно новыми. Никаких вопросов, клятв, признаний, не имевших более смысла, а лишь неистовая и утонченная жажда удовольствия, которое только можно испытать в объятьях друг друга. Тело Дианоры было произведением искусства, созданным для любви. Оно умело доставлять сказочное наслаждение, но Альдо не стремился испытать его вновь. Их последний поцелуй был действительно последним, подарен и получен на перекрестке дорог, уходящих в разные стороны. При этом ни один из них не почувствовал сожаления.

Как заметила, смеясь, Дианора, «время вернулось», но только на несколько часов. Настоящим их прощанием оставалось для них то, прежнее, происходившее на берегу озера Ком, и Морозини вдруг обнаружил, что больше не страдает, вспоминая о нем. Может быть, потому, что в течение всей этой страстной ночи другое лицо, словно маска, закрывало черты Дианоры...

«Завтра или скорее в ближайшее время я попытаюсь увидеть ее вновь, – подумал Альдо, ныряя под одеяло, чтобы чуточку поспать. – Если мне это не удастся, я опять приеду в Варшаву...»

Идея была безрассудной, но довольно приятной. И все из-за нового ощущения свободы! Морозини прекрасно сознавал, что должен также считаться с доверенной ему Симоном Ароновым миссией, из-за которой у Альдо вряд ли останется время бегать за юбкой, какой бы восхитительной она ни была.

Прекрасный сон, убаюкавший его, резко оборвался при появлении подноса с завтраком, что принес ему около девяти часов официант в черном костюме. Между серебристым кофейником и корзиночкой с булочками лежало письмо. Поскольку на конверте было обозначено только имя, Морозини взял его с веселой улыбкой: слова прощания уже произнесены, а Дианоре захотелось еще что-то сказать ему? Впрочем, это было бы так по-женски…

Но то, что прочел Альдо, не имело никакого отношения к посланию Купидона. На белом листке мужским почерком было начертано всего несколько слов:

«Вчера вечером убит Элиас Амсхель. Из отеля поезжайте прямо на вокзал и будьте осторожны!»

Подписи не было. Вместо нее только звезда Соломона.

 

Глава 4

Пассажиры Северного экспресса

– Odjadz!.. Odjadz!

Начальник вокзала громким голосом, усиленным рупором, предлагал пассажирам подняться в вагоны. Северный экспресс, дважды в неделю совершавший рейс Берлин – Варшава и обратно, готов был, выпустив пар, умчаться вперед и прочертить в центре Европы голубую стальную линию. Тысяча шестьсот сорок километров за двадцать два часа двадцать минут!

Один из самых роскошных скоростных поездов довоенного времени вновь начал совершать этот маршрут только два года назад. Раны оставленные войной, были неисчислимы и очень тяжелы, но общение между людьми, связь с городами, странами должны были возродиться.

Поскольку вагоны сильно пострадали, очень скоро стало ясно, что их надо заменить, и именно в этом, 1922 году Международная компания спальных вагонов и европейских скоростных поездов с гордостью подарила своим пассажирам новые длинные вагоны темного цвета с желтой полосой, только что сошедшие с конвейеров английских заводов; комфортабельность нового Северного экспресса вызвала всеобщий восторг.

Забившись в угол у окна своего одноместного купе и глядя в щель между занавесками, Морозини наблюдал за обычной в последние минуты суетой на перроне. Призыв начальника вокзала расставил все по своим местам. Люди еще махали руками и платочками, но в их глазах уже появилась некая печаль, всегда сопровождающая бурное прощание. Никто уже ни о чем не говорил – за исключением отдельного слова или наставления! – и постепенно тишина воцарилась на перроне. Так же, как в театре после того, как распорядитель ударил три раза.

Захлопали дверцы, затем раздался резкий свисток, и поезд задрожал, застонал, словно ему больно было отрываться от вокзала. Медленно и величественно состав покатил по рельсам, ритмично застучали колеса, затем скорость увеличилась, и наконец, когда отзвучал последний торжествующий свисток, локомотив устремился в ночь, взяв направление на запад. Поехали, и быстро поехали!

Морозини с чувством облегчения встал, снял каскетку и пальто, бросил их на коричневые бархатные подушки и потянулся, зевая. День, проведенный в номере отеля, где он слонялся без дела из угла в угол, утомил его больше, чем любая многочасовая беготня по улице. Причиной тому было нервное напряжение. Если он решил последовать совету Симона Аронова, то только потому, что было бы безрассудно не принять его всерьез. Смерть доверенного лица, должно быть, расстроила Хромого – а может быть, причинила ему сильную боль! – и он не хотел еще через несколько часов потерять эмиссара, на которого возлагал все свои надежды. Морозини пришлось остаться в гостинице, отказаться от удовольствия высунуть нос на улицу, прогуляться по Мазовецкой или посидеть в таверне Фукье. Правда, погода опять испортилась, и потоки дождя вовсе не располагали к сентиментальной прогулке.

Тогда для правдоподобия Альдо сказался больным. Ему принесли в номер завтрак, газеты, но ни французы, ни англичане ничего не писали о смерти маленького человека в круглой шляпе. Что же касается польских газет, из которых можно было бы что-то узнать, то Морозини не понимал в них ни слова. Он переживал эту смерть тяжелее, чем мог предполагать. Элиас Амсхель был приятным, воспитанным человеком, и всегда было очень забавно наблюдать, как он появляется в зале аукциона со своим эскортом янычар, неизменно сохраняя на лице спокойную улыбку добросовестного служащего. Случившаяся трагедия доказывала, что Морозини предстоит столкнуться с людьми беспощадными и жестокими. И хотя это не пугало Альдо, он все же решил, что необходимо вести себя осторожно, думать, куда идешь. Об обстоятельствах убийства он надеялся узнать больше в Париже, у Видаль-Пеликорна, который, судя по всему, является одной из главных «пружин» в организации Хромого.

Чтобы убить время, Морозини попросил принести колоду карт, раскладывал пасьянсы и через окно смотрел, что происходит на площади. Таким образом около полудня он стал свидетелем отъезда Дианоры, окруженной горой чемоданов и коробок, которые без конца пересчитывала ее горничная.

Юный Сигизмунд, столь же почтительный, как накануне, порхал вокруг Дианоры, как шмель вокруг розы. Молодая женщина ни разу не подняла глаз на окна отеля, но, если задуматься, в этом не было никакого смысла: разве они не решили, что не будут искать новых способов увидеть друг друга, как только закончится ночь? Отъезд бывшей возлюбленной был единственным немного забавным развлечением в течение этого бесконечного дня, и, когда настал час покинуть гостиничную тюрьму, Альдо с огромным облегчением отправился на вокзал.

Покончив с необходимыми формальностями при отъезде из отеля, Морозини решил, что время предосторожностей уже наступило. Поэтому он прежде всего отказался от предложенного фиакра и подозвал Болеслава, которого заметил среди кучеров, дожидающихся своей очереди. Тот немедленно подбежал, а Альдо залечил рану отвергнутого возницы несколькими злотыми.

Сев в фиакр, Морозини тут же спросил Болеслава, не сообщали ли в газетах о произошедшем накануне убийстве, добавив, что в отеле прошел такой слух, но оно могло быть ошибочным.

– Ошибочным? – воскликнул Болеслав. – О, нет! Напротив, гнуснейшее, но свершившееся преступление. Сегодня о нем все говорят, и убийство, между прочим, чрезвычайно жестокое...

– Неужели? – пробормотал Морозини, ощутив неприятный холодок в груди. – А кто жертва, известно?

– Не совсем. Какой-то еврей, это точно; его тело нашли у входа в гетто, между двумя башенками, однако узнать его было трудно, так как у покойного просто не было лица. Помимо всего прочего, беднягу пытали перед смертью. Говорят, смотреть на него невыносимо...

– Но кто мог совершить подобное преступление?

– В том-то и загадка. Никто не имеет ни малейшего представления. Газеты пишут о неизвестном из еврейского квартала, и я думаю, что полиции нелегко будет узнать больше.

– Но все же должны остаться какие-то следы? Даже ночью кто-то мог увидеть...

– Никто ничего не увидел или молчит. Знаете, в этом районе люди не очень болтливы, не любят иметь дело с полицией, даже если она не русская. Для них все полицейские стоят друг друга.

– Я полагаю, что разница все же есть?

– Конечно, но поскольку до сих пор этих людей не трогали, они хотят, чтобы так и продолжалось.

О чем мог думать Симон Аронов в этот час? Может быть, он жалел, что обратился к нему, ведь, какой бы секретной их встреча ни была, за Морозини, должно быть, следили, шпионили.

Представив себе фигуру Хромого, его страстное и значительное лицо, Альдо тут же отбросил мысль о его сомнениях. Этот человек, призванный исполнить благородную миссию, этот рыцарь, достойный былых времен, был не из тех, кого можно запугать ужасным преступлением – он слишком хорошо знал, что это такое, – или еще одной смертью, даже если это смерть друга. Договор сохранял силу, иначе Хромой сумел бы положить ему конец, добавив несколько слов в своем послании. Морозини же был преисполнен полнейшей решимости оказать помощь, которую ждали от него. Завтра вечером он будет в Париже, а на следующий день, наверное, сможет сделать первый шаг, встретившись с Видаль-Пеликорном. Человек с таким именем наверняка неординарен.

Поезд мчался по широкой долине, начинавшейся за Варшавой. Несмотря на комфорт и уют в купе, Морозини почувствовал, что ему необходимо выйти из этой коробки. День, проведенный взаперти, вызвал у него желание подвигаться, повидать людей, хотя бы для того, чтобы избавиться от навязчивых размышлений о маленьком человеке в круглой шляпе. Глупо, но, как только Альдо начинал думать о нем, ему хотелось плакать...

Услышав звон колокольчика, означающий, что для первой группы пассажиров уже накрыты столы, Морозини отправился в вагон-ресторан. Церемонный метрдотель в коротких брюках и белых чулках провел его к единственному пока еще свободному столу и предупредил, что три места рядом с ним уже зарезервированы, следовательно, обедать ему придется в компании этих пассажиров...

– Если, конечно, вы не предпочтете подождать. Вторая группа будет числом поменьше…

– Право же нет, не стоит! Я уже здесь и остаюсь! – заявил Морозини, которого совсем не соблазняла перспектива оказаться вновь в одиночестве даже на час. Тогда как в вагоне-ресторане с его сияющими маркетри, столами, украшенными цветами и освещенными настольными лампами под оранжевого цвета шелковыми абажурами, обстановка была вполне приятной. Вокруг сидели элегантные мужчины, а среди женщин две-три показались ему хорошенькими.

Решив проблему, Альдо углубился в чтение меню, хотя был не очень голоден. Голос метрдотеля, говорившего по-французски, заставил его поднять глаза.

– Господин граф, мадемуазель, вот ваш столик. Как я уже объяснил вам...

– Оставьте, оставьте, мой друг! Все очень хорошо.

Альдо уже встал, чтобы поздороваться с тремя людьми, которые будут его соседями по столу во время ужина, и еле успел сдержать радостный возглас, с удивлением обнаружив, что перед ним стоит отчаявшаяся девушка из Виланува, а рядом с ней – седой мужчина, надменный вид которого подчеркивал монокль, вставленный в глазницу; третьим человеком в этой компании оказался не кто иной, как Сигизмунд, суетливый юноша, накануне ожидавший Дианору в гостинице «Европейская».

Венецианец уже собирался представиться, как вдруг заговорила Анелька:

– У вас нет другого свободного стола? – спросила она метрдотеля, очень забеспокоившегося при этих словах. – Вы прекрасно знаете, что мы не любим сидеть с посторонними...

– Но, мадемуазель, поскольку господин граф не соизволил возразить против...

– Это не важно, – прервал его Морозини. Ни за что на свете я не хотел бы вызвать недовольство мадемуазель. Оставьте для меня место во второй очереди!

За холодной галантностью он прекрасно сумел скрыть сожаление, вызванное необходимостью удалиться, так как путешествие представилось теперь ему в ином, более благоприятном свете, но коль скоро его присутствие было неприятно этому восхитительному ребенку – восхитительному, но плохо воспитанному! – ему ничего не оставалось делать, как уступить свое место. Однако его счастливая звезда не изменила ему, ибо мужчина в монокле тут же запротестовал:

– Боже упаси, месье, мы не можем допустить, чтобы вы прерывали из-за нас ужин!..

– Я еще не сделал заказ – вы ничего не прерываете!

– Может быть, и так, но я полагаю, мы все здесь приятные люди, и прошу вас извинить бесцеремонность моей дочери. В ее возрасте с трудом переносят вынужденное общение с людьми.

– Еще одна причина, не позволяющая навязывать ей его.

Морозини поклонился девушке с дерзкой улыбкой, но в этот момент Сигизмунд решил, что пора вмешаться в спор:

– Не отпускайте этого господина, отец! Он – друг госпожи Кледерман... герцог... герцог...

– Морозини! – договорил Альдо, с удовольствием придя ему на помощь. – Мне тоже показалось, что мы знакомы.

– В таком случае, дело решенное! Вы доставите нам удовольствие, поужинав в нашей компании, месье. Я – граф Роман Солманский, а это моя дочь Анелька. Сына я вам не представляю, поскольку вы его уже знаете...

Стали рассаживаться. Альдо уступил свое место у окна девушке, и она кивком головы поблагодарила его. Брат сел рядом с сестрой, а граф с Морозини разместились напротив. Сигизмунд, судя по всему, был в восторге от встречи, и Альдо без труда догадался почему: влюбленный в Дианору юноша радовался возможности поговорить о ней с человеком, которого считал одним из ее поклонников. Морозини, вовсе не желавший рассказывать о своих сердечных делах, разубедил его:

– Это может показаться вам странным, но до вчерашнего вечера, когда мы встретились в отеле, госпожа Кледерман и я не виделись с… с момента объявления войны, то есть с 1914 года, – сказал он, делая вид, что вспоминает дату, которую ему на самом деле трудно было бы забыть. – Тогда Дианора была вдовой графа Вендрамина, моего дальнего родственника, а так как она, как вам известно, датчанка по происхождению, то ей пришлось вернуться к себе на родину к отцу.

Анелька в первый раз нарушила хмурое молчание, которое хранила после принятого отцом решения:

– Почему она покинула Венецию? Неужели ей там не нравилось ?

– Об этом надо спросить у нее, мадемуазель. Думаю, она все же предпочитала Венеции Копенгаген. В сущности, это нормально, ведь тот, кто привез ее туда, был уже в ином мире.

– Разве она не любила его настолько, чтобы жить воспоминаниями? Даже во время войны?

– Еще один вопрос, на который я не могу ответить. Вендраминов считали очень хорошей парой, несмотря на разницу в возрасте...

Хорошенькие губки девушки сложились в презрительную улыбку:

– Уже тогда? Судя по всему, у этой женщины тяга к пожилым мужчинам. Швейцарский банкир, ее новый муж, тоже не первой молодости. Но зато он очень богат. Наверное, и граф Вендрамин был не беден?

– Анелька! – прервал ее отец. – Я не знал, что у тебя такой злой язык. Твои вопросы граничат с бестактностью.

– Простите меня, но я не люблю эту женщину!

– Какая глупость! – возмутился брат. – Полагаю, ты не станешь спорить, что она необыкновенно красива! Это чудесная женщина! Не правда ли, отец?

Солманский рассмеялся:

– Мы могли бы найти и другую тему для разговора. Если госпожа Кледерман хоть и дальняя, но все же родственница герцога Морозини, не очень учтиво обсуждать ее в его присутствии. Вы остановитесь в Берлине, герцог, – добавил он, обернувшись к соседу, – или поедете прямо в Париж?

– Я еду в Париж, хочу провести там несколько дней.

– Значит, мы будем наслаждаться вашей компанией до завтрашнего вечера.

Морозини улыбнулся в ответ, и разговор перешел на другие темы, но в основном говорил граф. Анелька, едва притронувшись к еде, смотрела в окно. В этот вечер на ней была темно-коричневая шубка из хорька, наброшенная на простенькое, почти монашеское платье, стянутое у шеи изысканной золотой цепочкой, но другого украшения и не требовалось для столь очаровательной и грациозной фигурки. На мягких шелковистых волосах, стянутых на хрупком затылке в тяжелый шиньон, красовалась шапочка из того же меха. Необыкновенно милое зрелище, которым любовался Альдо, рассеянно слушая графа, рассказывающего о произошедшем два месяца назад во время ледохода прорыве плотины на Одере, приведшем к большому наводнению на севере страны, но не задевшему, к счастью, как подчеркнул граф, железной дороги. Такого рода рассуждения не требовали комментария и не мешали Альдо созерцать красавицу. Тем более что граф ловко перескочил с Одера на Нил и установление монархии в бывших владениях Оттоманской империи, оказавшихся теперь под британским протекторатом.

Все это время его сосед с сожалением наблюдал, как грустит Анелька. Неужели она настолько дорожит этим Ладиславом, влюбленным в нее, конечно, но таким упрямым? Это был немыслимый, противоестественный союз. Такая очаровательная девушка и никчемный юноша! Нет, их отношения нельзя принимать всерьез...

Теперь Солманский перешел на японское искусство, заранее радуясь возможности посетить в Париже интересную выставку, которая должна была состояться в Большом дворце; с неожиданным лиризмом граф воспевал достоинства великой и самой восхитительной, по его мнению, живописи эпохи Момойамы, сравнивая ее с искусством времен Токугавы, как вдруг сердце Альдо забилось чуть сильнее. Глаза девушки, прикрытые длинными ресницами, обратились к нему. Веки приоткрылись, обнаружив во взгляде жгучую мольбу, как будто Анелька ждала от Морозини помощи, спасения. Какой помощи? Ощущение было мимолетным, но глубоким... Но тонкое личико уже переменилось, девушка замкнулась в себе, снова став безразличной ко всему...

Когда ужин закончился, собеседники разошлись, пообещав друг другу встретиться на следующий день во время завтрака. Первыми ушли граф и его семейство, оставив Морозини, немного оглушенного длинным монологом, который ему пришлось выслушать за столом. Только оказавшись в одиночестве, Альдо сообразил, что о Солманских знает теперь не больше, чем раньше, и это заставило его задуматься, не была ли бесконечная болтовня графа ловким маневром – если невозможно вставить даже слова, вопросы исключаются...

Официанты суетились вокруг, освобождая столы для второй группы пассажиров. Альдо вынужден был покинуть ресторан, хотя с удовольствием задержался бы с очередной чашкой кофе. Но перед тем, как уйти, он остановил метрдотеля:

– Вы, кажется, хорошо знаете графа Солманского и его семью?

– Слишком громко сказано, ваше превосходительство! Граф довольно часто совершает поездки в Париж в обществе своего сына, но что касается мадемуазель Солманской, то прежде я не имел чести встречаться с ней.

– Удивительно. Перед ужином она обратилась к вам так, будто была вашей постоянной клиенткой.

– Действительно. Я и сам был этому удивлен. Но такая красивая женщина может все себе позволить, – добавил он с улыбкой.

– Я разделяю ваше мнение. Только жаль, что она так печальна. Поездка в Париж, видимо, не радует ее. Скажите, пожалуйста: не знаете ли вы чего-нибудь еще об этой семье? – спросил Морозини, движением фокусника извлекая на свет божий денежную купюру.

– Только то, что может заметить такой временный попутчик, как я. Граф слывет богатым человеком. А сын – заядлый игрок. Я уверен, что он уже подыскивает себе партнеров... и я осмелюсь предостеречь вас от попыток присоединиться к ним.

– Почему? Он жульничает?

– Нет, но если, выигрывая, он бывает мил и очень добр, то проигрыш превращает его в отвратительного агрессивного грубияна. Кроме того, он пьет.

– Я последую вашему совету. Плохой игрок – презренное существо.

Морозини заявил это, но с некоторым сожалением: партия в бридж или покер оказалась бы приятным времяпрепровождением, но все же разумнее было отказаться от нее, ибо ссора с молодым Солманским – не лучший способ наладить отношения с его сестрой. Подавив вздох, Морозини вернулся в свое одноместное купе, где в его отсутствие застелили постель. Узкое помещение с электрическим освещением, приглушенным матовыми стеклами, мягким ковром под ногами, инкрустированными столиками красного дерева, блестящей медной отделкой и шкафом-умывальником, где еще ощущался запах новизны, а хорошо отлаженное отопление поддерживало мягкое тепло, располагало к отдыху. Но не привыкшему ложиться так рано Морозини спать не хотелось. И он решил постоять немного в коридоре, выкурить одну-две сигареты.

Пейзаж за окном не вызывал у него интереса: уже наступила непроглядная тьма, и, помимо дождевых потоков, бьющих по окнам, не было видно почти ничего, кроме мелькающих временами ламп, световых сигналов или бледных огоньков, скорее всего мигающих в деревенских домах. Проводник, вышедший из какого-то купе, вежливо поздоровался с пассажиром и спросил, не желает ли тот чего-нибудь. Альдо хотел было спросить, где находится купе Солманских, но тут же подумал, что это ему ни к чему, и ответил отрицательно. Служащий в коричневой форме удалился, пожелав Морозини спокойной ночи, пошел к сиденью, предназначенному ему в конце вагона, и начал что-то писать в большой записной книжке. В этот момент несколько человек шумной толпой проследовали в вагон-ресторан, и один из них, толстый мужчина в клетчатом костюме, потеряв равновесие из-за качки вагона, наступил на ногу Морозини, с глупым смешком пробормотал извинение и пошел дальше. Раздосадованному Альдо не очень хотелось испытать то же самое при возвращении пассажиров, и он вошел в свое купе, закрыл дверь, запер ее на задвижку и стал раздеваться. Надел шелковую пижаму, тапочки, халат и открыл шкаф-умывальник, чтобы почистить зубы. После этого растянулся на полке и попытался прочесть купленную на вокзале немецкую газету, которая скоро наскучила ему, поскольку Морозини никак не мог сосредоточиться на драматическом свободном падении марки. Смотреть в текст постоянно мешал всплывающий перед глазами взгляд Анельки. Не почудился ли ему отчаянный призыв о помощи, который читался в нем?.. Но в таком случае что он мог сделать?

Размышляя об этом и не находя подходящего ответа, Морозини уже погружался в забытье, как вдруг легкий шум разбудил его. Он повернул голову к двери и увидел, что ручка поворачивается, останавливается, затем снова поворачивается, словно человек, стоящий снаружи, хочет, но не решается войти. Альдо показалось, что послышался слабый стон, что-то вроде сдерживаемого всхлипа...

Неслышно вскочив, он встал, отодвинул задвижку и открыл дверь, которая слегка щелкнула при этом: в проходе никого не было.

Он прошел вперед по коридору, где уже приглушили свет, никого не увидел на месте проводника – тот, видно, отлучился куда-то, – но в другом конце вагона заметил бегом удаляющуюся женщину в белом пеньюаре. Ее длинные белокурые волосы были распущены и почти доходили до талии. Морозини инстинктивно угадал: Анелька!

Сердце Альдо забилось, и он, охваченный безумной надеждой, бросился за ней: возможно ли, что Анелька пришла к нему, рискуя разгневать отца? Должно быть, она слишком несчастна, – даже в этот момент Морозини очень сомневался, что был ей хотя бы симпатичен...

Он настиг девушку в тот момент, когда она, сотрясаемая рыданиями, пыталась открыть дверцу с очевидным намерением броситься вниз.

– Опять? – закричал он. – Это же просто мания!

Завязалась борьба, недолгая, ибо неравная, Анелька, однако, дала Альдо достойный отпор, так что он в какую-то долю секунды готов был отправить ее в нокаут, если бы девушка не ослабла как раз вовремя, чтобы избежать синяка на подбородке.

– Оставьте меня, – бормотала она, – оставьте... Я хочу умереть.

– Об этом мы поговорим позже! Ну-ну, пойдемте ко мне, вы должны немного прийти в себя, а потом расскажете, что не так.

Морозини, слегка придерживая, повел ее по коридору. Увидев их, подбежал проводник:

– Что случилось? Мадемуазель больна?

– Нет, но у вас чуть не произошел несчастный случай! Принесите мне немного коньяку! Я отведу девушку в свое купе...

– Я предупрежу ее горничную. Она в соседнем вагоне...

– Нет... нет... ради Бога!.. – простонала девушка. – Я... я не хочу видеть ее!

Крайне осторожно, будто Анелька была из фарфора, Альдо усадил ее на кушетку и намочил салфетку, чтобы освежить ей лицо, затем заставил выпить немного душистого коньяку, который принес проводник с быстротой, заслуживающей похвалы. Девушка позволяла ухаживать за собой, как ребенок, долго бродивший в холодной тьме и вдруг обретший теплое и светлое убежище. Она выглядела необыкновенно трогательно и была не менее красива, чем обычно, ибо преимущество ранней молодости как раз и состоит в том, что слезы не портят плачущего лица. Наконец Анелька издала глубокий вздох.

– Вы, должно быть, принимаете меня за сумасшедшую? – произнесла она.

– Не совсем. Скорее за несчастную девушку... Вас по-прежнему терзает воспоминание о том юноше?

– Конечно... Если бы вы знали, что никогда больше не увидите ту, которую любите, разве не впали бы в отчаяние?

– Может быть, именно потому, что когда-то я пережил нечто подобное, могу сказать вам: от этого не умирают. Даже во время войны!

– Вы – мужчина, а я – женщина, это большая разница. Убеждена, что Ладислав не испытывает ни малейшего желания покончить с собой. У него есть «дело»...

– И что это за дело такое? Нигилизм, большевизм?..

– Нечто подобное. Я в этом не разбираюсь. Знаю только, что он презирает людей знатных или богатых и хочет равенства для всех...

– И его образ жизни вас не привлекал? Потому вы и отказались последовать за Ладиславом?..

Огромные золотистые глаза взглянули на Морозини с восхищением и опаской.

– Откуда вы это знаете? В Вилануве мы говорили по-польски...

– Разумеется, но пантомима была чрезвычайно выразительной, и я не могу вас осуждать: вы не созданы для жизни крота.

– Вы ничего в этом не понимаете! – воскликнула она с прежней агрессивностью. – Жизнь в бедности не пугала меня. Когда любишь, надо уметь быть счастливым и в мансарде. Я не согласилась последовать за ним только потому, что поняла: если уеду и буду жить с ним, то подвергну его опасности... Дайте мне еще немного коньяку, пожалуйста, я... я так замерзла!

Альдо тут же подал ей бокал, затем, сняв с вешалки свою шубу, набросил ее на плечи девушке.

– Так лучше? – спросил он.

Она поблагодарила его чуть дрожащей улыбкой, и Альдо окончательно растаял, настолько ее губки были свежи, нежны, застенчивы и прелестны...

– Намного лучше, спасибо. У вас определенно есть склонность вмешиваться в то, что вас не касается, но все же вы очень любезны...

– Приятно слышать. Добавлю только: я ничуть не жалею, что дважды вмешался в вашу жизнь, и готов сделать это снова. Но вернемся к вашему другу: почему вы говорите, что, уехав с ним, вы подвергли бы его опасности?

Не изменяя свойственной, видно, ей привычке отвечать вопросом на вопрос, Анелька спросила:

– Что вы думаете о моем отце?

– Вы ставите меня в затруднительное положение. Что могу я думать о человеке, которого встретил впервые? У него важный вид, безупречные манеры, он чрезвычайно учтив. К тому же умен, образован... очень хорошо разбирается в международной политике. Может быть, не очень легок в общении? – добавил Альдо, вспомнив каменное лицо и холодный взгляд графа, сверкающий из-под монокля, а также надменное поведение, роднившее его скорее с прусским офицером, нежели с польскими дворянами, природная элегантность которых зачастую отдавала романтизмом.

– Это слабо сказано. Он страшный человек, с ним лучше не вступать в борьбу. Если бы я последовала за Ладиславом, он нашел бы нас и... я больше никогда не увидела бы того, кого люблю. По крайней мере, в этой жизни...

– Вы хотите сказать, что он убил бы его?

– Не колеблясь... и меня тоже, если бы убедился, что я больше не девственница!..

– Он бы вас... ваш родной отец? – воскликнул ошарашенный Альдо. – Неужели он не любит вас?

– Любит. По-своему. Он гордится мной, потому что я очень красива, и считает, что я – лучший способ восстановить состояние, которое уже не то, что прежде. Зачем, по-вашему, мы едем в Париж?

– Помимо посещения японской выставки, не имею представления.

– Выдавать меня замуж. Я больше не вернусь в Польшу... по крайней мере, под именем Анельки Солманской. Мне придется выйти замуж за самого богатого человека в Европе. Теперь вы понимаете, почему я хотела умереть... и по-прежнему хочу этого?

– Ну вот мы и вернулись к исходной точке! – вздохнул Морозини. – Вы предпочитаете упорствовать в своем безрассудстве? Впереди у вас целая жизнь, и она может быть такой же красивой, как вы сами. Возможно, не сейчас, но позднее!

– Во всяком случае, не в нынешних обстоятельствах.

– Вы в этом убеждены, потому что ваша душа и сердце полны любви к одному Ладиславу, но уверены ли вы, что никогда не полюбите человека, за которого вас выдают?

– На этот вопрос я не могу ответить, поскольку незнакома с ним.

– Но он, безусловно, знает вас так или иначе и, должно быть, желает сделать вас счастливой?

– Не думаю, что он видел меня где-то, помимо фотографии. Я его интересую потому, что в качестве приданого приношу ему семейную драгоценность, о которой он давно мечтает. Тем не менее я ему, кажется, нравлюсь...

– Что это еще за история? – вздохнул оторопевший Морозини. – Такую девушку берут в жены из-за приданого? Не могу поверить, что вас осмелились предложить в качестве... премии покупателю? Это было бы чудовищно.

Став вдруг абсолютно спокойной, Анелька погрузила свой лучистый взгляд в глаза собеседника и допила коньяк. На ее губах заиграла презрительная улыбка.

– И все же так оно и есть. Этот... финансист предлагал огромную цену за драгоценность; но мой отец сказал ему, что вещь ему не принадлежит и по завещанию моей матери я ни в коем случае не должна с ней расставаться. Решение пришло само собой, он сказал: «Я женюсь» – и женится на мне. Что поделаешь, он, видно, страстный коллекционер. Вы не знаете, что это за болезнь... а в том, что так оно и есть, нет никаких сомнений.

– Я могу это понять, потому что страдаю тем же недугом... но не до такой же степени! И ваш отец согласился?

– Разумеется! Он зарится на богатство моего будущего супруга, а по брачному контракту значительная его часть перепадет мне... не считая наследства: этот человек намного старше меня. Ему... чуть ли не столько лет, сколько вам! Может быть, даже больше: я думаю, лет пятьдесят...

– Оставьте в покое мой возраст! – пробурчал Морозини; его не столько раздосадовало, сколько развеселило ее замечание. Очевидно, в глазах этой девчушки человек с чуть посеребренными висками выглядел патриархом. – И что вы намерены теперь предпринять? Броситься в Сену, когда приедете в Париж? Или под колеса поезда в метро?

– Какой ужас!

– Вы находите? А что, по-вашему, произошло бы, если бы вам удалось открыть дверцу вагона? Результат оказался бы точно таким же: вас могло затянуть под колеса... или вы стали бы калекой! Самоубийство – это искусство, моя дорогая, если после него хочется выглядеть терпимо...

– Замолчите!..

Она так побледнела, что Морозини подумал, не позвать ли ему проводника, чтобы заказать новую порцию алкоголя, но Анелька не оставила ему времени сделать это.

– Не могли бы вы помочь мне? – вдруг спросила она. – Дважды вы помешали осуществить мое намерение, отсюда я делаю вывод, что не совсем безразлична вам. В таком случае, вы, должно быть, готовы прийти мне на помощь?

– Конечно, я хочу вам помочь. Если, конечно, это в моей власти...

– Уже колеблетесь?

– Дело не в этом; если у вас есть предложение, изложите его, и мы все обсудим.

– В котором часу поезд прибывает в Берлин?

– Около четырех утра, кажется. Почему вы об этом спрашиваете?

– Потому что это мой единственный шанс. В это время в поезде все будут спать...

– Кроме проводника, пассажиров, которые будут выходить, и тех, что садятся, – заметил Морозини, которого начинал беспокоить поворот в разговоре.

– Простая и легко осуществимая идея: вы поможете мне выйти из вагона, и мы вместе исчезнем в ночи...

– Вы хотите, чтобы...

– Чтобы мы убежали вместе, вы и я. Это безрассудство, понимаю, но разве я его не стою? Вы даже могли бы жениться на мне, если бы захотели.

Альдо был потрясен, но воображение уже рисовало перед ним целую серию прелестных картин: они вдвоем мчатся на автомобиле в сторону Праги, чтобы успеть на поезд, который увезет их в Вену, затем в Венецию, где она станет принадлежать ему... Какой очаровательной герцогиней стала бы Анелька! Старый дворец весь засветился бы при появлении этой блондинки... Только подобное романтическое будущее больше похоже на сон, чем на реальность, но неизбежно наступает момент, когда грезы рассеиваются и происходит падение, и оно тем болезненнее, чем выше воспаряешь. Анелька, без сомнения, оказалась самым соблазнительным искушением из всех, что выпали на долю Морозини за долгое время. Ее образ позволил ему бороться на равных с Дианорой, но другая картина заслонила вдруг восхитительное лицо девушки: фигура лежащего в луже крови маленького человека, одетого в черное, того, у кого больше не было лица, а затем в ушах Альдо прозвучал глухой и умоляющий голос, до сих пор никогда не обращавшийся к нему с такими словами: «Теперь у меня остались только вы. Не бросайте моего дела!»

Что-то подсказывало Морозини, что, сбежав с девушкой, он повернется спиной к человеку из гетто и, возможно, лишится возможности когда-нибудь разоблачить убийцу матери. Любил ли он Анельку настолько, чтобы решиться на это?.. Да и любил ли вообще? Девушка нравилась ему, притягивала к себе, возбуждала желание, но, как она сказала, время романтической любви для него прошло...

Молчание Морозини встревожило девушку, теряющую терпение.

– И это все, что вы можете сказать?

– Согласитесь, что подобное предложение следует обдумать. Сколько вам лет, Анелька?

– Возраст несчастья... Мне девятнадцать!

– Именно этого я и боялся. Знаете ли вы, что произошло бы, если бы я позволил себе похитить вас? Ваш отец получил бы право отдать меня под суд в любой стране Европы за подстрекательство к распутству и развращение несовершеннолетней.

– О, он поступил бы значительно хуже: вполне бы мог всадить вам пулю в лоб...

– Если только я не помешал бы этому, уложив его первым, что поставило бы нас в самую трагическую ситуацию корнелевского размаха...

– Но, если вы меня любите, какое это имеет значение!

Неописуемая беззаботность молодости! Альдо вдруг почувствовал себя совсем старым.

– Разве я говорил, что люблю вас? – спросил он чрезвычайно мягко. – Если бы я признался, какие чувства вы пробуждаете во мне, вы бы... были очень шокированы! Но вернемся на грешную землю, если вам угодно, и попытаемся проанализировать положение более трезво...

– Вы не хотите выйти со мной в Берлине?

– Это было бы самой чудовищной глупостью из всех, что мы могли бы совершить. Германия теперь – наименее романтичная страна в мире...

– Тогда я сойду с поезда одна! – насупившись, заявила девушка.

– Не говорите глупостей! В данный момент единственно умным поступком для вас будет возвращение в ваше купе, где вы сможете отдохнуть несколько часов. Мне же необходимо подумать. Возможно, в Париже я смогу вам помочь, тогда как в Германии не ручаюсь даже за самого себя.

– Прекрасно! Теперь я знаю, что мне делать…

Она вскочила, сердито отбросила шубу и бросилась к двери. Он поймал ее на лету и в очередной раз остановил, прижав к себе:

– Прекратите вести себя как ребенок и знайте, что полюбить вас легко... может быть, слишком легко, и чем больше я узнаю вас, тем невыносимее становится для меня ваш предстоящий брак...

– Могу ли я верить вам?

– А этому вы поверите?

И Морозини с такой неистовой страстью поцеловал ее, что даже сам был поражен. Ощущение было такое, будто Альдо припал к свежему источнику после долгого пути под солнцем или уткнулся лицом в букет цветов... После короткого сопротивления Анелька обмякла, с тихим счастливым вздохом позволив своему молодому телу прижаться к телу Морозини. И именно это спасло ее от того, что с ней обошлись бы как с любой девицей в захваченном штурмом городе, бросив на ложе. В мозгу Альдо сработал сигнал тревоги – он отстранил девушку.

– Как я и говорил, – зашептал он с улыбкой, окончательно обезоружившей девушку, – полюбить вас – самая естественная вещь на свете! А теперь идите спать и пообещайте мне, что мы встретимся завтра!.. Ну же! Обещаете?

– Клянусь вам!

На этот раз она сама коснулась своими губами губ Альдо, рука которого нащупывала задвижку, чтобы открыть дверь. Но, переступив порог, Анелька нос к носу столкнулась с отцом. Издав слабый крик, она уже хотела захлопнуть дверь, но Солманский успел войти.

Можно было бы ожидать взрыва гнева: ничего подобного не произошло. Отец лишь смерил взглядом дочь, дрожавшую, как лист на ветру, и приказал:

– Возвращайся к себе и ни шагу из купе! Ванда ждет там, ей приказано не оставлять тебя ни днем, ни ночью!

– Это невозможно, – пробормотала девушка. – В купе всего одна полка и...

– Она будет спать на полу. Не умрет за одну ночь, а я буду уверен, что твоя дверь больше не откроется! А теперь иди!

Опустив голову, Анелька вышла из купе, оставив отца с глазу на глаз с Морозини, который выглядел более непринужденным, чем можно было ожидать при таких обстоятельствах; он закурил сигарету и предпочел первым «открыть огонь»:

– Хотя очевидные факты не свидетельствуют в мою пользу, могу вас заверить: вы ошибаетесь, если полагаете, что между нами что-то произошло. Тем не менее я к вашим услугам, – холодно подытожил он.

Насмешливая улыбка немного оживила каменное лицо поляка:

– Другими словами, вы готовы драться из-за проступка, которого не совершали!

– Совершенно верно!

– В этом нет необходимости, и я даже не стану заставлять вас жениться на моей дочери. Мне известно, что произошло.

– Откуда?

– Проводник. Мне понадобилось сказать что-то Анельке. Я пошел к ней и, обнаружив пустое купе, обратился к этому служащему. Он сообщил мне, что вам удалось помешать моей дочери совершить непоправимую глупость, а затем вы попытались приободрить ее. Следовательно, я должен поблагодарить вас. Что я и делаю, – добавил он таким тоном, будто сообщил, что собирается прислать секундантов. – Но мне хотелось бы узнать, как Анелька объяснила вам свой поступок.

– Поступки! – поправил Морозини. – Я во второй раз помешал графине покончить с собой: позавчера, во время осмотра замка Виланув, мне посчастливилось удержать ее в тот момент, когда она собиралась броситься в Вислу. Мне кажется, вы должны уделять ей больше внимания; и не заставляйте Анельку выходить замуж, ее это приводит в отчаяние.

– Оно недолго продлится. Человек, которого я ей предназначил, обладает всем необходимым, чтобы стать лучшим из мужей, к тому же он далеко не безобразен! Позднее она признает, что я был прав. Но сейчас моя дочь увлечена каким-то студентом-нигилистом, от которого может ожидать только неприятностей или даже несчастья... Вы ведь знаете, что такое первая любовь!

– Конечно, но она может обернуться трагедией.

– Будьте уверены, я прослежу за тем, чтобы никакой... драмы не произошло вновь. Еще раз спасибо!.. О! Могу ли я попросить вас сохранить в тайне сегодняшний инцидент? Завтра мою дочь будут обслуживать в ее купе, это избавит вас от неловкости при встрече с ней...

– Незачем просить меня о молчании, – сердито ответил Морозини. – Я не из тех, кто распространяет сплетни. Вам же, как я полагаю, больше нечего мне сказать, и мы можем на этом расстаться.

– Именно этого я и хочу. Доброй ночи, герцог!

– Спокойной ночи!

Когда Северный экспресс прибыл на станцию Берлин – Фридрихштрассе, центральный вокзал, где должен был простоять полчаса, Морозини надел брюки, обулся, набросил шубу и вышел на перрон. За закрытыми шторами в поезде стояла тишина. Ночь в это самое непроглядное время была холодной, сырой, совсем не подходящей для прогулки, однако Морозини, не в силах избавиться от смутного беспокойства, намеренно шагал по перрону, следя за движением или отсутствием оного в различных купе, пока проводник не подошел сказать ему, что поезд отправляется. И Альдо с огромным удовлетворением вновь окунулся в мягкое тепло своего передвижного жилища, ощутив комфорт кушетки, на которую улегся со вздохом облегчения. Анелька, наверное, спала, сжав кулачки, и он поспешил сделать то же самое.

Несмотря на забавные ситуации, связанные с таможенным досмотром, проезд по Германии через Ганновер, Дюссельдорф и Ахен, затем по Бельгии через Льеж и, наконец, по северной Франции через Жимон, Сен-Кантен и Компьень, под неизменно серым и хмурым небом, показался ему невероятно монотонным. Во время первого завтрака в вагоне-ресторане было мало народу, поскольку в середине дня Альдо решил поесть во вторую очередь, чтобы иметь возможность немного задержаться в ресторане, он не встретился с Солманскими. Морозини заметил лишь Сигизмунда, спорившего в коридоре с пассажиром-бельгийцем. Юный красавец пребывал в отвратительном настроении: если он играл этой ночью, то, должно быть, продулся. Анелька же, как обещал отец, не показывалась. Альдо пожалел об этом: видеть ее прелестное личико было для него настоящей радостью.

Поэтому он поспешил побыстрее выйти, когда поезд завершил свой долгий путь на парижском Северном вокзале. Он подошел к началу перрона и встал под огромную железную опору, ожидая, когда схлынет поток пассажиров. Не зная, где должны были сойти Солманские, он надеялся заметить их. К тому же его заинтриговала одна вещь: имя будущего супруга. Анелька сказала: он один из богатейших людей Европы. Но речь ведь шла не о Ротшильде? Девушка, как истинная полька, наверняка католичка...

Эти мысли скрашивали долгое ожидание. Те, кого он высматривал, не спешили появиться. И вдруг он увидел, что они идут в сопровождении Богдана и горничной, а вокруг них суетится толпа носильщиков, а также зевак, привлеченных поистине необыкновенной элегантностью пассажиров, необычной для частного визита. Мужчины были во фраках и цилиндрах. А на голове девушки красовалась очаровательная бархатная треуголка, укутанная вуалью; Анелька поражала гармонией бархата и голубого песца. Она была так красива, что Морозини не удержался и выступил чуть вперед, чтобы полюбоваться ею.

И вдруг его как током ударило: в открытом вороте, отороченном мехом, на изящной шейке сиял густо-синими огнями роскошный кулон, слишком хорошо знакомый Альдо: вестготский сапфир, точная копия которого лежала у него в кармане...

Это случилось так неожиданно, что Морозини на секунду вынужден был опереться о железную балку и встряхнуться, чтобы убедиться, что это не сон. Затем на смену удивлению пришел гнев, и он забыл, что почти полюбил эту женщину, осмелившуюся надеть на себя украденный камень – «кровавую драгоценность», как говорят перекупщики, чаще всего отказывающиеся дотрагиваться до вещи, добытой через убийство. И она еще осмеливалась бессовестно утверждать, что сапфир достался ей от матери, хотя наверняка знала, что есть или нет в собственности семьи...

Короткое замешательство удержало Морозини от безрассудного поступка. Если бы он поддался охватившим его возмущению и ярости, он бросился бы на девушку, чтобы сорвать с нее кулон и выплеснуть ей в лицо все свое презрение, но благоразумие вовремя вернулось к Альдо. Теперь прежде всего надо было узнать, куда направляются эти люди, а затем пристально следить за ними. Схватив чемоданы, которые он не доверил ни одному носильщику, Морозини поспешил нагнать троицу.

Что оказалось нетрудно: блестящие цилиндры двух мужчин плыли над головами пассажиров. Добежав до выхода с вокзала, Морозини увидел, что семейство направляется к роскошному «Роллс-ройсу» с шофером, одновременно выездным лакеем, а рядом с автомобилем гостей дожидается молодой человек, вероятно секретарь. В это время служители вокзала и целая стая носильщиков повернули к большому фургону, предназначенному для багажа.

Альдо же бросился к такси, забрался в кабину вместе с чемоданами и приказал:

– Следуйте за этой машиной и ни в коем случае не упустите ее!

Шофер повернул к нему свое лицо с усами под Клемансо и, насмешливо взглянув на Альдо, сказал:

– Вы из полиции? С виду не скажешь.

– Кто я такой, не важно. Делайте то, что я говорю, и не пожалеете!

– Не беспокойтесь! Поехали, ваша светлость...

И такси, ловко развернувшись, рвануло с такой скоростью, что пассажир едва не свалился на пол, – шофер решил во что бы то ни стало догнать быстроходный автомобиль.

 

Часть вторая

Обитатели парка Монсо

 

Глава 5

Что можно подчас найти в кустах

Следовать за лимузином для такси Альдо почти не составило труда. «Роллс-ройс» ехал неторопливо и величественно, как и подобало столь роскошному средству передвижения; шофер явно старался по возможности меньше подвергать тряске пассажиров, уставших после долгой дороги. По бульвару Денен и улице Лафайета машина выехала на бульвар Осман, проследовала до его пересечения с улицей Курсель и остановилась, чуть не доезжая парка Монсо. Морозини часто бывал в Париже и хорошо знал город. Он предполагал, что длинный черный автомобиль направлялся в так называемые богатые кварталы, однако был удивлен, увидев, как перед ним открылись ворота внушительного особняка на улице Альфреда де Виньи, соседнего с тем, где он был частым гостем, – особняком маркизы де Соммьер, его двоюродной бабки, которая была крестной его матери и вплоть до ее смерти каждую осень приезжала на несколько дней в Венецию, чтобы обнять нежно любимую крестницу.

Шофер Альдо, видно, знал свое дело: он миновал дом, куда въехал «Роллс-ройс», и остановился чуть подальше, прямо у дверей особняка г-жи де Соммьер.

– Дальше куда? – обернулся он к пассажиру.

– Если вы не очень спешите, позвольте мне немного подумать.

– О, мне-то спешить некуда! Счетчик работает... Глядите-ка! Похоже, ваши знакомые собрались тут поселиться? Багаж прибыл, а?

Действительно, ворота особняка вновь распахнулись, на сей раз перед тем самым фургоном, к которому на вокзале направились нагруженные сундуками и чемоданами носильщики и «громилы» под предводительством великана Богдана. Это зрелище погрузило Морозини в глубокую задумчивость.

Верный своим привычкам, он, приезжая в Париж, неизменно останавливался в «Ритце»: его привлекали многочисленные возможности приятного времяпрепровождения, комфорт отеля, а также близость к Вандомской площади, где находился магазин его друга, антиквара Жиля Вобрена. Однако сегодня князь без колебаний предпочел бы третьеразрядную гостиницу, если бы таковая имелась напротив дома, в котором скрылись его сапфир и прекрасная Анелька. В крайнем случае его устроил бы и фургончик дорожных рабочих: мысль о том, чтобы удалиться от этого места, ставшего столь притягательным, была ему невыносима. Даже расположенный в двух шагах отель «Рояль-Монсо» казался слишком далеким.

Идеальным вариантом было бы, конечно, явиться со своим нехитрым багажом в дом старой маркизы, но близился к концу апрель, а г-жа де Соммьер своим привычкам тоже не изменяла: вот уже много лет она закрывала свой парижский особняк 15-го числа этого месяца, не раньше и не позже, и отправлялась, как она говорила, «нaвeдаться в замки». Визитам в имения своих родных знатная дама посвящала весну и лето, затем вознаграждала себя недолгим пребыванием в Виши, осенью же наступал черед поездок за границу: непременно Венеция, Рим, Вена, иногда Лондон или Монтре.

Поскольку маркиза приходилась ему родственницей, Альдо уже решил было позвонить к привратнику и попросить гостеприимства – пусть даже придется расположиться среди зачехленных кресел, – как вдруг тишину улицы нарушила чья-то твердая поступь. Шаги приближались и замерли между машиной и калиткой дома маркизы. Подошедший наклонился, чтобы разглядеть пассажира такси. В тот же миг Альдо чуть не вскрикнул от радости: из-за стекла на него смотрело лицо Мари-Анжелины дю План-Крепен, глуповатой перезрелой девицы, состоявшей у г-жи де Соммьер в чтицах, компаньонках и на побегушках. Если она здесь, значит, и старая маркиза где-то поблизости.

Попросив шофера еще немного подождать, Альдо пулей вылетел из машины и устремился к даме с выражением такого восторга на лице, с каким, наверно, рыцарь Галахад спешил к Святому Граалю.

– Вы здесь? Боже, какой неожиданный подарок судьбы!

В наступающих сумерках она не сразу узнала его и отпрянула к дверям, несколько раз перекрестившись.

– Но, сударь... Что вы себе позволяете?..

По счастью, на улице как раз появился фонарщик, и света прибавилось. В мгновение ока разъяренная старая дева превратилась в нежно воркующую голубицу.

– Иисусе!.. Князь Альдо! – воскликнула она, и нотки экстаза зазвучали в ее голосе. – Глазам своим не верю! Вот это сюрприз! Как же будет счастлива наша дорогая маркиза!

– Разве она еще здесь? Я был уверен, что она отправилась в свое ежегодное турне...

– Боюсь, что на сей раз это будет затруднительно: наша дорогая госпожа так неудачно оступилась в ванной, что сломала три ребра. Ей предписано воздержаться от путешествий... и настроения ей это не улучшило.

– Если так, мне, наверно, не стоит сейчас обременять ее своим визитом? Ей, должно быть, необходим полный покой...

Первые капли упали на мостовую. Мадемуазель Анжелина подняла руку без перчатки ладонью вверх и, удостоверившись, что действительно пошел дождь, раскрыла большой островерхий зонт, который предусмотрительно носила с собой.

– Именно это говорит ее врач, но сама она так не считает. Ваш приезд обрадует ее несказанно. Она, видите ли, просто умирает от скуки.

– Правда? Так вы думаете, она согласится приютить меня на несколько дней? Я только что приехал из Польши. Не успел дать телеграмму в отель, где я обычно останавливаюсь, и в нем не оказалось мест, а пробовать другой у меня нет , особого желания.

– Хвала Пресвятой Деве, да госпожа с ума сойдет от радости! Мы устроим праздник... Вы явитесь к ней словно долгожданный солнечный луч, клянусь вам! Входите же, входите!

Задыхаясь от восторга, Мари-Анжелина лихорадочно рылась в своем ридикюле в поисках ключа и, поглощенная этими непростыми манипуляциями, не удержала зонт, который Морозини едва успел подхватить на лету. Она же, отчаявшись обнаружить искомое, принялась неистово трясти дверной колокольчик.

– Успокойтесь, – посоветовал Альдо, – спешить некуда. Я пока расплачусь с такси и возьму чемоданы.

Таксист уехал, восхищенно покачивая головой: не каждый день встретишь пассажира, который может вот так запросто найти приют там, где захочет, обратившись к первой встречной на улице. Тут открылась дверь и появился привратник, , словно сошедший с рисунка Домье. При виде гостя он самым бурным образом выразил свою радость; впрочем, его излияния объяснялись отчасти предвкушением благодарности, воплощенной в звонкой монете: всем в доме была известна щедрость Морозини. Затем настал черед Сиприена, дворецкого г-жи де Соммьер, который не любил в жизни никого, кроме своей хозяйки да тех людей, по правде сказать, немногих, кого она дарила своим расположением.

Сиприен был слугой, каких мало. Он появился на свет в замке Фошроль, у родителей г-жи де Соммьер, несколькими годами раньше ее. С самого рождения будущей маркизы Сиприен слепо боготворил ее, и всю его долгую жизнь это чувство оставалось неизменным. «Мадемуазель Амелия» с рождения и по сей день оставалась для него – но только когда она, упаси Боже, не могла его услышать! – «нашей маленькой барышней». Маркизу, которая лишь делала вид, что пребывает в неведении, это раздражало и умиляло одновременно.

– Вот старый дурень! – ворчала она порой. – Когда тебе стукнуло шестьдесят пять, быть «маленькой барышней» для молодца, которому под восемьдесят, – это ж курам на смех!

Однако Сиприену своего недовольства она никогда не высказывала, зная, какую боль ему этим причинит. А когда никто из посторонних их не слышал, обращалась к дворецкому на «ты», как во времена их детства, к вящему негодованию своей компаньонки, которая, между прочим, приходилась ей кузиной, – та находила предосудительной подобную фамильярность, хуже того – интимность. Сиприен, со своей стороны, платил ей за это мнение глубокой неприязнью.

При виде Альдо слезы выступили на глазах старого слуги. Он хотел тотчас поспешить к своей госпоже с докладом о госте, но Мари-Анжелина остановила его:

– Князя встретила я, я же и сообщу хозяйке радостную новость! – воскликнула она тоном капризной девчонки, не желающей делиться игрушками. – А вы пока ступайте приготовьте комнату и предупредите кухарку.

– Прошу меня извинить, мадемуазель, но докладывать о посетителях – моя обязанность, и я не намерен уступать ее никому. Особенно сегодня! Наша... госпожа маркиза будет так счастлива!

– Вот именно. Поэтому доложу я!..

Спор грозил затянуться надолго, и Морозини решил доложить о себе сам и направился через анфиладу парадных комнат туда, где почти наверняка рассчитывал застать хозяйку, – в зимний сад, любимое место маркизы в ее парижском жилище.

Особняк был построен во времена Второй империи, внутреннее убранство относилось к той же эпохе, и нынешняя владелица никогда не имела намерения что-либо в нем менять. Залы напоминали одновременно гостиные принцессы Матильды и приемные министерства финансов. Это было засилье плюша и бархата, тяжелой бахромы, золотых галунов, кистей, витых шнуров и плетеной тесьмы на архипелаге мягких кресел, козеток, круглых диванчиков, позволявших наиболее выгодным образом продемонстрировать пышные кринолины; там и сям среди этого великолепия стояли столики из черного дерева с инкрустацией, а над ними покачивались огромные люстры с множеством хрустальных подвесок. Были здесь и большие китайские – или могущие сойти за китайские – вазы, из которых гигантские аспидистры вздымались к перегруженным позолотой потолкам и местами скрывали столь же раззолоченные стены, украшенные банальными аллегориями кисти трудолюбивых ремесленников, мнивших себя соперниками Вазари.

Морозини ненавидел всю эту помпезность. Г-жа де Соммьер, впрочем, тоже, и если после смерти мужа она решила покинуть фамильный особняк в предместье Сен-Жермен, предоставив его в полное распоряжение сына, и поселиться в этом доме, доставшемся ей в наследство, то только ради парка Монсо, чья буйная зелень простиралась под окнами за оградой маленького садика... да еще из подспудного желания досадить невестке и позлить родню.

Дело в том, что прежняя владелица этого неоготического дворца в миниатюре, вышедшая замуж – уже в пору увядания – за дядю маркизы, фигуру известную в парижском свете, в молодости была одной из тех «львиц», в чьих благоуханных альковах были частыми гостями представители древнейших родов Франции, Бельгии, Англии, не говоря уж о русских великих князьях. Анна Дешан, чья красота могла бы ввести в грех целую обитель траппистов, успела разорить кое-кого из этих аристократов, прежде чем стала именоваться г-жой Гастон де Фошроль, и была обладательницей кругленького состояния, которое скрасило закат дней ее мужа, промотавшегося в пух и прах и слывшего позором семьи.

Детей у супругов, разумеется, не было, но, совершенно случайно встретив в один прекрасный день малютку Амелию, экс-куртизанка буквально влюбилась в нее и, когда пришло время составлять завещание, назначила племянницу мужа единственной наследницей. Будь девочка несовершеннолетней, старшие Фошроли, возможно, с негодованием отвергли бы дар столь сомнительного происхождения – хотя кто может за это поручиться? – но Амелия тогда была уже замужем, а ее муж не был так непримирим в вопросах чести, и вся эта история его скорее забавляла. По его совету наследство было принято; деньги пошли на благотворительные пожертвования и на мессы за упокой души многогрешной усопшей, а дом г-жа де Соммьер сохранила. Чему не переставала радоваться по сей день.

Покрытый ковром паркет скрипел под ногами Морозини. Он приближался к обширному стеклянному помещению кубической формы, чьи стены были украшены японской росписью –тростник на ветру, сбор чая, японки в кимоно, – замыкавшему роскошную анфиладу. Оттуда до него донесся голос – гневный голос, сопровождаемый гулкими ударами трости об пол:

– Что за шум? Вы что там, опять сцепились? Я хочу знать, что происходит в моем доме! И сейчас же! Эй, План-Крепен, Сиприен! Сюда, немедленно!

– Оставьте их, тетя Амелия, пусть себе доругаются без помех! Боюсь, это еще надолго, – рассмеялся Альдо, входя в зимний сад, залитый молочно-белым светом, исходящим от двух больших торшеров с шарообразными колпаками из матового стекла.

– Альдо!.. Ты здесь? Откуда ты взялся?

– Из Северного экспресса, тетя Амелия. И пришел просить вас о гостеприимстве... разумеется, если не слишком вас этим обеспокою.

– Обеспокоишь? Да ты смеешься надо мной! Я же погибаю от скуки в этой дыре!

Упомянутая дыра представляла собой живописное переплетение тростников, олеандров, рододендронов и других растений с замысловатыми названиями; были там и юкки с острыми, как кинжалы, листьями, и несколько карликовых пальм, и неизбежные аспидистры. На этом зеленом и цветущем фоне маркиза напоминала фигуру со средневекового гобелена. Это была красивая старуха высокого роста, очень похожая на Сару Бернар. Копна густых, рыжих с сединой волос свешивалась на лоб пушистым валиком, затеняя зеленые, как листья, глаза, ничуть не поблекшие с возрастом. Одевалась она обычно в платья с узкой талией и расширяющейся книзу юбкой, следуя моде, введенной королевой Англии Александрой, которая всегда была ее излюбленным образцом для подражания. Сегодня изящная шея г-жи де Соммьер, затянутая в шемизетку из тюля на тонких пластинках китового уса, выступала из вороха черной тафты, предназначенного скрыть широкую повязку на груди. Чтобы хоть немного оживить этот мрачный наряд, маркиза надела золотое ожерелье в несколько рядов, украшенное жемчужинами, бирюзой и полупрозрачными эмалевыми подвесками; ее прекрасные руки небрежно играли драгоценными бусинами. Для завершения картины необходимо упомянуть низкий столик, где охлаждалась в ведерке со льдом бутылка шампанского и стояли два или три хрустальных бокала: маркиза имела обыкновение пить по вечерам этот аристократический напиток и каждого, кто бы ни пришел, приглашала разделить с ней удовольствие.

Альдо поцеловал маркизу, затем отступил на шаг, чтобы полюбоваться ею, и расхохотался:

– Мне сказали, что с вами произошел несчастный случай, но, черт меня побери, глядя на вас, это никому бы и в голову не пришло! Вы выглядите великолепно – ни дать ни взять императрица!

Маркиза слегка порозовела, довольная комплиментом, в котором – она это знала – не было и тени фальши. Пальцы ее нервно теребили лорнет, висевший на груди среди ожерелий.

– Незавидная должность, скажу я тебе: те из них, кого я знала, плохо кончили. Но оставь свои мадригалы, налей-ка нам шампанского, садись рядом со мной и рассказывай, каким ветром тебя занесло в Париж. Ты такой занятой человек – ни за что не поверю, чтобы тебе вдруг просто так захотелось поскучать в этом мавзолее...

– Я же сказал вам...

– Та-та-та-та! Я еще не выжила из ума и, хотя для меня нет большей радости, чем твой приезд, должна тебе сказать, что я нахожу его уж очень скоропалительным. К тому же ты не мог знать, что застанешь меня здесь: пятнадцатое апреля, святое для моих привычек число, уже позади. Итак, всю правду!

Альдо наполнил два бокала, один подал ей, затем свободной рукой придвинул низкий золоченый стульчик к креслу, в котором восседала эта удивительная женщина.

– Вы правы, я к вам не собирался. Только когда мое такси остановилось у самой вашей двери, я подумал, что могу, пожалуй, попросить приюта у вашего привратника. А тут как раз появилась Мари-Анжелина...

– ...Но с какой стати твое такси оказалось у моей двери?

– Мы следовали от Северного вокзала за черным «Роллс-ройсом», который въехал в ворота соседнего особняка. Сделайте милость, скажите мне, кому принадлежит этот монумент?

– Поскольку тот, что справа, пустует, полагаю, речь идет о том, что слева. Ты ведь знаешь, я никогда особенно не интересовалась своими соседями, тем паче здесь, в этом квартале финансовых воротил, мнящих себя аристократами. Но этого соседа я знаю... немного: это сэр Эрик Фэррэлс.

– Тот, что торгует оружием? И такие живут в парке Монсо?

– Такие? Однако ты гордец, – усмехнулась маркиза. – Ты говоришь о человеке несметно богатом, которому сам король Англии пожаловал дворянство «за услуги, оказанные во время войны», а французское правительство наградило орденом Почетного легиона! Тем не менее не могу с тобой отчасти не согласиться: происхождение этого человека сомнительно, а как он нажил состояние, никому толком не известно. Я, признаться, никогда его в глаза не видела и не могу тебе сказать, каков он из себя. Но, несмотря на это, мы с ним на ножах.

– Почему же?

– О, причина очень проста! У него огромный дом, но он желает еще увеличить его, присоединив к нему мой: ему, видите ли, негде разместить свои коллекции или Бог знает что еще! Как бы то ни было, если он желает составить конкуренцию Лувру, на меня пусть не рассчитывает. Но он этого как будто не понимает, не перестает забрасывать меня настойчивыми письмами, то и дело присылает посредников. Моим людям велено всем отказывать, а Фэррэлса, когда он явился лично, я не приняла...

– Неужели испугались?

– Может быть, может быть!.. Говорят, этот новоиспеченный барон безобразен, но обладает известным обаянием. Главные его чары заключаются в голосе, благодаря которому он способен продать партию пулеметов даже женскому монастырю. Но оставим его; расскажи-ка мне, что такое было в его автомобиле и почему ты следовал за ним от вокзала до парка Монсо?

– Это долгая история, – начал Альдо, запнувшись, и собеседница тотчас уловила нерешительность в его голосе.

– Времени у нас достаточно. Обед в моем доме подают поздно, чтобы покороче казались ночи. Конечно, если у тебя есть причина не раскрывать твоих секретов...

– Нет, нет! – воскликнул Альдо. – Я только хотел бы знать наверняка, что их не услышит никто, кроме вас. Дело весьма серьезное... это связано со смертью моей матери.

На прекрасном лице маркизы усмешка тотчас сменилась внимательным, выжидающим выражением, полным сочувствия и нежности.

– Мы находимся в дальнем конце дома, и могу тебя заверить, что никто не прячется среди моей зелени, но, если хочешь, можно принять еще кое-какие меры предосторожности...

Она извлекла из широких складок своего платья колокольчик, привезенный когда-то из Тибета, и подняла отчаянный трезвон, на который немедленно подоспели Сиприен и Мари-Анжелина, продолжая на бегу выяснять отношения. Г-жа де Соммьер нахмурилась:

– С каких это пор вы являетесь на звонок, План-Крепен? Ступайте читать молитвы или раскладывать пасьянс, но чтобы до обеда я вас не видела. А ты, Сиприен, проследи, чтобы никто нас не беспокоил. Я позвоню, когда мы закончим. Комнату приготовили?

– Да, госпожа маркиза, а Элали на кухне колдует над какими-то особенными блюдами в честь его сиятельства.

– Хорошо... Теперь я готова выслушать тебя, мой мальчик, – обратилась она к Альдо, когда двойные двери закрылись.

Во время этой непродолжительной сцены Морозини принял решение открыться, хорошо зная, с кем он имеет дело. Амелия де Соммьер была благородной дамой не только по рождению, титулу и осанке – подлинно благородна была ее душа, она скорее погибла бы под пытками, чем выдала доверенный ей секрет... И он рассказал все: о том, что обнаружил в спальне донны Изабеллы в Венеции, о своих встречах с Анелькой, и, наконец, о кратком видении, мелькнувшем перед ним под сводами вокзала: сверкающий сапфир на шее юной девушки. Умолчал он только о Симоне Аронове и о нагруднике Первосвященника: это была не его тайна.

Г-жа де Соммьер слушала его, не перебивая, только узнав об убийстве своей ненаглядной крестницы, издала короткий горестный возглас. Она завороженно следила за ходом его рассказа, а когда он закончил, произнесла:

– Мне кажется, я поняла тебя, но скажи откровенно, что для тебя важнее – сапфир или эта девушка?

– Конечно, сапфир, можете не сомневаться! Я должен узнать, как он попал к ней. Она уверяла, что камень достался ей от матери. Это невозможно, она лжет!

– Необязательно. Должно быть, она просто верит тому, что сказал ей отец. Нельзя судить так скоропалительно! Но скажи мне вот что: тот клиент, который послал тебя в Варшаву и хотел приобрести драгоценность Монлоров... почему бы ему, вместо того чтобы заставлять тебя ехать через всю Европу, не сдвинуться с места самому? Что могло быть проще, ты не находишь?

Решительно, от нее ничего нельзя было скрыть. Альдо улыбнулся ей своей самой чарующей улыбкой.

– Это старый человек, к тому же калека. Кажется, когда-то, в незапамятные времена, сапфир принадлежал его семье. Он надеялся, что я привезу камень, чтобы он мог увидеть его...

– ...перед смертью? Тебе самому это не кажется странным? Я не первый день знаю тебя, раньше ты не был так наивен. От этого твоего романа за версту разит подвохом. И ради этого Ты готов снова колесить по Европе? Он, понятно, посулил тебе целое состояние, но ты, надеюсь, не попался на удочку?

– Разумеется, нет! – ответил Морозини равнодушным тоном, желая избежать дальнейших вопросов.

Спас его донесшийся из-за дверей негромкий кашель. Маркиза так и вскинулась:

– В чем дело? Я же сказала, чтобы нас не беспокоили!

– Тысяча извинений, госпожа маркиза, – произнес Сиприен, покаянно опустив голову, – но час уже поздний, и я хотел доложить госпоже маркизе, что обед для госпожи маркизы подан. Элали приготовила суфле с головками спаржи, и...

– ...и если мы тотчас не явимся к столу, она этого не переживет. Руку, Альдо!

Они прошли в столовую, расположенную на другом конце анфилады и представлявшую собой копию интерьера готического собора. Тяжелые портьеры из рыжего панбархата скрывали двери, а стен не было видно под множеством гобеленов с крылатыми львами, химерами, людьми в остроносых башмаках... Мари-Анжелина поджидала их, с недовольным видом стоя за стулом, резная спинка которого доходила до ее острого носа. Усаживаясь на свое место, г-жа де Соммьер бросила на нее насмешливый взгляд:

– Не дуйтесь, План-Крепен. Вы нам очень понадобитесь.

– Я?

– Да, вы! Ведь вам всегда все известно... и в первую очередь то, что происходит в нашем квартале. Расскажите-ка нам, какие новости у ближайшего соседа?

Лицо мадемуазель дю План-Крепен под круто завитой желтоватой шевелюрой, придававшей ей сходство с овцой, сделалось кирпично-красным. Она пробормотала что-то невнятное, поковыряла ложечкой поставленное перед ней суфле, попробовала, снова поковыряла, откашлялась, прочищая горло, и изрекла:

– Неужели мы наконец решились заинтересоваться милейшим бароном Фэррэлсом?

У старой девы была причуда обращаться к г-же де Соммьер в первом лице множественного числа. Маркизу это бесило, однако ей давно пришлось признать свое поражение: противник был упорнее, чем могло показаться на первый взгляд. Г-жа де Соммьер смирилась, обнаружив, что заданные в такой форме вопросы дают ей возможность отвечать как подобает царственным особам.

– Нет, но нам известно, что он принимает гостей, прибывших издалека, и мы хотели бы узнать, каковы его намерения в отношении их.

– Если вы имеете в виду поляка, то он намерен жениться на его дочери, – отвечала Мари-Анжелина так непринужденно, будто с торговцем оружием ее связывала тесная дружба. – Об этом поговаривают, хотя всем известно, что барон дал обет безбрачия... ну, почти что дал.

– Постарайтесь же разузнать, как будут развиваться события! Я имею в виду именно этих поляков, которых он ждал... А что в церкви Святого Августина? Ничего новенького? Молодого пастыря по-прежнему осаждают его овечки?

В своей излюбленной стихии злословия, слухов и сплетен, которыми она ежевечерне потчевала маркизу, План-Крепен оказалась поистине неистощима. Морозини это позволило не участвовать в разговоре и воздать должное суфле, которое и впрямь удалось на славу, а также поданному к нему восхитительному «монтраше». Одновременно он думал о том, что завтра же надо будет разыскать Видаль-Пеликорна. По счастливому совпадению – случай вообще в последнее время благоприятствовал Морозини – человек, которого рекомендовал ему Хромой, жил неподалеку.

Точный адрес – улица Жуффруа, от улицы Альфреда де Виньи рукой подать. В пронизанной солнцем прохладе весеннего утра прогулка была весьма приятной. Таинственный человек жил на втором этаже над антресолями внушительного дома постройки начала века. Однако, поднявшись по застланной красной ковровой дорожкой лестнице, за лакированной, сверкающей медными ручками дверью Морозини обнаружил лишь чопорного камердинера в полосатом жилете, который сообщил ему, что «господин уехал в Шантильи взглянуть на своих лошадей и будет только завтра». Элегантность посетителя произвела на камердинера впечатление, а при виде его визитной карточки он стал сама предупредительность. Не угодно ли месье оставить свой номер телефона, чтобы господин позвонил ему, как только вернется?

– Вряд ли это удобно, ведь мы пока еще незнакомы, – улыбнулся Морозини. – К сожалению, там, где я сейчас живу, телефона нет. Он сказал почти правду: г-жа де Соммьер ненавидела телефонную связь, считая ее нетактичной и малопристойной, а звонки раздражали ее донельзя.

– Чтобы мне «звонили», как прислуге, – ну уж нет! – говорила она. – Никогда этой штуки не будет в моем доме!

Телефон в дом на всякий случай все же провели, но аппарат находился в привратницкой.

Покинув улицу Жуффруа, Морозини отправился в обратный путь. Он дошел до решетки Ротонды – через это изящное сооружение парк Монсо выходил на бульвар Курсель, – и тут его одолело искушение прогуляться по саду, под зеленой сенью которого резвились некогда прекрасные грации – подруги герцогов Орлеанских. Солнечные лучи золотыми стрелами пронзали листву цветущих каштанов, ложились бликами на траву и аллеи, по которым прогуливались няньки в сине-белых форменных одеяниях; они катили перед собой изукрашенные кружевами колясочки с толстощекими младенцами или присматривали за одетыми с иголочки карапузами, бегавшими вприпрыжку за своими серсо.

Альдо тянуло в более романтичные уголки парка; он направился туда, где за полукружием колоннады начиналась аллея, обсаженная высокими тополями. Он хотел было обойти кругом маленькое озерцо, на воде которого играли и переливались солнечные блики, как вдруг увидел на аллее изящную фигурку. Ему хватило одного взгляда, чтобы узнать ее: одетая в светло-серый костюм, с повязанным на шее ярким шелковым зеленым, в горошек, шарфиком, навстречу ему шла Анелька. Она не замечала его, засмотревшись на уморительные игры семейства уток.

Сердце Альдо радостно встрепенулось; он шагнул чуть в сторону, чтобы оказаться на пути девушки. Заметив, что она печальна, Морозини решил отбросить пока свои подозрения и приветствовал девушку на манер Арлекино в итальянском уличном балаганчике.

– И впрямь благословенно место, где можно встретить вас, графиня! – воскликнул он, не устояв перед искушением спародировать Мольера. – Так значит, это и есть сад чудес?

Анелька даже не улыбнулась. Ее большие золотистые глаза с тревогой смотрели на человека, так развязно обратившегося к ней; ни дерзкий взгляд его синих глаз, ни ослепительная белозубая улыбка ее, казалось, нимало не тронули.

– Прошу прощения, сударь, но разве мы с вами знакомы?

Ее удивление было столь неподдельным, что радость Морозини мгновенно угасла.

– Не то чтобы очень близко, – произнес он мягко и вкрадчиво, – но я льстил себя надеждой, что вы помните меня...

– Почему я должна вас помнить?

– Неужели вы забыли сады Виланува и ваше путешествие в Северном экспрессе? Вы забыли... Ладислава?

– Извините, но я не знаю человека с таким именем. Вы обознались, сударь.

Девушка подняла затянутую в светлую замшу ручку, как бы отстраняя его с дороги, и грустно улыбнулась уголками губ.

Настаивать было бы беспардонной грубостью, и Морозини ничего не оставалось, как посторониться, пропуская ее. Он стоял неподвижно, удивленно подняв бровь, и смотрел, как девушка удаляется своей неспешной и грациозной походкой, любовался стройной фигуркой и длинными ногами, вырисовывавшимися при ходьбе под узкой юбкой ее костюма.

Происшедшее было настолько непостижимо, что он уже готов был поверить в ошибку, в случайное сходство. Но чтобы девушка, до такой степени похожая, встретилась ему в нескольких сотнях метров от дома, где жила сейчас Анелька, – невероятно... К тому же эта странная девушка направлялась через парк прямо к особняку Фэррэлса. Да еще этот свежий аромат сирени, памятный ему...

Теряясь в догадках, Морозини, возможно, решился бы последовать за своей живой тайной, как вдруг услышал позади насмешливый голос:

– Хороша, не правда ли? Но что поделаешь, не всегда же выигрывать!

Альдо вздрогнул и окинул неприветливым взглядом поравнявшегося с ним незнакомца. Он был невысок, но крепкого сложения, смуглый, с воинственно длинным носом и глубоко посаженными глазами под темными бровями, представлявшими странный контраст с густой серебристой шевелюрой, которая выбивалась из-под черной фетровой шляпы с загнутыми полями. Его антрацитово-серый костюм безупречного покроя, явно от дорогого портного, выгодно подчеркивал широкие плечи. Человек опирался на трость с янтарным, оправленным в золото набалдашником. Однако Альдо, слишком раздраженный, чтобы заметить подобные детали, лишь буркнул в ответ:

– Вашего мнения, кажется, никто не спрашивал...

И, повернувшись к незнакомцу спиной, быстрым шагом удалился.

Он шел следом за девушкой, говоря себе, что если это не Анелька, то она рано или поздно куда-нибудь свернет. Ничуть не бывало: девушка шла прямо к дому Фэррэлса, словно иголка, притягиваемая магнитом. Вот она отворила выходившую в парк калитку сада и скрылась. Только тогда Альдо обернулся, чтобы посмотреть, не пошел ли за ним человек с тростью, но того нигде не было видно.

Альдо побродил вокруг особняка; казалось, он искал способа проникнуть туда. Было бы очень интересно посетить этот дворец, особенно без ведома хозяина! Однако познания Морозини в области взлома равнялись нулю: в швейцарском коллеже не учили изготовлять отмычки или орудовать фомкой. Досадный пробел, – пожалуй, следовало бы его заполнить, подучившись у хорошего слесаря. Хотя Альдо плохо представлял себе, как попросил бы о подобной услуге папашу Фабрицци, которому, сколько он себя помнил, были подвластны все замки в его дворце...

Таким причудливым путем мысли Альдо перенеслись в Венецию, и ему подумалось, что надо бы послать весточку Мине. Он посмотрел на часы, решил, что времени до завтрака еще достаточно, и быстро зашагал к почтовому отделению на бульваре Мальзерб, чтобы отправить телеграмму и тем успокоить своих домочадцев. Морозини предпочел бы позвонить, но боялся, что ждать придется слишком долго. Поэтому он удовольствовался коротким посланием: сообщил адрес маркизы и добавил, что собирается провести в Париже несколько дней, чтобы уладить дела с кое-какими важными клиентами.

С почты Морозини вернулся на улицу Альфреда де Виньи. Г-жа де Соммьер припасла для него свежую новость, только что принесенную Мари-Анжелиной: сегодня вечером Фэррэлс устраивает прием, на котором объявит о своей помолвке и представит невесту. Свадьба назначена на вторник, 16 мая.

– Так скоро? Ведь только позавчера Фэррэлс впервые увидел графиню Солманскую?

– Да, похоже, нашему торговцу оружием не терпится. Говорят, любовь настигла его с первого взгляда, как удар молнии.

– В этом нет ничего удивительного даже для самого закоренелого холостяка, – вздохнул Морозини, вспоминая светло-золотые волосы, прелестное личико и восхитительный стан Анельки. Ни один мужчина не мог бы устоять перед этим дивным созданием...

Маркиза, не подав виду, что уловила нотки печали в голосе Альдо, лишь заметила вскользь:

– Да, говорят, девушка очень красива. Бракосочетание и торжества состоятся в замке, который приобрел Фэррэлс в долине Луары.

Столь точные и подробные сведения были неожиданностью для Альдо, и он, не удержавшись, спросил:

– Но скажите, где ваша План-Крепен все это раздобыла? Можно подумать, что она обладает способностью заглядывать под крыши, словно демон Асмодей!

Глядя на него через лорнет, маркиза подавила смешок.

– Ну знаешь, если бы моя оголтелая девственница узнала, что ты уподобил ее демону, тебе пришлось бы выслушать парочку оградительных молитв! Тем более что она, как ты выражаешься, раздобыла все это в церкви Святого Августина. Если уж быть совсем точной, на утренней мессе.

– Кто же ее осведомитель?

– Весьма представительная особа – г-жа Кеменер, кухарка сэра Эрика.

– А я думал, что мадемуазель дю План-Крепен слишком гордится своей голубой кровью, чтобы унизиться до разговоров с челядью.

– О! – возмущенно воскликнула старая дама. – Ну и словечки у тебя! Разве тебе пришло бы когда-нибудь в голову причислить Чечину к челяди?

– Чечина – особый случай.

– Г-жа Кеменер – тоже, и она такая же непревзойденная мастерица своего дела! Что до Мари-Анжелины, ты даже представить себе не можешь, насколько любопытство в ней сильнее сословных предрассудков. Как бы то ни было теперь тебе все известно. Что ты собираешься делать?

– Пока ничего. То есть собираюсь, конечно... Хорошенько подумать!

Вообще-то первое решение напрашивалось само собой: постараться – неважно, каким способом – заглянуть на прием соседа. Перебраться в его сад из сада маркизы вряд ли представит особую трудность, и, когда праздник будет в разгаре, он сможет увидеть в высокие окна парадных залов все, что происходит внутри.

Не зная, чем занять себя до вечера, Морозини взял такси на бульваре Мальзерб и поехал на Вандомскую площадь. Ему хотелось повидать старого друга Жиля Вобрена, а заодно попытаться выведать у него что-нибудь о Фэррэлсе. Если торговец оружием и есть тот самый коллекционер, о котором говорила Анелька, – правда, на этот счет у Альдо были кое-какие сомнения, так как сам он никогда прежде о нем не слышал, – то крупнейший парижский антиквар должен был о нем хоть что-то знать. Но, решительно, в этот день Альдо преследовало невезение: в великолепном магазине-музее своего друга он застал только немолодого, но исключительно элегантно одетого худощавого человека, говорившего с легким английским акцентом, – это был мистер Бейли, помощник Вобрена, с которым Морозини уже доводилось несколько раз встречаться. Он приветствовал Альдо, едва заметно растянув свои тонкие губы в улыбке – для сего достойного джентльмена это было самым бурным проявлением радости, – но сообщил ему, что антиквар не далее как сегодня утром отбыл в Турень на какую-то экспертизу, и обратно его можно ждать не раньше чем через два дня.

Альдо побродил немного по магазину, полюбовался на великолепный и редкостный экспонат – мебельный гарнитур, помеченный личным знаком Андре-Шарля Буля, особенно выгодно смотревшийся на фоне трех фламандских гобеленов в прекрасной сохранности, вывезенных из какого-то бургундского замка. Он любил глядеть на красивые вещи, особенно когда хотел отвлечься от забот и набраться душевных сил. Однако, закончив прогулку среди чудес и диковинок, он не удержался и приступил к мистеру Бейли с расспросами:

– Я слышал, вы недавно продали сэру Эрику Фэррэлсу одно из ваших серебряных кресел Людовика XIV? Меня, признаться, это удивило: я ведь знаю, что Вобрен бережет эти редкие экземпляры как зеницу ока...

– Не представляю, кто мог вам это сказать, князь! Господин Вобрен скорее даст вырвать свое сердце из груди. Да если он и решится на такое, то уж, конечно, не ради барона Фэррэлса. К тому же барона интересует только античность. В последний раз мы продали ему золотую статуэтку, вывезенную несколько веков назад из храма Афины...

– Меня, должно быть, неверно информировали, или я сам не так понял, – философски заметил Морозини. – Сказать по правде, лично я даже не знал, что он коллекционер. Наверно, потому, что ни разу не имел с ним дела?..

Мистер Бейли снова позволил себе улыбнуться.

– При вашей сфере деятельности меня бы удивило обратное. Его совершенно не интересуют ни драгоценные камни, ни украшения – разве что греческие и римские камеи и инталии...

– Вы уверены?

Старый джентльмен поднял белую холеную руку, украшенную печаткой с гербом.

– Абсолютно уверен: ни на одном аукционе ни сэр Эрик, ни кто-либо из его доверенных лиц не вступали в торги за какую бы то ни было, даже очень знаменитую, драгоценность. Вам это, должно быть, известно не хуже, чем мне, – добавил он с мягким укором в голосе.

– В самом деле, – пробормотал Морозини с рассеянно-сокрушенным видом, который порой так хорошо ему удавался. – Случается, знаете, что меня подводит память. Возраст, наверно, сказывается, – вздохнул этот старик, которому не сравнялось и сорока.

Он вышел из магазина и, поскольку ему нужно было спокойно подумать, решил выпить шоколаду на террасе «Кафе де ля Пе».

То, что он узнал от Бейли, давало пищу для размышлений. Только одержимый коллекционер мог согласиться на сделку, предложенную Солманским: Фэррэлс получает сапфир, а упомянутый Солманский взамен становится его тестем. Камни Фэррэлса не интересовали, он был убежденным холостяком – однако он согласился. Какую же ценность представлял для него вестготский сапфир, почему он так стремился завладеть им?.. Альдо ломал голову над этим вопросом, поворачивая его и так, и этак, но не находил удовлетворительного ответа...

Ему пришла мысль попросить торговца оружием о встрече и поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Но прежде он намеревался, в свою очередь, прикинуться Асмодеем и заглянуть в дом, где вершились такие странные дела.

Поэтому вечером, после обеда, проводив тетю Амелию до ее стеклянной, расписанной цветами клетки – там помещался маленький гидравлический лифт, бесшумно и мягко доставлявший маркизу прямо к порогу ее спальни, – Альдо сказал Сиприену, что хочет выкурить сигару в саду.

– Свет в гостиных лучше погасить, – добавил он. – Оставьте ровно столько, чтобы я не заблудился на обратном пути, и ложитесь спать! Я все потушу, когда буду подниматься к себе в комнату.

– Господин князь не боится простуды? Под вечер шел дождь, трава в саду мокрая, с деревьев каплет, в лакированных туфлях не очень удобно будет ночью в такую сырость. Да и в смокинге тоже... Госпожа маркиза советует господину князю переодеться во что-нибудь более... подходящее для поздних прогулок и дождливой погоды, прежде чем он выйдет насладиться доброй гаванской сигарой в саду.

Лицо старого слуги выражало самую простодушную заботливость. Морозини, однако, все понял и расхохотался:

– Она все предусмотрела, не так ли?

– Госпожа маркиза очень предусмотрительна... и она бесконечно любит господина князя...

– Почему же она не дала мне этих добрых советов сама, когда мы с ней желали друг другу спокойной ночи?

Сиприен хмыкнул и сделал неопределенный жест рукой:

– Мадемуазель Мари-Анжелина, я полагаю!.. Госпожа маркиза вовсе не хочет, чтобы ей было известно о чьем-то желании курить в насквозь мокром саду. Я... гм... я готов биться об заклад, что мадемуазель Мари-Анжелине придется нынче вечером читать госпоже маркизе. «Отверженных»... может быть, не целиком, но два-три тома по меньшей мере...

– Я все понял, – рассмеялся Альдо и похлопал дворецкого по плечу. – Иду переодеваться.

Он поднялся по лестнице, шагая через две ступеньки и не переставая улыбаться, а проходя на цыпочках мимо двери г-жи де Соммьер, послал ей кончиками пальцев воздушный поцелуй. Удивительная женщина! До чего же проницательна, до чего хитра! Зная, что маркиза терпеть не может ложиться рано, он с удивлением – но и с облегчением! – услышал, как за обедом она выразила желание пораньше отойти ко сну. Этим тетя Амелия давала ему понять, что при любых обстоятельствах она на его стороне и что в ее доме он может действовать, как сочтет нужным.

Вскоре, сменив смокинг на матросскую фуфайку из черной шерсти, а туфли на крепкие башмаки на каучуковой подошве, он вышел в сад – сигары у него с собой не было, зато в кармане лежал портсигар, полный сигарет. Одному Богу ведомо, как долго продлится его ночная вахта...

Сад дышал покоем, зато в соседнем доме праздник был, по всей видимости, в разгаре. Из-за ночной сырости большие застекленные двери были лишь приоткрыты; оттуда доносились дивные звуки пианино, лился полонез Шопена, неистовый и скорбный: исполняли его, вне всякого сомнения, руки виртуоза. «Так, значит, там у них концерт? – подумал Морозини. – Как же План-Крепен об этом не упомянула?» Он решил подойти поближе и посмотреть.

Два сада разделяла только решетка, вдоль которой с обеих сторон были разбиты клумбы. Собравшись с духом, Альдо скользнул в заросли рододендронов и оказался у невысокой стенки, увенчанной прутьями решетки. Минуту спустя он спрыгнул по другую сторону, в царство гортензий, бирючины и аукубы – настоящая зеленая стена тянулась до самого дома, до длинных, вдоль всего фундамента, ступеней, большие окна над которыми заливали сад светом.

При всех неудобствах этого пути Альдо решил пробираться к дому через заросли. Он был уже почти у цели, как вдруг некий тяжелый предмет – не иначе, метеорит – рухнул с неба, едва не приземлившись прямо на него. Захрустели ветки. Если это и был метеорит, то необычный – он вскрикнул: «Уй!», после чего сдавленным голосом отпустил длинное ругательство.

– Вор! – догадался Альдо и, схватив пришельца с небес за шиворот, поставил на ноги, готовый прямым ударом в челюсть вернуть его в лежачее положение при первом же проявлении агрессивности. О том, что его собственное положение было отнюдь не менее щекотливым, князь и не подумал. Пришелец между тем, убедившись, что стоит на твердой земле, проявил норов.

– Я – вор? Вы забываетесь, милейший! Я гость вашего господина...

Поняв, что его приняли за сторожа, Альдо решил придерживаться этой роли. Незнакомец оказaлcя на вид симпатичным, даже немного забавным: высокий и тощий, во фраке, изрядно пострадавшем при падении, он смотрел чистыми голубыми глазами из-под по-детски трогательной белокурой пряди, падавшей на лоб и закрывавшей одну бровь. Однако его круглое лицо, увенчанное шапкой густых вьющихся волос, было лицом не мальчика, но мужчины лет тридцати пяти-сорока.

– Я не хотел вас обижать, сударь, – сказал Альдо, – но гости-то все в гостиных, а не на крышах...

– Что я, по-вашему, забыл на крыше? – выпалил «метеорит» голосом, исполненным праведного негодования. – Я вышел на балкон второго этажа выкурить сигарету и, сам не знаю как, потерял равновесие. У меня случаются головокружения... Не представляю, как я теперь покажусь в гостиной. Я весь мокрый... Если вы служите здесь, не будете ли так любезны проводить меня куда-нибудь, где я мог бы обсушиться и привести в порядок одежду?

– Только после того, как вы скажете мне, что вам понадобилось на втором этаже.

– Я не большой любитель музыки, а Шопен нагоняет на меня тоску. Если бы я знал, что вечер начнется с концерта, то пришел бы попозже. Так вы поможете мне обсушиться?

– Это можно, – протянул Альдо с насмешливой улыбкой. – Сразу, как только вы соблаговолите сообщить мне ваше имя... проверим, есть ли вы в списке приглашенных.

– Уж слишком вы подозрительны, – пробормотал гость, подверженный головокружениям. Может быть, вас устроят десять франков? Я предпочел бы, чтобы сэр Фэррэлс не знал, что кто-то из гостей прогуливался по его балкону...

– Одно другому не мешает, – усмехнулся Альдо, которого эта игра начала забавлять. Я ничего не скажу... только вы все-таки объясните мне, кто вы... чтобы моя совесть была спокойна.

– Ладно, раз вы так настаиваете!.. Меня зовут Адальбер Видаль-Пеликорн, я археолог и писатель... Вы удовлетворены?

Чтобы подавить приступ неудержимого хохота, Морозини закашлялся.

– Больше, чем вы можете себе представить. Какая приятная неожиданность встретить вас в этих кустах: я полагал, что вы в Шантильи.

Округлившимися от удивления глазами Адальбер внимательнее всмотрелся в своего собеседника. Пожалуй, по зрелом размышлении, этот человек ни манерами, ни осанкой не походил на слугу...

– Откуда это может быть известно сторожу? – произнес он. – Но... вы, наверное, не сторож?

– Да, не совсем.

– Тогда кто вы и что здесь делаете? – вопросил гость неожиданно сурово. Его правая рука скользнула к заднему карману брюк. Очевидно, он был вооружен, и Альдо решил, что пора открыть ему правду.

– Я сосед сэра Фэррэлса.

– Что за вздор! Сосед Фэррэлса – вернее, соседка – старая маркиза де Соммьер. Чтобы быть ее маркизом, вы что-то слишком молоды, к тому же она давным-давно овдовела.

– Согласен, однако согласитесь и вы, что по возрасту я вполне могу быть ее внучатым племянником... и другом Симона Аронова. Идемте же! Там нам удобнее будет побеседовать, а заодно привести вас в должный вид... только осторожно, не порвите брюки, когда будете перелезать через решетку.

На сей раз археолог-писатель последовал за ним без возражений и через пару минут уже входил вместе со своим проводником во владения тети Амелии, где Альдо тотчас отправился на поиски Сиприена, зная, что тот не лег бы спать, не дождавшись его возвращения. Старый дворецкий окинул взглядом ночного гостя без особого удивления.

– Понятно, – произнес он. – Если господин князь соблаговолит одолжить халат... этому господину, я постараюсь, насколько возможно, привести одежду господина в порядок.

– Князь? Черт возьми! – присвистнул Видаль-Пеликорн. – То-то мне показалось, что вы не тот, за кого себя выдаете.

– Меня зовут Альдо Морозини... И я сейчас принесу вам все, что нужно.

Он вернулся минуту или две спустя, и тот, кто был теперь его гостем, в свою очередь в сопровождении Сиприена скрылся за олеандрами и рододендронами, чтобы переодеться, а затем, возвратившись, уселся напротив. Альдо поставил на столик между ними ликерный погребец в стиле Наполеона III и, открыв его, налил себе и гостю по щедрой порции превосходного старого «Наполеона» (разумеется, Первого).

– Нет ничего лучше после волнении, – заметил он. – Итак, что, если мы скажем друг другу правду?

– Теперь, когда я знаю, кто вы, я, кажется, знаю и то, что вы мне скажете. Я понял, что вы делали в саду: ведь звездчатый сапфир, что я видел на шее у невесты, – он ваш, не правда ли? Именно этот камень Симон так надеялся уговорить вас уступить ему. Одного я не могу понять: почему драгоценность, которая, как всем известно, принадлежала знатной француженке, супруге не менее знатного венецианца, сверкает сегодня на груди – восхитительной, кстати, груди – польской графини, выходящей замуж в Париже за человека туманного происхождения, прицепившего себе на хвост английский титул?

– А как вы узнали камень?

– У меня есть цветной рисунок, очень точный, сделанный Симоном. Остальных недостающих камней, кстати, тоже. Когда я склонился к ручке девушки, сапфир так и бросился мне в глаза вместе с тучей вопросительных знаков: откуда он здесь взялся?

– Это и я хотел бы узнать. Он исчез из моего дома почти пять лет назад; чтобы украсть его, убили мою мать, но я предпочел сохранить это в тайне. Вот почему господин Аронов... и вы тоже думали, что камень по-прежнему у меня. На самом же деле он был в Варшаве...

И Морозини рассказал о своей встрече с Хромым, о недолгом пребывании в Польше, о возвращении...

– Я заходил к вам сегодня утром. Я сделал это по настоятельной рекомендации господина Аронова. Он надеялся, что вы сможете помочь мне отыскать сапфир, и...

– И что мы будем и дальше сотрудничать с вами в этом деле. Он уже довольно давно подумывает о том, чтобы посвятить вас в тайну – тогда мы сможем действовать заодно и объединить наши таланты. Что до меня, я – за, – добавил археолог. – Наша... насыщенная влагой встреча у стен дома, ни мне, ни вам не принадлежащего, убедила меня в том, что вы – человек решительный и смелый. Между прочим, а что вы собирались делать, когда я свалился вам на голову? Надеюсь, не ворваться, к примеру, в гостиную с требованием вернуть ваше достояние под угрозой револьвера?

– Я и не думал поднимать шум. Хотел только взглянуть на праздник и ознакомиться с расположением комнат в доме. Оружия у меня вообще нет.

– Это серьезное упущение, когда пускаешься в подобную авантюру. Очень возможно, что в один прекрасный день оно вам понадобится.

– Там будет видно! Но теперь, когда вы знаете все обо мне, расскажите мне вашу правду. Что вы в действительности делали на балконе в доме...

– ...известного торгаша, нажившегося на оружии? Я пытался отыскать кое-какие сведения о серийном производстве нового типа гранат и счел концерт самым подходящим моментом для успешной разведки. Мне помешали. Я спешно ретировался; единственный выход был через балконы, и, перебираясь с одного на другой, я оступился. Ноги у меня, как видите, длинные и, признаться, ужасно неуклюжие, – вздохнул Видаль-Пеликорн – лицо его в эту минуту выражало поистине ангельскую отрешенность.

Альдо саркастически поднял бровь.

– Странное у вас представление об археологии. Не кажется ли вам, что подобные действия больше подходят тайному агенту или даже... вору?

– Почему бы нет? Я – и то, и другое, и третье, – добродушно отозвался Адальбер. – Настоящий археолог, знаете ли, может стать кем угодно... Даже вором, и притом первоклассным! Лично я считаю, что тот, кто старается обеспечить своей стране новейшее оружие, достоин порицания не больше, чем лорд Элджин, похитивший фризы Парфенона, чтобы украсить ими Британский музей. О! Вот и моя одежда!

Вошел Сиприен с вычищенным и выглаженным фраком. Видаль-Пеликорн снова скрылся среди зелени, оставив хозяина размышлять над его последним софизмом... в котором, возможно, и было рациональное зерно. Через пару минут, снова одетый с иголочки и даже более-менее причесанный, странный человек тепло пожимал руку Морозини.

– Спасибо, князь, от всего сердца спасибо! Вы помогли мне выйти из пренеприятнейшего положения, и я надеюсь, что в будущем мы с вами хорошо поработаем вместе. Хотите позавтракать у меня завтра – мы сможем спокойно обо всем поговорить? Мой камердинер еще и отличный повар, и в погребце у меня тоже кое-что найдется...

– С удовольствием... Но боюсь, вы снова промокнете, если пойдете через кусты.

– Войду через главную дверь. Концерт еще не кончился, если слух меня не обманывает. Так я вас жду в половине первого?

– Договорились. Я провожу вас...

На пороге особняка г-жи де Соммьер Видаль-Пеликорн в последний раз пожал руку своему новому союзнику.

– Еще одно слово! Вы, вероятно, уже заметили, что у меня неудобопроизносимое имя. Для друзей я Адаль.

– А я для друзей – Альдо. Забавно, правда?

Археолог рассмеялся, досадливо отбрасывая назад то и дело лезшую в глаз светлую прядь, придававшую ему по-детски простодушный вид.

– Великолепная афиша для дуэта акробатов! Мы были созданы, чтобы встретиться!

Он удалился, засунув руки в карманы, в белом свете фонаря. Морозини смотрел ему вслед, пока он не подошел к парадному входу величественного особняка, который охраняли двое полицейских – живое доказательство того, с каким уважением Французская Республика относилась к торговцу оружием...

Вернувшись в холл, Альдо встретил вопросительный взгляд Сиприена, убиравшего бокалы. Он улыбнулся дворецкому:

– Можете быть спокойны. На сегодня все. Я иду спать, и вы тоже ложитесь, вы это заслужили! Доброй ночи, Сиприен.

– Желаю господину князю приятных снов.

Приятных снов? Альдо был бы им рад, но сна у него не было ни в одном глазу. Погасив свет в своей комнате, он закурил сигарету и вышел на балкон. Звуки, доносившиеся из соседнего дома, неодолимо влекли его. Концерт, должно быть, уже кончился. Альдо слышал только гул голосов, смех и мучительно завидовал своему новому другу, который мог видеть Анельку, говорить с Анелькой, которому предстояло ужинать за одним столом с Анелькой... Теперь он злился на себя за то, что ничего не спросил о невесте. Он успел узнать о ней только две вещи: что она восхитительна – для него это отнюдь не было новостью! – и что на ней вестготский сапфир. Но Альдо понятия не имел – а ему так важно было это знать! – в каком она платье, какая у нее прическа и главное – улыбается ли она человеку, за которого ее вынуждали выйти замуж?

Внизу простирался окутанный сумраком парк. Теперь, когда на аллеях не играли дети, он обрел свои первозданные чары, вновь став произведением искусства. Наполовину скрытая облаком луна бросала бледные отсветы на траву, на купы деревьев, на статуи музыкантов и поэтов, напоминавшие сейчас надгробья. Круглые фонари над великолепными черными с золотом решетками работы Габриеля Давиу, которые запирали лишь поздно вечером, проливали теперь свой смутный свет на таинственный бал теней. В кружение этого бала одинокому мечтателю-полуночнику хотелось увлечь белокурую фею, обвив рукой ее гибкий стан, унестись под звуки медленного вальса...

Забытая сигарета с обиженным шипением обожгла ему пальцы. Альдо бросил ее и хотел было зажечь новую, но тут по спине его пробежал озноб, и он расчихался. От такого бесцеремонного возвращения из мира грез к самой унылой действительности его одолел смех – он смеялся в полном одиночестве, смеялся над собой. Страдать по девятнадцатилетней девочке и глупейшим образом подхватить насморк, промочив ноги под ее окнами в залитом дождем саду, – и впрямь ничего смешнее не придумаешь!

Морозини вернулся в комнату, закрыл окно и, не раздеваясь, бросился на кровать. К собственному удивлению, он почти тотчас провалился в сон...

 

Глава 6

Игра в открытую

– Вот чего я не могу понять, – вздохнул Видаль-Пеликорн. – Почему Фэррэлс так хочет получить ваш сапфир, что даже готов жениться – это он-то, убежденный холостяк, – чтобы завладеть им? Никогда прежде драгоценности его не интересовали.

Завтрак только что закончился. Двое друзей перешли в курительную и, устроившись в глубоких кожаных креслах, воздавали должное кофе, ликерам и сигарам.

– Это загадка, – кивнул Морозини, прикуривая от пламени свечи, – но, по правде говоря, мне куда больше хотелось бы узнать, каким образом камень, принадлежавший моей семье со времен Людовика XIV, вдруг превратился в фамильную драгоценность польской графини.

– Одно другому не мешает: быть может, тут есть какая-то связь. Прекрасная Анелька говорила вам, что отец хочет выдать ее за Фэррэлса, чтобы обеспечить ей – и не столько ей, сколько себе! – изрядный кусок баснословного состояния. Солманский мог узнать, что сэру Эрику нужен сапфир, и раздобыть его ценой преступления...

– И ждать пять лет, прежде чем осуществить свой план?

– У него не было другого выхода! Тогда, в Венеции, он воспользовался вашим вынужденным отсутствием, а потом пришлось дождаться, когда дочь можно будет выдать замуж. Не мог же он предложить Фэррэлсу тринадцатилетнюю девчонку, которая наверняка была в то время не так красива, как сейчас. По-моему, моя версия вполне логична. Чутье мне подсказывает, что этот Солманский способен на все.

– Кстати, поскольку вы вхожи к Фэррэлсу, я бы хотел попросить вас об одолжении. Попытайтесь узнать побольше об этом поляке, который, на мой взгляд, сильно смахивает на прусского офицера. А я со своей стороны поведу прямую атаку на Фэррэлса.

– Каким образом?

– Я буду играть в открытую. Спрошу его, почему он хочет заполучить именно этот камень, и никакой другой. Может быть, спрошу и о том, почему он не обратился непосредственно ко мне.

Археолог задумался, рассеянно поглаживая пальцем статуэтку бога-сокола Гора на деревянной подставке.

– Такая тактика может принести свои плоды, однако я сомневаюсь, верна ли она. Этот человек хитер, обходителен, он вполне способен заморочить вам голову.

– Не считайте меня простачком, дорогой Адаль! Это не так легко, как вам кажется.

– Охотно верю, но как вы рассчитываете добиться встречи с ним? Он человек осторожный, подозрительный, его дом тщательно охраняется.

– Знаю, и все же я увижусь с ним. Если я захочу, он даже сам придет к госпоже де Соммьер. Я говорил вам, что он хочет расширить свои владения и давно донимает ее предложениями продать ему особняк? Однако я предпочту нанести визит... мне, видите ли, по-прежнему хочется посмотреть на этот дом изнутри.

– Действительно, ему требуется все больше места, чтобы разместить то, что он уже заграбастал и продолжает приобретать, – статуи, стелы, саркофаги и прочие подобные безделушки. Здешний особняк вот-вот треснет по швам, его дом в Лондоне тоже битком набит. Но это ваше желание наведаться в логово людоеда – не кроется ли за ним надежда увидеть его прелестную невесту? Что-то подсказывает мне, что ее чары не оставили вас равнодушным.

– Хоть ваши непослушные кудри и лезут вам в глаза, они, похоже, не мешают вам видеть насквозь? Вы правы, она нравится мне, но прошу вас, не будем об этом: я и без того чувствую себя смешным!

– И напрасно. Если вспомнить предложение, которое она вам сделала в поезде, я готов держать пари, что и вы ей небезразличны. Только, боюсь, теперь вам лучше об этом забыть. Фэррэлс не из тех, кто легко выпускает добычу. Когда у пса отнимают кость, он может укусить, и пребольно!.. Так что, если вы с ним встретитесь, советую вам говорить о сапфире, но не о будущей леди. Для одного раза это будет чересчур...

– Об этом не беспокойтесь! Я не круглый дурак и уж как-нибудь могу отличить главное от второстепенного...

– Хорошо. Итак, с этим все ясно... Да, вот еще что! Вы, кажется, говорили, что Аронов дал вам копию кулона?

– Что вы хотите с ней делать?

– Спрятать в надежное место. С той минуты, как вы хоть словом обмолвитесь о сапфире, я не поручусь за вашу безопасность, – холодно произнес Видаль-Пеликорн. – Я буду очень огорчен, если это будет стоить вам жизни, но важно, чтобы возможность вернуть камень на место не исчезла вместе с вами.

Альдо в изумлении уставился на своего собеседника:

– Вы это серьезно?

– Более чем! Я уверен, что если вы предъявите свои права на сапфир, то тем самым подвергнете себя опасности: эти люди слишком многим рисковали, чтобы завладеть им. Выход у них один: устранить вас!

– Эти люди? Вы имеете в виду Фэррэлса?

– Этого я не говорил. Человек, который продает столько оружия, что хватило бы уничтожить все человечество, сам вряд ли опустится до того, чтобы взяться за нож или револьвер. Для таких смерть становится чистой абстракцией. К тому же у сэра Эрика неплохая репутация: когда речь идет о делах, он беспощаден, но при этом человек он прямой и честный. Нет, куда больше меня беспокоит ваш Солманский. Сделка, которую он заключает с Фэррэлсом, характеризует его не самым лестным образом.

– Согласен, согласен, но грязная сделка – одно, а убийство – совсем другое...

– Будь девушка свободна, я бы решил, что вы защищаете будущего тестя. Подумайте сами! Он прибыл из Варшавы, где живет Симон... временно; а ведь в Варшаве совсем недавно был убит Элия Амсхель, да и вам посоветовали уехать как можно скорее.

– Если убийца – он, то ему было легче легкого избавиться от меня в поезде: я был там один против троих мужчин.

– Не надо так упрощать: возможно, тогда это не было бы ему на руку. Вы не хотите предоставить для начала мне действовать по моему усмотрению?

– То есть?

– Попытаться подменить настоящий кулон поддельным. Ноги у меня, правда, неуклюжие, зато руки очень и очень ловкие, – добавил Адальбер, с довольным видом глядя на свои длинные пальцы.

– Вы уверены, что вам это удастся?

Археолог помолчал, потом ответил со вздохом:

– Нет. Все будет зависеть от обстоятельств...

– Тогда, – заключил Альдо, вставая, – я все же начну действовать по своему плану. Даже если меня постигнет неудача, дело, по крайней мере, сдвинется с мертвой точки.

– Хотите, бросив камень, взбаламутить воду? Что ж, в конце концов, почему бы нет? Только поверьте мне: прежде чем что-либо предпринимать, вы должны передать мне копию.

– Сегодня вечером она будет у вас.

Уже в прихожей, взяв из рук слуги свою шляпу, трость и перчатки, Морозини решился все же удовлетворить свое любопытство. Он улыбнулся хозяину своей обезоруживающе дерзкой улыбкой:

– Теперь, когда мы с вами заодно, вы позволите мне задать один... несколько нескромный вопрос?

– Почему бы нет? Нескромность весьма познавательна.

– Вы действительно археолог?

Чистые голубые глаза, не сморгнув, встретили взгляд Альдо.

– По призванию! После смерти Амсхеля моим первым долгом было помочь Симону, иначе, друг мой, я торчал бы теперь в Египте вместе со славным господином Лоре, который состоит на жалованье у Каирского музея и сейчас, вероятно, с завистью следит за раскопками, производимыми лордом Карнавоном и Говардом Картером в Долине фараонов... вкладывая такие средства, каких у нас никогда не будет. А что, мое упоминание о ловкости рук и вчерашняя вылазка вас смутили?

– Нет, что вы. Мне просто любопытно.

– Вот в этом я вас вполне понимаю. Но должен вас разочаровать: я не вор и не взломщик, хотя в слесарном деле далеко превзошел нашего доброго короля Людовика XVI. Я давно уже убедился, до какой степени это может оказаться полезным...

– Непременно учту ваш совет. А теперь пожелайте мне удачи... и спасибо за завтрак – все было превосходно!

Ближе к вечеру Сиприен в темном котелке и длинном черном пальто, застегнутом на все пуговицы, как для дуэли, отнес в особняк Фэррэлса визитную карточку Альдо и записку с просьбой о встрече. Ответ пришел через полчаса: сэр Эрик писал, что для него большая честь познакомиться с князем Морозини, и выражал готовность принять его завтра в пять часов пополудни.

– Ты пойдешь к нему? – спросила г-жа де Соммьер, которой этот визит совсем не нравился. – Лучше было бы пригласить его сюда.

– Чтобы он вообразил, будто вы готовы капитулировать? Я вовсе не иду с белым флагом, тетя Амелия, я собираюсь говорить о делах и не хочу впутывать в них вас...

– Будь осторожен! Этот проклятый сапфир опасная тема для разговоров, а мой сосед не внушает мне ни малейшего доверия.

– Это вполне естественно при ваших с ним отношениях, но успокойтесь, не съест же он меня.

Сам Морозини был абсолютно спокоен. Собираясь к Фэррэлсу, он вовсе не чувствовал, что заносит ногу над открытой западней – скорее ему казалось, будто он отправляется в крестовый поход. И хотя утром он, чтобы не пренебрегать советами Адальбера, посетил известный оружейный магазин, приобретенный им «браунинг» калибра 6, 35, достаточно, впрочем, компактный, не нарушал безупречную линию его элегантнейшего, сшитого в Лондоне серого костюма: он оставил свою покупку дома.

Упомянутый костюм оказался в родной стихии, когда лакей в английской ливрее сдал гостя с рук на руки дворецкому, а тот – секретарю, – от всех троих за милю пахло Лондоном. Дом же представлял собой нечто среднее между Британским музеем и Букингемским дворцом. Хозяин явно был богат, но обделен вкусом, и Морозини с грустью взирал на это нагромождение античных шедевров, среди которых были и немыслимо прекрасные, как, например, «Дионис» Праксителя, зажатый между критским быком и двумя витринами, буквально ломившимися от великолепных греческих ваз. В этих залах хватило бы экспонатов на два музея, да еще осталось бы на три-четыре антикварных магазина.

«Я начинаю верить, что ему не хватает места, – сказал себе Морозини, следуя за прямой как палка фигурой секретаря, – но скромного особняка тети Амелии вряд ли хватит. Ему бы купить дворец или какой-нибудь пустующий вокзал...»

Они поднялись по лестнице, на ступенях которой теснились римские матроны и патриции, и вошли в просторный кабинет – очевидно, именно сюда забирался ночью Видаль-Пеликорн. Альдо показалось, будто кончился бредовый сон и он перескочил сразу через несколько столетий: на всех стенах сплошь книги до самого потолка, пол устлан роскошным персидским ковром удивительного, яркого и одновременно глубокого красного цвета, а из мебели – только большой стол из черного мрамора на бронзовых ножках, кресло и два стула испанской работы XVI века, достойных Эскориала.

Кресло хозяина дома стояло у высокого окна, но даже против света Альдо хватило одного взгляда, чтобы узнать в человеке, который с учтивым поклоном поднялся ему навстречу, того, кто следовал за Анелькой в парке Монсо, – мужчину с черными глазами и седыми волосами.

– Мы, похоже, уже где-то встречались... произнес хозяин с лукавой улыбкой. – Похоже также, что мы оба – ценители женской красоты.

У него был удивительный голос, напомнивший Альдо голос Симона Аронова, – такой же теплый, бархатистый, чарующий. В нем, должно быть, и крылся главный секрет обаяния этого загадочного человека. Рука, которую он протянул гостю, – и Морозини без колебаний пожал ее, – была крепкой, взгляд – прямым. Альдо улыбнулся в ответ, хоть и ощутил в сердце укол ревности: пожалуй, полюбить Фэррэлса легче, чем он предполагал...

– Памятуя об обстоятельствах этой встречи, я вынужден принести свои извинения жениху графини Солманской, – сказал он. – Я, честное слово, не предполагал, что проявляю неучтивость. Дело в том, что мы вместе ехали в Северном экспрессе и даже один раз отобедали вместе. Я хотел только поздороваться с ней, поболтать немного, но мне показалось, что, увидев меня в парке, графиня испугалась: она не захотела меня узнать. Я даже подумал, что меня ввело в заблуждение невероятное сходство...

– Такое сходство невозможно! Моя невеста неповторима, и ни одна женщина не может сравниться с нею, – с гордостью произнес сэр Эрик. Но прошу вас, возьмите стул, присаживайтесь и скажите мне, чему я обязан удовольствием видеть вас.

Альдо сел на старинный стул, с особой тщательностью расправив складку на брюках – это дало ему несколько лишних секунд на размышление.

– Вы, надеюсь, извините меня, что я снова возвращаюсь к разговору о графине, – начал он с рассчитанной медлительностью. – Когда мы прибыли в Париж, я был просто ослеплен ее красотой... но еще больше – красотой кулона на ее шее. Эту редкостную драгоценность я разыскиваю уже почти пять лет.

Как будто молния сверкнула под густыми бровями Фэррэлса, но губы его по-прежнему улыбались.

– Согласитесь, что этот кулон прекрасно смотрится на ней, – протянул он слащавым тоном, от которого в Альдо шевельнулось раздражение: ему вдруг показалось, что собеседник над ним насмехается.

– Он прекрасно смотрелся и на моей матери... разумеется, до того, как ее убили, чтобы украсть сапфир! – произнес он таким ледяным тоном, что улыбка тотчас исчезла с лица сэра Эрика.

– Убили? Вы уверены, что не заблуждаетесь?

– Разве только если счесть большую дозу сильнодействующего яда в конфетах методом лечения. Княгиню Изабеллу убили, сэр Эрик, убили, чтобы украсть сапфир, переходивший в ее семье из поколения в поколение, который был спрятан в одной из стоек ее кровати – об этом специально оборудованном тайнике было известно только ей и мне.

– И вы не заявили властям?

– К чему? Чтобы они заварили чудовищную кашу, осквернили тело моей матери и замарали наше имя? Испокон веков мы, Морозини, предпочитаем вершить свой суд сами...

– Это я могу понять, но... окажете ли вы мне честь, поверив на слово, что я ничего... повторяю, абсолютно ничего не знал об этой драме?

– Может быть, вам известно хотя бы, как сапфир попал к графу Солманскому? Ваша невеста как будто убеждена, что он достался ей от матери, и у меня нет оснований сомневаться в ее искренности...

– Она говорила об этом с вами? Где? Когда?

– В поезде... после того, как я не дал ей выброситься на полном ходу!

Матовое лицо Фэррэлса внезапно побледнело и приобрело странный сероватый оттенок.

– Она пыталась покончить с собой?

– Когда человек собирается выпрыгнуть из мчащегося поезда, его намерения, по-моему, ясны.

– Но почему?

– Быть может, потому что она не вполне согласна с отцом в вопросе замужества? Вы... на редкость прекрасная партия, сэр Эрик, вы вполне способны ослепить человека, чье состояние, очевидно, уже не то, что было прежде... но молодая девушка смотрит на вещи иначе.

– Вы удивляете меня! До сих пор она казалась мне вполне довольной.

– Настолько, что не посмела узнать попутчика, потому что вы шли следом? Может быть, она боится?

– Надеюсь, не меня? Я предлагаю ей жизнь, достойную королевы, и готов быть самым добрым, кротким и терпимым мужем.

– Я не сомневаюсь в этом. Скажу вам больше: встреча с вами, должно быть, оказалась для нее приятным сюрпризом. Но вот ее отец... Нрав у него, как мне кажется, крутой... и он во что бы то ни стало хочет устроить этот брак. Не меньше, чем вы хотите получить мой сапфир. На этот счет мне хотелось бы услышать от вас разъяснения. Вы не коллекционируете камней, даже представляющих историческую ценность. Почему же вы любой ценой стремитесь завладеть этим сапфиром?

Сэр Эрик встал с кресла, подошел к письменному столу, оперся на мраморную столешницу, сцепил кончики пальцев и в задумчивости почесал ими нос.

– Это очень давняя история, – вздохнул он. – Вы сказали, что ищете «Голубую звезду» – так всегда называли этот сапфир в моей семье! – почти пять лет? А я ищу ее вот уже три столетия.

Морозини ожидал чего угодно, только не этого. На миг ему подумалось, не сошел ли его собеседник с ума. Но нет, он не бредил и был вполне серьезен.

– Три столетия? – повторил Альдо. – Признаюсь, я вас не понимаю: здесь, наверно, какое-то недоразумение. Во-первых, я никогда не слышал, чтобы вестготский сапфир, или сапфир Монлоров, назывался иначе...

– Потому что Монлоры, завладев им, поспешили его переименовать. А может быть, они и вовсе этого не знали.

– Вы отдаете себе отчет, что обвиняете моих предков по материнской линии в воровстве?

– Вы ведь обвинили моего будущего тестя в убийстве... или были недалеки от этого? Мы квиты.

Беседа перестала быть светской. Альдо чувствовал, что теперь это поединок: клинки были обнажены. Момент наступил опасный; промах мог дорого обойтись, поэтому Морозини, сделав над собой усилие, заговорил ровным и спокойным голосом.

– Я ничего не утверждаю, – вздохнул он. – Расскажите мне историю «Голубой звезды», иначе я не знаю, что об этом и думать. Что общего может быть у вашей семьи с Монлорами?

– Вы забыли уточнить: с герцогами де Монлор. – Фэррэлс с нажимом произнес титул и усмехнулся. – Вся спесь ваших предков сквозила в эту минуту в вашем голосе. Так знайте: мои предки – уроженцы Верхнего Лангедока, как и ваши, только ваши были католиками, а мои – протестантами. Когда восемнадцатого октября тысяча шестьсот восемьдесят пятого года ваш славный король Людовик XIV отменил Нантский эдикт, поставив вне закона всех, кто не хотел молиться так же, как он, мой предок Гилем Фэррэлс был одновременно врачом и вигье в городке Каркассе близ замка неких могущественных герцогов. «Голубая звезда» досталась ему по праву наследования, после того как оборвалась династия вестготских королей. У сапфира была история, была и связанная с ним легенда; он считался священным камнем, приносящим счастье, и до тех страшных времен ничто не опровергало этого поверья...

– Если не считать всей крови, пролитой за него с тех пор, как он был похищен из Иерусалимского храма. Но продолжайте, прошу вас.

– Тысячами, десятками тысяч – всего уехали, насколько я помню, двести тысяч человек –гугеноты покидали Францию, чтобы обрести право жить спокойно и молиться по-своему. Родные Гилема заклинали его сделать то же самое: счастье, уверяли они, еще может им улыбнуться, ведь они возьмут с собой «Голубую звезду». Она будет их путеводной звездой, как то небесное светило, что указало волхвам путь в Вифлеем... Но Гилем был упрям, как целое стадо ослов: он не хотел покидать родную землю, которую любил, и рассчитывал, что ему и его семье обеспечит защиту и покровительство наследник герцога, с которым его связывала – он искренне в это верил – давняя дружба. Как будто возможна дружба между таким знатным вельможей и простым горожанином! – горько усмехнулся Фэррэлс, пожав плечами. – В действительности же будущий герцог, горевший желанием блистать в Версале – а из-за скупости его отца эта мечта была неосуществима, – замыслил черное дело. Он убедил Гилема доверить ему камень, поклявшись, что передаст его некоему королевскому министру и тем самым обеспечит спокойную жизнь всем Фэррэлсам, как нынешним, так и будущим. Наивный Гилем поверил этому негодяю и поплатился за это на другой же день: он был схвачен, наскоро осужден за неповиновение и доставлен в Марсель, где его приковали к королевской галере. Там он и умер под ударами бича. Его жене и детям удалось бежать в Голландию, где они нашли приют и покой. Ну, а «Голубая звезда» попала в руки ростовщика, а после смерти старого герцога была выкуплена и с тех пор хранилась в сокровищнице ваших предков, князь Морозини!.. Как вам моя история?

Альдо, все это время просидевший с закрытыми глазами, поднял веки, и его серьезный взгляд встретился со взглядом его противника.

– Она ужасна... Но ведь с незапамятных времен люди не перестают множить число подобных истории. Что до меня, я знаю одно: мою мать убили, чтобы без помех ограбить. Все остальное меня не касается.

– Напрасно вы так говорите: я вижу в этом справедливое воздаяние. Кровь невинной жертвы – плата за кровь благородного человека и пусть вам тяжело это слышать, я думаю, что душа Гилема наконец обрела покой.

Альдо вскочил так порывисто, что тяжелый испанский стул зашатался.

– Но не душа моей матери! Знайте, сэр Эрик: мне нужен ее убийца, кто бы он ни был. Молите Бога, чтобы он не оказался вашим близким родственником!

Англичанин снова пожал плечами.

– Та, на которой я женюсь, – единственная, чья судьба волнует меня, потому что я люблю ее... люблю горячо, страстно. Остальные меня не интересуют, вы можете истребить хоть всю ее родню – мне все равно. Отныне она – самое драгоценное мое сокровище.

– Тогда верните мне сапфир! Я готов купить его у вас.

Губы торговца оружием расползлись в улыбке – хитроватой и в то же время надменной:

– Вы недостаточно богаты.

– Я, конечно, не так богат, как вы, но все же богаче, чем вы думаете. Драгоценные камни исторические ли, нет ли – это моя профессия, и я знаю, сколько стоит каждый по сегодняшнему курсу, будь то «Регент» или «Кохинур». Назовите вашу цену!.. Будьте же великодушны, сэр Эрик: вы обретете счастье, так отдайте мне драгоценность!

– Одно неотделимо от другого. Но я не прочь проявить великодушие: я выплачу вам стоимость «Голубой звезды». В порядке компенсации...

Морозини едва не вспылил. Этот выскочка воображает, что, раз у него есть деньги, ему все позволено! Чтобы успокоиться, он достал из кармана золотой портсигар с гербом, вынул сигарету, постучал кончиком по блестящей крышке, затем прикурил и глубоко затянулся. Все это он проделал, не сводя ледяного взгляда со своего противника и насмешливо улыбаясь уголком рта – будто рассматривал зверя в клетке.

– Несмотря на ваши так называемые семейные традиции вы всего лишь торгаш и останетесь торгашом! Вы умеете одно – платить звонкой монетой. За женщину... за вещь. Даже от смерти вы думаете откупиться! Вы что, полагаете, что можно назначить цену за жизнь матери?.. До сих пор удача была на вашей стороне, но ведь она может и отвернуться!

– Если вы рассчитываете вывести меня из равновесия, то зря теряете время. Что до моей удачи, об этом не беспокойтесь: у меня есть средства, чтобы удержать ее!

– Снова деньги? Вы неисправимы, но учтите: камень, который вы заполучили столь сомнительным способом и который считаете талисманом, был причиной слишком многих трагедий. Наивно верить, будто он может принести счастье. Вспомните мои слова в тот день, когда ваше счастье рухнет! Ваш покорный слуга, сэр Эрик!

Не дожидаясь ответа, Морозини направился к двери, вышел из кабинета и спустился в холл. Там он взял из рук двух лакеев свою шляпу, трость и перчатки, но, натягивая левую, нащупал в ней что-то. Не моргнув глазом, князь сунул перчатку в карман, как будто просто раздумал ее надевать. Только вернувшись в дом г-жи де Соммьер, он пошарил внутри и извлек на свет скатанную в трубочку бумажку, на которой неровными буквами было нацарапано несколько слов – видно, рука, писавшая их, чуть дрожала:

«Завтра в пять я собираюсь выпить чашку чая в Ботаническом саду. Мы можем встретиться, но подойдите ко мне, только когда я буду одна. Мне нужно с вами поговорить».

Без подписи – но в ней и не было нужды.

Хмельной восторг охватил Альдо, и к нему разом вернулось хорошее настроение. Решительно, Анелька питала слабость к садам! Сперва Виланув, теперь сады Булонского леса – но даже назначь она свидание в сточной канаве или катакомбах, для счастливого адресата записки они стали бы райскими кущами. Он увидит ее, поговорит с ней – чего еще желать!

Чтобы заполнить время ожидания, которое он знал – будет тянуться бесконечно долго, Альдо вышел в привратницкую и позвонил Жилю Вобрену. Тот уже вернулся из Турени и пригласил его пообедать вместе сегодня же вечером: они пойдут к Кюба, это бывший придворный повар русского царя, недавно открывший ресторан на Елисейских полях, в особняке, который когда-то принадлежал Паиве.

– Там можно отлично поесть, – добавил Вобрен, – и что немаловажно – спокойно посидеть, в Париже это редкость. Встретимся прямо там в восемь.

Оба друга считали точность вежливостью королей и потому одновременно переступили порог ресторана. Однако внезапно их радостные приветствия прервал оглушительный треск автомобильного мотора: у тротуара затормозил маленький ярко-красный «Амилькар». Обернувшись, Морозини с удивлением узнал взлохмаченную светлую шевелюру сидевшего за рулем Видаль-Пеликорна, а рядом – куда аккуратнее причесанную голову молодого Сигизмунда Солманского.

– Ты знаешь этого чокнутого археолога? – спросил антиквар, от которого не ускользнуло удивленное выражение на лице друга.

– Я встречался с ним раз или два. А что, разве он сумасшедший?

– Когда речь заходит о египтологии, он теряет рассудок. Один-единственный раз меня угораздило выставить в витрине пару древних сосудов, так он ворвался в магазин и битых два часа читал мне лекцию о восемнадцатой династии. Никогда в жизни не притронусь ни к каким саркофагам, только бы не видеть его больше! Идем обедать, если повезет, он нас не заметит!..

Жиль Вобрен напрасно тешил себя надеждой ускользнуть от зорких глаз Адальбера: со своими редкими волосами, крупным носом и властным взглядом из-под тяжелых век он походил на Юлия Цезаря или на Людовика ХI – в зависимости от освещения. 3апоминающееся лицо, внушительная фигура – изрядно заплывшая жирком, зато всегда в безупречно элегантном костюме, с бутоньеркой в петлице – в общем, не заметить его было трудно. Спутник у него был не менее примечательный, хоть и в другом роде, поэтому, когда они вошли в ресторан и метрдотель услужливо поспешил им навстречу, почти все головы повернулись в их сторону. Несколько рук поднялось вверх, приветствуя Вобрена. Им пришлось даже задержаться у одного столика, за которым очень красивая женщина повелительно вскинула унизанную жемчугами ручку, требуя, чтобы антиквар представил ей Морозини. В результате, усевшись наконец за столик, друзья обнаружили, что Адальбер и Сигизмунд оказались их ближайшими соседями. Волей-неволей пришлось поздороваться, но, слава Богу, этим и ограничились, и обед, к удовольствию обоих друзей, протекал своим чередом до самого десерта.

Однако Альдо не мог не заметить, что молодой Солманский то и дело посматривает на него. Время от времени поляк заговорщицки улыбался, что и раздражало Морозини, и немного тревожило: было очевидно, что юноша сильно захмелел. Так же очевидно было и то, что Адальбер чувствовал себя не в своей тарелке. Он явно спешил покончить с обедом раньше соседей, и без особого труда добился результата. Альдо увидел, как он поднялся, взял своего спутника под локоть и повел его к выходу, но вдруг Сигизмунд резким движением высвободился и, покачнувшись, остановился перед тем, кого, очевидно, избрал мишенью своего раздражения, несмотря на все попытки Адальбера увести его. Глуповатая пьяная улыбка на его лице приняла угрожающий вид.

– Решительно... ик!.. нельзя и шагу ступить, чтобы не наткнуться на вас, князь... как вас там?.. С-сначала... в поезде... у дверцы, когда моя... моя сестра решилась п-покончить со всем этим... П-потом на вокзале... теперь здесь... П-по-моему, вы... вы з-занимаете чересчур много места.

– Это вам, похоже, на вашем месте не сидится, – презрительно бросил Альдо. – Кто не желает встречаться с людьми, остается дома.

– Я х-хожу... куда х-хочу... и...

– Я тоже.

– И д-делаю, что х-хочу... а я х-хочу... убить вас, потому что мне к-кажется, вы чересчур внимательны... ик!.. к моей сестре!

– Господин Видаль-Пеликорн, – вмешался Вобрен, – я могу помочь вам вывести этого грубияна... если вам трудно одному.

– Нет-нет, я сам справлюсь! Довольно, Солманский, идемте! Вы слишком много выпили, на нас уже смотрят. Я отвезу вас домой...

– Н-ни... н-ни за что! Мы с-собирались... в клуб... играть.

– Будет удивительно, если вас пустят туда в таком состоянии, – рассмеялся Альдо.

– Я тоже так думаю, – кивнул Видаль-Пеликорн. – Пойдемте, Сигизмунд, вам пора домой! До свидания, господа!

– Я с-сказал, что х-хочу... х-хочу убить этого человека! – заупрямился Солманский. – К барьеру!

– Потом, потом! Сперва надо привести вас в порядок, мы вернемся позже...

С помощью метрдотеля, поспешившего на выручку, Адальберу удалось вывести Солманского из ресторана. Альдо проводил их задумчивым взглядом, пытаясь понять, с какой стати Видаль-Пеликорн завязал столь тесную дружбу с братом Анельки. В отношении его самого Адальбер вел себя безупречно: кивнул, как едва знакомому человеку. Разумеется, лучше, чтобы о деле, с недавних пор связавшем их, никто не знал как можно дольше.

Пару минут спустя снова затарахтел мотор «Амилькара». Жиль Вобрен пожал плечами:

– Не хотел бы я иметь такого попутчика. Но объясни мне, почему этот поляк... ведь он поляк, я не ошибся?

– Не ошибся.

– Почему он рвется пустить тебе кровь? Что ты сделал его сестре?

– Абсолютно ничего. Мы встретились с ней всего раз или два, она... она была мила со мной, не более того. Только пьяному могло почудиться...

– Возможно, – задумчиво протянул антиквар, – но всем известное выражение «In vino veritas» получило очередное подтверждение. Этот молодой человек тебя ненавидит, старина, и я бы посоветовал тебе остерегаться его.

– Да что он мне сделает? На дуэлях давно никто не дерется...

– Есть другие способы. Но теперь ты, по крайней мере, предупрежден...

Примерно то же и почти теми же словами высказал ему Адальбер наутро по телефону.

– Я не думал, что молодой Солманский так зол на вас. Как только он вас увидел, не мог больше говорить ни о чем другом – рассказывал мне, какой вы негодяй. И начал пить как сапожник.

– Это я заметил, но каким образом вы оказались с ним в приятельских отношениях?

– Чистой воды стратегия, друг мой. Для осуществления наших планов мне нужно стать своим человеком в доме. Подружиться с ним не составило труда: достаточно было один раз сводить его в клуб на улице Руаяль. Ему повезло, он немного выиграл и теперь просто обожает меня. Ну а как ваши дела?

– Я вчера виделся с Фэррэлсом. Но сегодня у меня назначена еще одна важная встреча, поэтому я все расскажу вам позже. Где мы сможем увидеться – ведь, если я правильно понял вас вчера, никто не должен знать, что мы знакомы?

– Да, пока так будет лучше. Приходите ко мне вечером попозже, когда совсем стемнеет...

– Мне, наверное, следует обзавестись широкополой шляпой и серым плащом? – рассмеялся Альдо. – Или лучше полумаской, как у нас в Венеции?

– Вы, венецианцы, – последние романтики на этой земле! Приходите часам к девяти. Мы с вами перекусим и все обсудим.

Ботанический сад, расположенный на территории Булонского леса, между Песчаными и Мадридскими воротами, был основан в 1860 году для того, чтобы «собрать вместе породы животных, которые могут отдавать свою силу либо мясо, шерсть и другие продукты на пользу промышленности или торговле, или же послужить для нашего отдыха». Там было немало любопытного: питомник для разведения шелковичных червей, большая вольера, птичий двор, обезьянник, аквариум, бассейн с тюленями, огромная оранжерея и еще сотня других «чудес», ежедневно привлекавших сюда множество ребятишек не только из близлежащих кварталов, но и издалека. Для лакомок-детей и для взрослых тоже: в прелестном чайном салоне под открытым небом имелся большой выбор эклеров, ромовых баб, мороженого и «султанов» – восхитительных пирожных с ванильным кремом. Здесь можно было попировать, одновременно услаждая свой слух музыкой: рядом, в беседке, оркестр из шестидесяти музыкантов все лето давал с трех до пяти часов прекрасные концерты. И наконец – великолепное развлечение для детворы! – каждый желающий мог объехать большую лужайку верхом на ослике, пони, зебре, верблюде, слоне или даже страусе... В этот Эдем от ворот Майо ходил маленький поезд, но Морозини приехал сюда на такси.

Подойдя к террасе чайного салона, он тотчас увидел Анельку – девушка сидела за столиком со своей горничной. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву каштана, играли на ее светлых волосах и круглой шляпке, украшенной голубыми перьями зимородка. Маленькой ложечкой она рассеянно ковыряла клубничное мороженое...

Не имея пока возможности действовать, Альдо сел так, чтобы Анелька его заметила, и заказал чай и ромовую бабу – однако забыл о них, куда большее удовольствие ему доставляло созерцание нежной, как лепесток цветка, щечки и тонкого профиля. В обрамлении пышной зелени, среди детских голосов и взрывов смеха, над которыми плыли звуки вальса из «Веселой вдовы», девушка являла собой очаровательную картину. Она была так хороша, что сумела зажечь огонь страсти даже в сердце такого женоненавистника, как Фэррэлс. Альдо с бесконечной горечью думал о том, какое немыслимое блаженство ожидает торговца оружием в первую брачную ночь.

Вдруг, взглянув на крошечные, украшенные бриллиантами часики на запястье, Анелька откинулась на спинку стула и огляделась. Она сразу заметила Морозини, опустила веки и едва заметно улыбнулась, затем повернулась к оркестру. Морозини понял: надо ждать. Вскоре музыка смолкла; горничная подозвала официанта, расплатилась, и обе женщины встали. Толпа вокруг гомонила, как это всегда бывает после концерта. Альдо бросил на стол банкноту и приготовился следовать за прелестной полькой.

Неспешным прогулочным шагом Анелька направилась к загону с ламами, затем пересекла островок зелени – питомник карликовых деревьев – и остановилась у бассейна с тюленями. Публика охотно задерживалась здесь, глядя, как эти морские красавцы плюхаются в воду с искусственной скалы, выныривают, блестя атласными боками, весело выплевывают струйки воды и ловят на лету брошенную им рыбу. В сутолоке Альдо смог приблизиться к Анельке – девушку на минуту загородила от Ванды нянька-англичанка с громоздкой коляской, в которой щебетали малютки-близнецы.

– Где мы сможем поговорить? – прошептал он.

– Идите к оранжерее! Я подойду туда.

Морозини выбрался из толпы и направился к большому стеклянному сооружению – это было самое тихое место во всем саду. Здесь стояла влажная жара; папоротники и лианы простирались, насколько хватало глаз. Птицы порхали под самым потолком над кронами высоких банановых пальм, садились на зеленые от мха стенки гротов, над которыми трепетали листья папоротника. Красивее всего был небольшой водоем. Покрытый лотосами и водяными лилиями, он поблескивал между двумя газонами ослепительно яркой зелени. Альдо остановился около него и стал ждать.

Послышался скрип гравия под легкими шагами; князь обернулся – Анелька стояла перед ним. Одна.

– Где же ваш цербер? – улыбнулся он.

– Никакой это не цербер. Ванда беззаветно предана мне. Она без колебаний бросилась бы в этот пруд, если бы я попросила.

– В худшем случае промочила бы ноги; но вы правы – это о чем-то говорит. Вы оставили ее снаружи?

– Да. Я сказала ей, что хочу погулять здесь одна. Она ждет напротив входа, у тележки продавца вафель. Она обожает вафли...

– Благословим же эту маленькую слабость Ванды! Хотите прогуляться немного?

– Нет. Вон там, у скал, есть скамья. Давайте сядем и поговорим.

Чтобы Анелька не испачкала свой белый костюм, Альдо достал из кармана носовой платок и расстелил его на каменном сиденье. Спутница поблагодарила его улыбкой и села, чинно сложив на своей зеленовато-синей, в тон шляпке, сумочке ручки, затянутые в перчатки из такой же кожи. Она молчала, как будто не решаясь заговорить или не зная, с чего начать. Альдо пришел ей на выручку.

– Итак, – произнес он ласково, – вы, наверно, хотели сказать мне что-то очень важное, если попросили встретиться с вами... тайком?

– Отец и брат убили бы меня, если бы узнали. Они вас ненавидят...

– Не понимаю, за что.

– Это связано с разговором, который вы имели вчера с сэром Эриком. Когда вы ушли, у отца и Сигизмунда произошла очень неприятная сцена с моим... женихом. Состоялось бурное объяснение по поводу нашего сапфира, нашей фамильной драгоценности. Вы, кажется, посмели сказать, что...

– Минутку! Я не намерен обсуждать эту тему с вами. И меня очень удивляет, что сэр Эрик затеял этот разговор при вас.

– Это было не при мне... но я умею подслушивать за дверью, когда мне нужно что-то узнать.

Морозини рассмеялся:

– Вот, оказывается, чему учат девушек в знатных польских семействах?

– Нет, конечно. Но я давно поняла, что не всегда следует придерживаться высоких принципов и хороших манер.

– Не могу с вами отчасти не согласиться. Но скажите же мне наконец, что побудило вас осчастливить меня этим свиданием.

– Я пришла сказать вам, что я вас люблю.

Она проговорила это просто, почти застенчиво, тихим, но твердым голосом, не решившись, однако, поднять глаза на Альдо. Тот был ошеломлен.

– Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас сказали? – пробормотал князь, силясь проглотить ком, внезапно закупоривший горло.

Прекрасные золотистые глаза на миг встретили взгляд Альдо и снова опустились.

– Наверно, – тихо сказала Анелька, вся порозовев, – я опять нарушаю приличия, но бывают минуты, когда надо, не таясь, говорить все, что у тебя на сердце. Вот я так и сделала. Это правда, я люблю вас...

– Анелька! – выдохнул князь, потрясенный до глубины души. – Как бы я хотел вам верить!

– Почему же вы не можете поверить мне?

– Но... вспомните нашу первую встречу. Из-за того, что я видел в Вилануве. Ладислава.

Грациозным движением ручки девушка отмахнулась от этого воспоминания, как от назойливой мухи.

– О! Вы о нем?.. Мне кажется, я забыла его сразу, как только встретила вас. Знаете, в молодости, – продолжала эта пожилая особа девятнадцати лет от роду, – хочется изменить свою жизнь во что бы то ни стало, а потом нередко оказывается, что все было ошибкой. Так произошло и со мной, а теперь я знаю: я люблю вас, только вас. А вы – вы могли бы полюбить меня?

Изо всех сил сдерживая желание немедленно заключить девушку в объятия, Альдо склонился к ней и взял ее ручку в свои.

– Помните, что я говорил вам в Северном экспрессе? Невозможно не полюбить вас. Какой мужчина, достойный называться мужчиной, смог бы устоять перед вами?

– Но вы ведь устояли, вы же отказались сойти со мной в Берлине?

– Быть может, тогда я еще не до конца потерял голову? – с усмешкой предположил Альдо и, отогнув край перчатки, приник губами к шелковистой коже запястья.

– А теперь потеряли?

– Во всяком случае, близок к этому. Но не заставляйте меня грезить наяву, Анелька! Вы теперь помолвлены, и вы сами согласились на эту помолвку.

Она резко вырвала ручку и сдернула перчатку. В солнечном блике на ее безымянном пальце сверкнул великолепный сапфир густо-василькового цвета в окружении бриллиантов.

– Посмотрите, какими красивыми кандалами этот человек приковал меня к себе! Он внушает мне страх... Он сказал, что этот камень вселяет мир в душу и изгоняет ненависть из сердца того, кто его носит...

– ...И побуждает хранить верность, – добавил Морозини. – Я знаю, что говорит предание...

– Но я не хочу... Я хочу быть счастливой с тем, кого выбрало мое сердце, хочу подарить ему себя, родить ему детей... Почему вы отказываетесь от меня, Альдо?

В ее прекрасных глазах стояли слезы, влажные розовые губки, похожие на омытые водой кораллы, задрожали, приблизившись к его лицу.

– Разве я говорил когда-нибудь подобную глупость? – воскликнул Морозини, привлекая девушку к себе. – Конечно же, я не отказываюсь от вас, я люблю вас... я...

Губы Анельки заглушили последнее слово, и Морозини забыл обо всем на свете. Ему казалось, будто он погружается в букет цветов; трепещущее юное тело тянулось к нему, словно звало. Это было блаженство и мучение одновременно: так бывает, когда видишь чудесный сон и знаешь, что это только сон и пробуждение неминуемо... Он не знал, сколько длилось волшебное забвение, и вдруг Анелька выдохнула:

– Так возьмите меня! Сделайте меня вашей навсегда.

Предложение было настолько неожиданным, что Альдо вернулся с небес на землю.

– Как? Здесь, сейчас?.. – вырвалось у него с коротким смешком, и девушка тоже засмеялась в ответ, касаясь губами его губ.

– Конечно, нет, – весело отозвалась она, – но... немного позднее.

– Вы все еще хотите, чтобы я увез вас? Кажется, сегодня вечером есть поезд в Венецию...

– Нет. Не сегодня. Еще рано!

– Почему же? В ваших речах я не вижу логики, любовь моя. Тогда, между Варшавой и Берлином, вы хотели, чтобы я увез вас немедленно, прямо в одном халатике, а теперь, когда я предлагаю вам уехать вместе, вы говорите, что еще рано. Подумайте, от чего вы отказываетесь! Восточный экспресс – дивный поезд, поистине созданный для любви... как и вы. У нас будет купе из красного дерева, обитое бархатом... нет, лучше два купе, чтобы соблюсти приличия, но смежных, и нынче же ночью вы станете моей женой, а в Венеции священник обвенчает нас. Анелька, Анелька, вы сводите меня с ума, так потеряйте рассудок тоже, не думайте о последствиях!

– Если мы хотим быть счастливы, о том, что вы называете последствиями, нельзя забывать. Мой отец и мой брат...

– Вы, надеюсь, не настаиваете, чтобы мы взяли их с собой?

– Нет, конечно, но я хочу, чтобы мы отложили путешествие в дивном Восточном экспрессе на несколько дней. До вечера моей свадьбы, хорошо?

– Что вы такое говорите?

Альдо отодвинулся на самый край скамьи, чтобы видеть ее всю, и с тревогой спрашивал себя: что, если эта восхитительная девушка и впрямь безумна, но не так, как хотелось бы ему? Но нет – она смотрела на него с лукавой улыбкой, очаровательно наморщив носик.

– Чего же вы испугались? – сказала Анелька – так разговаривала бы взрослая рассудительная женщина с глупеньким мальчиком. – Это единственная разумная вещь, которую мы можем сделать...

– Вот как? Объясните, пожалуйста, я не понимаю.

– Скажу вам даже больше! Это не просто разумно, тут ваши интересы совпадают с интересами моей семьи. Чего хочет отец? Чтобы я вышла замуж за сэра Эрика Фэррэлса, который накануне свадьбы подпишет документ, обеспечивающий мне солидное состояние, и в этом я отцу отказать не могу. Бедный, ему так нужны деньги!.. Но я – я ни за что не хочу принадлежать этому старику. Не хочу, чтобы он раздевал меня, прижимая к своему телу... Какая мерзость!

От будущего, ожидавшего юную польку, и откровенности, с которой она описывала предстоящую брачную ночь, у Альдо пересохло в горле. Внезапно охрипшим голосом он смог только произнести: «И что же?»

– А вот что. Свадьбу устраивают в замке в провинции, но с большой пышностью. После церемонии состоится обед, на который съедется множество гостей, а потом фейерверк. Вам нужно будет просто приехать туда на машине и ждать меня где-нибудь в глубине парка. Я приду к вам, и мы уедем все втроем.

– Втроем?

– Ну конечно! Вы, я и... сапфир. Ваш, то есть наш сапфир. Я никогда не узнаю, кому он на самом деле принадлежит, так вот вам лучший способ все уладить: он будет нашим, и кончено!

– А вы полагаете, Фэррэлс возьмет его с собой в провинцию?

– Я не полагаю – я знаю. Он не хочет с ним расставаться ни на день. Накануне венчания состоится гражданское бракосочетание, а потом прием; я буду на нем в платье цвета луны, как в «Ослиной шкуре», с единственным украшением – «Голубой звездой». Платье уже шьют, так что все будет проще простого.

– Вы так думаете? Святая наивность! Как только вы исчезнете – особенно если вместе с вами исчезнет сапфир, – первое, что сделает Фэррэлс, – аннулирует брачный договор, и ваш дражайший папочка не получит ни сантима.

– Получит! Да еще больше, чем вы думаете! Мы устроим, чтобы все выглядело так, будто меня похитили бандиты. Подбросим записку с требованием выкупа. Меня станут повсюду искать, не найдут и решат, что похитители убили меня. Все будут в отчаянии, и сэру Эрику ничего другого не останется, как попытаться утешить моих родных... А мы тем временем будем счастливы вдвоем, – заключила Анелька с обезоруживающей простотой. – Ну, что вы скажете о моем плане?

Первое остолбенение прошло, и Морозини, не в силах больше сдерживаться, расхохотался:

– Скажу, что вы начитались романов или у вас чересчур богатое воображение... или то и другое. Но беда в том, что вы считаете всех вокруг круглыми глупцами. Сэр Эрик – весьма влиятельный человек. Предположим, я умчу вас прочь на горячем коне – вся французская полиция немедленно будет поднята на ноги. На всех границах, в любом порту нас будут ждать...

– Вовсе нет. В записке мы напишем, что, если в дело вмешают полицию, меня убьют.

– У вас на все готов ответ... почти на все! Но есть одна важная деталь, о которой вы забываете, – вы сами!

Глаза Анельки широко раскрылись:

– Что вы имеете в виду?

– То, что вы, без сомнения, одна из прекраснейших женщин Европы, а титул княгини Морозини возведет вас на пьедестал, перед которым преклонит колена вся Венеция. Молва не знает границ и может достичь ушей ваших убитых горем близких. Им не составит труда найти вас, и тогда – прощай, наше счастье!

– А что изменится, если я уеду с вами сегодня же, как вы хотите! Поверьте мне, вам нечего бояться! Вот вам порука: вы можете сделать меня своей любовницей до свадьбы. Завтра же... или когда вы хотите, я стану вашей.

У Альдо закружилась голова. На миг им овладело то же безумие: так велико было искушение послушаться Анельку, взять ее здесь же, в укромном уголке какого-нибудь грота или в миниатюрном девственном лесу. К счастью, рассудок быстро вернул князя с небес на землю. Знать, что настанет день, когда она будет принадлежать ему, – это уже блаженство...

– Нет, Анелька. Пока между нами стоит Фэррэлс, я этого не сделаю. Я хочу, чтобы мы принадлежали друг другу свободно и открыто, а не тайком. А что до нашего бегства – лучше откажитесь от вашей затеи с выкупом, это бесчестно. Я не могу пойти на такое.

– Но это же единственный способ отвести подозрения от вас!

– Найдем какой-нибудь другой. Дайте мне подумать. Мы увидимся снова на днях. А теперь нам надо расстаться! Ваша Ванда, должно быть, уже уничтожила все запасы продавца вафель...

– Но как же мы встретимся снова?

– Я живу у вашей соседки, маркизы де Соммьер, она моя двоюродная бабушка. Бросьте записку в почтовый ящик. Я приду, куда только вы прикажете...

В подтверждение своих слов Альдо легонько поцеловал девушку в кончик носа, затем мягко отстранил:

– Как ни жаль, но придется отпустить вас на свободу, моя дивная райская птичка!

– Уже?

– Увы, да! Я не могу не согласиться с вами: сколько бы времени мы ни провели вдвоем, покидать вас всегда будет слишком рано.

Альдо умолк, испытывая странное – и пренеприятное! – чувство полного поражения. Анелька была права. Несообразность ее плана заставила его выступить адвокатом дьявола, но то, что предложил он сам, повинуясь внезапному порыву страсти, было столь же безрассудно. Однако разве не стоило рискнуть всем ради этого божественного создания, этой девушки, которая сама пришла к нему со словами любви? Князь казался себе чересчур осторожным Иосифом перед юной и восхитительной женой Потифара. Одним словом Альдо чувствовал себя смешным. Не говоря , уже о том, что в этом бредовом – по крайней мере, на первый взгляд – плане заключалось и решение его проблемы: получить сапфир для Симона Аронова, чтобы затем отправиться на поиски остальных камней...

Он встал, взяв девушку за руки, поднял ее со скамьи и обнял.

– Вы правы, Анелька, а я просто глупец! Если вы согласитесь жить некоторое время, никому не показываясь, у нас, может быть, есть шанс на успех...

– Я согласна на что угодно, лишь бы быть с вами, – вздохнула девушка, и голубые перья на ее шляпке коснулись шеи Альдо.

– Дайте мне два-три дня, я все обдумаю и решу, как нам лучше это устроить. Вы же знаете, ради вас я готов на все, на любое безрассудство... Но вы – уверены ли вы, что никогда об этом не пожалеете? Вы отказываетесь от жизни, достойной королевы...

– Чтобы стать княгиней? Это немногим хуже...

– Если вы отступитесь в последний момент, то нанесете мне жестокий удар, – проговорил Морозини очень серьезно, но девушка, привстав на цыпочки, прижалась губами к его губам.

Он улыбнулся ей на прощание, поклонился, на восточный манер прижав руку к сердцу, и направился к выходу, как вдруг Анелька окликнула его:

– Альдо!

– Да, Анелька?

– Еще одно слово! Если вы не приедете в вечер моей свадьбы, если мне придется подвергнуться домогательствам сэра Эрика, я не увижу вас больше никогда в жизни! – воскликнула она с поразившей его серьезностью. – Потому что, если вы не сдержите обещания, значит, вы не любите меня так, как я вас люблю. Тогда я возненавижу вас...

Мгновение князь стоял неподвижно, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти ее дивный образ, затем, не прибавив ни слова, низко склонился перед ней и вышел из оранжереи.

Вернувшись на улицу Альфреда де Виньи, Морозини попытался привести в порядок свои мысли, но смятение не оставляло его. Он еще вдыхал свежий и нежный аромат духов Анельки, еще ощущал губами сладость ее губ. В чувствах своих Альдо не сомневался ни на миг: он готов был рискнуть всем ради этой девушки, пойти на любое безумство, лишь бы она принадлежала ему и он мог бы обожать ее всю жизнь. Но имел ли он право считать себя по-настоящему свободным – ведь миссия, доверенная ему Симоном Ароновым, еще не выполнена?

«Если бы я не должен был скоро увидеться с Видаль-Пеликорном, я бросился бы к нему сейчас же! Мне просто необходимо обсудить все это с ним. Когда затеваешь такое дело, чтобы оно не обернулось катастрофой, его помощь очень не помешает!»

Г-жу де Соммьер Морозини нашел в зимнем саду в обществе Мари-Анжелины. Как обычно, маркиза потягивала шампанское, рассеянно слушая компаньонку, читавшую ей божественный пассаж из Марселя Пруста – одну из тех фраз, от которых, если читать их вслух, можно задохнуться, ибо они занимают страницу, а то и больше.

– А! Вот и ты, – воскликнула она с довольным видом. – Я не видела тебя, кажется, уже целый век. Ты, надеюсь, обедаешь с нами?

– Увы, тетя Амелия, – ответил Альдо, целуя ее прекрасную, хоть и увядшую уже руку. – Сегодня меня ждет друг.

– Опять? Мне, между прочим, очень любопытно узнать, как прошла твоя встреча с этим мерзавцем Фэррэлсом!.. Хочешь шампанского?

– Нет, спасибо. Я зашел только поцеловать вас. А теперь мне надо переодеться.

– Что с тобой поделаешь! Скажи Сиприену, пусть приготовит эту проклятую машину, что ездит на бензине и отвратительно воняет, – она не стоит доброй упряжки рысаков, и не уговаривай меня!

– Вы так добры, мне неприятно отказываться, но это совершенно ни к чему. Друг, к которому я иду, живет совсем рядом. На улице Жуффруа. Я пройдусь пешком через парк...

– Как хочешь. Если вернешься не очень поздно, заходи поболтать! Ты последнее время так часто меня целуешь, что это уже стало привычкой, которая мне бесконечно дорога. План-Крепен, оставьте несравненного Марселя и ступайте распорядитесь, чтобы обед подали пораньше! Я немного проголодалась, пора бы и за стол.

Маркиза уже отобедала, когда Морозини вышел из дома и направился к проспекту Ван-Дейка, обогнув особняк Фэррэлса, окна которого, по обыкновению, светились тысячей огней. Альдо мысленно послал поцелуй той, что владела его помыслами, и вошел под сень деревьев парка Монсо. Это было как нельзя более кстати: испокон веков ночные прогулки дороги сердцам всех влюбленных.

Князь шел своим широким неспешным шагом, вдыхая свежие запахи майской ночи, как вдруг что-то тяжелое ударило его в затылок... потом еще раз – в висок... и он бесшумно рухнул на посыпанную песком аллею...

В тишине раздался смех – странный смех скрипучий и злобный.

 

Глава 7

Сюрпризы аукциона на улице Друо

Князь чувствовал себя так, будто по нему прокатился дорожный каток. Если не считать ног болел каждый дюйм тела, и, как будто этого было мало, какой-то безжалостный палач изощрялся, усиливая страдания Альдо.

– Ребра помяты, больше ничего серьезного! В вашем доме это уже становится системой, пропыхтел кто-то над его головой. – Повезло ему, что там случились вы, мадемуазель.

– То была воля Божья – я ведь возвращалась с вечерни, – отозвалась Мари-Анжелина. Я закричала, и эти негодяи убежали...

– Я недалек от мысли, что он обязан вам жизнью. Похоже, его хотели забить до смерти. О!.. Смотрите, он, кажется, приходит в себя!

Действительно, Альдо делал попытки приподнять веки, весившие не меньше тонны каждая. Первое, что он увидел, было обрамленное бородой лицо в ореоле света зажженных люстр; два внимательных глаза всматривались в него сквозь стекла пенсне, а две руки, по-видимому, принадлежавшие тому же человеку, продолжали его ощупывать.

– Больно! – застонал он.

– Да он у вас неженка!

– Может быть, ему и правда больно? – Это уже было контральто г-жи де Соммьер. – Вы бы лучше помогли ему, чем его терзать!

– Чуточку терпения, моя дорогая. С ребрами мы ничего сделать не можем, только наложить повязку, а вот от ушибов я приготовлю для него чудодейственный бальзам. Недолго он останется таким синим.

Альдо удалось наконец поднять голову – она гудела, как соборный колокол. Он узнал свою комнату, свою кровать, вокруг которой собралось весьма представительное и благородное общество: маркиза сидела в кресле, Мари-Анжелина на стуле, доктор порхал вокруг, гудя, как шмель, а Сиприен стоял в дверях, отдавая приказ лакею принести бинты Вельпо – да пошире! – из аптечного шкафчика.

В голове у Альдо окончательно прояснилось, и он вспомнил, что произошло и куда он направлялся, когда на него напали.

– Тетя Амелия, – выдохнул он, – мне надо позвонить.

– Ну-ну, мой мальчик, не говори глупостей! Не успел в себя прийти, и в первую очередь думаешь о телефоне. Подумал бы лучше, кто мог такое с тобой сделать. Может быть, ты знаешь...

– Понятия не имею, – солгал Альдо – на самом деле у него была на этот счет мысль, и даже не одна. – Я хочу позвонить, потому что друг ждал меня к обеду, он, наверное, беспокоится. Который час?

– Половина одиннадцатого. О том, чтобы ты спустился в привратницкую, не может быть и речи. Сиприен все передаст твоему другу, назови только номер.

– Пусть поищет в моем пиджаке записную книжку в черном сафьяновом переплете и найдет там номер господина Адальбера Видаль-Пеликорна. Пусть расскажет, что со мной случилось, и ничего больше.

– Что, по-твоему, он может еще сказать? Мы ведь ничего не знаем. Ты слышал, Сиприен?

Просьба была выполнена быстро и в точности. Вернувшись, старик-дворецкий сообщил, что «друг господина князя» передает свое сочувствие, желает скорейшего выздоровления и просит сообщить, когда можно будет зайти справиться о его здоровье...

– Завтра! – отрезал Альдо, невзирая на протесты обеих дам. – Я должен повидаться с ним как можно скорее...

Через четверть часа, как следует смазанный арникой – чудодейственный бальзам еще не прибыл – и перевязанный, как египетская мумия, Альдо благодарил доктора за заботу, а мадемуазель дю План-Крепен – за ее своевременное вмешательство. Ему хотелось спать, но г-жа де Соммьер, выставив всех за дверь, определенно не собиралась покидать свое кресло.

– А вы разве не идете спать, тетя Амелия? – намекнул ей внучатый племянник. – По-моему, я доставил вам сегодня немало беспокойства, вы, должно быть, устали...

– Та-та-та-та! Я прекрасно себя чувствую. Что до тебя, если у тебя было достаточно сил, чтобы бежать к телефону, так хватит на то, чтобы поговорить со старухой-теткой! Не будем кружить вокруг да около: это ведь дело рук моего соседа, этого дьявола Фэррэлса?

– Откуда же мне знать? Я никого и ничего не видел. Меня оглушили сзади, и я потерял сознание. Но скажите лучше, что делала ваша компаньонка в парке в девять часов вечера? Я слышал, она сказала, что возвращалась с вечерни, но это, кажется, не самая короткая дорога от церкви Святого Августина?

– Да и вечерня окончилась много раньше! План-Крепен, мой мальчик, шла за тобой... по моему приказу!

– Вы послали ее следить за мной? Девицу, в парк, затемно? Почему же не Сиприена?

– Он слишком стар! К тому же привык выступать величественно, будто сопровождает августейшую особу. План-Крепен – другое дело: она, как все святоши, умеет быть незаметной, ходить на цыпочках, к тому же проворна и ловка, как кошка, хотя по виду не скажешь. И наконец, ее любопытство никогда не дремлет. С тех пор, как ты побывал у Фэррэлса, она просто места себе не находит. Признаюсь, я имела дерзость отправить ее по твоему следу, но так или иначе, она бы сама побежала за тобой!

– Господи! – простонал Альдо. – Никогда бы не подумал, что я попал в филиал Секретной службы. Надеюсь, вы хоть не сообщили в полицию?

– Нет. Но у меня есть один старый друг, который в свое время был знаменитостью на набережной Орфевр, и он мог бы...

– Ради всего святого, тетя Амелия, не надо! Такие дела я привык улаживать сам!

– Тогда расскажи мне, что у тебя произошло с этим торговцем пушками. Человек, истребляющий людей сотнями, не задумываясь прикажет убить под покровом темноты того, кто ему мешает.

– Все может быть, но я так не думаю, – покачал головой Альдо – ему вспомнился злобный скрипучий смех, который он услышал, перед тем как потерял сознание. У сэра Эрика голос был теплый и мелодичный, он не мог бы издать такой звук. Какой-нибудь головорез на жалованье? Но в том смехе слышалась ненависть, а у наемного убийцы не было бы причин затаить на Альдо зла.

Решив подумать над этим вопросом позже, когда не будет так болеть голова, князь рассказал о своем разговоре с Фэррэлсом. Наибольшее впечатление на маркизу произвела трагическая история «Голубой звезды»; старая дама этого и не скрывала.

– Я всегда была уверена, – пробормотала она, – что счастья этот камень не приносит. С семнадцатого века в роду Монлоров разыгрывалась одна драма за другой, до тех пор пока имя не угасло. Наследников-мужчин не осталось, поэтому твоя мать и стала владелицей сапфира. Я бы предпочла, чтобы Изабелла с ним рассталась, но она любила этот камень, хотя, можно сказать, совсем его не носила. Она не верила в тяготеющее над ним проклятие, потому что, как и все мы, не знала того, что ты сейчас мне рассказал.

– Так вы думаете, что это правда? Фэррэлс рассказывал свою историю пылко и искренне, и все же мне трудно поверить, что мои предки могли...

Маркиза вдруг рассмеялась:

– И не стыдно тебе быть таким наивным, в твои-то годы? Твои предки, мои, да предки любого, кого ни назови, были всего лишь людьми, не чуждыми зависти, жадности и прочих пороков, свойственных человеческой натуре. И не говори мне, что в Венеции, где испокон веков вершилась самая страшная месть, где аква-тофана лилась рекой, как молодое вино во время сбора винограда, дела обстояли лучше! Когда приходишь в этот мир, надо принимать то, что найдешь в своей колыбели, и предков в том числе! Но теперь я сомневаюсь, чтобы наш сосед вздумал подсылать к тебе убийц – с какой стати, если он в выигрыше по всем статьям?..

– Вот и мне так кажется...

Зато у него имелось куда больше оснований подозревать Сигизмунда – хотя трудно было поверить, что этот желторотый юнец способен устроить засаду, требовавшую подготовки и главное – постоянной слежки. А свидание Альдо с Анелькой (о котором он ни словом не обмолвился г-же де Соммьер) – неужели кто-то видел их вдвоем, неужели кто-то шпионил за ними? Если так, то на первый план снова выходит Фэррэлс: раз уж он в самом деле так влюблен, как явствовало из его слов, то ревность его должна быть ужасна...

Несмотря на этот хоровод противоречивых догадок, кружившийся в его раскалывающейся от боли голове, Морозини все же уснул под действием успокоительного, которое доктор Беллак, вернувшись к себе, немедленно прислал со слугой. Доза, должно быть, была достаточной, чтобы уложить на месте лошадь: когда около полудня Альдо вынырнул наконец из тяжелого сна без сновидений, чувствовал он себя не свежее тарелки остывшего риса, к тому же был не в состоянии связать и двух мыслей. Однако о том, чтобы валяться в постели, не могло быть и речи: Видаль-Пеликорн, если он зайдет, как обещал, должен был увидеть его на ногах. Или хотя бы сидящим, и, уж конечно, одетым.

Морозини потребовал кофе – крепкого и, если можно, душистого, – затем с помощью Сиприена (и под его неодобрительную воркотню) справился с двумя нелегкими задачами: туалетом и одеванием. Взглянув на свое отражение в зеркале ванной комнаты, князь не удержался от вздоха: если Анелька увидит его теперь, она, быть может, с сожалением вспомнит юного Ладислава...

Одевшись, Альдо почувствовал себя лучше и решил обосноваться в маленькой гостиной на первом этаже.

Там и нашел его археолог ровно в три часа – Альдо курил одну сигарету за другой, сидя между бокалом коньяка и полной окурков пепельницей, окутанный клубами голубовато-серого дыма, такими густыми, что в комнате было почти невозможно дышать. Сиприен, введя Адальбера, кинулся открывать окно, а гость опустился в кресло.

– Господи! – воскликнул он. – Да здесь у вас не продохнуть! Вы что, избрали такой способ самоубийства – умереть от удушья?

– Ничего подобного, просто я много курю, когда размышляю.

– Ну и как? Это помогло вам найти ответы на интересующие вас вопросы?

– Нет! Я упираюсь в тупик...

Видаль-Пеликорн откинул со лба светлую прядь, уселся поудобнее и закинул ногу на ногу, подтянув кверху брюки, чтобы не смять складки.

– Расскажите мне все! Может быть, вдвоем нам будет легче разобраться. Но, во-первых, как вы себя чувствуете?

– Неплохо, насколько это возможно после колоссальной трепки. Я похож на галантин с трюфелями, на голове у меня громадная шишка, висок, как видите, изукрашен всеми цветами радуги, но в остальном я чувствую себя вполне хорошо. Ребра скоро заживут. Мне не по себе скорее оттого, что никак не удается распутать этот клубок.

– Я немного знаю Фэррэлса и плохо представляю его в роли этакого чванного феодала, посылающего слуг проучить своего обидчика. Начать с того, что у него вообще нет причин держать на вас зло, а потом, он скорее застрелил бы вас, причем не в спину. Он ценит благородство, особенно в себе самом...

– Не сомневаюсь, но одна веская причина у него есть: ревность...

И Морозини подробно рассказал и о своем разговоре с сэром Эриком, и о встрече в Ботаническом саду. Когда он умолк, Адальбер погрузился в такую глубокую задумчивость, что Альдо показалось, будто его друг уснул. Наконец веки его поднялись, глаза блеснули.

– Боюсь, я поспешил, заверив вас, что помогу разрешить вашу проблему, – произнес он своим тягучим голосом. – В свете того, что вы мне рассказали, многое меняется. Но скажите, это прелестное дитя, должно быть, не лишено воображения?

– Его у нее, пожалуй, даже с избытком. Вам ее план кажется безумным?

– И да и нет. Влюбленная женщина способна на многое, я бы даже сказал, на все, и если эта девочка вас действительно любит...

– Вы в этом сомневаетесь? – обиженно перебил его Альдо.

Археолог улыбнулся ему ангельской улыбкой.

– Нет, если опираться только на тот факт, что вы – неотразимый мужчина. Однако не слишком ли неожиданна подобная перемена чувств у девушки, которая дважды пыталась покончить с собой из-за другого? Хотя не исключено, что она прозрела, встретив вас. Девичье сердце в этом возрасте так переменчиво...

– Вы хотите сказать, что оно может перемениться еще раз? Поверьте, дорогой Адаль, я не настолько самодоволен, чтобы воображать, будто она будет любить меня до гробовой доски... но, признаюсь... вчерашний день многое для меня изменил, – проговорил князь с волнением, тронувшим его гостя, – и мне невыносима мысль о том, что придется отдать Анельку другому.

– Вас и правда глубоко зацепило, – констатировал Адальбер. – И если я верно читаю между строк, вы твердо решили похитить новобрачную в вечер ее свадьбы, как она вас просила.

– Да. Нашего дела это не упрощает, не так ли, и вы, должно быть, считаете меня безумцем?

– Все мы безумцы в той или иной мере... а ваше «безумие» так пленительно! Но во всей этой авантюре есть рациональное зерно: теперь мы знаем, что сапфир тоже поедет на свадьбу в замок. Поскольку я имею честь быть приглашенным, у меня будет случай, о каком я и не мечтал, продемонстрировать мои таланты и совершить подмену подлинника копией. Фэррэлс, разумеется, станет искать свою красавицу жену, но не сапфир – по крайней мере, какое-то время он будет по-прежнему считать себя его обладателем.

– Вы берете на себя самое трудное, – улыбнулся Альдо. Он почувствовал, что для него забрезжил лучик надежды.

– Каждому свое, – улыбнулся в ответ археолог. – Вот только вам не стоит бежать в тот же вечер с вашей красавицей, – по-моему, это неразумно. Есть все основания предполагать, что за вашей вчерашней встречей наблюдали, а если так, то всех собак спустят на вас. Когда вы приедете в Венецию, вас будут ждать прямо у дверей вашего дома.

– Не предлагаете же вы, чтобы Анелька уехала одна?

Разговор был прерван появлением Сиприена с серебряным подносом, на котором лежал большой квадратный конверт.

– Это принесли для вас от сэра Эрика Фэррэлса, – сказал старый слуга, подавая Морозини конверт.

Две пары глаз встретились – в них был один и тот же вопрос.

– Интересно! – присвистнул Альдо, наморщив нос, как будто принюхивался к лакомому блюду. – Не спрашивайте у меня разрешения прочесть, вы его уже получили.

В конверте было письмо и большая картонная карточка с золотыми буквами; Альдо, с удивлением пробежав ее глазами, передал своему собеседнику, а сам прочел несколько строчек, написанных твердым волевым почерком:

«Дорогой князь! Я только что узнал о происшедшей с вами неприятности и сожалею больше, чем вы, вероятно, предполагаете. Наша с вами ссора не должна быть помехой взаимному уважению, и я от души надеюсь, что вы не слишком пострадали и скоро поправитесь, а также что наши отношения еще могут стать дружескими и сердечными, несмотря на столь неудачное их начало. Поэтому моя невеста и я будем счастливы, если вы почтите своим присутствием нашу свадьбу. Я нахожу, что это будет самый лучший способ зарыть поглубже топор войны. Примите заверения...»

– Или этот человек невинен как агнец, или он величайший из лицемеров! – воскликнул Альдо, передавая послание Адальберу. – Не знаю почему, но я склоняюсь скорее к первому предположению.

– Я тоже... склонюсь, когда уясню себе, как он мог узнать, что с вами случилось, если сам в этом не замешан.

– Это как раз проще простого: утренняя месса в церкви Святого Августина! Компаньонка моей тети каждый день беседует там с кухаркой сэра Эрика и узнает от нее все, что происходит в его доме.

– Ах вот оно что! В таком случае тем более советую вам прислушаться к тому, что я только что сказал: если юная графиня хочет избежать брачной ночи, она должна исчезнуть одна, а вам следует оставаться на виду среди гостей, когда ее якобы похищение будет обнаружено. Это единственный способ заставить всех поверить в ее выдумку о бандитах и требовании выкупа... которая, в конце концов, не так уж плоха.

– Должно быть, вы правы, но она не согласится бежать без меня... да и куда она поедет?

– Об этом мы подумаем! – успокаивающим тоном проговорил Адальбер. – Как и о том, кому поручить сопровождать ее. Извините меня, друг мой, но я уже должен покинуть вас, – добавил он. – Мне предстоит уладить множество дел. Поправляйтесь, и главное – постарайтесь обрести прежний цвет лица к решающему дню. А меня ждет весьма насыщенная жизнь. Нет ничего полезнее для умственной деятельности, чем организация небольшого заговора!

– А что прикажете мне делать все это время? – проворчал Альдо вслед другу, уже готовому упорхнуть за дверь. – Сидеть сложа руки?

– Я уверен, вы найдете, чем заняться! Заклейте хорошенько висок пластырем, гуляйте, побывайте в музеях, повидайтесь с друзьями, только, умоляю вас, не приближайтесь к прекрасной Анельке на пушечный выстрел! Она будет в курсе наших планов, это я беру на себя...

– Только не забудьте посвятить в них и меня! – вздохнул Морозини.

От бесчисленных сигарет и разговора у него снова разболелась голова. В самом скверном расположении духа он поднялся к себе с намерением принять ванну, проглотить горсть таблеток аспирина и не выходить из комнаты до завтра. Если уж приходится бездействовать, надо воспользоваться этим, чтобы подлечиться! Обед он попросит принести ему в комнату, а потом сразу же ляжет.

Увы, как раз в тот момент, когда князь, подкрепившись, уже засыпал в мягкой постели, в дверь постучал Сиприен и доложил, что секретарша господина князя просит его к телефону по делу, не терпящему отлагательств.

– Она что, не могла подождать до завтра? – ворчал Морозини, натягивая халат и ища ногами домашние туфли, чтобы спуститься в привратницкую.

– Мадемуазель не виновата, – вступился за секретаршу Сиприен, – связи с Венецией нужно ждать четыре часа...

В привратницкой пахло вареной капустой и табаком. Жюль Кретьен, привратник, уступил Альдо свой стул и вышел покурить в сад, забрав с собой своего кота. Альдо взял трубку, надеясь, что связь прервалась, но нет – он услышал голос Мины и даже, как ему показалось, различил в нем раздраженные нотки:

– Мне сказали, что вы больны? Надеюсь, ничего серьезного, так, небольшое несварение желудка? Напрасно вы, когда бываете в Париже, проводите слишком много времени в модных ресторанах...

– Вы вытащили меня из постели, для того чтобы высказать мне это? – вне себя прорычал Морозини. – Рестораны тут ни при чем – я упал и сильно расшибся!.. Ну, что вы хотели мне сообщить такого безотлагательного?

– А вот что: работы невпроворот, я изнемогаю, и вам пора бы вернуться. Сколько еще продлится ваша отлучка?

«Что за наглость – она отчитывает меня?» – подумал Морозини, борясь с искушением немедленно отправить Мину к ее родным тюльпанам. К сожалению, кроме голландки, никто не смог бы вести дела в его отсутствие. К тому же он привык к своей секретарше и уже не мог представить, как будет работать без нее. Поэтому он лишь сухо бросил:

– Столько, сколько потребуется! Зарубите на вашем голландском носу: я здесь не прохлаждаюсь. У меня есть дела, кроме того, свадьба... одного родственника, на которой я должен быть шестнадцатого. Если у вас слишком много работы, позвоните графине Орсеоло. Она обожает заниматься антиквариатом и с удовольствием поможет вам.

– Спасибо, я уж как-нибудь сама справлюсь! Вот еще что: надеюсь, среди ваших многочисленных дел вы не забыли, что завтра на улице Друо состоится распродажа с аукциона драгоценностей княгини Апраксиной? В каталоге указан гарнитур из топазов и бирюзы – как раз то, что ищет синьор Рапалли ко дню рождения жены. Так что, если это не слишком нарушит ваши планы...

– Ради всего святого, Мина, я свое дело знаю! И оставьте этот желчный тон, он вам не идет. Можете не тревожиться, я буду на аукционе и...

– В таком случае мне остается только пожелать вам спокойной ночи. Еще раз прошу прощения, что побеспокоила!

И Мина швырнула трубку на рычаг, определенно выражая этим свое неодобрение. Альдо повесил трубку тихонько, решив, что глупо срывать раздражение на аппарате. Между тем он был зол, причем на себя. Что такое с ним творится? Ради этого аукциона стоило бы специально приехать из Венеции – и надо же, находясь в Париже, он вспомнил о нем только благодаря Мине! А все потому, что потерял голову из-за хорошенькой девчонки!

Поднимаясь в свою комнату, Морозини ругал себя на чем свет стоит. Неужели из-за Анельки он готов забыть все на свете – работу, которую любит, и даже благородную миссию, которую взял на себя? Любить Анельку – это блаженство, но нельзя же покупать его ценой таких жертв. Завтра на аукционе он вновь окунется в свою стихию, это пойдет ему на пользу. К тому же распродажа обещала быть исключительно интересной: в шкатулке недавно умершей русской княгини были, помимо других дивных украшений, две бриллиантовые слезки, когда-то принадлежавшие императрице Елизавете Петровне. За обладание ими многие коллекционеры готовы убить друг друга, так что торги будут захватывающими, как никогда!

Перед тем как снова улечься, Морозини позвал Сиприена:

– Будьте так добры, завтра утром, пораньше, пошлите шофера к господину Вобрену. Пусть попросит у него для меня каталог драгоценностей княгини Апраксиной и передаст, что я буду на аукционе к открытию.

...Большой аукционный зал на улице Друо был набит битком. Морозини с трудом пробирался к Жилю Вобрену, который самоотверженно удерживал для него стул в первом ряду.

– Если ты собираешься что-нибудь покупать, – шепнул он, усаживая Альдо на добытое с боем место, – могу только пожелать тебе: мужайся! Помимо Шоме, который приглядел для своей коллекции диадемы, и еще нескольких его собратьев с Рю-де-ла-Пэ и Пятой авеню, здесь Агахан, Карлос де Бейстеги и барон Эдмонд Ротшильд: убедись, какой успех имеют слезки царицы!

– Ты не останешься?

– Нет. Я хочу купить два диванчика-корзинки эпохи Регентства, они пойдут с торгов в соседнем зале. Если хочешь, встретимся у выхода.

– Идет! Кто освободится раньше, подождет другого. Ты пообедаешь со мной?

– При одном условии: наложи новый грим... а то этот не очень удачен, – с сардонической усмешкой посоветовал антиквар.

Пока Вобрен проталкивался к выходу сквозь форменную оранжерею из обильно украшенных цветами женских шляпок, Альдо огляделся, отметил среди присутствующих всех коллекционеров, которых упомянул его друг, и, кроме них, еще немало видных ценителей. Среди женщин тоже были знаменитости, пришедшие из любопытства и чтобы показать себя: актрисы Ева Франсис, великолепная Жюлия Барте, Марта Шеналь и Франсуаза Розэ – если называть только самых известных – соперничали в элегантности с певицей Мэри Гарден. В зале было также немало иностранцев, в первую очередь, разумеется, русские, многие из них пришли движимые благоговением к безвозвратно утерянному величию. Среди них выделялась высокая фигура князя Феликса Юсупова, убийцы Распутина, – этот человек был и оставался одним из красивейших мужчин своего времени. Князь стал в Париже комиссионером по продаже старинной мебели; он не собирался ничего покупать, просто сопровождал очень красивую женщину – княгиню Палей, дочь великого князя, пришедшую добавить свою эмигрантскую слезу на слезки императрицы Елизаветы.

Аукцион должен был вот-вот начаться, оценщик мэтр Лэр-Дюбрей, уже вооружился молоточком, его помощники Фалькенбер и Линзеле заняли свои места, как вдруг толпа всколыхнулась. К первому ряду, где двое молодых людей поспешно освободили места, плыла экстравагантная золотая шляпка, окутанная облаком черного газа, усыпанного золотыми горошинами, под которой можно было разглядеть маску мертвеца – эффект странного макияжа, белого, с зеленоватыми прожилками, – и живые горящие глаза маркизы Казати. Верная своей весьма своеобразной манере одеваться и страсти ко всему восточному, для посещения аукциона маркиза выбрала широкие золотые шаровары и длинную накидку из черного бархата.

«Луиза Казати здесь? – Морозини похолодел. – Теперь мне нипочем от нее не избавиться».

Он почти не удивился, заметив рядом с королевой Венеции стройную и изящную фигуру леди Сент-Элбенс в куда более скромном туалете от Редферна – голубой с белым крепдешиновый костюм и маленькая шляпка в тон. Досада Альдо усилилась: он сохранил не самые приятные воспоминания о визите, который нанесла ему красавица Мэри. «Похоже, они теперь неразлучные подруги, – проворчал он себе под нос. – Дай Бог, чтобы мне удалось от них улизнуть!..»

Увы, ему не могли помочь ни Бог, ни дьявол: маленький, украшенный бриллиантами монокль маркизы Казати уже нацелился на окружающих, подобно перископу подводной лодки. Альдо она засекла сразу, и рука в черной с золотом перчатке приветливо помахала, стараясь привлечь его внимание. Но, на его счастье, именно в эту минуту мэтр Лэр-Дюбрей призвал к тишине: аукцион был открыт.

Поначалу все шло довольно спокойно. Браслет из двадцати семи бриллиантов, серьги – два квадратных изумруда, окруженных бриллиантами, кольцо с двумя крупными солитерами, ожерелье из ста пятидесяти пяти жемчужин и брошь с тремя изумрудами были проданы быстро и по довольно высоким ценам, но настоящая лихорадка торгов была еще впереди. Эти украшения были хороши, но современной работы; все ждали старинных драгоценностей.

Первый шепоток пробежал по залу при появлении гарнитура из золота, топазов и бирюзы, того самого, о котором говорила Мина. Этот восхитительный убор, состоявший из колье, двух браслетов, серег и прелестной маленькой диадемы, получила когда-то прабабушка княгини Апраксиной в подарок от царя Александра I за оказанную государю благосклонность.

«Мина сошла с ума! – подумал Альдо. – Это слишком красиво для синьоры Рапалли: ей вот-вот стукнет семьдесят, это безобразная старуха!»

Однако он тотчас укорил себя за столь немилосердное суждение. Пусть Рапалли был нуворишем, это не мешало ему горячо любить свою супругу, очень милую старую даму. Альдо понимал, что она вряд ли когда-нибудь наденет весь этот аристократический убор, но такое доказательство любви мужа станет для нее драгоценнейшим из сокровищ, и она будет созерцать его с тем же благоговением, что и лик Мадонны. По мнению Морозини, это была более завидная судьба для украшений подобной ценности, чем сверкать на голове и груди модной куртизанки во время оргий в отдельных кабинетах «Кафе де Пари» или у Лаперуза. А между тем как раз покровитель одной из таких дам азартно набавлял цену, и Морозини устремился в бой. Победа досталась ему легко под неистовые аплодисменты Луизы Казати и всего русского кружка, которому быстро стал известен громкий титул покупателя.

Зал оживился. Только несколько державшихся особняком завсегдатаев казались безучастными. Это были пожилые люди, приходившие сюда каждый день как в театр; они сидели в углу, не обращая внимания на богатых ценителей. Одни листали каталоги, другие просто смотрели на еще не проданные драгоценности. Среди них выделялся один старик с совершенно белыми волосами – он сидел не шевелясь, как будто погруженный в глубокую задумчивость. Между полями помятой фетровой шляпы и воротником поношенного пиджака, покрой которого свидетельствовал, что он и его хозяин знавали лучшие дни, Альдо разглядел благородный профиль.

Старик сидел так неподвижно, что можно было принять его за мертвеца. Странно, но что-то в нем притягивало Морозини, какое-то смутное воспоминание, связанное с этим человеком, такое далекое, что он не мог его отчетливо сформулировать. Альдо очень хотелось бы увидеть лицо старика, но с его места это было невозможно.

Аукцион продолжался. Морозини не собирался больше покупать и довольно-таки рассеянно следил за торгами, а больше смотрел на зал, который теперь гудел, как растревоженный улей. Одной из самых азартных покупателей была леди Сент-Элбенс. Молодая англичанка преобразилась до неузнаваемости: ничем не прикрытая страсть превратила ее в разъяренную фурию. Она мерилась силами с Агаханом, а предметом ее вожделения был кулон итальянской работы XVI века: огромная жемчужина «барокко» в сочетании с разноцветными каменьями. Срывающимся голосом, нервно комкая в руках перчатки, Мэри набавляла цену.

«Господи! – вздохнул про себя Морозини. – Видел я на своем веку одержимых, но чтобы до такой степени... Счастье для лорда Килренена, что его сейчас отделяют от нее два или три моря...»

Зрелище стало совсем невыносимым, когда кулон достался восточному владыке: из прекрасных серых глаз англичанки брызнули слезы ярости. Луиза Казати – сама заботливость – пыталась утереть их и шептала что-то, показывая на столик оценщика: там как раз на подушечке из черного бархата показались бриллиантовые слезки. Вздох пронесся по притихшему залу.

Морозини тоже смотрел на них как завороженный: это были два великолепных камня грушевидной формы, искрившиеся нежным, чуть розоватым сиянием. Трепет восхищения пробежал по залу, словно рябь по глади моря. Старик в углу привстал, чтобы лучше видеть, но тотчас снова сел – было заметно, что он сильно взволнован.

Теперь цены выкрикивали со всех сторон. Даже Альдо поддался азарту, впрочем, на победу он не надеялся: когда в торги вмешивался кто-то из Ротшильдов, борьба становилась слишком неравной. Загадочный старик между тем то вскакивал, то садился вновь, и Морозини понял: мэтр Лэр-Дюбрей думает, что он тоже торгуется. Причем бедный, почти нищенский вид старика, очевидно, внушал оценщику сомнения, он вдруг приостановил торг и обратился непосредственно к нему:

– Вы желаете набавить, сударь?

В наступившей тишине раздался робкий, с нотками паники, голос:

– Я? Но я не торговался...

– Как так! Вы то и дело вскакиваете, поднимаете руки, вам следовало бы знать, что одного этого жеста достаточно...

– О! Простите меня!.. Я... я просто забылся. Понимаете, я так счастлив! Мне, видите ли, давно не доводилось видеть таких чудесных камней, и я...

В зале раздались смешки. Старик обернулся, печальный, но исполненный достоинства:

– Прошу вас! Не надо смеяться!.. Это правда...

Морозини, однако, не смеялся. Потрясенный, он уставился на лицо, внезапно всплывшее из глубин дорогого его сердцу прошлого: это был Ги Бюто, его наставник, пропавший без вести во время войны. Да, это был он, но в каком же плачевном состоянии! Бледное, изборожденное глубокими морщинами лицо, длинные седые волосы, отсутствующий взгляд, в котором читалось страдание... Альдо без труда подсчитал, что этому старику было не больше пятидесяти четырех – пятидесяти пяти лет. Аукцион потерял для Морозини всякий интерес. Он с нетерпением ждал окончания торгов с одним только желанием: скорее подойти к своему другу.

Все кончилось довольно быстро: слезки достались барону Эдмонду, и публика начала расходиться, обсуждая это событие. Опасаясь столкнуться с маркизой Казати, Морозини покосился в ее сторону и тотчас успокоился: Луизе было не до него. Она утешала подругу, пережившую на аукционе танталовы муки: Мэри Сент-Элбенс так и не смогла ничего купить и теперь горько рыдала, не в силах подняться со стула. В три прыжка Альдо оказался возле старого учителя. Тот по-прежнему сидел на своем месте – видно, ждал, когда рассеется толпа. Он тоже плакал, но беззвучно. Альдо опустился на соседний стул.

– Господин Бюто, – произнес князь дрогнувшим от нежности голосом, – как я счастлив видеть вас вновь!

Он взял худые до прозрачности руки, бессильно лежавшие на коленях, в свои и крепко сжал их. Карие глаза, которые он помнил полными жизни, смотрели на него с изумлением.

– Вы узнаете меня? Я Альдо, ваш ученик...

В полных слез глазах вспыхнул наконец свет радости:

– Это действительно вы? Или мне это опять снится?..

– Не бойтесь, это я. Почему же вы не давали о себе знать? Я думал, что вас нет в живых...

– Долгое время я и сам так думал... Меня ранило в голову, и я потерял память... долгий провал в моей жизни, но теперь я выздоровел... надеюсь! Мне разрешили покинуть больницу. На мою пенсию я смог снять небольшую комнатку на улице Меле... совсем недалеко отсюда.

– Но почему же вы не поехали прямо в Венецию? Почему не вернулись к нам?

– Дело в том, что... видите ли, я не был уверен, что эта часть моей жизни существовала на самом деле... Что это не плод моего воображения. Столько всего произошло в моей голове, пока я не помнил, кто я такой и откуда! Легко сказать Венеция!.. Это так далеко... путешествие стоит дорого. А если бы вы и правда оказались моей фантазией, я не смог бы вернуться домой и...

– Домой? Ваш дом в палаццо Морозини, там ваша комната, ваша библиотека.

В этот момент к князю подошел служащий аукциона: ему следовало забрать свою покупку и расплатиться.

– Я сейчас вернусь! Подождите меня, господин Бюто, только никуда не уходите!

Морозини вернулся через несколько минут, неся под мышкой большой кожаный футляр – немного потертый, зато украшенный княжеской короной. Альдо открыл его и показал старику:

– Посмотрите! Великолепно, правда?

Бледное лицо порозовело, худая рука нерешительно потянулась погладить золотой ручеек колье.

– О да! Я заметил этот убор еще утром, когда пришел посмотреть экспозицию. Ходить сюда – моя единственная радость, потому я и поселился неподалеку. А вы купили это для вашей супруги?

– Я не женат, друг мой. Я купил это для моего клиента. Да-да, я теперь антиквар, занимаюсь старинными драгоценностями, и этим я обязан вам. Когда я был ребенком, вы сумели заразить меня вашей страстью. Но идемте, не оставаться же здесь до вечера! Нам столько нужно друг другу сказать... Идемте, я отвезу вас.

– Ко мне домой?

– Да, но я вас там не оставлю! Я слишком боюсь, что вы опять исчезнете. Мы возьмем такси, заедем на улицу Меле за вашими вещами, заплатим все, что вы должны, и отправимся к госпоже де Соммьер. Ее вы, надеюсь, помните?

На сей раз уже подлинная улыбка, даже слегка окрашенная юмором, озарила усталое лицо, темные глаза блеснули:

– Госпожу маркизу? Как же можно забыть такую незаурядную женщину?

– Она нисколько не изменилась, вот увидите. Я гощу у нее, а через несколько дней мы с вами вместе уедем в Венецию. Чечина с ума сойдет от радости, когда увидит вас... и уж постарается восстановить ваши силы...

– Я тоже буду счастлив увидеть ее снова... и всех, и особенно госпожу княгиню. Почему вы ничего о ней не говорите, как она?

– Она... ее нет больше с нами. Я обо всем расскажу вам позже. Но послушайте! Когда я покупал убор, оценщик назвал мое имя – неужели оно не поразило вас?

– Нет. Простите меня, но я пришел только ради того, чтобы посмотреть на бриллианты императрицы Елизаветы. Они заворожили меня. Мне и в голову не приходило, что со мной сегодня произойдет чудо!

Рука об руку Морозини и его учитель направились к выходу, однако Альдо, понадеявшись, что благополучно ускользнул от г-жи Казати, сильно ошибался. Прекрасная Луиза вместе со своей спутницей поджидала его в галерее. Маркиза кинулась к Морозини, взвихрив полы своей бархатной накидки – так тореро размахивает мулетой перед быком.

– Долго же вы расплачивались за вашу безделушку! Я уже хотела идти за вами. Но теперь вы мой, и я никуда вас не отпущу: моя машина на улице, мы едем ко мне в Везине...

– Я пока никуда не еду, дорогая Луиза! Позвольте мне хотя бы поздороваться с леди Сент-Элбенс.

Мэри подала ему вялую руку и подняла взгляд, полный укоризны:

– Я и не надеялась, что вы узнаете меня, князь! Вы не передумали насчет браслета Мумтаз-Махал?

– Вот это, я понимаю, упорство! – рассмеялся Альдо. – Сколько раз я вам повторял: у меня его нет. А вы не пробовали, как собирались, связаться с лордом Килрененом?

– У него нет этого браслета. Бьюсь об заклад, что он у вас...

Этот диалог грозил затянуться надолго, и Альдо повернулся к Луизе Казати. Он извинился, что не может принять ее любезного приглашения: случай только что свел его вновь с очень давним и дорогим другом, которому он намерен посвятить весь день.

– Мы с вами увидимся, когда вы вернетесь в Венецию. Я здесь ненадолго, проездом...

– А я нет! Я останусь до гонок Большого приза, и вы прекрасно знаете, что я не люблю Венецию летом: на Лагуне слишком жарко...

– Значит, увидимся позже... К моему великому сожалению, разумеется! Мое самое искреннее почтение, дорогая Луиза!.. Леди Мэри!..

Быстро склонившись к ручкам обеих дам, он повел, скорее даже потащил Бюто к широкой застекленной двери на улицу.

– Можно подумать, что госпоже Казати известен секрет вечной молодости! – заметил учитель. – Она не стареет и, насколько я понял, по-прежнему владеет прелестным Розовым дворцом в Везине, который купила когда-то у господина де Монтескье?

– Мне кажется, ваша память с успехом наверстывает упущенное время! – весело воскликнул Альдо. – Она вам еще пригодится, когда вы снова возьметесь за ваш труд об общественном укладе в Венеции пятнадцатого века. Он ждет вас...

Морозини помахал проезжавшему такси и отправился в парк Монсо с двумя своими приобретениями, из которых более драгоценным был отнюдь не топазовый гарнитур, предназначенный для синьоры Рапалли...

В тот же вечер в особняке на улице Альфреда де Виньи было отпраздновано чудесное воскрешение Ги Бюто из мертвых. Г-жа де Соммьер, хорошо знавшая учителя Альдо и высоко ценившая его ум и образованность, даже отступила от своих привычек, и вместо ее любимого шампанского за здоровье и обретенную память бургундца были подняты бокалы восхитительнейшего «шамболь-мюзиньи» разлива конца минувшего века. Г-н Бюто пригубил его, закрыв глаза, и слезы блаженства покатились по морщинистым щекам. Ни он, ни его избавитель почти не спали в эту ночь слишком много им надо было сказать друг другу. Альдо был так счастлив, что и думать забыл о своих помятых ребрах и даже почти не вспоминал об Анельке – кстати, о ней он не произнес ни слова. Стоило ли обременять своими затруднениями еще, возможно, не окрепший рассудок вновь обретенного друга?..

На следующий день Альдо с несказанным удовольствием взял на себя роль феи-крестной и занялся приведением г-на Бюто в надлежащий вид. Они провели несколько часов в дорогом магазине, где учителя одели с ног до головы, а затем нанесли визит – менее продолжительный – хорошему парикмахеру. После этого старичок из аукционного зала помолодел на добрый десяток лет и стал почти прежним Ги Бюто.

Правда, Морозини стоило немало труда уговорить наставника принять все эти дары. Г-н Бюто отказывался, твердил, что это слишком, что это безумие, но у его бывшего ученика на все был готов ответ.

– Когда мы вернемся в Венецию, вас ждет куда больше работы, чем вы можете себе представить. Не думайте, что вы займетесь только вашим исследованием. Я намерен пригласить вас экспертом в фирму Морозини, где вы будете мне очень полезны. Я назначу вам жалованье, и вы, если так настаиваете, сможете возместить мне сегодняшние расходы, хотя, по правде говоря, это сущие пустяки... Согласны?

– Мне просто нечего возразить... Вы осчастливили меня, дорогой Альдо! Но сейчас вы убедитесь, что мне и этого мало – я попрошу вас еще об одном одолжении.

– Заранее согласен.

– Мне бы хотелось, чтобы вы перестали величать меня «господином Бюто». Вы уже не мой ученик, и, коль скоро, нам предстоит работать вместе, окажите мне честь: обращайтесь ко мне как к другу!

– С радостью! Добро пожаловать домой, дорогой Ги! Правда, в нашем доме многое изменилось, но я уверен, что вам там понравится. Кстати о работе, не могли бы вы оказать мне первую услугу и уже сейчас приступить к вашим обязанностям? Я, кажется, говорил вам, что должен остаться здесь еще на несколько дней, чтобы присутствовать на свадьбе... одного влиятельного знакомого, и меня бы очень устроило, если бы вы отправились в Венецию завтра же. Разумеется, я предпочел бы вернуться вместе с вами, но надо, чтобы гарнитур, который я купил вчера, попал туда как можно скорее. Его ждут с нетерпением...

– Вы хотите, чтобы я его отвез? Конечно, с радостью!

– Я уверен, что вы прекрасно поладите с Миной ван Зельден, моей секретаршей, – она постоянно жалуется на чрезмерную загруженность. А уж Чечина и ее муж зададут небывалый пир в честь вашего возвращения... Я сегодня же свяжусь по телефону с Дзаккарией, а потом позвоню в контору Кука и закажу для вас место в спальном вагоне.

Внезапное желание Морозини отослать в Венецию человека, встрече с которым он был так рад, объяснялось не только необходимостью поскорее передать Мине топазы для синьоры Рапалли, но в первую очередь приближением свадьбы Анельки. Альдо сам еще не знал, как пройдет решающий день, но не сомневался, что он будет бурным, и ему не хотелось впутывать в предстоящие события г-на Бюто. Этот мягкий и миролюбивый человек, противник рискованных авантюр, вряд ли одобрил бы затею своего бывшего ученика. Может быть, он даже мало что в ней понял бы. И как бы то ни было, Альдо ни за что на свете не хотел чем-либо омрачить счастье, озарившее теперь все существо дорогого ему друга, который столько выстрадал...

Итак, устроив Ги среди панелей красного дерева, зеркал, ковров и бархатных занавесей купе спального вагона, Морозини вновь оказался лицом к лицу со всеми своими сложностями. Чувствовал он себя намного лучше, но от Видаль-Пеликорна не было никаких известий, – это действовало на нервы.

Г-жа де Соммьер взвинтила его окончательно самым невинным вопросом:

– А о подарке ты подумал?

– О подарке? О каком еще подарке? – буркнул Альдо.

– Ты ведь приглашен на свадьбу на будущей неделе! Молодым принято посылать подарки что-нибудь для их будущего общего дома. В зависимости от достатка гостя и от того, насколько тесна его дружба с новобрачными, это может быть все, что угодно, – от лопатки для торта или сахарных щипчиков до стенных часов эпохи Регентства или картины известного мастера. Глаза г-жи де Соммьер лукаво блеснули. – Или, может быть, ты уже раздумал знаться с этими людьми?

– Я обязан быть на этой свадьбе!

– И упрямец же ты! Не понимаю, какое ты получишь от этого удовольствие... если только не собираешься похитить новобрачную по окончании церемонии, – со смехом добавила маркиза, не подозревая, как близка к истине. По счастью, она как раз в эту минуту наливала себе шампанского и не заметила, что Альдо покраснел, как спелая вишня. Чтобы скрыть от нее свое лицо, пока оно не обретет прежний цвет, он встал и направился к двери, бросив на ходу:

– Извините меня, я должен позвонить Жилю Вобрену.

Голос тети Амелии настиг его уже на пороге:

– Да ты спятил? Ты что, собираешься разориться в пух и прах у лучшего в Париже антиквара ради этого бандита Фэррэлса? И между прочим, еще один вопрос: кому ты пошлешь подарок? Ему или ей?

– Обоим, поскольку они уже живут под одной крышей. Что, на мой взгляд, не вполне прилично!

– Не могу с тобой не согласиться: я находила это просто возмутительным. Слава Богу, произошли кое-какие перемены: позавчера Солманские перебрались в «Ритц», в самые роскошные апартаменты. Говорят, никогда еще туда не приносили столько цветов. Наш торговец пушками обобрал всех парижских цветочников ради своей любимой.

Морозини восхищенно присвистнул:

– Черт возьми! Откуда вы все знаете? Неужели на Вандомской площади у вашей Мари-Анжелины не меньше знакомых, чем в церкви Святого Августина?

– Нет, это было бы уж слишком. Но Клементина д'Авре, эта старая сорока, завтракала в «Ритце», а потом зашла навестить меня. Оливье Дабеска плакался ей в жилетку: он был вынужден отказать какому-то там махарадже, который требовал королевские апартаменты, – их пришлось отдать невесте... Так кому же ты пошлешь подарок?

– Ему, конечно, но будьте спокойны: я выберу лопатку для торта!

В действительности же на следующий день Морозини приобрел римскую бронзовую статуэтку I века нашей эры. Статуэтка изображала Вулкана, выковывающего молнию Юпитера. Лучшего символа нельзя было придумать для торговца оружием! Скупиться на подарок Фэррэлсу казалось Альдо мелочным: как-никак, он собирался украсть у этого человека его юную невесту и драгоценность, которую – справедливо ли, нет ли – тот считал достоянием своих предков.

– Беда в том, – заметил Адальбер, узнав о подарке, – что бедняга Вулкан, женившись на Венере, не нашел счастья в браке. Вы забыли об этом, или следует видеть здесь умысел?

– Ни то, ни другое, – небрежно бросил Альдо. – Невозможно учесть все!..

 

Глава 8

Необычная свадьба

За два дня до свадьбы сэра Эрика Фэррэлса с очаровательной польской графиней – свадьбы, о которой судачил весь Париж, – не осталось ни одной свободной комнаты в отелях и на сельских постоялых дворах от Блуа до Божанси. Приглашенных было слишком много, чтобы разместить всех в замке, да еще фотографы из крупных и мелких газет и жадные до сплетен журналисты, не говоря уж о полиции и множестве любопытных – празднество намечалось грандиозное.

Для Альдо и Адальбера, однако, такой проблемы не существовало: оба были на месте событий уже к вечеру 15-го. Первого старинная подруга тети Амелии по монастырю пригласила погостить в прелестную усадьбу близ Мера, и он отправился туда на «керосиновой машине» маркизы. Второй, получив сразу два приглашения – от Фэррэлса и от молодого Солманского, – с оглушительным треском въехал в замок на своем красном «Амилькаре». Благодаря этому метеору – он мог развивать скорость до ста пятидесяти километров в час, но тормоза его действовали только на задние колеса – о прибытии Видаль-Пеликорна знали все не только в соседней деревне, но даже за ее пределами.

Там же, на месте, уже поджидало третье действующее лицо, которому археолог отвел первостепенную роль, – именно этот человек должен был увезти Анельку и прятать ее, пока не утихнут поиски. Он был на месте уже пять дней и удил щук на другом берегу Луары в ожидании своего выхода. Звали его Ромуальд Дюпюи, он был братом-близнецом Теобальда Дюпюи, верного камердинера Адальбера.

Братья так походили друг на друга, что даже сам Видаль-Пеликорн не всегда различал их. Оба были одинаково преданы археологу, с тех пор как во время войны тот спас жизнь Теобальду, рискуя своей. Для близнецов это было все равно как если бы он спас обоих.

Итак, Ромуальд приехал пять дней назад на мотоцикле, выдавая себя за журналиста, и ухитрился снять домик у местного рыбака, а заодно получил разрешение пользоваться его лодкой все это, конечно, за бешеные деньги. Домик стоял почти напротив замка – такое местоположение подходило идеально. И вот с тех пор он убивал время, посиживая с удочкой.

Из лодки, скрытой серебристыми ветвями плакучих ив, он мог наблюдать – как невооруженным глазом, так и с помощью бинокля – за длинным белым строением, которое воздыхатели одной королевской фаворитки называли дворцом Армиды, спустившимся на облаках на берег Луары.

Окруженный огромным парком, замок стоял подобно подношению богам над пышными садами, которые уступами спускались к реке по обе стороны от величественного парадного крыльца; здание меняло оттенки в зависимости от цвета неба и было почти неправдоподобно красиво. Под гонимыми ветром легкими облаками казалось, будто замок вот-вот взлетит. Это была завораживающая картина – каждый день, каждый час разная.

Рано утром в день свадьбы, когда Ромуальд выглянул в окно, он решил, что видит сон: на том берегу все было бело, как будто всю эту майскую ночь шел снег. Сады на террасах покрылись белоснежными цветами, а по зеленому ковру лужайки, соперничая с ними белизной оперения, величественно разгуливали павлины. Все это было подобно грезе, а невидимый наблюдатель умел ценить прекрасное. Чтобы сотворить это чудо, потребовалась, должно быть, целая армия садовников, работавших всю ночь напролет со скоростью ветра. Накануне в замке допоздна горели огни, там был прием по случаю гражданского бракосочетания, так что в распоряжении чародеев с мотыгами и граблями оставалось всего несколько, предрассветных часов. Ромуальду подумалось, что та, ради которой влюбленный мужчина способен творить такие чудеса, верно, неземная красавица.

Церемония, на которой настоял сэр Эрик, была не совсем обычной. Венчание должно было состояться на закате солнца в импровизированной часовне, увитой розами, плющом, миртами, белыми лилиями и гроздьями белой сирени, – эта легкая постройка была специально возведена на краю длинной террасы, перед маленьким храмом, посвященным какому-то античному божеству. Затем – обед, грандиозный фейерверк; после чего в усыпанной цветами коляске, в сопровождении факелоносцев и трубачей новобрачные отправятся в то потаенное место, где свершится таинство брачной ночи.

– Надеюсь, погода будет хорошая, – заметил Альдо, когда Видаль-Пеликорн во всех подробностях изложил ему программу. Князю казалось, что ему в сердце воткнули и поворачивали острый нож. – Если пойдет дождь, вся эта помпа будет просто смешна. Да, пожалуй, она в любом случае смешна!

– Бог не посмеет подложить такую свинью нашему великому сэру Эрику Фэррэлсу, – возразил Адальбер с улыбкой фавна. – Как бы то ни было, нам вся эта суета только на руку: достаточно будет невесте переодеться – и она затеряется в толпе гостей. А потом ей останется только спуститься к реке; Ромуальд с лодкой будет ждать ее там и перевезет на другую сторону.

– Мне не очень нравится ваша идея – пересекать Луару затемно. Это река опасная...

– Положитесь на Ромуальда. Этот человек обязательно заранее изучит и подготовит плацдарм – идет ли речь о посадке салата или о пересечении минного поля.

Несмотря на эти заверения, сердце Альдо билось чаще обычного, когда он въехал в ворота замка и, сняв пыльник и фуражку, препоручил свою машину одному из слуг, которые отгоняли автомобили гостей на обнесенную решеткой широкую площадку.

Передний двор замка был красив и гармоничен, однако, увидев стоявшую в центре его большую мраморную статую императора Августа, Альдо не мог не улыбнуться и вздохнул с облегчением. Сомнений быть не могло, он попал именно к Фэррэлсу!

– В основном из-за этой статуи и из-за множества бюстов Цезаря и римских божеств, рассеянных по садам, наш англичанин-космополит купил именно этот замок, – произнес за спиной Альдо тягучий голос Видаль-Пеликорна. – Поначалу сэр Эрик находил его слишком скромным и готов был предпочесть Шамбор.

Венецианец с усмешкой обернулся.

– Мы с вами знакомы?

– Неужели, князь, вы забыли наш приятный вечер у Кюба? – громко сказал археолог и добавил тише: – Я думаю, теперь не стоит скрывать наше знакомство. Так нам легче будет действовать. И потом, можем же мы просто понравиться друг другу!

Сэр Эрик, стоя рядом с графом Солманским, встречал гостей в одном из залов, чьи высокие зеркала отражали когда-то жемчужно-серые атласные платья и восхитительную грацию маркизы де Помпадур. Поляк ограничился легким поклоном и растянул губы в подобии улыбки, зато жених тепло протянул Морозини свою широкую ладонь; тот пожал ее не без некоторого колебания, вдруг смутившись от такого неожиданного радушия.

– Я счастлив, что вы уже поправились, – сказал Фэррэлс, – и счастлив вдвойне, что могу лично поблагодарить вас: ваша статуэтка – один из лучших подарков, которые я получил. Я был в таком восторге, что сразу же поставил ее на свой рабочий стол. Поэтому вы не увидите ее среди остальных подарков, которые выставлены в библиотеке...

– Смотрите-ка! – воскликнул Адальбер, когда они смешались с толпой гостей. – Поистине незабываемый прием: этот человек вас обожает.

– Боюсь, что так, и не стану скрывать, мне это не нравится...

– Подарили бы ему сахарные щипчики, он бы не был так тронут. Давайте-ка внесем ясность, хорошо? Вы собираетесь отнять у него жену, согласен, но ведь он владеет и принадлежавшей вам драгоценностью, зная, что вашу мать убили для того, чтобы он мог эту драгоценность заполучить. Так что, прошу вас, не надо терзаний!

– Себя не переделаешь! – вздохнул Морозини. – Поговорим о другом: почему я не вижу вашего друга Сигизмунда? Он должен бы ликовать в этот славный день, который восстановит его финансы – настоящие и будущие...

– Он еще не проспался, – объяснил Адальбер. – Вчера у нас был обед по случаю подписания брачного контракта; такие обеды – событие в жизни мужчины. Наш красавец успел растранжирить кругленькую сумму на лучшие сорта вин и коньяков – «шато-икем», «романе-конти» и «фин-шампань». Мы не скоро его увидим!

– Вот это прекрасная новость! А что надлежит делать гостям?

– Церемония начнется только через час. У нас есть выбор – освежиться в одном из буфетов или пойти полюбоваться свадебными подарками. Если позволите, советую второй вариант: экспозиция должна вам понравиться!

Они двинулись за потоком гостей, следовавших в том же направлении с разными, впрочем, намерениями: одни хотели убедиться, что их подарок на виду, и сравнить его с остальными, другим – таких было большинство – просто любопытно было взглянуть на эти сокровища, о которых уже немало писали в газетах.

Подарки разместили в большой, почти пустой комнате, когда-то служившей библиотекой. В комнате не было окон, дневной свет проникал через стеклянный потолок, а единственная дверь, охраняемая двумя полицейскими в штатском, выходила в большой холл.

Разумеется, присутствие на свадьбе двух министров, нескольких послов, двух августейших особ – правящего князя небольшого европейского княжества и принца из Северной Индии – оправдывало необходимость официальной охраны, но, пожалуй, в меньшей степени, чем сокровища, собранные в бывшей библиотеке. Морозини показалось, будто он попал в пещеру Али-Бабы. Длинные столы ломились от серебряной и позолоченной посуды, хрусталя, редких гравюр, старинных ваз и множества других ценных вещиц, а в центре стоял еще один стол, круглый, покрытый черным бархатом, на котором, освещенные несколькими мощными лампами, сверкали драгоценности. Тут были каменья всех цветов, старинные украшения и современные, но как ни притягивали Морозини драгоценные камни, сейчас он видел только один. Этот камень, помещенный на вершине бархатной пирамидки, как бы царил над всеми – большой звездчатый сапфир, которым Альдо не любовался уже столько лет. Но почему он оказался здесь, ведь это было приданое Анельки, а не свадебный подарок?

Он красовался здесь как вызов, как месть, этот дивный камень, ради которого совершались преступления! И внезапно угрызения совести, мучившие Альдо с той минуты, как он пожал руку сэра Эрика, исчезли бесследно. Вестготский сапфир был выставлен здесь в насмешку над ним, Морозини, это было самое простое и единственное объяснение приглашению, которого, по логике, не должно было быть.

Гнев охватил князя, ему захотелось расшвырять эти выставленные напоказ богатства и схватить сокровище, принадлежавшее его семье, которое присвоивший его человек посмел положить здесь, на виду, на его глазах.

Адальбер понял, что творится с его другом, и, мягко взяв его под руку, прошептал на ухо:

– Давайте уйдем отсюда! Вы доставите ему слишком большое удовольствие, если он увидит, что вы не в силах оторвать глаз от того, что он у вас украл!

– И что я не питаю больше надежд отнять у него. Здесь, у всех на виду, под охраной полицейских, по всей вероятности вооруженных, сапфир защищен надежнее, чем в любом сейфе. У вас, мой бедный друг, нет ни единого шанса даже подойти к нему близко...

– Маловерный! У меня есть кое-какая идея на этот счет, я изложу вам ее, когда придет время. Не думайте пока об этом, улыбайтесь и пойдемте выпьем по стаканчику. Что-то мне подсказывает, что вам это сейчас необходимо!

– Боюсь, вы уже слишком хорошо меня знаете!.. О Господи! Ее только не хватало!

Последнее восклицание вырвалось у него при виде появившейся в дверях пары, встреченной восхищенным шепотком. Граф Солманский вел под руку ослепительно красивую женщину, которую Морозини тотчас с ужасом узнал: то была Дианора собственной персоной! Самое досадное – она шла прямо к нему, ускользнуть не было никакой возможности.

Дианору окружало облако голубого муслина, целый водопад жемчуга струился по ее груди, жемчужные браслеты охватывали тонкие запястья, на голове красовалась воздушная шляпка в тон платью. Она грациозно кивала в ответ на приветствия, не теряя из виду того, к кому направлялась. Адаль присвистнул сквозь зубы:

– Черт побери, какая женщина!

– Можете радоваться! Сейчас будете иметь честь быть ей представленным...

Минуту спустя знакомство состоялось. Молодая женщина смотрела на обоих мужчин, сияя своей ослепительной улыбкой.

– Счастлива с вами познакомиться, сударь, сказала она Видаль-Пеликорну, – но вдвойне счастлива – надеюсь, вы это поймете, – снова встретить друга юных дней.

– О, он ненамного меня опередил, – улыбнулся археолог. – Он, должно быть, ваш друг с сегодняшнего утра...

– Вы очень любезны. Правда, Альдо, когда граф Солманский сказал мне, что вы здесь, я не поверила своим ушам. Мне и в голову не могло прийти, что вы во Франции...

– Так же как и мне: я был уверен, что вы в Вене.

– Я была там, но какая женщина может обойтись весной без Парижа? Хотя бы для того, чтобы пройтись по салонам мод... А я – даже с края света я примчалась бы, чтобы присутствовать на свадьбе двух близких мне людей...

Низкий, мелодичный колокольный звон прервал их беседу. Граф Солманский низко склонился перед Дианорой:

– Прошу извинить меня, дорогая, но мне пора: настало время вести невесту к алтарю...

Как море в час отлива, поток гостей хлынул через широкие застекленные двери к террасе, где красовалась удивительная часовня из цветов с клиросом, устланным орхидеями, среди которых горели сотни свечей. Зрелище было феерическое.

Г-жа Кледерман властно завладела рукой Морозини:

– Друг мой, чтобы вынести скуку брачной церемонии, лучше вас спутника не найдешь. На мой взгляд, это еще тягостнее, чем похороны, там хоть можно развлечься, прикидывая, насколько лицемерны слезы родных.

Решительным жестом Альдо отстранил затянутую в перчатку ручку, которая легла на его рукав:

– Мне бы не хотелось занимать место вашего мужа. Или вы даете мне понять, что на этот раз вы снова одна?

– Я не одна, если нам выпало счастье встретиться, – произнесла она томным полушепотом, который так волновал князя прежде, но сегодня оставил равнодушным.

– Это не ответ. Если бы я не знал, какое громкое имя он носит в финансовом мире Европы, я задался бы вопросом, существует ли он вообще. Просто арлезианка, а не муж!

– Не говорите глупостей! – недовольно поморщилась Дианора. – Разумеется, он существует. Поверьте мне, Мориц – вполне живой человек, более того – он любит жизнь и умеет взять от нее лучшее. Вот только подобные празднества он не считает таковым. Их он оставляет мне.

– А вы их любите?

– Не все, но некоторые. Вот как сегодня: роман Фэррэлса меня просто очаровал. Машина, делающая деньги, воспылала страстью – в этом есть что-то сказочное... Так мы идем, или вы намерены стоять посреди этой гостиной до Страшного суда?

На сей раз Альдо, чтобы не выглядеть грубияном, был вынужден подать ей руку. Они присоединились к гостям, стоявшим по обе стороны длинного зеленого ковра, который две юные девушки готовились усыпать лепестками роз. Невидимый оркестр заиграл торжественный марш: кортеж невесты приближался. Девочки в платьях из органди держали за концы длинные ленты из белого атласа – символ чистоты, – к которым были привязаны небольшие круглые букетики. Это было прелестно, но Альдо видел одну лишь Анельку. Сердце его бешено колотилось.

Бледная и очаровательная, как никогда, подобная струям водопада в длинной белой тунике, искрившейся множеством хрустальных капелек, с восхитительной крошечной алмазной короной на белокурой головке, она шла, опираясь на руку отца, не отрывая опущенных глаз от носков своих белых атласных туфелек. При виде ее печального лица с отсутствующим выражением у Альдо сжалось сердце. Он с трудом поборол мучительное желание броситься вперед, растолкать девочек, схватить свою любимую и унести ее подальше от всех этих равнодушных людей, пришедших поглазеть на то, как девятнадцатилетнюю невинную девушку продадут за звонкую монету ровеснику ее отца.

Испытание стало еще тяжелее, когда она прошла мимо него и ее нежные веки приподнялись. Золотистые глаза, огромные, «как мельничные жернова», на миг встретились с его глазами, и он прочел в них тревогу и боль; затем взгляд ее вспыхнул гневом, остановившись на его чересчур красивой спутнице. Веки снова опустились. Длинный блестящий шлейф, над которым клубилось облако газовой фаты, бесконечно долго тянулся до обитой бархатом скамеечки – возле нее ждал жених.

Как и хотел Фэррэлс, закатное солнце зажгло пламенем воды реки в ту минуту, когда началась торжественная свадебная литургия, от каждого слова которой сердце Морозини сжималось все сильнее. «Нам надо было увезти Анельку вчера, – думал он вне себя от ярости. – Гражданское бракосочетание – это не так серьезно, но сейчас их благословит священник...»

Однако Альдо знал: если произойдет то, что должно произойти сегодня под покровом теплой майской ночи, он сойдет с ума. Он чувствовал себя неистовым Отелло, когда воображение рисовало ему по-мужски натуралистичную картину: Фэррэлс раздевает Анельку, ласкает ее, обладает ею... Альдо увидел это так отчетливо, что глухо простонал сквозь зубы:

– Нет! Только не это, нет!..

Локоть г-жи Кледерман уперся ему в бок. Она с удивлением и беспокойством всматривалась в искаженное лицо своего спутника.

– Что с вами? – прошептала она. – Вам нехорошо?

Князь вздрогнул, провел чуть дрожащей рукой по внезапно взмокшему лбу, но постарался улыбнуться:

– Извините меня! Я задумался...

– Мне показалось, что вы сейчас рванетесь вперед, устроите скандал... Вы были похожи на пса, у которого отнимают кость.

– Какая глупость! – воскликнул Морозини, не обременяя себя больше светскими манерами. – Я был за сотни миль отсюда...

– Что ж, тем лучше! В таком случае не стоит сердиться. Смотрите, начинается самое главное.

Действительно, там, в нише из белых лепестков и язычков пламени, священник приблизился к новобрачным и соединил их руки. Стало тихо: все хотели услышать, как будут произнесены супружеские обеты. Голос сэра Эрика прозвучал подобно бронзовому колоколу, чеканя каждое слово. Анелька же пролепетала что-то на непонятном языке – наверное, по-польски – и грациозно лишилась чувств, в то время как священник ничтоже сумняшеся произносил: «...да человек не разлучает».

Все очарование церемонии было разрушено. Многоголосье восклицаний заглушило орган и скрипки. Фэррэлс бросился к своей юной жене, чтобы поддержать ее.

– Врача! Врача! – кричал он.

На помощь поспешил член Академии, чей фрак украшала ленточка ордена Почетного легиона; рядом с ним семенила дама в лиловых кружевах, без умолку тараторя и всплескивая руками. Через несколько минут рослый лакей поднял девушку и унес в замок, за ним последовали новобрачный, доктор, его жена и граф Солманский.

– Не расходитесь! – крикнул сэр Эрик гостям. – Мы скоро вернемся! Ничего страшного!

Среди общего замешательства Дианора позволила себе бесцеремонный смешок.

– Как забавно! – проговорила она и даже подняла руки, будто собираясь аплодировать. – Наконец хоть что-то выходящее за рамки обычного. Это напоминает мне, как однажды в «Ла Скала» примадонна упала на сцене в обморок – беременность дала о себе знать... К счастью, она смогла продолжить свою партию. Бедняжка была бледна до зелени, когда пришла в себя, но она пела Виолетту, так что это оказалось очень кстати, и успех был бешеный. Ручаюсь, что нашу новобрачную ждет такой же.

– Как вам не стыдно? – вскипел Морозини. – Бедной малютке плохо, а вы смеетесь! Я, пожалуй, пойду узнаю...

Рука молодой женщины с неожиданной силой сжала его локоть.

– Стойте спокойно! – прошипела она сквозь зубы. – Никто не поймет, почему вы проявляете такое участие, особенно муж. А я и не знала, что вы чувствительны к чарам молоденьких девочек, друг мой.

– Я чувствителен к любому страданию.

– Здесь есть кому о ней позаботиться. Впрочем, я пойду справлюсь...

– Вы? С какой стати?

– Во-первых, я женщина. Во-вторых, друг семьи. И в-третьих, у меня комната в замке, и мне нужно запастись носовыми платками, чтобы вволю порыдать в вашем обществе. Ждите меня здесь!

Придерживая одной рукой муслиновые юбки, а другой сняв шляпку, молодая женщина направилась к замку. Видаль-Пеликорн, воспользовавшись ее уходом, подошел к своему другу. Обычно такой уверенный в себе, сейчас он казался встревоженным.

– Ничего не понимаю, – сказал он, даже не понизив голос, так как все вокруг громко и оживленно разговаривали. – Обморок не входил в программу! По крайней мере, на этот момент!

– Вы договорились, что ей станет дурно?

– Да. За ужином. Она должна была пожаловаться на недомогание и попросить разрешения отдохнуть. Фэррэлс не смог бы остаться с ней: ему нельзя пренебречь такими важными гостями. Во время фейерверка Анелька с помощью Ванды, которая полностью предана нам, должна была переодеться в платье горничной и, держась в стороне от террасы, спуститься к реке, где будет ждать ее Ромуальд. Не понимаю, что случилось. Может быть, она неправильно меня поняла?

– А что, если она и вправду больна? Она была такая бледная и печальная, когда шла к алтарю.

– Возможно, вы правы. Что-то тут не так! Еще вчера она радовалась как ребенок при мысли о сегодняшнем приключении. Кажется, я начинаю верить, что она любит вас...

– Единственная хорошая новость за весь день! Что вы теперь собираетесь делать?

– Ничего! Нас просили подождать. Подождем! Я пока поразмыслю, как действовать дальше. Видите ли, я рассчитывал, пока все будут ужинать, заняться столом с драгоценностями, а теперь надо придумать что-то другое...

Пока он размышлял, Альдо изо всех сил старался сохранить спокойствие. Это было нелегко: терпение вообще не являлось его главной добродетелью. Дурные предчувствия одолевали князя, да и атмосфера в цветочной часовне стала гнетущей. Собравшиеся здесь люди казались жертвами кораблекрушения, выброшенными на пустынный остров. Музыка смолкла, священник куда-то скрылся, подружки невесты сидели на ступеньках алтаря, а кто и прямо на ковре, играя цветами и лентами. Некоторые девочки плакали, а гости вопросительно переглядывались: уйти? остаться? Ожидание длилось уже целую вечность, и мало-помалу терпение присутствующих стало иссякать. Первыми заволновались официальные лица, министры и послы. Со всех сторон доносились обрывки фраз: «Это неслыханно!.. Обморок не может продолжаться так долго... Кто-нибудь мог бы побеспокоиться о нас!.. Никогда не видел ничего подобного, а вы?..»

Альдо достал из кармана часы:

– Если через пять минут никто не выйдет, я пойду туда и узнаю, в чем дело!

Не успел он договорить, как появился граф Солманский – все такой же сдержанный и торжественный, но явно расстроенный. Он прошел сквозь толпу, встал на место священника и, принеся извинения от имени сэра Эрика и от своего, успокоил гостей на предмет здоровья своей дочери:

– Ей уже лучше, но она чувствует себя слишком слабой, чтобы присутствовать на мессе, которая должна была последовать за церемонией. Впрочем, теперь, когда бракосочетание свершилось, это уже не имеет значения. Обмен кольцами состоится позже, в узком кругу, но праздник будет продолжен, и наш хозяин ждет вас. Прошу вас, следуйте за мной в замок, нам всем необходимо вновь окунуться в атмосферу веселья...

С этими словами граф предложил руку даме, сидевшей в первом ряду. Это была англичанка, в годах, но с горделивой осанкой – герцогиня Дэнверс, давняя и очень близкая приятельница Фэррэлса. Остальные гости с немалым облегчением последовали за ними, на все лады комментируя происшедшее. Многие задавались вопросом, действителен ли этот скомканный обряд бракосочетания: никто так и не разобрал, что пролепетала Анелька, перед тем как потеряла сознание. В их числе был, конечно, Альдо:

– С чего Солманский взял, будто его дочь обвенчана? Даже священник не понял, что она сказала, перед тем как лишилась чувств, и обряд не был доведен до конца. У нас в Венеции такой брак не имел бы силы!

– Я не очень компетентен в этих делах, – отозвался Адальбер, – но Фэррэлсу на это наплевать. Он протестант.

– Ну и что же?

– Да будет вам известно, сэр Эрик выстроил всю эту театральную декорацию и согласился на церемонию только для того, чтобы доставить удовольствие невесте, которая хотела венчаться по обрядам своей веры. Но для него значение имеет только благословение, которое дал им пастор, без свидетелей, вчера, после гражданского бракосочетания и перед ужином.

Альдо задохнулся, не веря своим ушам:

– Откуда вы знаете? Вы были при этом?

– Нет. Это мне рассказал Сигизмунд, прежде чем утонуть в винных погребах своего зятя...

– И вы только теперь мне об этом говорите?

– Вы и без того слишком нервничали. К то