Франсиско Франко: путь к власти

М. Креленко Д.

ГЛАВА I

ИСПАНСКОЕ ОБЩЕСТВО И ГОСУДАРСТВО В НОВОЕ ВРЕМЯ

 

Для того чтобы лучше понять характер и судьбу Франсиско Франко Баамонде, необходимо хотя бы в самых общих чертах познакомиться со средой обитания, сформировавшей его личность. Такая необходимость обусловлена двумя причинами. Во-первых, тем, что Франко как человек и исторический персонаж был типичным порождением своей культурно-исторической среды; а во-вторых, тем, что основные перипетии испанской истории слабо знакомы отечественному читателю.

Пиренейский (Иберийский) полуостров многочисленными горными цепями отделен от Европейского континента и поделен на отдельные, изолированные регионы, весьма различающиеся между собой по климатическим условиям, способам хозяйствования, обычаям и языку обитателей. Из особенностей физической географии стоит непременно отметить наличие определенных запасов редкоземельных полезных ископаемых и благодатный климат большей части территории страны, способствующий процветанию разноотраслевого сельского хозяйства.

Что касается политического развития страны, то ее своеобразие определило весь ход развития испанской истории. Ранее для Европы начала нового времени объединение большей части территории полуострова (исключая Португалию) под скипетром супружеской четы «королей-католиков» Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского не привело к созданию единого государства. Отдельные территории (Кастильское, Арагонское королевства, графство Валенсия и др.) управлялись и жили по собственным законам и обычаям {fueros). Перипетии династических браков и наследований превратили испанских монархов из династии Габсбургов в самых влиятельных государей Европы, чему в немалой степени способствовали колоссальные богатства, поступавшие в Испанию (точнее — в Кастильское королевство) из колониальных владений Нового Света. Все эти обстоятельства превратили Испанию в заложницу своего имперского положения и привели к экономическому упадку и политическому застою в стране.

Воцарение на испанском престоле в начале XVIII века новой династии Бурбонов, совершившееся в ходе войны за испанское наследство (бывшей одновременно и гражданской войной), позволило достичь реального объединения страны. Теперь встала задача ликвидировать то отставание, которое возникло в течение предшествующего столетия. Попытки приведения в соответствие политического строя и хозяйственного уклада испанского общества и государства с потребностями новой исторической эпохи происходили в период правления Карлоса ІІІ, типичного европейского правителя, которого называли представителем «просвещенного абсолютизма». Однако всемирно-исторический процесс в лице Великой французской революции очень существенно повлиял на политическое состояние и пути развития испанского государства и общества.

XIX век был для Испании веком трагических потрясений. Он начался наполеоновским нашествием, которое практически лишило страну суверенитета и продемонстрировало всему миру беспомощность мадридского правительства. Вместе с тем происходившая в 1808–1814 гг. национально-освободительная партизанская война {гверилья) охватила всю страну. Она сравнима по размаху с аналогичными событиями нашей истории, но по ожесточенности превосходит их. Гверилья наглядно показала стремление испанского народа к единению и независимости.

В 1812 г. кортесы, созванные в обстановке партизанской войны, провозгласили в Кадисе конституцию, ставшую образцом для подражания многих аналогичных документов, появившихся в последующие десятилетия по всей Европе. Конституция основывалась на идее народного суверенитета и провозглашала в стране конституционную монархию. Вернувшийся в Мадрид из французского заключения Фердинанд VII Бурбон энергично взялся за реанимацию абсолютистских порядков, чем спровоцировал попытку восстановить Кадисскую конституцию революционным путем в 1821–1823 гг., которая была предотвращена с помощью войск Священного союза. В результате до начала 30-х гг. XIX века Испания представляла собой один из наиболее сохранившихся в Европе островков абсолютистских порядков.

Кроме того, упокоившийся в 1833 г. король оставил стране дурное наследство, привнеся в ее жизнь династическую путаницу. Невнятное и спорное завещание относительно прав на престолонаследие подготовило почву для длившихся десятилетиями гражданских войн, вошедших в историю под названием карлистских, в честь обиженного претендента, брата покойного Фердинанда — дона Карлоса. Противостояние незадачливого оппонента и его счастливой соперницы — регентши Марии Кристины, последней супруги Фердинанда VII, спровоцировало перманентное разорение страны посредством «патриархального братоубийства», периодических революций (страна пережила за столетие пять революций) и пронунсиаменто.

Колорит времени передает тот факт, что регентша с дочерью трижды выдворялись из страны и дважды были вновь призываемы к исполнению своих обязанностей. Лишь то обстоятельство, что дон Карлос был материально и идейно еще беднее золовки, помешало хранителю салического права Карлосу Бурбону вернуться в Мадрид. С концом регенства, ради скорейшего прекращения которого Изабелла была признана совершеннолетней в 13 лет, наряжение не наступило.

Поспешный и неудачный брак юной королевы не способствовал тому, чтобы королева стала хорошей правительницей. Беспокойное в политическом отношении время правления Изабеллы II стало временем достаточно быстрых перемен в испанской экономике. Страна торопливо пыталась догнать своих запиренейских соседей с помощью строительства железных дорог, разработки шахт и создания разного рода коммерческих предприятий. Однако отставание было слишком основательным, чтобы в течение двадцати лет преодолеть вековой разрыв.

Политическое положение отличалось нестабильностью. Королева опиралась то на умеренных (модерадос), то на радикально настроенных политиков (эксальтадос), то обращалась за советами к главе европейской политической реакции − римскому папе Пию IX, то прибегала к «сильной шпаге» старого вояки генерала Эспартеро. Политическая жизнь протекала как бы на двух уровнях: официальная с ожесточенными дебатами в кортесах, и реальная, осуществляемая путем государственных переворотов — пронунсиаменто. Причем декоративная роль депутатов кортесов вполне легально курировалась на местах магнатами, получившими в народе наименование касики. Сначала королева пользовалась популярностью, но моральный облик ее настолько не отвечал требованиям приличий нового времени, что третья в бесконечной череде испанских революций выставила скандальную даму из страны.

Силы, организовавшие ее отъезд, обеспечили стране выборы нового короля. Однако провозглашенный хунтой властителем герцог Амадео Савойский не совладал с ситуацией в стране и в 1873 г. отрекся от престола. В ходе очередной, пятой по счету революции, подвигшей законно избранного монарха к отставке, родилась первая испанская республика. Новая форма государственности просуществовала в Мадриде около 11 месяцев, поскольку немедленной реакцией провинций стало отторжение провинций от новой непонятной власти. Очередной карлистский претендент на бесхозную столицу, поднабрав добровольцев, решил снова попытать счастья. В таких условиях скороспелая республика затрещала по швам. Ее история завершилась новым переворотом. Состав новой хунты в поисках консолидирующего антикарлистского противоядия обратил взоры на подросшего сына ранее выдворенной Изабеллы II. Альфонсо XII, новый суверен, ставший таковым по воле своего энергичного военного окружения, утвердился в Мадриде в качестве конституционного монарха. К 1876 г. его генералам удалось нанести ряд серьезных поражений, и дон Карлос отправился восвояси, не расставшись, однако, с надеждой — со временем исправить некогда учиненную над его родом несправедливость. Вторая карлистская война окончательно угасла к 1876 году.

Со счастливым воцарением Альфонсо XII связаны политика относительной стабилизации и окончательное закрепление доктрины, так называемой либеральной монархии в Испании. Фактически попытки примирить корону с носителями популярных в Европе идей либеральных свобод осуществляла еще Марин Кристина, опиравшаяся в борьбе с многочисленными противниками на умеренное крыло либералов (модерадос). Но лишь в третьей четверти XIX века идеи конституционализма и ценности либерального мировоззрения окончательно сформировались и заняли господствующее место в общественных умонастроениях.

Впрочем, либеральная монархия, как многое в Испании, имела самобытные национальные особенности. Пожалуй, самая интересная из них заключалась а следующем. Практически все политические перемены в стране на протяжении XIX века происходили по воле военных, революции и пронунсиаменто осуществлялись разными армиями. Военная элита поставляла государственных деятелей, чаще монархов, являвшихся вершителями судеб Испании. Причем военная элита вопреки распространенному мнению была представлена не только рьяными консерваторами, но и зачастую либерально настроенными сторонниками скорейшего общественного прогресса.

Так или иначе, именно вооруженные силы страны приобрели эксклюзивное (как теперь принято выражаться) право решающего слова относительно направления эволюции государства. Представления военных о себе как единственно легитимном арбитре общественных разногласий, исторически обязанных корректировать процессы и, следовательно, объективно обреченных на участие в политической жизни страны, сохранились до конца третьей четверти XX века.

Последнюю попытку испанских милитаристов по своему усмотрению решить судьбу Испании человечество наблюдало на телеэкранах, когда молодчики полковника Техеро Молино пытались пальбой в потолок кортесов изменить ход испанской истории.

Альфонсо XII, войдя на престол, отнюдь не был исключением из общего правила. Образно выражаясь, он принял корону из рук военных, не согласуясь с кортесами либо другими институтами представительной власти. Он правил, стараясь одновременно прослыть либералом — в духе времени, и добрым католиком — в рамках национальных традиций. Альфонсо XII умер е возрасте 28 лет, сохранив за собой право претендовать на звание первого настоящего короля-либерала, предоставив наследнику, появившемуся на свет в 1886 г., спустя полгода после смерти отца, возможность посвятить свое правление решению проблем отцовского детища — либеральной монархии.

Главная сложность заключалась в том, что Испания из века в век, примерно с конца XVII столетия отставала от соседних европейских стран. Испанский случай может служить хрестоматийным примером того, что награбленное добро редко идет на пользу. Золото, выкачанное из империи, «над которой не заходило солнце», бесспорно, оказалось камнем на шее испанской экономики.

Произошло вот что: элита страны, которой в основном досталось право эксплуатировать богатства нового света, являлась носительницей особых традиций. Владетельные сеньоры, чьи богатство и слава родились в ходе освободительной реконкисты, в большинстве старались походить на истинных крестоносцев, в самом романтическом значении этого термина. Основой жизненных принципов благородных идальго были преклонение перед военной доблестью, внедрившееся в общественное сознание военную этику. А качество это, среди прочего, подразумевает пренебрежительное отношение к материальным ценностям, необходимых усталому рыцарю лишь в краткие минуты отдыха и едва ли достойных накопления, ввиду возможных превратностей судьбы воина, каждодневно рискующего жизнью.

Кастилия заняла господствующее положение в Испанском королевстве. Нормы поведения, взгляды кастильского дворянства стали визитной карточкой испанской официальной культуры, испанского менталитета. «Речь идет о культуре в наипростейшем ее понимании — как о разумной, стройной и продуктивной системе жизненного поведения… Кастильская культура была воинской. Воин живет в поле, но не живет полем ни материально, ни духовно…»

Второй составляющей ментальности испанской элиты было преклонение перед нормами католицизма, который, как любая ортодоксальная христианская вера, культивировал брезгливое отношение к «злотому тельцу», прямо указывая на равную трудность прохождения верблюда сквозь игольное ушко и «богатея» к престолу Всевышнего. Таким образом, в отличие от модернизированного протестантского христианства, католицизм, равно как и православие, прямо и косвенно не рекомендовали стремиться к приумножению богатства посредством предпринимательства.

В результате испанский нобилитет, как польская шляхта либо русское дворянство, не слишком тянулся к предпринимательской, а тем более греховной, ростовщической деятельности, предпочитая отправляться за богатствами в завоевательные походы, попутно водружая знак креста на новых землях. Безусловно, бывали исключения, но они скорее подчеркивают общие тенденции. Благородные жизненные принципы, как то часто случается, принесли плохие плоды. Так, в Испании не сложилось подконтрольной светской части элиты — национальной кредитной системы и, что более важно, собственной дееспособной индустрии.

Ремесло, торговля, кредитное дело, а отчасти и сельское хозяйство (особенно огородничество и садоводство) стали уделом презираемых и преследуемых иноверцев, которых последовательно уничтожали, а уцелевших изгоняли. Поощрялось правительством лишь овцеводство, и такая экономическая политика пагубно отразилась на полеводстве: зерновые исправно вытаптывались благородными мериносами, принадлежащими не менее благородным аристократам-грандам, владевшим многотысячными овечьими отарами. А поскольку потребность в товарах, несмотря ни на что, у элиты и нации в целом сохранилась, то единственным способом их получения оказалось потребление масштабного импорта из-за рубежа, и в первую очередь потребителями оказались представители элиты, закупавшие предметы своего специфического обихода. Значит, золото нового света, обеспечив нобилитет роскошным уровнем жизни, не стало основой пополнения национальных богатств в целом и не повлияло на уровень жизни всей нации.

Когда потенциал экстенсивного обогащения начал истекать, метрополия, в значительной степени профинансировавшая индустриальное развитие ведущих государств Европы, сама сказалась лишенной конкурентоспособной промышленности. Иначе говоря, нация, прокутившая груды американского золота, осталась у разбитого корыта.

Далее началось худшее. Казалось бы, под властью кастильской короны находились столь значительные колониальные владения, что их эффективная эксплуатация позволит быстро выправить положение за счет дешевого сырья и мощных рынков сбыта. Но не тут-то было. Смертельный удар по испанской империи нанес Наполеон. Страна, на несколько лет утратившая суверенитет, охваченная гверильей, не имела никакой возможности реагировать на развернувшееся в колониях национально-освободительное движение. Полвека спустя после несостоявшихся реформ графа Аранды, министра короля-реформатора, заокеанские земли попросту ускользнули из-под державной десницы кастильских монархов. Испания потеряла почти все свои заморские владения, но в обстановке внутрииспанских неурядиц это событие не получило значительного резонанса в обществе.

Таким образом, в противоположность Великобритании и Франции, XIX век стал для Испании временем крушения колониальной империи. К началу второй четверти столетия от некогда огромных владений остались незначительные осколки, которые из-за экономической слабости метрополии, не позволившей стимулировать их внутреннее развитие, оказались не подспорьем, а обузой для метрополии, отягченной обязанностью нести бремя административного и военного контроля над подвластными территориями.

Помимо вышеназванных проблем, уходящих корнями в раннее Новое время, XIX век принес с собой новые. Начавшийся в 30-е годы XIX века промышленный переворот имел в Испании несколько демонстративный характер, напоминая о себе периодическими торжественными открытиями линий железных дорог на которых охотно присутствовала королева Изабелла, большая любительница смешаться с танцующей толпой в праздничном веселье.

Промышленный переворот, пусть крайне медленно проникавший на Иберийский полуостров, привел к усложнению социальной структуры общества. Причем прогресс в общественном сознании значительно опережал наметившиеся перемены в хозяйствовании. Аграрно ориентированная, феодально организованная экономика едва ли соответствовала тем политическим новациям, которые предлагала стране политическая элита. Порожденный промышленным переворотом класс предпринимателей, собственно, и сформировал облик институтов «либеральной монархии». Форсированное развитие политического сознания в духе новейших учений происходило в условиях отсталой и малоподвижной экономики. Результатом стало дальнейшее углубление социально-политической нестабильности. Начавшееся промышленное развитие привело к зарождению пролетариата. И на повестку дня встает рабочий вопрос.

Кажется, что проблемы испанцев в этой связи сходны с проблемами других европейских стран. Однако они неизмеримо глубже и сложнее в силу ряда обстоятельств.

Первым и важнейшим является политико-географический фактор в судьбе формирующегося испанского пролетариата. Очаги промышленного переворота сосредоточились преимущественно в регионах, отличавшихся сепаратистскими настроениями, в первую очередь в Каталонии и Стране Басков. Тому была серьезная причина. Языковые и культурные отличия этих регионов от большинства подданных кастильской короны приводило и приводит по сей день к популярности у национальных меньшинств идей о полезности возможно большей автономии.

Периодические проявления подобных настроений заставляли Мадрид время от времени наказывать строптивцев. В период великих географических открытий одной из форм наказания было введение запрета для каталонцев участвовать в конкисте и принимать в Барселонском порту галеоны с драгметаллами из Нового Света. В результате Барселона и провинция в отличие от привилегированной Кастилии «не захлебнулись» в потоке американского золота. Забота о хлебе насущном заставила каталонцев искать трудных путей. Запреты монархов тем самым стимулировали ускоренное развитие промышленности и «не золотую» торговлю. Сепаратистских настроений карательные меры, понятно, не убавили. А значение беспокойного ареала нацменьшинства увеличилось многократно, поскольку с распадом колониальной империи и «пересыханием» потока золота Каталония стала единственным относительно развитым индустриальным регионом, источником доступных для других регионов страны промышленных товаров.

Осознание каталонцами своей исключительности подхлестнуло сепаратные амбиции, благодаря чему значительная часть национальной буржуазии и, что важнее, пролетариата вынашивала автономистские замыслы, еще больше запутывая узлы социальных и политических противоречий. Похожим образом складывалась ситуация в Стране Басков, еще одном районе концентрации испанской индустрии.

Несколько иначе вырастал Астурийский экономический автономиям, принявший, впрочем, более мягкие формы. В Астурии проявился, если так можно выразиться, экономический феномен Рура. На севере Испании, как и на германском западе, о процветании края позаботилась природа, разместив рядом недурные пласты каменного угля и залежи железной руды приличной концентрации, что стимулировало быстрое развитие дешевой, а потому конкурентоспособной металлургии. Лишенным необходимости уплаты «рубля за перевоз» сырья астурийцам удалось быстро выстроить сравнительно развитую, рентабельную промышленную инфраструктуру, что в некоторой мере привело к формированию идей о целесообразности раздельного сосуществования с прочей Испанией. Впрочем, среди регионов, стремящихся к независимости, Астурия доставляла центру сравнительно меньше проблем. Зато горняцкий край стал местом ускоренного формирования социальных кризисов.

Амбиции промышленно развитых районов едва ли были объективно оправданы. Конкурировать на континентальном рынке разгороженном таможенными барьерами, каталонцы, басконцы, астурийцы вряд ли смогли бы. Независимость от Мадрида и, как следствие, − утрата протекционистских льгот внутри Испании, пожалуй, разрушили бы мнение сепаратистов о своих предпринимательских возможностях, но такие схемы не осознавались на рубеже XIX и XX веков. И потому основная часть индустрии Испании находилась в руках людей, стремящихся к экономическому и национальному самоопределению. Стоит повторить, что сходные идеи исповедовали не только буржуа, но и часть рабочего класса, этнически принадлежавшая к национальным меньшинствам.

Впрочем, сформировавшийся на рубеже ХIХ-XX вв. новый мощный класс, претендующий на гегемонию, в большей степени ставил перед собой задачи социального преобразования общества в целом, а не его этнических участков.

Социальное положение испанских рабочих было одним из худших в Европе. Заработная плата у занятых в промышленности, в большинстве случаев, была крайне низкой, не гарантировала сколько-нибудь приемлемых условий жизни. Особенности экономики, надолго задержавшейся а стадии развития, а основном обуславливали потребность в рабочей силе достаточно низкой квалификации. Это неизбежно влекло отказ предпринимателя от социальных затрат и забот об улучшении условий труда.

Однако проблемы тех, кто был занят в промышленности, при всей остроте не шли в сравнение с положением аграрного пролетариата. Сохранение огромных помещичьих латифундий и одновременно наличие на селе массы безземельных крестьян стали основой формирования многочисленного сельскохозяйственного пролетариата − батраков, наименее обеспеченной, необразованной, предельно агрессивной среды, концентрировавшейся в провинциях со слаборазвитой промышленностью: Андалусии, Эстремадуре и других.

В целом завершившееся к последней четверти XIX века формирование классов, стремящихся к социальному равенству, повлекло изменения и в традиционном политическом раскладе сил в обществе.

Традиционная политическая элита при «либеральном престоле», состоявшая из двух направлений — либералов (прогресистас) и несколько более консервативных (модерадос), формируемая из интеллигенции, на рубеже веков начала стремительно пополняться.

У блестяще образованных либералов, окружавших либеральный престол Альфонсо XII и Альфонсо XIII, была масса добродетелей и достоинств, свойственных носителям древней культуры, помноженной на новейшие достижения современных научно-философских знаний. Их теории относительно дальнейшей судьбы страны отличались стройностью, логичностью и изяществом формы, их оценки наблюдаемой убогой действительности были точны и философски безукоризненны, их осознание срочной необходимости серьезных перемен было совершенно справедливым. Все воспринятое и осмысленное ими излагалось во время дебатов в кортесах в лучших традициях риторики и казуистики и имело один, но существенный недостаток — никак не реализовывалось.

Типичная для нации склонность к созерцательности, помноженная на патриархальную леность, достигла у лучших ее представителей гипертрофированных масштабов. В результате ни великолепная культура, ни философские изыски «поэтов, „поднаторевших“ в политических интригах», не могли сдвинуть с мертвой точки социально-политическую ситуацию в стране и дать землю батракам и приемлемое трудовое законодательство рабочим, искоренить нищету и построить школы, дать народу грамоту, а с ней возможность ознакомиться с действительно блестящими мыслями либералов. Следовательно, политическая палитра объективно должна была и пополнилась партиями и движениями иной окраски. Причем в Испании в очередной раз был подтвержден тезис, что чем плачевнее положение народа, тем более радикальные преобразовательные идеи найдут в нем благодатную почву.

Первым крупным политическим объединением, исповедующим марксизм, стала Испанская Социалистическая Рабочая партия (ИСРП), формировавшаяся как авангард промышленного пролетариата и ставшая политическим рупором профсоюзного движения, или, выражаясь на испанский манер, синдикатов. В конце 80-х гг. XIX века возникло первое, по-настоящему мощное объединение — Всеобщий Союз Трудящихся (ВСТ).

Но значительно более, чем у марксистов, успехи в борьбе за массы сделали представители другого, левого течения − бакунизма. Романскому темпераменту более импонировали не научные рассуждения Поля Лафарга, а прямые действия анархистов. Анархо-синдикалистам удалось получить мощную поддержку равно промышленных рабочих и аграрного пролетариата, что сделало именно это радикально-революционное течение наиболее популярным. По сути, именно анархисты с их экстремистскими лозунгами и, в значительной степени, деструктивным мировоззрением, направленным более на разрушение существующего, чем на созидание нового, действительно возглавляли рабочее движение, успешно тесня ортодоксальных марксистов в руководстве синдикалистским движением. В начале XX века боевые группы и политические кружки анархистов окончательно сформировали под себя по-настоящему массовую базу, чрезвычайно сильный и агрессивный профсоюз — Национальную Конфедерацию Труда (НКТ), ставший источником наибольших проблем для власти, пытающейся сдержать напор революционеров-экстремистов, стремящихся подменить эволюцию социальных отношений революцией.

Действительно тяжелое положение трудящихся в Испании, настоятельно требовавшее скорых решений, и несостоятельность либералов во власти создали взрывоопасную смесь идей и настроений, чрезвычайно подогревающую духовную атмосферу экономически слабого, политически разбалансированного общества.

На таком историческом фоне весьма рискованными выглядели попытки либеральной элиты затмить традиционную государственную идеологию кастильского национализма, которой руководствовалась военно-аристократическая каста, теорией правового государства с двухпалатными кортесами, обладавшими широкими возможностями при заметном ограничении прав монарха.

В сложившихся условиях либеральная монархия не имела прочной опоры в обществе, поскольку не успевала за потребностями базиса, но несколько обгоняла прогресс надстройки, а потому объективно не могла решить задач, вынесенных Испанией из глубины веков, однако продолжала существовать, поддерживаемая волей монарха и интригами политической элиты, наблюдая закономерный переход страны от одного кризиса к другому.

Альфонсо XIII, шестнадцатилетним юношей занявший в мае 1902 г. испанский престол, отнюдь, не был худшим из монархов. Он рассчитывал, постепенно реорганизуя страну, «подтянуть» ее уровень до среднеевропейского, используя для реформ потенциал либералов, а для гарантирования постепенности, опираясь на военно-аристократическую элиту и армию, в традициях которой был воспитан «король-солдат». Но полученное наследство оказалось слишком тяжелым бременем для «человека, оставшегося на всю жизнь способным дилетантом, схватывающим все на лету, но ничего полностью не изучившего». Он не смог ни устранить причин внутреннего кризиса, в котором находилась страна, выправив социально-экономическую ситуацию, ни «умиротворить» ее, искоренив экстремизм жесткими мерами.

Это утверждение прекрасно иллюстрируется судьбой самого монарха. Число поклонников «красной экстремы» непрерывно приумножалось, совершались покушения на монаршую особу, несколько раз чудом избежавшую гибели от адских машин и пуль анархистов, и на трех глав правительств его величества, которым повезло меньше. Череда политических событий проходила на фоне еще одного медленного, но неуклонного изменения в социальной структуре общества, в котором все больший удельный вес приобретал «средний класс», более всего заинтересованный в том, чтобы общество развивалось без кризисов и потрясений. Его стремление сохранить порядок любой ценой и на любых условиях, как представляется, отвечало национальным интересам испанцев, даже тех, кто не отдавал себе отчета в возможных последствиях, раскачивал рассохшийся от трудного долгого плавания и отсутствия необходимого ремонта каравеллу Испании.

Пожалуй, все мировые процессы первой половины XX века были не чем иным, как попытками обывателей отыскать оптимальную форму общественного устройства. Либо ход этих процессов направляли массы малоимущих, стремившихся занять достойное положение в рядах «среднего класса».

Не случайно именно испанский средний класс породил и выпестовал человека, сумевшего предложить своей стране путь, который позволил Испании занять то положение, в котором она оказалась в конце XX века.