Девятый круг

Льобера Фернандо С.

Игрок…

Блудница…

Обжора…

Грешники?

Таких, согласно великой поэме Данте, ждут вечные муки.

Но таинственный убийца обрекает их еще и на мучительную гибель – и оставляет на месте преступления отрывки из «Божественной комедии», поясняющие его кровавые «деяния».

Полиция – в тупике.

И тогда из Лондона вызывают профессора Себаштиану Сильвейру – известного консультанта Интерпола, чья специальность – воссоздавать при минимуме улик полную картину самых сложных преступлений.

Сопоставив все данные, Сильвейра приходит к неожиданному выводу: речь идет не о маньяке-одиночке, а о целой группе преступников, выполняющих чьи-то приказания…

 

БЛАГОДАРНОСТИ

Замысел «Девятого круга» родился спонтанно и явился плодом воображения двух легкомысленных друзей. Они решили написать роман, уверенные, что «в этом нет ничего сложного». В свое оправдание могу только сослаться на нашу неопытность. Как оказалось, создание книги – это настоящая одиссея, о трудностях которой мы не подозревали, когда смело взялись за дело. И наша одиссея была бы обречена, если бы не любезная помощь многих людей.

Прежде всего, конечно же, следует назвать Эктора Оларте, моего друга. Это самый здравомыслящий человек из всех, кого я знаю. Именно ему одновременно со мной пришла в голову идея написать эту книгу, и мы вдвоем приступили к ее осуществлению.

Во-вторых, я хотел бы поблагодарить Базилио Бальтасара. Однажды летним вечером в Дейе (Майорка) он произнес фразу, которая побудила меня все-таки отважиться на авантюру. И разумеется, я не могу не упомянуть родителей, которые одобрили не только идею написать роман, но последовательно поддерживали меня во всех моих начинаниях. Спасибо друзьям за их вдохновляющий энтузиазм: Анхеле, Соне, Мануэлю Оларте…

Также я приношу благодарность издательству «Планета» за помощь в реализации проекта. Спасибо, Эмили.

 

* * *

 

 

Пролог

 

29 марта, Страстная пятница

В ночь с четверга на Страстную пятницу, в ту ночь, когда его до смерти забили камнями, Хуану Аласене катастрофически не везло с самого начала.

Как ни крути, а пятнадцать тысяч евро – деньги нешуточные. Потерять большую сумму всегда обидно, а тем более проиграть в рулетку, прекрасно осознавая, что подобное расточительство совершенно лишнее и, как правило, к добру не ведет. Хуану эти деньги были нужны позарез, для других целей, он не мог позволить себе пустить их на ветер.

«Какая глупость, – думал он, отодвигая жесткий стул, чтобы выйти из-за стола, за которым он играл два часа подряд. – Какая непростительная глупость». Хуан считал, что настоящему мужчине не подобает явно показывать огорчение и досаду, и держался с достоинством, но лоб его покрылся легкой испариной, а рубаха под мышками промокла от пота.

Как истинный лудоман, он знал до последнего евроцента, сколько спустил за ночь, и не нуждался в посторонней помощи для окончательного расчета. Два или три раза он был на грани крупного выигрыша, который обогатил бы его сверх самых дерзких ожиданий, и пришел в невероятное возбуждение. После того как удача от него отвернулась, кончились деньги (и был исчерпан кредит в казино), концентрация адреналина в крови пошла на убыль и азарт сменился ужасом от того, что он опять натворил.

С иронией (немедленно задавленной) Хуан подумал, что сумма в пятнадцать тысяч евро кажется намного скромнее, чем в два с половиной миллиона песет. В пересчете на евро его проигрыш выглядит на два порядка меньше. Пожав плечами, Хуан опустил руку в карман пиджака и перебрал оставшуюся мелочь. Возник соблазн поставить последние монеты на пятнадцать, но все же он решил больше не рисковать: лучше он даст несколько евро на чай гардеробщику. В первую очередь он должен сохранить лицо и уйти красиво.

Итак, 29 марта, в три часа шестнадцать минут ночи, в Страстную пятницу, Хуан Аласена покинул самое крупное казино в Мадриде.

Не задерживаясь, он миновал высокую стеклянную дверь, вышел на улицу и спустился по парадной лестнице. Было очень холодно. Он почувствовал, как заледенела влажная от пота рубашка, и отвернул лацканы пальто, кутая горло. К нему ринулся швейцар, чтобы взять билет парковки и подогнать машину, но Хуан помотал головой и пошел дальше. Хуан никому не позволял прикасаться к своей машине: от природы подозрительный, он не хотел, чтобы посторонний человек хозяйничал в салоне и копался в вещах, которые он возил с собой. Разве мало воров среди служащих парковок? Пусть грабят кого-нибудь другого.

К тому же хороших чаевых с него сегодня не получишь. «Святые небеса!» Он вдруг вспомнил о родителях. Что и, главное, как он им скажет? Родители обрадовались его решению лечиться и самоотверженно поддерживали во время длительного курса терапии – весь период, что он провел в психиатрическом отделении. Они верили в успех, смирившись с трудностями и миллионными расходами на лечение. И такой срыв! Как теперь смотреть им в глаза? Надо придумать приемлемое оправдание или… утаить растрату. Скрыть ее невозможно, придется признаться, нет, покаяться и пообещать начать лечиться сначала… Но черт побери! Это ведь его собственные деньги! Почему он должен оправдываться?

В расстроенных чувствах он соскочил с последней ступеньки лестницы, едва не сбив с ног вновь прибывшую парочку, поднимавшуюся навстречу. Хуан пробормотал извинение и поспешил прочь.

По контрасту с ослепительно ярким светом, заливавшим парадный вход в казино, безлунная ночь казалась чернее черного. В двух шагах от сиявшего электричеством крыльца Хуан почувствовал себя вне досягаемости насмешливых и укоризненных взглядов, бросаемых вслед, – по крайней мере так ему казалось. Фонари освещали стоянку ровно настолько, чтобы служащие казино могли без труда отыскать нужную машину в ряду запаркованных автомобилей, но дальше плотной стеной стояла кромешная темнота. Через пару метров она поглотила Хуана Аласену.

Потеряв ориентацию в непроглядной темени, Хуан замешкался. Если он ничего не перепутал, его машина находилась дальше, с левого края стоянки. Он неспешно продолжил путь, давая глазам привыкнуть к густому сумраку.

Вот она, его тачка. Хуан прищелкнул языком. Нащупывая в кармане ключи, он вдруг насторожился, нахмурившись. Впереди ему почудилось движение, в темноте как будто скользнула тень. Кто-то крался вдоль площадки, причем совершенно бесшумно. Подобная таинственность имела лишь одно логическое объяснение: это был вор, промышлявший грабежом машин на стоянке. Вздор! Скорее всего полуночный гуляка решил заглянуть под занавес в казино, чтобы попытать счастья.

– Есть там кто? – громко спросил Хуан, главным образом, чтобы подбодрить себя, вовсе не собираясь гоняться за ловким злоумышленником. Отклика не последовало.

Хуан дернул плечом в недоумении и, поколебавшись секунду, шагнул навстречу неумолимой смерти.

Все произошло мгновенно. Внезапный мощный удар в грудь едва не сбил Хуана с ног. Он пошатнулся и, дважды споткнувшись, обрушился на капот машины.

– Что? – только и успел он вымолвить. Струя сжиженного газа, выпущенная из баллончика, ослепила его и обожгла горло. Дыхание перехватило, во рту появился едкий химический привкус.

Перечный газ высокой концентрации производит эффект, любопытный с научной точки зрения, но для живого человека физически совершенно невыносимый. Попадание мельчайших капель аэрозоля на мозговые оболочки и мягкие ткани нёба и носоглотки ведет к резкому обезвоживанию пораженных участков и в результате к ожогам, потере ориентации и головокружению. Газ действует почти мгновенно – в течение секунды, и даже однократное проникновение небольшого количества вещества в рот и нос вызывает очень болезненные ощущения, ввергая пострадавшего в состояние полной беспомощности. Гортань воспаляется, словно по ней прошлись наждаком, слизистая пересыхает, мышцы горла судорожно сокращаются, парализуя дыхание, но прежде, чем это случится, вещество успевает осесть в верхних альвеолах, причиняя легким огромный вред.

Когда человека терзает мучительная боль, его способность защищаться многократно ослабевает: инстинкт побуждает бороться с болью, а не с противником, и тогда пиши пропало.

Именно так и произошло с Хуаном Аласеной на автомобильной стоянке казино. Сумей он собраться, преодолеть боль и перейти в наступление, возможно, он получил бы шанс спастись. Впрочем, ничтожно маленький шанс, даже если бы он не потерял голову и попытался бороться: враг был массивнее и намного сильнее. Припечатав Хуана спиной к капоту машины, преступник удерживал его одной рукой.

Хуан не расслышал, как открылась дверца машины, но, корчась от нестерпимой боли, ослепший, он почувствовал, что его втаскивают в салон. Дернув за волосы, похититель заставил его лечь на заднее сиденье. Хуан задыхался. Голова, горло и грудь горели огнем, и он не чувствовал ничего, кроме боли, пронзительной боли.

Из-за водительского кресла высунулся бандит, крепко схватил Хуана за руки (несчастный прижимал ладони к лицу), с силой рванул и потянул вниз, пристегнув наручниками к металлической раме сиденья.

Затем он завел мотор и плавно выехал со стоянки.

Через некоторое время Хуан почувствовал себя лучше. Воздух на вдохе больше не отдавал жгучим смрадом, опалявшим гортань и легкие, и бедняге показалось, что он начал различать смутные очертания предметов и размытые световые пятна.

– Боже мой, – прошептал он жалобно. – В чем дело? Кто вы?

Водитель не повернул головы и не ответил, продолжая вести машину как ни в чем не бывало. Хуан попробовал приподняться, но наручники ограничивали свободу движения, практически пригвоздив кисти рук к полу. Мимо с большой скоростью проносились тенью другие автомобили, обгонявшие машину Хуана, мелькали здания офисно-производственной зоны. Некоторые из них он узнал, лежа на сиденье и глядя в окно снизу вверх, и вычислил, что они едут по автостраде Ла-Коруньи в Мадрид.

– На помощь! – завопил он.

Осознав бессмысленность своих призывов, Хуан замолчал. Он попытался успокоиться и собраться с мыслями. Неужели нет способа вырваться из этого ада? Пленник изогнулся на сиденье и, приноровившись, изо всех сил ударил ногой в дверцу машины. Но он очень ослабел, а машина была сделана на совесть. «Немецкая», – некстати подумал он. Нелепое «озарение» позабавило Хуана. Вскоре, однако, он приуныл и с отчаяния снова пнул дверцу.

– Помогите! – простонал он.

Водитель хмуро покосился на пленника через плечо. Развернувшись, он вырулил на шоссе Лас-Матас, двигаясь теперь в направлении Эскориала.

– Какого черта ты вытворяешь? Ты спятил? – закричал Хуан.

Полустертым эскизом скользил за окном пейзаж. Водитель прибавил скорость, и машина мчалась, покрывая километр за километром. Что же происходит? В какую передрягу он угодил? Он стал жертвой очередного похищения ЭТА? Или какой-нибудь псих надеется выманить у его семьи состояние, которого не существует? А может, это связано с работой? Нет, не такая уж он важная птица в своей конторе. В памяти всплыла недавняя история: молодую девушку похитили во время ежедневной пробежки вокруг дома и убили даже раньше, чем потребовали выкуп. На миг закралось подозрение, что нападение связано с нынешними ночными подвигами, но он тотчас прогнал от себя эту мысль как маловероятную.

– Послушайте, я не знаю, кто вы, но нельзя ли остановить машину на минутку? Если… – он запнулся, – если вы объясните, что вам нужно… – Он умолк на полуслове.

Ответа Хуан не дождался и начал терять самообладание.

«Тихо, Хуан, тихо, – уговаривал он себя, стараясь успокоиться. – Должно быть рациональное объяснение. Есть же какой-то смысл в этом безумии».

– Вот дерьмо! – в сердцах воскликнул он. Чуть погодя Хуан стал осматриваться в поисках предмета, с помощью которого можно было бы изловчиться освободить руки, разбить окно или проломить череп кретину на переднем сиденье. Но в салоне не нашлось ничего подходящего, даже булавки. Он опять повернулся к окну и только тогда сообразил, что они съехали с главной автострады на второстепенную дорогу, не расцвеченную светом фар или фонарей, и машина замедляет ход. Довольно скоро она завернула на пустырь и резко встала, так что пленник со всего маху врезался лицом в переднее сиденье. Водитель вышел из салона и захлопнул дверцу, оставив стекло полуопущенным. Поблизости не было ни одного источника света, и Хуан едва различал в темноте силуэт похитителя. Он лежал неподвижно, в оцепенении уставившись вверх, и вдруг с ужасом увидел, как в щель приоткрытого окна протискивается рука в белой резиновой перчатке и палец нажимает на кнопку распылителя аэрозоля.

Хуан понял, что сейчас произойдет, и закричал.

 

Глава 1

 

30 марта, Страстная суббота

Себаштиану всегда говорил, что нельзя вернуться из Города смерти, не пролив слез. К сожалению, если человек борется с преступностью, он так или иначе приобщается к темной стороне жизни.

Португалец, как его называли близкие друзья, прилетел в Мадрид утренним рейсом и сразу поехал на кладбище Альмудена, расположенное в восточной части города. Таксист высадил его у входа, и Себаштиану молча ступил на освещенную землю и направился в глубь кладбища, мимо могил и склепов, по центральной аллее, которая вела на новую территорию. В то мартовское утро в Мадриде дул холодный северный ветер, небо хмурилось: зима явно не желала упустить возможность порезвиться напоследок, разразившись зимней бурей. Себаштиану был одет в длинный плащ и нес в руке дорожную сумку, на вид довольно легкую.

Благодаря смуглому оттенку кожи, полученному в наследство от португальских предков, Себаштиану выглядел загорелым круглый год. На голову выше многих других мужчин, он был вынужден в шумных местах наклоняться, чтобы расслышать своего собеседника. По пути, под кипарисами, он столкнулся с человеком средних лет в форме, похожей на мундир муниципальной полиции.

– Простите, – заговорил Себаштиану. – Я ищу могилу. Похороны в семье Аласена.

Человек пожал плечами.

– Могил тут хватает. – Он ухмыльнулся, довольный дурацкой шуткой. – Вам, должно быть, туда. – И указал рукой направление.

Себаштиану поблагодарил его и пошел дальше по дорожке. После смерти отца он целых восемь лет не бывал на кладбище, но запах увядших цветов и сырой от зимних дождей земли, серые могильные плиты и холод, проникавший в душу, забыть невозможно. Ближние аллеи, входные ворота и парковку он помнил настолько отчетливо, как будто с тех пор минули часы, а не годы. Иногда угрызения совести одерживали верх над его упрямством, убеждая навестить могилу отца, но в последний момент всегда возникало препятствие, мешавшее ему послушаться веления внутреннего голоса.

Себаштиану невольно замедлил шаг, оглянулся вокруг и тяжело вздохнул. Воспоминания бурным потоком затопили его. Впереди, метрах в пятидесяти – шестидесяти, направо уходила дорожка, которая тянулась вдоль первого, примыкавшего к выходу, ряда могил. В феврале исполнилось восемь лет, как там похоронили отца. Себаштиану закрыл глаза, ощутив привычную боль непоправимой утраты. Он пытался подавить в себе чувство вины, но не мог избавиться от гложущего чувства, что Должен был хотя бы попробовать наладить с отцом отношения. Он помнил, как после смерти матери они с отцом постепенно отдалялись друг от друга, пока не стали чужими людьми. Он часто задавался вопросом, исчерпал ли он тогда весь запас средств, чтобы отношения с отцом не охладели, сойдя на нет, словно жар остывшего пепелища. И от груза этой вины ему, наверное, не избавиться до конца дней. Себаштиану усилием воли изгнал из головы горестные мысли и продолжил путь.

Через несколько минут он заметил большую группу людей и присоединился к ней. Отец усопшего был известной личностью, тем не менее Себаштиану поразило, как много народу пришло поддержать родных. Приблизившись, он узнал кое-кого из толпы провожающих – важные персоны, причем некоторые прятали лица за темными очками, невзирая на пасмурный день.

Священник читал заупокойную, и Себаштиану постарался сосредоточиться на словах молитвы, чтобы отвлечься от тягостных воспоминаний. Он стоял в одиночестве, чуть в стороне от всех остальных.

Заупокойная служба длилась сорок минут и завершилась погребальной церемонией. По мнению Себаштиану, подобный обряд не встречался больше нигде, кроме Испании. Двое работяг в голубых комбинезонах встали с противоположных концов гроба и с усилием подняли его. Затем с помощью толстых веревок из дрока, покрикивая друг на друга и обмениваясь указаниями, как будто грузили диван (что Себаштиану всегда считал хамской бесцеремонностью), они опустили домовину в могилу. С глухим стуком гроб ударился одно ямы. Неужели же не существует более гуманного, более христианского ритуала предания земле покойных? Или по крайней мере более современного.

Люди, присутствовавшие на похоронах, начали расходиться, но Себаштиану будто прирос к месту. Его преследовали навязчивые воспоминания о тех давних похоронах. Тогда он не испытывал глубокой скорби и до сих пор стыдился своего равнодушия. И очень долго он не мог решить для себя вопрос, есть ли его вина в том, что ему не хотелось оплакивать отца.

– Себаштиану! – раздался возглас справа.

Себаштиану повернулся, поднял голову и улыбнулся при виде Орасио Патакиолы. Мгновенно память услужливо воскресила картины далекого прошлого, и радостные, и печальные.

– Орасио! Рад видеть тебя.

– Мне говорили, что ты приедешь, ноя не поверил. Я тоже рад встрече.

Орасио, старик лет семидесяти, источал жизненную энергию каждой клеточкой своего тела. Умные и внимательные глаза замечали все и с неподдельным интересом изучали окружающий мир. Густая седая шевелюра придавала ему благообразный вид, внушая почтение, несомненно, заслуженное. Он был высокого роста и сохранил юношескую стройность и ясный, деятельный ум. Орасио приходился кузеном матери Себаштиану, являясь соответственно двоюродным дядей Португальца.

Себаштиану приветствовал родственника крепким рукопожатием.

– Это ужасно, – сказал Португалец, кивнув на свежую могилу. – Вчера мне позвонил друг, чтобы рассказать о несчастье. Я воспользовался тем, что на следующей неделе у меня запланирован доклад здесь, в Мадриде. В сущности, я всего лишь приехал на пару дней раньше.

Орасио рассеянно покачал головой. Казалось, он не слышал, что говорил Себаштиану.

– Просто нет слов. Мы все потрясены. Это произошло в четверг, поздно вечером, скорее, даже ночью. Очень многие самоуверенно думают, что им не грозит стать жертвой убийцы, наивно полагая, будто в нашем кругу подобное зверство невозможно. И… – Он вновь тряхнул головой и потупился.

Свинцовое небо предвещало дождь, и дувший с утра порывистый ветер гонял по земле сухие листья. Португалец укутал шею шарфом и попытался сообразить, когда же в последний раз видел Хуана. Себаштиану помнил, как маленьким мальчиком тот гонял в футбол во дворе школы, на стадионе с гравийным покрытием. По окончании матча в волосы и ботинки набивалась куча мелких камешков, рубаха пропотевала насквозь, и совершенно не хотелось возвращаться на уроки. Хуан был Ровесником Себаштиану, но учился в другом классе. Связь между ними прервалась, когда Себаштиану уехал из Мадрида – сначала учиться, а потом и работать за границу. Правда, в тех редких случаях, когда, возвращаясь ненадолго в Испанию, Португалец собирал друзей, Хуан неизменно приходил на встречи. Близко они не дружили, но Хуан считался больше чем знакомым.

Родители молодых людей, напротив, на протяжение многих лет поддерживали тесные отношения. По сути, Хуан Аласена был не столько приятелем Себаштиану, сколько сыном друга дяди Орасио и отца.

– Себаштиану. – К Португальцу подошел представительный мужчина и взял его за локоть.

– Дон Клаудио. Не могу передать, как я скорблю о случившемся.

– Ужасное несчастье. – Дон Клаудио обернулся и с тревогой посмотрел вслед пожилой сеньоре, которую уводила под руку женщина помоложе. – Его мать сражена горем.

Что Себаштиану мог сказать отцу Хуана? Любые слова сожаления прозвучали бы сейчас бессмысленно и фальшиво. Он с детства помнил дона Клаудио как человека необыкновенного – сильного, мужественного и заядлого спортсмена. В этот холодный день он был в шляпе, перчатках и длинном темном пальто до пят. Истекшие годы, а особенно последние события не прошли для него бесследно. Бледность кожи, но в большей степени влажные глаза с застывшим в них печальным выражением придавали лицу болезненный вид. «Только увидев, как безжалостно время к другим, начинаешь осознавать собственный возраст», – подумал Себаштиану.

– Себаштиану, я хочу попросить тебя об одолжении.

– Ну конечно, дон Клаудио.

– Представь, полиция ничего нам не сообщает. – Он развел руками и добавил: – Отделывается туманными фразами, самой общей информацией, но никто не желает рассказать, что произошло на самом деле. Вчера мы весь день просидели в комиссариате, а потом в Институте судебной медицины, пока нам соизволили отдать тело бедного Хуана. – Он гневно сжал кулаки. – Нам ничего не говорят!

Себаштиану покосился на Орасио, тот молча поджал губы.

– Пойми, нам необходимо знать правду. Мы ведь места себе не находим. У тебя есть связи в полиции. – Он настойчиво сверлил Себаштиану взглядом. – Помоги нам.

Его просьба застала Себаштиану врасплох.

– Ох, дон Клаудио. Все не так просто. Я уже много лет не живу в Мадриде и не имею никакого отношения к управлению внутренних дел. Если полиция предпочитает молчать, что я могу сделать? – Чувствуя себя крайне неловко, он отступил на полшага назад, пытаясь установить между ними хотя бы минимальную дистанцию.

– Официально – мало, я отдаю себе в этом отчет, – признал дон Клаудио. – Ноты с ними работал, а друзьям принято идти навстречу. Я вовсе не требую полного отчета, но любая незначительная подробность поможет нам разобраться в причинах нашего несчастья. Почему Хуан? Почему нам ничего не говорят? Доколе нас будут держать в неведении?

– Прошло всего два дня со… – он запнулся, смущенный жестокостью своих слов, – со смерти Хуана. А сегодня суббота, дон Клаудио. Полагаю, вам следует потерпеть несколько дней. Детективам нужно время на предварительное следствие. Тогда они смогут поделиться с вами конкретными фактами. Пусть полицейские делают свою работу, и я уверен, что в скором времени вы узнаете от них правду.

– Все так. Но пожалуйста, поговори с кем-нибудь и расскажи нам, что узнаешь. – Дон Клаудио повернулся к Орасио в поисках поддержки, а затем вновь обратился к Себаштиану: – Ты был другом Хуана, и мы хотим лишь одного – спать спокойно. Умоляю тебя, Себаштиану.

Португалец неопределенно повел плечом.

– Только кажется, что это легко, дон Клаудио. Но я сделаю все, что в моих силах.

Выражение лица дона Клаудио выдавало напряжение, не покидавшее его на протяжении последних суток, но он как будто воспрянул духом, ощутив маленькую надежду.

– Искренне благодарю, сам лично и от имени жены. Для нее будет утешением узнать, что ты здесь.

Дон Клаудио откланялся, не прибавив к сказанному ни слова и оставив Себаштиану с Орасио в замешательстве.

– Думаешь, сможешь им помочь? – осторожно спросил Орасио.

– Едва ли. Я уже давно не был в Мадриде. Вероятнее всего, меня даже слушать не станут. Полицейским детективам не нравится, когда кто-то начинает охотиться в их угодьях.

– Не хочу давить на тебя, но я убежден, что к твоей просьбе отнесутся очень внимательно. Ты можешь положиться на свою репутацию, и не настолько ты далек от этих сфер. Лично я согласен с Клаудио: недопустимо, что их держат в неведении.

– С момента преступления прошло слишком мало времени. Опрометчиво рассчитывать на мгновенный результат в делах такого рода, – возразил Себаштиану, пожимая плечами. – В любом случае я сделаю что сумею.

Он рассеянно посмотрел вокруг, скользнув взглядом по могильным плитам и мощеным аллеям. Неподалеку какая-то мамаша пыталась изо всех сил урезонить двоих сыновей, порывавшихся побегать наперегонки по дорожкам между могилами. Теперь вошло в моду приглашать на похороны классические инструментальные дуэты и квартеты, и, когда стихал ветер, со всех сторон слышались приглушенные фрагменты музыкальных фраз. Люди неторопливо, небольшими группами покидали это скорбное место, одни – тихо взявшись за руки, другие разговаривали в полный голос.

– Ты надолго в Мадрид? – полюбопытствовал Орасио.

– До вторника. Кажется, я уже говорил, что вечером в понедельник выступаю с докладом. Боюсь, я не успею выполнить просьбу дона Клаудио.

Орасио печально вздохнул, выражая смирение. Помолчав немного, он сказал неуверенно, с вопросительной интонацией в голосе:

– Со мной пришли друзья твоего отца.

– Орасио, я…

– Ладно, не стоит беспокоиться, – сдался Орасио, мягко шлепнув его по плечу. – Пора идти. У тебя есть мой телефон. Позвони мне потом, как-нибудь встретимся и поболтаем.

Себаштиану улыбнулся и кивнул головой, заведомо зная, что не позвонит. Где-то раздался бой часов, и стая голубей вспорхнула в небо как раз в тот момент, когда Себаштиану медленно побрел к выходу.

Кладбище Альмудена находится на востоке Мадрида. Себаштиану вышел из главных ворот в двенадцать тридцать и заторопился к стоянке такси, тщательнее обмотав шею шарфом. Стремительно холодало, к тому же начал накрапывать дождь. Себаштиану посмотрел на часы – одно из больших электронных табло, развешанных по городу на площадях и перекрестках, и дождался, когда они покажут температуру воздуха: два градуса. «Почти как в Лондоне», – подумал он.

Себаштиану сделал знак одному из таксистов на стоянке и, усаживаясь в машину, попросил отвезти его в центр. Такси спустилось вниз по проспекту Дарока и поехало к центру по безлюдным в Святую неделю улицам. Себаштиану смотрел по сторонам, стараясь не думать о недавно разыгравшейся сцене. Он с любопытством поглядывал в окошко, вспоминая знакомые улицы и площади. Как обычно, когда в Мадриде идет дождь (несмотря на тот факт, что многие жители удрали из города на праздники), на дороге образовался плотный транспортный затор. Муниципальный постовой, упакованный с головы до пят в непромокаемый люминесцентный плащ, с должным усердием пытался по мере сил нормализовать ситуацию, опровергая общественное мнение о беспомощности городской полиции.

Себаштиану закрыл глаза, убаюканный плавным движением машины. Мысленно он вновь перенесся на кладбище.

Хуан Аласена был сыном одного из лучших друзей покойного отца. Себаштиану хорошо его знал в детстве, но имел весьма смутное представление о том, каким человеком он стал, повзрослев. В последние годы они встречались редко. Хуан производил впечатление любителя легкой жизни, кутилы и ловеласа, так и не остепенившегося, не склонного обременять себя обязательствами.

Иное дело – его отец, известный предприниматель, блестящий и успешный, стоявший на пороге ухода на покой, со строгими старомодными взглядами, сформировавшимися в прошлом столетии. Понятно, что человек, привыкший полагаться на содействие властей, растерялся, столкнувшись с более чем формальным отношением к нему следователей. Но детективы сейчас по горло заняты проверкой рабочих версий, медицинской экспертизой и сбором вещественных доказательств, так что у них, как ни цинично это звучит, совершенно нет времени на сострадание к семье погибшего.

Себаштиану решил, что честно постарается сделать все возможное, чтобы разузнать о деле Хуана. При этом он не питал иллюзий, будто дон Клаудио удовлетворится неполными сведениями. В кругах профессионалов Себаштиану пользовался уважением и мог похвастаться дружескими связями в полиции, но так уж повелось, что оперативники всегда неохотно шли навстречу тем, кто от имени родственников пытался вытянуть у них конфиденциальную информацию. Такие партии, как правило, разыгрываются втемную. Поэтому перед Португальцем стояла довольно сложная задача, учитывая сжатые сроки и плотность графика. Во время своего пребывания в Мадриде он предполагал разобраться с делами, которые до сих пор откладывал в долгий ящик, а вечером в понедельник ему предстояло читать доклад о тенденциях суицида среди подростков на конференции, куда были приглашены крупнейшие эксперты со всего мира.

Такси резко затормозило. Себаштиану открыл глаза и с тяжелым вздохом достал мобильный телефон из внутреннего кармана пиджака. Просмотрев записную книжку, он активировал нужный номер.

– Слушаю вас.

Услышав голос старого друга, Себаштиану невольно улыбнулся.

– Морантес? Это Себаштиану.

Возникла секундная пауза.

– Быть не может, Себаштиану! Где пропадаешь?

– Я в Мадриде, по делам. Если ты свободен, приглашаю выпить по рюмочке.

– С удовольствием. Куда пойдем? – с готовностью согласился собеседник.

В конце концов они остановили выбор на известном пивном баре в центре, и Себаштиану снабдил таксиста новым адресом.

Бар «Ла-Ардоса» на улице Колумба принадлежал к числу излюбленных баров Морантеса. Дело даже не в том, что старинная таверна, уютно устроившаяся в знаковом районе города, отличалась особой атмосферой, просто лучше пива, чем предлагали в «Ла-Ардосе», в центре Мадрида было не сыскать. Не говоря уж о превосходной тортилье из картошки с луком. Стены бара, сравнительно небольшого, украшали изразцы с изображением быков, в глубине высилась солидная стойка, радовавшая глаз изобилием кранов и бутылок с пестрыми этикетками, а вместо столов в зале стояли три большие деревянные бочки. К бочкам прилагалось по паре табуретов, и это были все удобства, на какие могли рассчитывать посетители, заглянувшие сюда, чтобы отдохнуть и расслабиться. День был в разгаре, когда Себаштиану переступил порог бара. Морантес уже дожидался его, коротая время за первым стаканом пива.

Себаштиану вспомнил их первую встречу. Тогда Морантес протянул ему свою визитную карточку со словами: «Если возникнут проблемы, ты знаешь, кому позвонить». Порой, столкнувшись с особенно запутанным и необычным преступлением, Себаштиану обращался к нему за помощью, и Морантес охотно вытаскивал для него каштаны из огня.

– Как поживает великий Морантес? – воскликнул Португалец и добавил, отвечая на свой вопрос. – Явно процветает.

– Obrigado, meu amigo. – Морантес подошел к Португальцу, чтобы обнять друга. При этом он порывался доесть маринованный огурчик, который держал в руке.

– Вижу, ты по-прежнему норовишь сделать несколько дел одновременно. Не можешь на минутку перестать жевать? – рассмеялся Себаштиану.

Морантес, невысокий человек лет пятидесяти, слегка располневший и изрядно облысевший, работал в Национальном разведывательном центре, бывшем СЕСИД, включенном в систему спецслужб, отвечавших за борьбу с терроризмом.

– Как, ты разве не знаешь, что секрет моей силы именно в огурцах! А эти еще и ядреные. Хочешь попробовать? Или в Англии ты отвык от настоящих корнишонов? – Не прерывая тирады, Морантес повернулся к стойке и потребовал пинту «Гиннесса» для своего друга. – Очень рад тебя видеть, профессор Сильвейра.

– И я тоже, – искренне сказал Себаштиану. – Как жизнь?

Морантес скорчил театральную мину.

– Хм, грех жаловаться. Скрипим помаленьку.

Полтора года назад жена Морантеса скончалась от рака легких. Агония длилась почти год, метастазы одержали верх над химиотерапией и героическими усилиями врачей. Донья Соль запомнилась Себаштиану как женщина необыкновенная, терпеливая и добрая, боровшаяся с болезнью с удивительным мужеством. Она хотела умереть в родном доме, на супружеской постели и рядом с любимым мужем. И однажды осенним утром она ушла, внезапно, оставив в душе знавших ее людей пустоту, которую невозможно заполнить.

– Приятель, я вижу тебя насквозь.

– Ты, португальский джентльмен. Ничего себе комбинация! – Морантес хлопнул его по плечу. – Ну, рассказывай, сколько ты здесь пробудешь? Что собираешься делать?

– Я ненадолго, – сообщил Себаштиану. – До вторника.

– Предупреждаю, мой великолепный нюх учуял, что потягивает душком. Почему ты вернулся? Расследуешь новое дело?

– Нет, – ответил Португалец.

Себаштиану был профессором антропологии Университетского колледжа Лондона и возглавлял кафедру социальной антропологии. Преподавательскую деятельность он совмещал с сотрудничеством с Интерполом и британской полицией, составлял психологические портреты и конструкции модели поведения серийных убийц. Работать с полицией он начал несколько лет назад, когда жителей Лондона до глубины души потрясла череда убийств, совершенных с особой жестокостью. В помощь следствию по этому громкому делу Интерпол создал консультативную комиссию экспертов, и Себаштиану пригласили войти в ее состав как специалиста в области поведенческих структур человека. Комиссия сыграла решающую роль в том расследовании, выявив психологические характеристики и специфические особенности поведения преступника, что в конечном счете дало возможность поймать маньяка. Работа стала для Себаштиану своеобразной отдушиной, восполняя личную жизнь, которая совсем его не устраивала: он с удвоенной энергией принимался за расследование дел, требовавших его участия. Поэтому, а может, еще по какой-нибудь причине его брак развалился. Так или иначе, но в один прекрасный день Сьюзен ушла от него после холодного объяснения, состоявшегося в не менее холодное лондонское утро. Жена винила его в том, что он не боролся за сохранение их отношений. Вероятно, она была права.

С той поры сотрудничество Себаштиану с Интерполом сделалось более-менее постоянным; он также поддерживал связь с Научным поведенческим отделом ФБР и полицией нескольких европейских стран. В течение короткого периода времени Себаштиану работал совместно с подразделением по борьбе с терроризмом в Испании и таким образом познакомился, а затем и подружился с Морантесом.

– Никаких серийных убийц, – подчеркнул Себаштиану. – Я приехал, чтобы принять участие в международной конференции и попить пивка с друзьями.

Морантес поднял пивной бокал и провозгласил тост:

– С приездом, коли так.

Себаштиану снял пробу с «Гиннесса» и закусил фаршированными оливками.

– Правда, это еще не все, – признался он. – Откровенно говоря, мне совсем не хочется обременять тебя, но без твоего содействия мне не обойтись. Пустяк, ничего существенного. Нужна хотя бы предварительная информация по делу, о котором мне сегодня рассказали.

– Что за дело? – Морантес взял очередной корнишон и, выдернув из него деревянную шпажку, отправил в рот.

– Друг, а точнее, друг моего отца, Клаудио Аласена, солидный, уважаемый человек, обратился ко мне за помощью. Их семью постигла трагедия: убили сына, а близкие даже не знают, как и что произошло. Полиция, похоже, не расположена посвящать родных в подробности его гибели. Дон Клаудио попросил меня разобраться, расспросить знакомых – вдруг что-то выяснится. Конечно, преступление было совершено позавчера, и рано делать выводы, но только представь, каково родителям. Ты знаешь, к кому можно обратиться?

Закончив речь, он заметил выражение лица Морантеса и удивленно поднял брови.

– Хуан Аласена? – уточнил Морантес.

Себаштиану был поражен.

– Он самый. Ты с ним знаком?

– Немного, – ответил Морантес, слегка наклонив голову. – Он работал у нас, и на него действительно напали два дня назад. И хотя это дело полиции, кое-кто из наших сотрудников тоже в нем заинтересован.

– Потрясающее совпадение! – воскликнул Португалец. – Хуан работал в СЕСИД? Я просто ошеломлен.

Морантес двусмысленно усмехнулся и пояснил:

– В архивах. Должность не связана с оперативной работой и не особенно… – он запнулся, подыскивая уместное определение, – ответственная, но начальство начинает нервничать, когда ликвидируют кого-то из своих. Только вообрази: ветераны конторы прожужжали всем уши историями времен «холодной войны» и шпионских игр. – В словах Морантеса сквозил затаенный сарказм.

– Кто у вас занимается этим делом?

– Пара ребят из безопасности. Ба! По сути, вся их работа сводится к тому, чтобы разнюхать, что известно полицейским. С ними разговаривать бесполезно, но я могу свести тебя с младшим инспектором, дамой, которой поручено возглавить следствие. В конце концов, волков бояться – в лес не ходить, дружок.

– Что, по-твоему, я должен ответить? – отмахнулся Себаштиану. – Ты же меня знаешь. А тебе-то что известно о деле?

– Очень мало. Парня похитили у казино в Торрелодонес, а затем забили до смерти на пустыре в пригороде. В настоящий момент у нас очень немного фактов. На автостоянке около казино обнаружили место, где похититель запарковал машину, в которую он потом посадил твоего приятеля, и криминалисты работают сейчас с вещдоками, ищут зацепки. – Морантес одной рукой поднес высокий бокал к губам, выставив вторую ладонью вперед, давая понять, что еще не закончил. – Я также слышал, будто парень играл в ту ночь по-крупному, что соответствовало его привычкам. Детективы, которые ведут расследование, обязательно проверят счета и разберутся с прочими темными делишками. Видишь ли, собака где-то здесь зарыта. – Он произнес «здесь» как «здеш», как говорят уроженцы северных провинций.

– Не густо.

– Это все, что я слышал. Непосредственно я не вмешиваюсь в расследование, и в моем ведомстве хватает шантрапы, которая не дает заскучать.

Себаштиану отхлебнул пива и вытер салфеткой пену, осевшую на губах.

– Ну а твоя знакомая?

Морантес пожал плечами.

– Дело ведет новая оперативная группа. Младший инспектор, о которой речь, моя давняя приятельница.

Себаштиану нахмурился.

– И кто она?

– Ты ее не знаешь, – ответил Морантес. – Новая опергруппа использует самые современные методы и экипирована по последнему слову техники. Обещать ничего не могу и даже не поручусь, что она согласится тебе помочь. Но я устрою тебе встречу с ней.

– И что она за штучка?

– Куколка.

– Черт побери, Морантес. Мне вовсе не льстит, что ты представляешь меня этаким самодовольным пижоном.

Морантес расхохотался:

– Да знаю я, сынок. Ноты всегда так заводишься, что любо-дорого смотреть. Она профессионал высокого класса, и я не хотел бы выкручивать ей руки. Все зависит от нее.

– Ладно, сделай что сможешь. Я признателен тебе.

Исчерпав тему разговора, они допили аперитив и отправились вместе пообедать в соседний ресторан. Потом Морантес предложил подбросить Себаштиану на своей машине, куда он скажет, но тот предпочел пройтись, надеясь, что прогулка по холоду его взбодрит.

Попрощавшись с Морантесом, Себаштиану вскинул на плечо дорожную сумку и зашагал по улице Фуэнкарраль. Ему в самом деле хотелось проветриться и обдумать состоявшуюся беседу.

Морантес поведал ему, что «контору», как называли СЕСИД (теперь НРЦ), изрядно лихорадило изнутри; в кулуарах ведомства процветало политиканство, став заурядным явлением. Вынужденное преобразование традиционного управления военной разведки в более современную структуру, подчиненную гражданским руководителям, очень осложнило обстановку. Все это вкупе с нестабильной политической ситуацией в Стране басков и недавним драматическим появлением на сцене исламского терроризма не давало расслабиться антитеррористическим подразделениям и службе контршпионажа.

Новая опергруппа, занимавшаяся расследованием убийства Хуана, по словам Морантеса, создавалась с целью изучения современными методами новых форм и структур международной организованной преступности. Как будто спецслужбы жандармерии и полиции не обладали достаточным международным престижем. Однако процесс глобализации требовал больших перемен.

Себаштиану дошел пешком до Гран-Виа, где находился Дом книги. Он заглянул туда и застрял надолго, купив в результате с полдюжины книг, которые сложил в свою сумку.

В шестом часу вечера, пребывая в глубокой задумчивости, он, сам не ведая как, забрел на Пласа-де-Иглесиас, как окрестили ее горожане. Официальное название площади – Художника Соролья – не прижилось, жители предпочитали ему привычное, следуя укоренившейся традиции. Себаштиану посмотрел на открывавшуюся перед ним улицу Элоя Гонсало и остановился. Стоит пройти лишь пару кварталов вперед, и он очутится на площади Олавиде, возле своего старого дома, где когда-то жила его семья и где он провел детство. Этот дом навевал множество воспоминаний, правда, не всегда приятных.

Площадь Олавиде была широкой: ощущение пространства возникало не только благодаря ее размерам, но и потому, что окрестные дома стояли на приличном расстоянии друг от друга. Обликом она немного напоминала Себаштиану площади северных городов, своими пятиэтажными домами, решетчатыми балконами, уставленными цветочными горшками, и фасадами, выкрашенными в цвета охры, оранжевый и бледно-голубой. Но в детстве она казалась ему более изысканной и нарядной. Муниципалитет расстарался, соорудив подземную автостоянку с двумя въездами со стеклянными дверями, которые местные пацаны разукрасили граффити, и благоустроил квартал детской площадкой. С противоположной стороны площади до сих пор сохранились уютные кафе, где летом можно было посидеть на террасе под тростниковыми тентами и полакомиться омлетом с копчеными колбасками. Себаштиану нерешительно приблизился к парадному подъезду своего прежнего дома, уворачиваясь от шнырявших под ногами детишек – немногочисленная компания (те, кто остался на праздники в Мадриде) играла в салки. В последний момент Себаштиану чуть не повернул обратно, но неведомая сила влекла его к дому.

– Вот те на! Никак это дон Себаштиану?

Португалец тотчас узнал голос, услышав который он точно перенесся в прошлое, на много лет назад, и обернулся с улыбкой.

– Бенито, как поживаете?

– Ну, как видите, постарел маленько. Но грех жаловаться, верно? Другим приходится намного хуже.

– Да, конечно, – доброжелательно согласился Себаштиану.

– Между нами, давненько вас не видать. Вы вернулись насовсем?

– Нет, всего на несколько дней.

Бенито являлся знаковой фигурой. Этот дом и всю площадь невозможно было представить без Бенито. Очень многие, особенно старожилы, знавшие его десятилетиями (с памятных шестидесятых, нелегких для Мадрида), считали Бенито символом и оплотом порядка и спокойствия. Он принадлежал к славному поколению настоящих сторожей и не шел нив какое сравнение с теми, кто стал частью недавнего эксперимента городских властей, неудавшегося и бессмысленного. Бенито принадлежал к славной когорте сторожей с пикой, свистком и большой связкой ключей. Себаштиану прекрасно помнил, как Бенито открывал дверь, когда он поздно вечером возвращался домой. Иногда он нарочно не находил ключи в кармане и стучал в дверь. вызывая сторожа, чтобы лишний раз дать ему чаевые. Позднее жильцы общими усилиями уговорили его занять должность привратника в доме. Теперь стук деревянного жезла об асфальт уже не отдавался эхом по ночам, но по крайней мере квартал по-прежнему оставался под надзором Бенито.

– Будьте спокойны, ваша квартира в полном порядке.

Дочь Бенито убирала апартаменты раз в неделю, и за труды Себаштиану регулярно переводил ей деньги из Лондона. Невозможно сказать, почему он так и не сдал квартиру, пустовавшую долгие годы. Он нередко подумывал об этом, но, проявляя непонятную нерешительность, всякий раз откладывал вопрос на неопределенный срок. Во время нынешнего визита в Мадрид он планировал, в числе прочих дел, выставить квартиру на продажу. Деньги ему не помешали бы, а с каждым годом он приезжал в Испанию все реже. Не имело смысла удерживать недвижимость, не приносившую дохода.

– Я задержусь на пару дней.

– Великолепно! – вскричал Бенито, энергично жестикулируя. – А если захотите покушать, имейте в виду, что лучшей поварихи, чем моя Мария, до сих пор не сыщется во всем Чамбери. Ей нетрудно в любой момент приготовить для вас что-нибудь вкусненькое.

Себаштиану спрятал руки в карманы.

– Спасибо, Бенито. Честное слово, рад вас видеть. Передавайте поклон донье Марии, – сказал он и шагнул вперед, намереваясь пройти в дверь.

– Ой, погодите минуточку. Мария велела мне передать вам открытку, если вдруг вы появитесь. – Бенито покопался в карманах пиджака и вынул кусочек желтовато-бежевого картона. – Один сеньор оставил недавно.

Себаштиану взял открытку, помеченную логотипом «Друзья Кембриджа». Текст записки был написан пером, жирными буквами и знакомым почерком дяди Орасио Патакиолы: «Надеемся, что ты найдешь время заглянуть к нам в понедельник в восемь вечера».

«Друзья Кембриджа». Себаштиану усмехнулся про себя и застыл неподвижно с пригласительной открыткой в руке. Философское общество, должно быть, скрашивало последние годы жизни отца. Шесть эрудитов (гениев, по мнению некоторых) собирались два или три раза в неделю в квартире на последнем этаже старого дома на улице Баркильо. Ученые беседовали о философии, математике и науке в целом, попутно исправляя огрехи миропорядка, ибо стремились к совершенству.

В девяностом году Себаштиану на время перебрался из Лондона в Мадрид. Перед ним стояла цель: выявить связи между ИРА и ЭТА и проторить новые пути сотрудничества между антитеррористическими подразделениями Испании и Британии. Судьба привела его в город, где жил отец, ставший для сына чужим человеком после смерти матери – двадцать лет назад. С тех пор они не виделись, и Себаштиану не испытывал потребности позвонить ему или поинтересоваться, как он поживает. Иногда, оставаясь наедине с собой, он задумывался, правильно ли он поступал. С отцом он тогда так и не встретился, но дядя Орасио Патакиола имел обыкновение периодически приглашать племянника на завтрак. В таких случаях они мирно вели нейтральные беседы, старательно избегая запретных тем и не касаясь личных переживаний. Обычно они обсуждали события, произошедшие с момента их последнего свидания. В их отношениях не было места ни холоду, ни отчуждению. Возвратившись в Лондон, Себаштиану очень скучал по тем завтракам.

Случалось, профессору попадались упоминания об ученом обществе в специализированных литературных журналах или университетских философских периодических изданиях. Ссылки на работы общества сделались чаще, когда отец выпустил первые книги. Себаштиану не купил ни одной.

Португалец положил открытку в карман и вошел в вестибюль дома с чувством нарастающей тоски.

Квартира была темной. Именно такой он ее помнил, и таким было большинство старых квартир в Мадриде. А может, детские воспоминания по прошествии лет истерлись, от ветхости утратили краски, сохранив только два цвета, черный и белый. Длинный коридор с комнатами по правой стороне запечатлелся в его сознании с фотографической точностью. Большой персидский ковер расстилался поверх коричневого ковролина, заминаясь многолетними складками, на стенах выстроились ровным рядом светильники. Зажигавшие их черные выключатели передавали весточку из прошлого столетия. Себаштиану унаследовал квартиру после смерти отца, восемь лет назад, и не переступал ее порог годов так тридцать. За последние восемь лет он не раз бывал наездами в Мадриде, всегда по служебной надобности, и неизменно останавливался в каком-нибудь отеле системы NH. Конечно, он мотивировал это тем, что в гостинице ему удобнее, но на самом деле решающую роль играли совсем другие причины. Однако на сей раз он, наверное, поселится на площади Олавиде: в конце концов, здесь его дом. И следовало привести в порядок и разобрать вещи, прежде чем выставлять апартаменты на продажу.

О наследстве и прочих делах отца в нужное время позаботился Орасио. Себаштиану увильнул от своих обязанностей, ссылаясь на занятость, хотя подобное поведение было с его стороны проявлением эгоизма и малодушия.

Профессор помедлил в прихожей, просторной и выстуженной, с огромным гобеленом на стене. На шпалере была выткана картина, представлявшая зарисовку из жизни древних римлян: изобильный пир с виноградом и дичью, лениво растянувшиеся сытые собаки и сверкающие доспехи. Двойная раздвижная дверь слева вела из холла в гостиную, а справа протянулся коридор. Комната Себаштиану находилась в глубине дома, рядом с кухнями. Множественное число как нельзя лучше подходит к описанию этих грандиозных помещений. Всего их было три: то, что называют элегантным эвфемизмом office, собственно кухня и громадная кладовая.

Себаштиану вступил в гостиную и замер посередине. «Боже мой! Ничего не изменилось». Стараниями дочери Бенито здесь, как говорится, все блестело как стеклышко. Нелегко, оказывается, вернувшись вдруг домой, сохранить душевный покой и наигранное безразличие, когда множество мелких деталей, связанных с прошлым, вызывает бурю воспоминаний, возрождая угасшие чувства. Закрыв глаза, Себаштиану будто наяву услышал голос матери, звавшей его к столу или предлагавшей отцу чашечку кошмарного «Нескафе» без кофеина, который они обычно пили. Он вспомнил, как, растянувшись на паркетном полу, смотрел выпуски новостей и детские передачи по старенькому телевизору в деревянном корпусе.

Себаштиану прошел по коридору в свою комнату: те же кремовые стены. Он поставил дорожную сумку на кровать. Очевидно, ее недавно перестилали, но обветшавшая ткань белья зримо свидетельствовала о необратимости времени: ярко-желтые покрывала стали белесыми от старости. Себаштиану убрал свой небогатый гардероб в пустой шкаф и отнес несессер в ванную комнату. Убедившись, что с горячей водой проблем нет, он удовлетворенно улыбнулся и включил душ на полную катушку. Хотя дочь Бенито следила за отоплением и батареи исправно работали, горячий душ придется весьма кстати.

Себаштиану наскоро осмотрел дом, лишь заглянув в спальню родителей, проверил кухни, подсобные помещения и наконец отправился в ванную. Он долго простоял под душем, с наслаждением подставляя тело под упругие струи и дожидаясь, когда горячая вода согреет окоченевшие члены и смоет грязь – не только с кожи. Завершив водные процедуры, он вытерся и взял с крючка на двери старый банный халат, чистый и бережно хранимый. Он мысленно сделал пометку, что дочери Бенито нужно заплатить хорошие чаевые.

Потом он сидел на диване в гостиной, смежив веки, пока не задремал.

 

31 марта, Пасхальное воскресенье

Звонок мобильного телефона застал Себаштиану за чашкой кофе в чуть ли не единственном баре, работавшем с утра в воскресенье на площади Олавиде. Забавно, как много, оказывается, на свете вещей, которых не хватает человеку, когда он живет за границей. Пожалуй, самое главное – незначительные мелочи, на которые люди просто не обращают внимания у себя дома. Что может быть естественнее, чем за утренним кофе послушать разговоры о вчерашнем футбольном матче, или получить приглашение приятеля пропустить рюмочку в баре в субботний полдень, или устроить импровизированный ужин в каком-нибудь ресторане в одиннадцать вечера, – именно таких милых пустяков ему недоставало больше всего. Намного легче люди привыкают к разлуке с семьей и родиной.

Пошарив в кармане пальто, профессор выудил телефон.

– Да?

– Себаштиану?

– Слушаю. – Он тотчас узнал голос дона Клаудио.

– Это Клаудио Аласена. Прошу прощения, что беспокою тебя в такую рань, да еще в воскресенье, но мне не терпится узнать, нашел ли ты возможность поговорить с друзьями о нашем деле. Понимаю, мы виделись только вчера, однако…

– Боюсь, в настоящий момент мне нечего вам сказать, – признался Себаштиану, – однако я уже побеседовал с одним человеком на эту тему, – добавил он поспешно. – Так что в скором времени я жду новостей.

– Я подумал и пришел к выводу, что повел себя вчера довольно грубо, – стал оправдываться дон Клаудио. – Я не имею права просить тебя об одолжении. Тем более ты только приехал, и у тебя наверняка масса важных дел. Я хотел бы попросить у тебя прощения.

Извинение дона Клаудио очень удивило Себаштиану.

– Не за что, – запротестовал он. – Я с радостью сделаю все, что в моих силах, хотя… – он запнулся, – я уже предупреждал, что на многое рассчитывать не стоит.

Ответ прозвучал неразборчиво.

– Простите, дон Клаудио, я не расслышал.

– Что угодно, Себаштиану, любая малость имеет значение. Нужно поймать этих негодяев и наказать их.

– Разумеется, – согласился он.

– Ну хорошо, я прощаюсь. Должен сказать только, что ты не представляешь, как я тебе благодарен за помощь. Жду известий от тебя, и еще раз спасибо.

Дон Клаудио отсоединился. Себаштиану невольно почувствовал сострадание. Мучительно пережить потерю сына, погибшего внезапной и страшной смертью!

Португалец спрятал телефон во внутренний карман пиджака и потянулся за чуррос. Но вскоре мобильный телефон снова ожил, заставив его вздрогнуть. Эта модель была снабжена виброзвонком, и аппарат надсадно и продолжительно жужжал перед тем, как заиграть мелодию, и Себаштиану все время казалось, будто к нему в карман забралась оса.

– Да?

– Себаштиану Сильвейра?

– Это я.

– Добрый день, меня зовут Беатрис Пуэрто. Я звоню вам по просьбе Морантеса.

– Вот как, – отозвался Себаштиану. Старый друг даром времени не терял.

– Я приготовила для вас документы. Мы можем встретиться сегодня во второй половине дня?

– Конечно, – подтвердил он. – У вас на службе?

«Проклятие, сегодня ведь воскресенье».

– Нет-нет. Лучше на площади Монклоа, под аркой. Встретимся там в семь.

– Договорились. – Он хотел поблагодарить ее, но связь резко оборвалась.

Итак, утро не прошло впустую.

Себаштиану позавтракал поздно. До встречи с младшим инспектором у него оставалось в запасе несколько часов, и он решил, воспользовавшись случаем, разведать обстановку вокруг казино в Торрелодонес. Он вышел на улицу, совершенно пустынную в это праздничное воскресенье, и простоял несколько минут, высматривая такси. Себаштиану понятия не имел, где находится злосчастный пустырь, где оборвалась жизнь Хуана, и потому собирался начать, как говорится, от печки – паркинга, откуда похитили несчастного. Впрочем, он не предполагал обнаружить нечто такое, что ускользнуло от полиции, и собирался наведаться туда скорее для очистки совести. Иными словами, преследовал чисто эгоистическую цель. Разумнее потратить время на осмотр места происшествия, пусть и поверхностный, составив собственное мнение, чем бездельно бродить по городу.

Такси доставило его к подъезду казино в пять пятнадцать, аккурат к открытию игорного заведения для широкой публики. Автобус ИМСЕРСО высадил у парадной лестницы группу пенсионеров, приготовившихся со вкусом спустить свои пенсии в рулетку. Себаштиану свернул вправо, оставив помпезное здание слева от себя, и дошел до парковки, где насчитал около двух десятков машин – они, вероятно, принадлежали персоналу казино. В отдалении, почти в самом конце паркинга, он заметил переносные знаки, запрещающие стоянку, и направился к ним. По пути он цепким взглядом осматривал площадку, запоминая каждую деталь. Преступник подкараулил Хуана, когда тот покинул игорный зал. Следовательно, убийце пришлось долго ждать, не выпуская из поля зрения двери казино. Где он при этом находился? Действуя грамотно, он должен был наметить по меньшей мере два наблюдательных пункта: главный и запасной – на случай если подъехавшая машина вдруг закроет ему обзор. Себаштиану приблизился к четырем запрещающим знакам, опутанным длинной желтой лентой. Отмеченный таким образом полицией прямоугольник пять на три метра обозначал место, где стояла машина, куда силой затолкали Хуана. Себаштиану присел на корточки и принялся внимательно изучать землю на огороженной площадке. Первым делом в глаза бросились следы работы криминалистов: кое-где на крупных булыжниках еще белели пятна порошка. Эксперты явно искали отпечатки пальцев преступника – в пылу борьбы он мог невзначай коснуться мостовой руками. Повернув голову, Себаштиану удостоверился, что с этой точки вход в казино виден превосходно. Он удовлетворенно хмыкнул. Теперь остается определить, где преступник облюбовал себе запасной наблюдательный пункт.

Себаштиану пытливо огляделся по сторонам. На расстоянии примерно пятидесяти метров от очерченного прямоугольника рос кустарник, достаточно густой, чтобы послужить неплохим укрытием. Правда, с этой позиции подходы непосредственно к предполагаемому месту похищения не просматривались, зато всякий, кто направлялся к стоянке от парадной лестницы казино, был как на ладони. Португалец не поленился дойти до живой изгороди и еще раз снова прикинул угол обзора. Все верно, видимость прекрасная. Он раздвинул ветви и заглянул в глубь кустарника. Возможно, ему посчастливится найти, например, окурок, пригодный для анализа ДНК, или же отпечаток ботинка. Около десяти минут он шарил в кустарнике, стараясь ступать осторожно, чтобы ненароком не затоптать след. «Поразительно, сколько вещественных доказательств попросту не замечают на месте преступления», – любил повторять один из его приятелей из Скотланд-Ярда в Лондоне. Вздохнув, Себаштиану присел на корточки. Он до сих пор не уставал удивляться превратностям судьбы: как вышло, что он, португалец по происхождению, обосновавшийся в Лондоне, профессор университета, человек академического склада, пришел в итоге к сотрудничеству с полицией разных стран? Слишком часто этот мир содрогался при появлении очередного жестокого убийцы, общество буквально задыхалось в опутавших его петлях насилия, словно жертва в кольцах удава. Себаштиану невесело усмехнулся.

Наконец Португалец выбрался из кустарника и вернулся к тому месту, где убийца поставил машину. Начав от угла, он повернул налево на девяносто градусов и медленно пошел вдоль ленты: площадка соответствовала примерно габаритам легковой машины плюс метр с каждой стороны, и внутри ограждения полиция перевернула каждый камень. Себаштиану двигался неторопливо, маленькими шагами, уставившись в землю перед носками ботинок. Обойдя площадку по периметру, он отступил на полметра и повторил кругосветное плавание; оно также не дало результатов.

Себаштиану выпрямился, подбоченившись, и в сотый раз заскользил взглядом по каменистому прямоугольнику, как вдруг краем глаза уловил серебристое мерцание или отблеск у основания одного из запрещающих знаков. Он нагнулся и вдоль края круглой подставки запрещающего знака обнаружил осколки стекла, перемешанного с галькой. Себаштиану аккуратно передвинул знак, освободив пятачок земли под ним. Достав ручку из внутреннего кармана пальто, методично принялся ворошить стеклянное и каменное крошево, пока не выкопал осколок приличного размера. Осторожно перевернув его, Себаштиану увидел, что на обратной стороне сохранился кусочек наклеенной этикетки. И хотя осколок размером не превышал одного квадратного сантиметра, по его форме легко было догадаться, что он является частью растертой в пыль ампулы, раздавленной скорее всего колесом какой-нибудь машины. Себаштиану с возмущением воззрился на запрещающий знак и покачал головой. Кто же ухитрился так метко водрузить знак прямо на осколки? Он тщательно изучил обрывок этикетки и попытался разобрать надпись: «Инсул…» Инсулин. Брови поползли вверх. Этикетка мало пострадала, да и края стекла выглядели довольно острыми, не стершимися и не осыпавшимися. Значит, осколок пролежал на земле очень недолго.

– Послушайте, вам нельзя здесь находиться.

Себаштиану не пошевельнулся, опасаясь потерять равновесие, и лишь слегка приподнял голову.

– Почему же?

Охранник в форме частного агентства, вооруженный резиновой дубинкой и пистолетом, на миг смешался.

– Вы собираетесь посетить казино?

– В настоящий момент – нет, – отозвался Себаштиану.

– Тогда вам точно не следует здесь находиться. Это частная собственность. Кроме того, данный участок огорожен полицией.

Себаштиану вынул удостоверение и протянул охраннику, не меняя своего неустойчивого положения. Растерянный охранник подошел поближе и взглянул на документ.

– Интерпол, – любезно сообщил Себаштиану. Сотрудничество с Интерполом не давало ему права вмешиваться в любое расследование, но охранник вряд ли об этом знал.

– Раз такое дело, – пробормотал охранник, возвращая корочки, – я уведомлю директора?

Себаштиану отрицательно покачал головой и ответил:

– Нет необходимости. Я задержусь тут всего на несколько минут.

Охранник успел удалиться на пару метров, когда Себаштиану, спохватившись, остановил его вопросом:

– Постойте. Это вы дежурили здесь в ночь на субботу?

Охранник повернулся.

– Да. Сейчас я выхожу в дневную смену, но на прошлой неделе дежурил по ночам. Детективы в курсе.

– Вот здесь стояла машина человека, похитившего жертву, – сказал Португалец, указывая пальцем. – Полагаю, что там, где я сейчас нахожусь, могли быть другие машины. В казино в тот вечер было много народу?

– Полно. Полицейские меня об этом тоже спрашивали. На парковке почти не оставалось свободных мест.

Себаштиану кивнул и поблагодарил охранника. Из кармана он вытащил носовой платок и бережно завернул осколок стекла с этикеткой – в подарок Морантесу. Может, это вовсе и не улика, но нельзя пренебрегать даже крошечным шансом напасть на след преступника. Себаштиану посмотрел на часы и вспомнил, что в семь договаривался встретиться с младшим инспектором.

* * *

На площадь Монклоа профессор прибыл без опоздания. Ступив под своды серой Триумфальной арки, он спрятал руки в карманы и принялся ходить кругами, чтобы не замерзнуть. Себаштиану чувствовал, что серьезно втягивается в это дело. Он ведь приехал только на похороны, а в итоге у него в кармане пальто, возможно, лежит важное вещественное доказательство с места преступления, и назначена встреча с офицером полиции в общественном месте, как в американских фильмах про шпионов.

Площадь Монклоа была почти пустынной. Только компания местной молодежи, не замечая холода, тусовалась неподалеку, словно уже наступило лето; ребят нисколько не волновали ни стужа, ни законы городских властей, запрещающие распивать пиво на улице.

Себаштиану надеялся, что долго ждать не придется. Только теперь он сообразил, что не представляет, как выглядит женщина. Судя по голосу, она должна быть сравнительно молодой особой, но кто знает. По прошествии пяти минут бесшумно подкатил красный «сеат» и остановился, въехав колесами на бордюрный камень. Передняя дверь со стороны пассажирского сиденья открылась с мягким щелчком.

– Сильвейра.

Себаштиану сел в машину и с интересом взглянул на инспектора полиции. Она оказалась привлекательной женщиной с большими карими глазами лет тридцати. Волосы она заплела в короткую косичку, доходившую до плеч, и была одета в джинсы и теплую замшевую куртку. В этом наряде и с такой прической она выглядела совсем молоденькой.

– Это я. А вы Беатрис Пуэрто, да?

– Младший инспектор Пуэрто, верно, – сухо представилась она, подчеркнув звание. Женщина не скрывала раздражения. Обернувшись, она схватила с заднего сиденья белую папку.

– Благодарите своего друга Морантеса.

– Вас я тоже благодарю, – сказал Себаштиану, забирая у нее досье.

Пуэрто передернула плечами.

– Будь моя воля, информация не вышла бы за пределы комиссариата. В папке фотокопии, и у меня всего одна минута, чтобы предупредить вас. – Она посмотрела ему в глаза с явной угрозой. – Это дело не касается Интерпола, и наше управление не просило вашей помощи. Я знаю, что вы лично пытаетесь помочь семье Аласена, но мне известны всякие случаи. Все бумаги, – она показала пальцем на папку, – секретны. В досье собраны заключения судебных медиков и некоторые данные экспертизы, а также другие отчеты, важные для следствия. Я даю их вам исключительно по просьбе Морантеса. Профессор Сильвейра, в деле содержится информация строго конфиденциальная, весьма деликатного свойства. Вы должны гарантировать мне, что документы не увидит никто, кроме вас. И они не попадут в руки ваших коллег в Лондоне.

– Ручаюсь. Однако кое-какие сведения мне придется сообщить семье покойного. Именно по этой причине я здесь.

– Мы только начали розыск, и… существует опасность, что следствие затянется. Вы понимаете, что родные погибших всегда начинают нервничать в подобных обстоятельствах, но во имя общего блага мы обязаны действовать благоразумно. Давайте договоримся, что вы прочитаете документы, составите резюме и покажете мне, чтобы я с ним ознакомилась. И только тогда, если у меня не возникнет возражений, я разрешу передать эту информацию семье Аласена. Все понятно?

– Абсолютно.

Себаштиану открыл дверь и вышел из машины.

– Сеньор Сильвейра, – она продолжала разговор через окно, – я оказываю вам любезность ради Морантеса, но, если вы нарушите договор или захотите обсудить это дело с кем-то раньше, чем со мной, мы подадим жалобу вашему начальству. В папке моя визитная карточка. Когда посмотрите материалы, позвоните мне.

С этими словами она съехала с тротуара и прибавила газу. Себаштиану понимал позицию младшего инспектора: конечно, ей не хотелось оставлять секретные материалы по делу, из-за которого сбивались с ног ее коллеги, в руках сотрудника Интерпола. Чем она обязана Морантесу, что согласилась нарушить правила?

Побеседовав с молодой женщиной, Себаштиану разыскал дежурную аптеку и купил герметично закрывавшийся пластиковый пакетик, чтобы сохранить, не повредив, осколок стекла, подобранный на стоянке у казино. Он предпочитал передать ампулу лично Морантесу, а не младшему инспектору Пуэрто.

Профессор взял такси и поехал домой, планируя сразу приступить к чтению отчетов. Время поджимало, и следовало браться за дело засучив рукава.

Открыв папку, он прежде всего обнаружил визитную карточку Беатрис Пуэрто, младшего инспектора полиции. Черт побери, несмотря на строгость и жесткие манеры, она была необычайно хороша. И Себаштиану решительно не мог представить ее в роли полицейского, который неутомимо преследует преступника с пистолетом наперевес. С другой стороны, сеньорита Пуэрто, похоже, знала себе цену. Или она сеньора?

За визитной карточкой последовали выдержки из полицейских протоколов.

Акт о возбуждении уголовного дела.

По статье: умышленное убийство. Номер: CM 12A-1424

Потерпевший, Хуан Фелипе Аласена, 32 года, белый мужчина, обнаружен 29марта в 7.20утра. Патруль жандармерии, получив сигнал от двух молодых людей (имена см. в приложенном протоколе опроса свидетелей), прибыл наместо происшествия и принял меры по установке ограждения на территории радиусом в пятьдесят метров. Были оповещены: следственная группа уголовной полиции, эксперты-криминалисты, судебный следователь, скорая помощь местной станции CA МУР [15] и управление судебной медицины автономии.

В 7.50 утра на место преступления прибыли инспекторы Эрнесто Суарес и Эрминио Лафуэнте в сопровождении двух экипажей радиофицированных патрульных машин и скорой помощи САМУР. Они констатировали смерть потерпевшего и вслед за тем подтвердили закрытие доступа в зону для посторонних лиц. В 8.05 прибыла передвижная лаборатория департамента судебной медицины мадридской автономии и два сотрудника технической бригады научно-следственного отдела, которые произвели осмотр места происшествия (см. отчет о выявленных вещественных доказательствах). В 8.30 судебный следователь дал разрешение на опознание тела, что было осуществлено в 8.45, после чего труп был отправлен в отделение Института судебной медицины Мадрида.

До сих пор вопросов не возникало. Себаштиану разыскал маленький блокнот и занес в него основные данные: занимаясь расследованием, он имел обыкновение делать для себя пометки и записи на бумаге. На месте преступления собралось в общей сложности десять человек, не считая трех сотрудников САМУР. «Слишком много», – подумал он. Добросовестный сыщик всегда озабочен тем, чтобы на месте происшествия не наследили, не повредили или уничтожили улики.

Себаштиану перевернул страницу и вынул заключение судебных медиков. К нему прилагались фототаблицы, отснятые технической бригадой, – жуткие изображения, к которым Португалец, к несчастью, успел привыкнуть. Техники представили панорамные и узловые снимки, сделанные с разных точек. На некоторых было зафиксировано положение тела убитого и нанесенные ему увечья: Хуан Аласена, в наручниках, лежал, скорчившись на песке. Обритую наголо голову покрывала корка спекшейся крови и засохшей грязи с торчащими клочками волос, придавая несчастному устрашающий вид. В открытых глазах с застывшими зрачками отражался ужас. Себаштиану представил себе всю сцену с пугающей ясностью. Хуан, распростертый на земле, беспомощный, со связанными руками, пытался втянуть убийцу в разговор, силясь понять причину происходящего. Возможно, осознав под конец, какая участь его ждет, он взмолился о пощаде. Словно кадры ускоренной съемки, перед глазами Себаштиану замелькали картины избиения его бедного друга камнями. Он встряхнул головой, прогоняя душераздирающее видение.

В папке находились и другие фотографии, сделанные позднее, на вскрытии. Их Себаштиану просмотрел мельком. Эти снимки ни о чем ему не говорили. Далее он нашел краткий отчет экспертов, работавших на месте преступления. В заключении, или по крайней мере в самой важной его части, сообщалось:

Тело потерпевшего найдено на земле в положении лежа, лицом вверх. Руки скованы за спиной наручниками (фирмы «Смит-и-Вессон» из никелированной стали – см. Приложение 1). Обнаружены множественные ушибы головы, повлекшие за собой большую потерю крови и повреждение мозгового вещества; также в результате предварительного осмотра обнаружены ушибы грудной клетки. Череп обрит под ноль, и волосы, найденные рядом с телом, принадлежат потерпевшему. Погибшего видели в последний раз в казино в Торрелодонес около 3.00 утра. Швейцары показали, что примерно в это время на вспомогательной стоянке возникла потасовка, но служебная инструкция запрещает им вмешиваться (см. прилагающийся протокол допроса). На основании показаний швейцаров было установлено точное место потасовки, определена площадь, которую занимала машина правонарушителя/лей и произведен осмотр обозначенной территории. Перечень вещественных доказательств прилагается. Вкратце следует отметить, что ожидаются результаты анализа пробы ДНК, выделенной слюны, снятой с окурков, найденных в пределах периметра. В настоящий момент это является первостепенной задачей. Отпечатки пальцев не обнаружены. Отчетливых следов протекторов шин автомобиля не имеется.

Себаштиану обратился к комплекту фотографий и перебирал их, пока ему не подвернулись снимки со стоянки у казино. Фотографии сделали в пятницу, но на них отражалась та же картина, какую он видел сегодня воочию. Профессор вновь посетовал на неаккуратность полицейского, устанавливавшего запрещающие знаки, и вспомнил, что собирался позвонить Mорантесу, чтобы уведомить о своей находке.

Португалец продолжил изучение протоколов, вчитываясь в каждое слово: преступник вывез жертву на пустырь в большой машине темного цвета; Хуана тащили волоком не меньше двадцати метров до места, где его забили камнями; около трупа обнаружили следы ботинок предположительно 42-го размера (однозначно не принадлежали Хуану Аласене); кровь, забрызгавшая все вокруг, относилась к нулевой группе с положительным резусом (соответствует группе крови Хуана); в радиусе двух метров найдено несколько выбитых зубов Хуана, что свидетельствует о жестокости ударов; полицейские эксперты идентифицировали микрочастицы полимера (возможно, резиновых перчаток), оставшиеся на камнях, послуживших орудием убийства. Примерно в метре от трупа в пластиковом пакетике вместе с горсткой фишек из казино лежало письмо, отпечатанное на принтере. Текст был набран шрифтом «курьер» размером в двенадцать пунктов.

«Я искал формулу счастья в игре, ответ не нашел и погиб безвозвратно. Мой поступок продиктован не отчаянием, и я не хочу просить за него прощения. Меня ждет освобождение. Это шанс ускользнуть от соблазна, единственный путь преодолеть рабство денег и бессмысленное расточительство. Я не совершаю преступления – убийства или казни – и уверен, что вы меня поймете. Слова обретают различный смысл в зависимости от того, из чьих уст они исходят. Речь затемняет идею, искажает ее, порой изобличая злой умысел, которого на самом деле нет. Попытайтесь заглянуть вглубь и под покровом необходимого зла разглядеть истину. Общество и закон не отнесутся благосклонно к сему поступку, однако какое значение имеет общество, если его маленькая частица не способна вести достойную жизнь, если сама личность порабощена и заражена пороком? Я выбираю самый верный путь сквозь чащу сумрачного леса комедии. Фортуна пожелала, чтобы одним ударом были освобождены две души».

Подобного поворота событий Себаштиану не ожидал. Убийца оставил записку. И что она означает? Может, речь о человеке, жаждущем искоренить грех? Он и в самом деле сумасшедший мститель? Или, наоборот, он подбросил фальшивую улику, чтобы сбить охотников со следа? Себаштиану стал читать дальше:

Дактилоскопический анализ бумаги с применением нингидрина [16] и УФО не выявил отпечатков пальцев. Общий трасологический анализ места происшествия положительного результата не дал.

В двух метрах от тела жертвы были обнаружены выделения со следами солей аммония в концентрации, характерной для мочи человека. Лабораторное исследование пробы показало ее генетическое несоответствие образцу ДНК Хуана. Похоже, убийца не сумел дотерпеть до более укромного местечка. Себаштиану поискал среди актов экспертизы данные радиоиммунологического анализа мочи, который позволял определить, принимал ли убийца инсулин. Утренняя находка осколка ампулы наводила на подобную мысль. Но нужного заключения в деле не оказалось. Должно быть, прошло еще слишком мало времени, и в лаборатории не успели обработать всю информацию. Впрочем, эксперты ведь до сих пор ничего не знали об инсулине. Португалец отметил про себя, что при встрече нужно уточнить это у Морантеса.

Себаштиану поставил локти на стол и закрыл глаза. У него промелькнула неясная догадка, скорее даже смутное ощущение какой-то неправильности, будто совсем маленькая, но очень важная деталь выбивалась из общей картины. Опыт в расследовании подобного рода преступлений является обоюдоострым оружием: обширные знания обеспечивали детективу на практике преимущество в противостоянии с преступниками, и одновременно существовала опасность, что в какой-то момент произойдет профессиональная деформация. Старый оперативник начнет проводить параллели и аналогии там, где их нет и быть не может. Вот и Себаштиану изучил за время «полевой» работы слишком много аналитических отчетов, и теперь ему померещилось, будто из тумана материализовался призрак убийцы, одного из целого легиона душегубов, с кем он встречался в прошлом.

Внимание Себаштиану привлекла другая выписка из протокола:

Обнаружены следы о-хлорбензилиденмалонодинитрила (вещества CS, входящего в состав аэрозолей, применяемых как средство самообороны) в концентрации 45 %. (Примечание управления: подобная концентрация вещества в сжиженном газе является противоправной в соответствии с Законом об оружии.) Попадание ирританта в дыхательные пути вызвало воспаление слизистых оболочек и глазных капилляров, а также тяжелые ожоги тканей гортани.

Получив в лицо струю столь ядовитого слезоточивого газа, Хуан должен был кричать от боли, однако никто не поспешил ему на помощь.

Себаштиану глубоко задумался, пытаясь выделить для себя главное и правильно сформулировать то, что необходимо рассказать Клаудио Аласене. Он прочитал далеко не все документы. Ему предстояло еще ознакомиться сданными экспертизы, предварительными выводами следствия и (если младший инспектор Пуэрто соизволила его приложить) планом розыскных мероприятий полиции. Но было уже поздно, и он почел за благо отложить это до завтра и дочитать досье утром, на свежую голову. Он не сомневался, что быстро составит свое заключение, покажет его сначала полиции, а затем родным Хуана и вернется в Лондон. Морантес сообщит ему о дальнейшем ходе расследования.

 

1 апреля, понедельник

В понедельник Себаштиану по привычке проснулся в семь утра и спустился позавтракать в кафе на площади. Он вошел в зал и устроился за столиком с чашкой чая, круассаном и стаканом свежего апельсинового сока. Жидкий чай по испанской традиции отдавал веником. Впрочем, найти за границей паэлью, приготовленную как полагается, тоже нет никаких шансов.

Португалец положил папку на стол и открыл ее, дождавшись, когда отойдет официант. Фотографии внушали трепет и не предназначались для посторонних глаз, Себаштиану не хотелось, чтобы они возбудили чье-либо нездоровое любопытство. Он пропустил уже прочитанные вчера документы и нашел листок с обобщающими выводами по фактам, собранным к настоящему моменту.

Заключение по уголовному делу.

Примечание следственной бригады: потерпевший значился в реестре лиц, которым запрещено посещение казино и игровых залов. Он был признан здоровым и исключен из реестра за неделю до преступления.

Вот это да! Морантес обмолвился, что Хуан был завсегдатаем казино, но Себаштиану искренне удивился, узнав, что приятель не удержался на краю пропасти и превратился в лудомана. Профессор, конечно, не подозревал о тайном грехе Хуана; близкие погибшего предпочитали о нем не распространяться. Оказывается, пылкое юношеское увлечение игральными автоматами переросло в болезнь за последние годы. Этой болезнью по статистике страдают полмиллиона человек в Испании; только в мадридской автономии лудоманов насчитывается до пятидесяти тысяч. Упомянутый реестр лиц, которым запрещено посещение казино и игровых залов являлся формой защиты от злоупотреблений азартными играми и был создан в интересах родственников заядлых игроков – одержимых, готовых пустить по ветру состояние ради удовлетворения своей страсти. Для того чтобы такого больного занесли в черные списки без его официального согласия, требовалось судебное постановление. После этого несчастному игроку запрещалось появляться в казино и в салонах бинго. Себаштиану слышал, что процедура реабилитации была не менее сложной. Тем не менее в ночь своей смерти Хуан играл в казино.

Факты позволяют объединить настоящее уголовное дело по убийству с делами CM-AJO-23 (дата совершения преступления: 11 марта) и CM-PSE-1578 (дата совершения преступления: 27 февраля) (см. приложенные документы). Во всех случаях на месте преступления обнаружены аналогичные предсмертные записки, якобы подтверждающие самоубийство. Предположительно написаны преступником/цей/ками. По оценке экспертов, все прочие детали преступления в каждом отдельном эпизоде не совпадают.

Себаштиану оцепенел с рогаликом в руке, застывшей в воздухе над тарелкой. Он прочитал последний абзац во второй и в третий раз, не веря своим глазам. Три убийства за один месяц! Порывшись в папке, он извлек последний лист бумаги.

На месте каждого из трех преступлений были найдены аналогичные письма. Бумага идентична во всех трех случаях, и шрифт принтера совпадает (входит в стандартный набор шрифтов всех моделей лазерных принтеров фирмы «Хьюлетт-Пакард»). Стиль изложения также идентичен. По данным психиатрической экспертизы, «предсмертные» записки составлены одним автором. Личные, профессиональные или криминальные связи между потерпевшими не выявлены. Управлением криминологии рекомендовано объединить три дела в одно производство и рассматривать как серию убийств.

– Сеньор?

Себаштиану перевел взгляд на официанта.

– Да?

– Я спрашивал, не желаете ли еще чаю?

– Нет-нет, спасибо. – Он нетерпеливо махнул рукой. Официант деликатно исчез, а профессор вновь уставился на лаконичное сообщение, лежавшее перед ним на столе, настолько окончательное и безапелляционное в своем лаконизме, что он был сражен наповал. Серийный убийца? В Мадриде? Боже милостивый! Как же он вчера ухитрился это упустить? Себаштиану вытащил из кармана мобильный и торопливо набрал номер.

– Морантес слушает.

– Приветствую, это Себаштиану.

– Неужели, Португалец, ранняя пташка! Я как раз собирался тебе звонить.

Себаштиану запоздало сообразил, что времени только без четверти восемь.

– Ладно уж. Я только что дочитал материалы, которые мне передала младший инспектор Пуэрто.

– Да, мне тоже прислали один экземпляр.

– Морантес, ведь речь идет о серийном убийце! – Себаштиану с трудом сдерживал* эмоции. – Это что, серьезно?

– Абсолютно, можешь поверить. Более того, в субботу состоится пресс-конференция. Вроде бы один журнал, падкий на сенсации, пронюхал об убийствах и на будущей неделе грозится обнародовать информацию. Мои ребята ломают голову, как смягчить удар.

– Вас растерзают на клочки.

– И что ты предлагаешь? – философски отозвался Морантес. – Однако у меня есть кое-что, чего ты еще не видел.

– То есть?

– Я раздобыл дела по двум первым убийствам.

– Дружище, ты великолепен. Когда ты мне их дашь?

– Э-э, не так быстро, Португалец. Слишком уж ты шустрый. Дай мне сначала их прочитать, а там посмотрим.

– Морантес, в Мадриде происходит не так много серийных убийств. Этот парень действует со скоростью и частотой, которые не укладываются ни в какие рамки. Обычно серийники выдерживают более длительные перерывы между убийствами. Атри последних преступления произошли буквально в считанные недели.

– Португалец, я знаю, что в этих вопросах ты number one, – сказал Морантес с нарочитым испанским акцентом, – но пойми и ты, что тема очень и очень деликатная.

– Ладно, как скажешь.

Морантес на другом конце связи расхохотался, довольный своей шуткой.

– А что ты волнуешься? Мы же договорились встретиться вечером. Я перезвоню попозже и уточню где.

Себаштиану усмехнулся:

– Старый лис. Своего не упустишь, не так ли? Между прочим, я нашел одну вещь, которая тебя, вероятно, заинтересует.

Себаштиану подразумевал осколок стекла, подобранный на стоянке у казино. Он не думал, что на нем сохранились отпечатки пальцев, однако обращался с уликой очень бережно – на всякий случай.

– Давай, не томи.

– При встрече.

– Как хочешь. Да, последнее, – обронил Морантес. – Как тебе Беатрисита? Ей палец в рот не клади, верно?

Морантес перезвонил через пять минут. Этот звонок, как потом выяснилось, надолго задержал Себаштиану в Мадриде.

– Послушай, Себаштиану, – выпалил приятель озабоченно.

– Говори.

– Маленькая нестыковочка. Сегодняшняя встреча отменяется. Я уезжаю из Мадрида на пару дней, так что, извини, не смогу передать тебе остальные документы.

Себаштиану разочарованно прищелкнул языком. Ему придется вернуться на работу. Он все же преподавал в университете, и на носу была экзаменационная сессия. Лишних сотрудников, к сожалению, на кафедре антропологии не имелось, и отсутствие одного из профессоров, пусть даже кратковременное, не останется незамеченным.

– Ну что ж поделаешь, – смирившись с обстоятельствами, сказал Себаштиану. – Пришли мне материалы в Лондон по электронной почте.

– Хорошо. Но ты пропустишь пресс-конференцию. А я-то собирался достать тебе билеты в ложу. Как на футбол. Уверен, там яблоку негде будет упасть. Но мне особенно жаль, что я не смогу лично тебя проводить.

– И мне тоже. Но ждет работа и банда юнцов с большим самомнением и буйным воображением, кого нужно научить мыслить общечеловеческими категориями. В любом случае остаемся на связи. Держи меня в курсе, поскольку у меня странное предчувствие.

Возникла пауза.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не знаю, как объяснить. Некое ощущение, которое мне пока сложно описать. W повторяю, мне нужно передать тебе одну вещь, возможно, очень важную, – сказал Себаштиану, вспомнив об осколке ампулы инсулина. – Я оставлю пакет на твое имя у привратника.

– Вот тебе раз, теперь ты напускаешь туману. Между прочим, никто тебя за язык не тянул.

– Я прочитаю протоколы и скажу яснее.

– Себаштиану, давай поступим иначе. Я пришлю к тебе водителя с краткими отчетами по двум эпизодам. Все документы дать тебе не могу, так как я еще с ними не закончил, но хоть что-то, чтобы ты стал разговорчивее.

– Превосходно. Но в течение часа, не позже. Потом мне нужно уйти.

– Договорились.

Морантес не подвел, досье с материалами по двум первым убийствам привезли довольно быстро. Себаштиану сказал Морантесу чистую правду: маньяк проявлялся поразительно часто. Как правило, после каждого убийства наступает период эмоционального затишья, серийнику требуется передышка, пока не завершится цикл реконструкции фантазии и навязчивые желания не подтолкнут его к новому преступлению. Тут уместна аналогия с массивной скороваркой: после того, как частично выпущен пар, внутреннее давление понижается и проходит некоторое время, прежде чем оно снова возрастет настолько, что зазвучит свисток.

Себаштиану устроился на одном из мягких диванов в гостиной. Он нетерпеливо вытряхнул документы из большого белого конверта, взглянул на часы и огорченно засопел. До начала конференции, где ему предстояло выступать, осталось меньше двух часов, а ведь еще нужно доехать до Автономного университета.

В руках у Португальца оказались две подборки документов, сколотые по отдельности скрепками; их предваряла записка приятеля, гласившая: «Посмотрим, что ты извлечешь из этого».

Первый отчет содержал данные по убийству Ванессы Побласьон, известной как мадемуазель Нуар. Проститутка оказывала услуги садо-мазо, принимая клиентов в своей квартире в «австрийском» Мадриде. Она также участвовала в шоу лесбиянок в низкопробном столичном кабаке два раза в неделю, что служило неплохой прибавкой к доходу от постоянной клиентуры. Ее квартира, окнами выходившая на мост Сеговии, была воплощением кошмара, апофеозом которого являлся пыточный зал с богатейшей коллекцией соответствующих атрибутов, включая маски и кожаную амуницию, цепи и ремни, плети и прочие орудия для истязаний, клетки и «коня». Убийца пришел в дом, очевидно, по предварительной договоренности. Вероятнее всего, он связался с жертвой по одному из объявлений, опубликованных в специальных журналах. Он хладнокровно задушил женщину шелковым шнуром, раздел донага и сотворил с ней нечто невообразимое, воспользовавшись различными приспособлениями из коллекции жертвы. Полицию вызвали соседи, которых в течение нескольких дней беспокоило исходившее из квартиры зловоние. Взломав дверь, полицейские обнаружили два трупа в комнате – на тело Ванессы убийца положил мертвую птичку. Вокруг одной из лапок была обернута записка, вещавшая о похоти, наказании и самоубийстве:

«Если ты хочешь действительно понять причину моего поступка, разгадай тайный смысл этого письма. Человек, безудержно потакая самым низменным страстям, уподобляется дикой твари. Утопая в пучине распутства и сладострастия, он неминуемо теряет человеческий облик. Предаваясь плотским наслаждениям, он заслуживает звания не человека, но животного. Однако лишь от нас зависит решение освободиться от земных пут, наложив на себя руки».

В результате допроса соседей и клиентуры мадемуазель нашелся человек, случайно столкнувшийся на лестнице с подозрительным типом. Возможно, именно он убил Ванессу. Свидетель описал тщедушного мужчину в длинном плаще и шляпе. Судебно-медицинская экспертиза выявила в дыхательных путях и глазах Ванессы следы газообразного вещества, концентрированного ирританта, аналогичного тому, каким вывели из строя Хуана Аласену.

Вначале следственная бригада сосредоточилась на версии, что убийство совершено озлобленным клиентом или сексуальным извращенцем, слетевшим с тормозов. Но уже через несколько дней появление второй «предсмертной» записки на месте другого преступления возбудило подозрения, что в городе действует серийный убийца.

Себаштиану не нашел в присланных документах более подробной информации и понял, что отчеты криминалистов и заключения судмедэкспертов остались у Морантеса. Португальца особенно удивила одна деталь: мертвая птичка на теле Ванессы. Что хотел сказать убийца? Себаштиану решил поразмыслить об этом на досуге.

Второе убийство произошло ночью 11 марта на вилле в пригороде Мадрида, а именно в местечке Гадаликс-де-ла-Сьерра. Хулио Мартинес, адвокат и человек в высшей степени общительный и светский, был найден мертвым в своей гостиной приходящей домработницей утром следующего дня.

В течение многих лет Хулио работал в солидной и уважаемой адвокатской конторе, осуществлявшей юридическое сопровождение сложных финансовых операций. «Иными словами, обеспечивал правовую базу для отмывания денег и различных схем увода доходов клиентов от налогов», – цинично подумал Себаштиану. Кроме того, фирма готовила пакеты нормативных документов для иностранных компаний, инвестировавших капиталы в различные отрасли экономики Испании, и оказывала консультативную помощь в вопросах слияния или покупки предприятий. Мартинес работал как вол и получал за это солидное вознаграждение. Благодаря своему профессионализму адвокат находился на очень хорошем счету у начальства, и ходили слухи, будто через год его сделают компаньоном фирмы. А компаньоны в этой конторе зарабатывали большие деньги. Тонкий, изощренный ум адвоката, однако, мало соответствовал его физическому облику: Мартинес принадлежал к когорте тучных людей и явно рисковал в скором времени заработать инфаркт миокарда. Более того, директора фирмы неоднократно убеждали его сесть на диету или заняться фитнесом в ближайшем пятизвездном спортивном клубе: их не прельщала перспектива иметь в компаньонах человека с пошатнувшимся здоровьем. Тем не менее Мартинес пропускал мимо ушей их прозрачные намеки, а так как лишний вес не мешал ему неизменно добиваться блестящих результатов, то начальство постепенно забыло о проблеме.

Коллеги в адвокатской конторе высоко его ценили, по отношению к подчиненным он был требовательным, но справедливым начальником. За пределами своего кабинета он превращался в обаятельного и жизнерадостного весельчака, любителя обильно поесть и выпить. Если позволял рабочий график, Мартинес никогда не отказывался погулять и покутить.

Копнув поглубже, полиция выяснила, что сеньор Мартинес предавался излишествам с большим энтузиазмом, чем предполагало его руководство. Медицинские обследования (время от времени адвокат посещал одну из известных клиник Мадрида) свидетельствовали, что печень у парня подвергалась большим нагрузкам и находилась не в лучшем состоянии, а винный погреб в его особняке отличался богатством и разнообразием напитков.

Мартинеса постигла ужасная смерть. Виллу тщательно осмотрели сверху донизу, но не обнаружили никаких следов взлома на окнах или дверях, из чего следовало, что Хулио лично знал преступника или же впустил его, став жертвой обмана. Проникнув в дом, убийца не мешкая приступил к своим жестоким игрищам: ударив хозяина по голове каким-то тяжелым предметом, он плеснул ему в лицо щедрую порцию жидкого азота.

Себаштиану болезненно поморщился.

Сжиженный газ при температуре минус сто девяносто семь градусов по Цельсию мгновенно заморозил рот, глотку и гортань жертвы. Затем убийца снова облил шею несчастного азотом и нанес множественные удары штихелем. Граверный резец нашли рядом с трупом, но дактилоскопический анализ не принес результатов. То, что произошло с кожей и замороженными участками тела невозможно представить без содрогания: от безжалостных ударов плоть растрескалась и прорвалась, от чего в горле образовались зияющие раны. Смерть наступила от травматического шока и большой потери крови.

Перед входной дверью убийца посадил плюшевую собаку, словно поручив ей охранять дом. Какой в этом заложен смысл? На месте преступления было выявлено немало улик, например, волокна ткани, волосы, частицы уличной грязи и следы отпечатков ног, но как раз их обилие помешало сделать окончательные выводы. Между убийцей и жертвой, очевидно, произошла схватка, поскольку в гостиной царил страшный разгром: большой стеклянный стол, опрокинувшись на хозяина, разбился, и вещи, лежавшие на нем, рассыпались по полу. Важное открытие поджидало полицию в ванной комнате для гостей, примыкавшей к гостиной: некто воспользовался туалетом, забрызгав мочой кромку унитаза – видно, промахнулся парень. Эксперты-криминалисты взяли пробы и установили, что моча не принадлежала жертве. Следовательно, не исключалось, что небрежность допустил убийца. Теперь ожидались результаты анализа пробы ДНК, взятой из мочи с пустоши, где погиб Хуан Аласена; лишь сравнение образцов позволит точно определить, наследил ли в обоих случаях один и тот же человек. И если да, тогда убийца оставил неопровержимое доказательство своей причастности к двум преступлениям.

К ошейнику плюшевой игрушки была прикреплена «предсмертная» записка:

«Я должен обязательно найти выход из создавшегося положения, отбросив прочь колебания. Я не знал удержу в погоне за удовольствиями, нельзя объять необъятное. Тенета страстей, лабиринт грехов, ад недостижимого умиротворения. Спасение близко, стоит лишь переступить порог, но как же трудно это сделать».

Из письма, подвергнув его соответствующему анализу, можно было извлечь немало ценных данных. Опираясь на новые методы исследования и опыт, накопленный за долгие годы, полиция имела шанс получить психологический портрет преступника, причем весьма достоверный.

Себаштиану дочитывал рапорт набегу, выскочив из дома в последний момент: он едва-едва поспевал к началу конференции в Автономный университет. Справку по материалам следствия придется писать вечером. Себаштиану планировал оставить ее вместе с досье, осколком ампулы и письмом с изложением собственных версий в привратницкой у Бенито – в точности как он обещал Морантесу. Профессор не сомневался, что друг передаст его заключение младшему инспектору Пуэрто и семье Аласена.

И это все, что он мог сделать для несчастных родителей: сын дона Клаудио пал жертвой случайного выбора психопата, без всяких особых причин и мотивов.

Ровно в восемь часов вечера в понедельник Себаштиану вышел из метро на станции «Гран-Виа» и, сориентировавшись, направился к дому номер два по улице Баркильо. По обыкновению, Португалец явился минута в минуту к назначенному времени. Прожив много лет в Англии, он приобрел привычку к пунктуальности. Правда, в стране, где пунктуальностью считалось получасовое опоздание, Себаштиану частенько заставал врасплох хозяев, поспешно завершавших последние приготовления к ужину или собиравшихся наконец принять душ.

Конференция в Автономном университете прошла успешно. Доклад профессора слушатели встретили аплодисментами, пожалуй, даже восторженно. Он также встретился с коллегами. Завязавшиеся знакомства сулили заманчивые перспективы и в будущем могли очень пригодиться. Не говоря уж о гонораре за выступление, который (с учетом его заработка преподавателя университета и внештатного сотрудника Интерпола) был более чем приемлемым. Покинув стены университета, он нашел в кармане пальто приглашение философского общества и вспомнил, что хотел повидаться с дядей Орасио Патакиолой. Страстная неделя закончилась, вместе с праздниками наступил конец и тишине в Мадриде: улицы вновь были забиты транспортом. Только небо хмурилось по-прежнему, как все предшествующие дни. По сообщениям теленовостей, устойчивая скверная погода вредила туристической отрасли так же интенсивно, как и размывала курортные пляжи. Под непрерывный аккомпанемент пронзительных сигналов плотный поток машин растекался по городу реками красных огней; измученные водители, потеряв и терпение, и надежду, пытались объехать образовавшиеся заторы. Пробки усугублялись в часы пик бесчисленными и бесконечными ремонтными работами, затеянными мэром исключительно во благо жителей столицы. Котлованы, желтые заборы и рокочущие экскаваторы (все вместе издававшие оглушительный грохот) на каждом шагу превращали улицы в тесные ущелья – ловушки, из которых невозможно выбраться. Кое-где автомобили были припаркованы в два ряда; дамы в меховых пальто без зазрения совести останавливались у магазинов («всего на минуточку»), перегораживая дорогу и вызывая бурю негодования. Пешеходы невозмутимо шли по своим делам, твердо уверенные, что их весь этот хаос совершенно не касается. Что поделать, это Мадрид с его знаменитыми пробками.

Едва Себаштиану вошел в подъезд, ему навстречу выступил человек в синей униформе.

– Простите, вы к кому?

– К Орасио Патакиоле, – ответил Португалец. – Последний этаж.

– Ах, ученое общество. Действительно, вам в мансарду. Портье показал гостю, как пройти к лифту, но Себаштиану предпочел подняться на шестой этаж пешком. На двери он заметил позолоченную дощечку с соответствующей надписью: «Общество "Друзья Кембриджа"». Себаштиану нажал кнопку звонка и, дожидаясь, пока ему откроют, попытался угадать, как выглядит то место, о котором он был много наслышан. Наводило на размышления, почему, несмотря на неоднократные приглашения дяди, Себаштиану никогда прежде не бывал в мансарде на улице Баркильо, штаб-квартире общества. Волнение, которое он теперь испытывал, явилось для него неожиданностью. Вскоре он услышал шаги, приближающиеся к двери, и створка распахнулась.

– Себаштиану, как я рад, что ты сумел прийти. Проходи, проходи. Ну же, давай пальто.

Португалец ступил в маленькую прихожую и вручил Орасио верхнюю одежду.

– Не хотелось уезжать, не повидавшись, – признался Себаштиану. – Из-за конференции и обязательств перед семьей Аласена у меня почти нет времени. Но как можно упустить случай и не попробовать один из твоих фирменных коктейлей?

– Вот и замечательно, – улыбнулся дядя. – Идем со мной, все уже собрались.

Это была традиционная для последнего этажа квартира – с высокими потолками и мансардными окнами. Из прихожей, налево по коридору, можно было попасть в спальни, кухню и ванную. Другая дверь открывалась в гостиную средних размеров, где заседали члены общества. Небольшое помещение представляло собой образец уюта и респектабельности. Почетное место в комнате занимали изрядно потертые, но удобные на вид кресла с коричневой кожаной обивкой, со всех сторон их окружали стеллажи с книгами в серых и коричневых переплетах. Кресла и трехместный диван располагались вокруг невысокого стола темного орехового дерева, на котором лежали журналы по философии и математике, а также несколько ежедневных газет. Два больших окна занавешивались легкими шторами и плотными гардинами коричневого цвета; извне стекла заливали потоки проливного дождя. Около двери стоял массивный пюпитр, где покоился экземпляр «Потерянного рая» Мильтона с иллюстрациями на библейские сюжеты, выполненными углем. Среди картин, оживлявших стены, особенно выделялся холст кисти Антонио Лопеса в охристой гамме, изображавший кавалькаду всадников в дымке дождя, гарцевавших перед Королевским дворцом, – наверное, свиту какого-нибудь дипломата, спешившего вручить верительные грамоты. Пол был покрыт бежевым ковролином, поверх которого в живописном беспорядке расстилались персидские ковры.

– Сеньоры, с удовольствием представляю вам Себаштиану Сильвейру, – объявил Орасио.

Вот так, спустя годы, Себаштиану очутился там, где прошли последние часы жизни его отца.

В гостиной собралось пять человек, и Себаштиану охватило тягостное чувство, словно отец его все еще обретался где-то здесь, в этих стенах. Профессор откашлялся.

На трехместном диване расположился Иван Польскаян, азербайджанец по происхождению, гроссмейстер международного класса по шахматам и писатель, если Себаштиану верно запомнил основные факты его биографии. Где-то он прочитал, что с самого начала жизнь шахматного гения складывалась непросто. Его семья подвергалась преследованиям за политические убеждения и вынуждена была бежать из родной страны. Мальчик стал свидетелем смерти матери (в одночасье сгоревшей от пневмонии) в каком-то захолустном местечке Восточной Европы. Вместе с отцом и братьями он совершил трудное путешествие: на пути в Париж они пересекли Югославию, север Италии и львиную долю французской территории. Иван очень рано увлекся шахматами, и отец сделал невозможное, чтобы оплачивать его уроки и записать в Детскую шахматную ассоциацию Парижа. Юный Иван Польскаян обеими руками ухватился за представившуюся ему возможность и с незаурядным рвением и целеустремленностью осваивал тонкости мастерства. Трудом и упорством он быстро добрался до призовых мест, прочно заняв верхние строчки турнирной таблицы, и выиграл чемпионат Франции по шахматам в пятнадцать лет. В пятьдесят пять лет Иван являлся самым молодым членом ученого общества. Как знаток математики и рациональной философии, он находил удовольствие в игре ума и не опасался выдвигать дерзкие, порой сумасбродные идеи в отличие от своих более консервативных друзей. Иван пристально посмотрел на Себаштиану и приветствовал его наклоном головы.

Справа от шахматиста, у книжного шкафа, стоял шестидесятивосьмилетний Оскар Шмидт. Работая корреспондентом одной немецкой газеты, он всю жизнь путешествовал по азиатским регионам, впитывая традиции утонченной культуры этих стран. Розовощекий, с солидным животом и ухоженными усами с подкрученными кончиками, он выглядел типичным тевтоном. Он был одет в серую тройку, и Себаштиану неожиданно пришло в голову, что для полноты образа ему недоставало только монокля.

– Добро пожаловать, – произнес Шмидт с сильным немецким акцентом, из тех, что никогда не смягчится, проживи его обладатель даже весь свой век в чужой стране.

В человеке, занимавшем место на диване по левую руку Ивана Польскаяна, Португалец узнал знаменитого доктора Эмилиано дель Кампо, выдающегося ученого, считавшегося светилом в области медицины. Список его достижений и званий впечатлял: доктор психиатрии, защитивший с отличием диссертацию в Принстоне, почетный доктор множества европейских университетов. Дель Кампо пользовался уважением и широким признанием как исследователь и первооткрыватель новых методов лечения многочисленных душевных заболеваний, в частности шизофрении; его открытия разрушили стереотипы, служившие препятствием на пути к познанию такой загадочной и неизведанной сущности, как человеческий разум. Он уже перешагнул семидесятилетний рубеж, но черные глаза под густыми седыми бровями свидетельствовали о недюжинной интеллектуальной мощи. Он вынул изо рта трубку, распространявшую благовонный сладковато-пряный запах, и слегка приподнялся в знак приветствия.

Напротив доктора, водном из уютных кресел, восседал пятый действующий член «Друзей Кембриджа». Он перебирал какие-то бумаги и негромко разговаривал с Орасио. Альберто Карнабуччи – посол Италии по должности, философ и писатель по призванию – горделиво заявлял, что в конечном счете врата рая ему откроют его заслуги как «друга Кембриджа». Себаштиану уже открыл рот, чтобы спросить у дяди, почему общество носит такое оригинальное название, когда Альберто вдруг подскочил, положив бумаги на журнальный стол, и крепко пожал руку гостю. Что ж, позднее он непременно удовлетворит свое любопытство.

– Piacere.

– Ну, теперь ты со всеми познакомился. – Орасио указал на свободное кресло. – Садись и отведай лучший сухой мартини в Испании.

Орасио двинулся к буфету, стоявшему у стены между двумя окнами, и налил порцию мартини из шейкера. Придирчиво выбрав из вазочки оливку, он поднес рюмку племяннику.

– Если в Лондоне сыщется более достойная выпивка, мы перенесем штаб-квартиру туда.

Себаштиану принял бокал и посмотрел его на свет.

– Как жаль, что искусство смешивать коктейли уходит в прошлое.

– Друг мой, добрый коктейль нынче мало где можно попробовать. Теперь в него добавляют кока-колу и прочую химическую бурду. Для настоящего сухого мартини нужен прежде всего первоклассный джин, сдобренный капелькой белого вермута, а не эти современные растворители для краски. Хотя Альберто утверждает, что вермуту там вовсе не место.

– Несомненно, в наше время сухой мартини – единственный напиток, подобающий настоящим мужчинам, – изрек Альберто. – Вы знаете, как раньше называли на киностудиях вечерний коктейль? «Рюмка мартини». Нельзя терять стиль.

– А сейчас Орасио поведает, как этот коктейль изобрели в 1860-х на севере Калифорнии, – вмешался Оскар. – Историк всегда остается историком, верно?

– И добавит, что популярным его сделал Джеймс Бонд, – уточнил Альберто с лукавой улыбкой.

Альберто был высокого роста, с волосами, вьющимися на затылке, и непокорной седой прядью. Не отвлекаясь от беседы, он протирал очки в тонкой стальной оправе, периодически проверяя чистоту стекол на свет, направив на одну из галогеновых ламп на потолке.

Орасио скорчил презрительную гримасу.

– Мистер Бонд употреблял мартини с водкой, – возразил он. – А знаете почему? Потому, что марка «Смирнофф» приобрела в шестидесятых годах право на прокат этих картин.

– О, да просто Ян Флеминг так написал в своих романах, только и всего.

– Да что англичане понимают в выпивке? – возмутился Орасио.

Альберто расхохотался.

– Вспоминается известный анекдот, – продолжал Орасио. – Говорят, Раймонд Чандлер на самом деле совсем не хотел писать сценарий для «Синего георгина». Он согласился на уговоры продюсера лишь с условием, что в контракт будет включен особый пункт, позволявший ему работать в нетрезвом виде. Студия «Парамаунт» обязывалась предоставлять ему лимузины и секретарш двадцать четыре часа в сутки, а сверх того врача и медсестер, дабы колоть ему витамины, поскольку он, разумеется, ничего не ел, когда уходил в запой. После завтрака, где продюсер принял экстравагантные требования писателя и где, как гласит легенда, Чандлер угостился тремя двойными мартини и тремя порциями виски с мятным ликером, автор детективов отправился домой и закончил сценарий за две недели.

Рассказ Орасио развеселил всех. Выждав несколько мгновений, Орасио вздохнул и повернулся к Себаштиану.

– Ты, конечно, уже что-нибудь узнал о мальчике Клаудио Аласены? – спросил он.

– Да, и, боюсь, новости неутешительные.

Он коротко поведал о том, что происходило до сегодняшнего дня, и о полицейском расследовании. Его сообщение вызвало шквал разнообразных восклицаний и общее потрясение.

– Серийный убийца! – вскричал Альберто. – Е incredibile!

– Пока это только версия.

– Но тогда ты останешься, чтобы участвовать в следствии? – задал вопрос Орасио.

– Нет, что ты. Дело находится в компетенции испанской полиции; она должна официально запросить нашей помощи. В таких случаях предусмотрен ряд формальностей, которые необходимо соблюдать.

На несколько минут установилось молчание, нарушенное Эмилиано дель Кампо:

– Ужасная история. – Он закрыл книгу, которую неспешно перелистывал, и потянулся за большой бутылкой коньяка стоявшей перед ним на деревянном столе. Себаштиану попытался выдержать его пристальный взгляд, но не смог и был вынужден отвести глаза. Взор медика, пронизывающий и пытливый, словно доискивался до самых сокровенных мыслей. – Чудовищная жестокость. Если нужна наша помощь…

Дель Кампо сжал губы. Казалось, услышанное произвело на него неизгладимое впечатление. Себаштиану не подозревал, что дель Кампо – близкий друг семьи Аласена.

– Лично я могу сделать немногое, разве что пожелать, чтобы этот кошмар закончился для дона Клаудио и его супруги как можно скорее.

– Я присоединяюсь к пожеланию Эмилиано. Клаудио Аласена – верный друг, – подал голос Оскар Шмидт.

– Безусловно, – согласился Себаштиану.

– Bene, – неожиданно воскликнул Альберто Карнабуччи. – Давайте развлекать нашего гостя. Приступим к делу? Мне не терпится поделиться со всеми тем, что нам удалось выяснить.

– Постой, Альберто, – прервал его Орасио. – Нашему молодому другу неведомо, чем именно мы занимаемся.

Патакиола встал с кресла.

– Четыре месяца назад я сделал одну из самых удачных своих находок. Не вдаваясь в подробности, скажу, что я проводить отпуск в итальянском городе Верона и по чистой случайности наткнулся на одну вещь, немедленно завладевшую моим вниманием. Как-то вечером меня пригласили на ужин старинные друзья, которых я не видел много лет. Это был один из тех ужинов, когда люди с удовольствием вспоминают юность и сетуют, «как быстро бежит время». Незадолго до того умерла мать Франчески, хозяйки дома, и оставила супругам нешуточное наследство. Я не стану утомлять вас перечислением унаследованных ими домов и прочей недвижимости, поскольку за ужином главным предметом разговора сделались две коробки, набитые ветхими документами. Друзья хотели, чтобы я просмотрел их и определил, есть ли среди них что-нибудь ценное. Обе коробки мать Франчески хранила на антресолях с тех пор, как умер ее муж, что случилось довольно давно. В коробках лежали его личные вещи, как я уже говорил, отправленные вдовой на чердак и благополучно забытые, пока их снова не извлекли на свет в связи с наследственными делами.

В сущности, никто не сомневался, что содержимое коробок имеет определенную ценность, так как предки моих друзей принадлежали к числу самых родовитых итальянских семейств и, следовательно, играли заметную роль в истории Италии в прошлом столетии. Мои друзья сначала предполагали отвезти документы в музей, чтобы эксперты их изучили и каталогизировали. Однако, зная о моем увлечении литературой и искусством, они решили, улестив меня изысканным ужином, узнать мое мнение, не откладывая дела в долгий ящик.

В первой коробке мы нашли рукописи, представляющие огромный интерес для историков, но я снова не хочу обременять вас излишними деталями. Во второй же мы нашли нечто такое, отчего просто онемели: три листа пергамента в превосходном состоянии. Удивляло, как бережно когда-то упаковали документ, аккуратно вложив его между двумя толстыми стеклянными пластинами. Фактически страницы хранились в полном вакууме. На мои взволнованные вопросы Франческа отвечала, что смутно припоминает витрину, находившуюся в давние времена на столе в кабинете ее отца, и больше ничего.

Орасио вел рассказ, встав на противоположном конце комнаты около комода, на котором помещался предмет сантиметров семидесяти в ширину и около трех-четырех сантиметров в высоту, покрытый куском черного бархата. Не вызывало сомнений, что под бархатом скрывался тот самый раритет.

– Это фантастическая находка. Дело не столько в содержании – оно, конечно, довольно любопытно, но не является формулой философского камня, – сколько в том, кто написал документ. Его автор – один из величайших итальянских поэтов на все времена. Возможно, самый великий. Так уж получилось, что я пылкий поклонник сей исторической личности и хорошо знаком с его творчеством. Друзья попросили меня взять на себя труд тщательно исследовать его и подтвердить подлинность авторства. Ради этого они согласились передать мне документ в Мадрид, как только будет покончено со всеми необходимыми формальностями в связи со вступлением в наследство. Таким образом, с момента появления документа из недр коробки и до нынешней неофициальной экспозиции прошло несколько месяцев. До вчерашнего дня он находился в Прадо, в руках лучших реставраторов и экспертов, причем некоторые знатоки приехали из Рима. Сегодня он перед нами, но уже завтра утром вернется в Италию.

– Ты испытываешь мое терпение, Орасио, – признался Себаштиану. – Можно наконец узнать, о ком или о чем речь?

Орасио сдвинул бархат, и Себаштиану подошел к витрине. Не меньше трех пядей в ширину и глубину, она представляла собой два стеклянных листа по два сантиметра толщиной каждый, между которыми были вложены три желтоватых пергамента. Стекло держалось на подставке и было закреплено почти вертикально, с небольшим наклоном назад под углом примерно в двадцать градусов. Себаштиану нагнулся к витрине, освещенной электрическим светом с потолка, и попытался разобрать слова: начертанные много сотен лет назад черными чернилами, они до сих пор сохранили относительную четкость. Сам пергамент был попорчен временем и кое-где протерся до дыр, отчего отдельные строки сделались неразборчивыми. На третьем листе текст обрывался, не доходя до середины, заставляя сожалеть, что история не получила продолжения.

– Данте Алигьери, – торжественно провозгласил Орасио.

Себаштиану с изумлением воззрился на дядю, в следующий момент он вновь впился глазами в витрину.

– Вот это да! – воскликнул он, опомнившись. – Потрясающая находка. Мне не терпится узнать, что там написано.

– И нам тоже, – заявил Иван Польскаян. Он достал из кармана пиджака серебряный портсигар и предложил сигарету Себаштиану. Тот отказался, покачав головой, и коротко пояснил: «Не курю».

Орасио вернулся к гостям и уселся рядом с Себаштиану. Замечание Польскаяна заинтриговало Себаштиану. Неужели содержание документа известно одному Орасио? Похоже, другие члены общества были осведомлены не больше, чем он сам.

– Действительно, – подтвердил Альберто Карнабуччи. – Лишь мы с Орасио знаем, о чем этот текст, поскольку только нас пригласили присоединиться к экспертам Прадо, изучавшим документ. Орасио удостоился этой чести потому, разумеется, что нашел его. Ну а я проявил изрядную настойчивость. Как истинный флорентиец, я большой поклонник таланта Данте. Я не мог упустить счастливую возможность поучаствовать в переводе его автографа.

– Что касается остальных, Орасио вызвал нас сразу, как только прибыл в Мадрид с автографом, – поделился Иван, – следовательно, мы увидели документ в первый же день, но всей компанией мы не могли присутствовать при переводе. Теперь работа как будто завершена. Наши дорогие друзья крепко держали рот на замке.

Развалившись на диване, шахматист выпустил колечко сигаретного дыма и несколько мгновений рассеянно наблюдал, как оно тает в воздухе.

– Перевести текст оказалось задачей непростой, хотя в нашем распоряжении находились новейшие компьютерные системы. Причем главная проблема заключалась вовсе не в истолковании архаичного языка поэта. Верно прочитать документ – вот что представляло основную сложность, так как состояние пергамента далеко от идеального, – объяснил Орасио.

– Ну, так рассказывай, дружище, мы все сгораем от любопытства, – поторопил его Оскар.

Орасио поудобнее устроился в кресле и пригубил коктейль.

– Так как времени у нас достаточно, позвольте я расскажу всю историю с начала, чтобы освежить ключевые моменты в вашей памяти, а заодно похвастаться собственной, – повел речь Орасио. – Данте Алигьери родился в мае 1265 года во Флоренции, в скромном доме напротив Toppe делла Кастанья. Благородным происхождением он был обязан своему предку, отважному рыцарю, отличившемуся в крестовых походах и завоевавшему право на герб под знаменами императора Конрада III. Отец Данте жил во Флоренции и занимался банковским делом, хотя злые языки утверждали, будто он не брезговал и ростовщичеством. Мать Данте скончалась, когда он был еще маленьким ребенком, и его отец почти сразу после ее смерти вступил в новый брак. Увы, семью словно преследовал злой рок: в скором времени отец Данте тоже покинул сей мир. Однако по обычаю того времени отец позаботился составить нотариальное брачное обязательство, согласно которому Данте полагалось жениться на Джемме Донати.

– Флоренция, пожинавшая плоды «первого народоправства», – принял эстафету Альберто, – была разделена на два противоборствующих стана – имперскую партию гибеллинов и папскую партию гвельфов. Незадолго до рождения Данте по причинам, которые нас не касаются, между враждебными группировками произошли ожесточенные, кровопролитные столкновения, завершившиеся победой гибеллинов. Семья Данте, выступавшая на стороне гвельфов, искушая судьбу, осталась во враждебной Флоренции, оказавшейся под властью имперской партии гибеллинов. На их счастье, через год после рождения Данте гибеллины потерпели поражение в битве под Беневенто, благодаря чему семья некоторое время жила спокойно. Тем не менее до умиротворения Флоренции было далеко, как никогда, поскольку крупная победа гвельфов повлекла за собой беспощадные преследования и изгнания из города, жертвами которых на сей раз явились гибеллины. Король Манфред погиб под Беневенто, и в изгнание отправили даже его тело, найденное после сражения.

Комната наполнялась красноватыми отблесками пламени камина и мягким светом торшера в барочном стиле, удачно гармонировавшего с интерьером гостиной.

– Детские годы Данте прошли в коллегии францисканцев Санта-Кроче, и уже с ранних лет он проявлял склонность и недюжинные способности к гуманитарным наукам, – вновь взял слово Орасио. – Слета 1286-го до весны следующего года он изучал право, философию и, возможно, медицину в университете в Болонье. Как известно, – небрежно обронил он с добродушным высокомерием эрудита, уверенного, что для его собеседников, людей широкообразованных, частности вроде этой не явятся новостью, – в ту эпоху во Флоренции не существовало университета, подобного Болонскому или Сиенскому, и потому Данте пришлось уехать из родного города.

– Ты забегаешь вперед, Орасио, – прервал его Альберто Карнабуччи, говоривший с мягким итальянским акцентом. – В девять лет в его жизни произошло событие чрезвычайной важности: первая встреча с Беатриче ди Фолько Портинари, прелестной девочкой, младше его на год, которая превратилась в женщину, до конца дней владевшей его помыслами. К несчастью для себя, он снова увидел свою возлюбленную лишь спустя девять лет.

– Возлюбленную совсем не в том смысле, в каком это слово употребляется ныне. – Альберто и Орасио вели рассказ по очереди, и Себаштиану переводил взгляд с одного на другого, словно следил за игрой в теннис. – Беатриче очень юной вышла замуж за состоятельного горожанина, банкира Симоне Барди. Молодая женщина умерла в возрасте двадцати четырех лет.

– Ее смерть стала для Данте огромным потрясением, едва не лишившим его рассудка, – добавил Орасио. – Он написал поэму «Vita Nuova» в девяносто втором. – Оратор сделал паузу. – Разумеется, в 1292-м, – уточнил он с улыбкой. – И это случилось приблизительно через пару лет после смерти Беатриче. Естественно, в поэме он воспевал свою любовь к юной даме. «Я говорю, что с этого времени Амор стал владычествовать над моей душой» – так сказано в начале книги. Красиво, правда? В период между первой встречей с возлюбленной и второй он усердно учился и водил дружбу с самыми прославленными поэтами. В конце «Vita Nuova» Данте сообщает, что ему явилось чудесное видение, в котором возлюбленная предстала во всем блеске и славе, и тогда-то и родился замысел «Божественной комедии». Со дня смерти Беатриче и хождения поэта в загробный мир, описанного в этом произведении, минуло десять лет.

Себаштиану два или три раза перечитывал «Божественную комедию», и в домашней библиотеке в Лондоне хранилось несколько разных изданий шедевра. В его голове молнией мелькнула некая мысль – смутная, пока не оформившаяся идея, имевшая, однако, большое значение, как подсказывала интуиция. Профессору пришлось сделать над собой усилие, чтобы сосредоточиться на словах Альберто.

– Но раньше, – промолвил итальянец, – а точнее, в 1289 году, Данте сражался на равнине Кампальдино против Ареццо и тосканских гибеллинов, а в августе того же года участвовал в осаде замка Капроны. Безумства юности, знаете ли. Примерно в то же время он женился на Джемме – ей он за всю жизнь не посвятил ни одной строчки. В браке с ней у Данте было трое детей: Якопо, Пьетро и дочь Антония, которая постриглась в монахини после смерти отца и, конечно, приняла церковное имя Беатриче.

Себаштиану потянулся к столику за своим мартини, но рюмка, оказывается, уже опустела.

– Справив тридцатилетие, – вступил Орасио, привставая и забирая бокал, – наш многострадальный герой ввязался в политику, осознав в один прекрасный день, что не создан для военного дела. – Орасио налил гостю новую порцию коктейля. – Я говорю «многострадальный герой», поскольку на новом поприще его поджидали сплошные несчастья. В ту эпоху право быть избранным в народный совет и занимать государственные должности имел только гражданин, приписанный к одному из цехов. Данте вступил в гильдию врачей, так как род его занятий и интеллектуальные изыскания (в области поэзии и науки) в представлении современников теснее всего соприкасались именно с медициной. Затем в течение шести месяцев он состоял членом особого совета тридцати шести, приданного народному капитану. Политическая карьера поэта на первых порах развивалась вполне успешно, и спустя пять лет его избрали одним из шести приоров, верховных правителей Флоренции. Именно с этого момента начинаются его испытания. В комнате раздался гулкий треск – это рассыпалось в топившемся камине одно из поленьев. Себаштиану, несмотря на то что он был одет в толстый шерстяной свитер, чувствовал себя вполне комфортно у пылающего огня.

– Старинная вражда между гвельфами и гибеллинами разгорелась опять, получив новое воплощение в распре белых и черных. Естественно, названия партий не имели никакого отношения к цвету кожи их сторонников. Данте, облеченный властью приора, был вынужден вмешаться. Чтобы погасить конфликт, он подверг ссылке лидеров обеих группировок, в том числе и своего родственника, а также одного из лучших друзей.

В этот миг дверь приоткрылась и на пороге появилась старая женщина, экономка, приглядывавшая за квартирой.

– Можно? – спросила она.

Ученые друзья дружно кивнули, и экономка вошла в комнату с большим блюдом в руках. Она молча прошествовала к столу и поставила на него блюдо с канапе, разными сортами сыров и кусками quiche lorraine.

– Закуска, – провозгласил Оскар. – Скромно, но изысканно.

В гостиной становилось душно: аромат трубки дель Кампо непрерывно смешивался с дымом сигарет Ивана и запахом горящего дерева в камине.

– История на этом не заканчивается. – Орасио протянул руку к блюду. – Несмотря на яростное сопротивление Данте и вождей белых гвельфов папским притязаниям, в 1301 году папа Бонифаций VII1 пригласил Карла Валуа якобы для урегулирования разногласий между противоборствующими группировками. В действительности он стремился подчинить Флоренцию и привел к власти во Флоренции черных во главе с вероломным Донати, после чего прокатилась новая волна изгнаний. В списках подлежащих изгнанию значилось и имя нашего Данте. А после того как он отказался платить огромный штраф, поэта приговорили к сожжению на костре, если нога его когда-либо ступит на землю Флоренции. С тех пор начались его странствия по всей Италии, и доподлинно известно, что он жил одно время при дворе делла Скала в Вероне и присутствовал на собрании в Сан-Гонденцо, где был заключен союз между белыми и гибеллинами. Но когда в Ластре союзники потерпели сокрушительное поражение, совершенно точно, что нашего героя там не было. Кто-нибудь желает воды?

Орасио склонился над столом и стал наполнять большие бокалы водой с изрядным количеством льда и лимона.

– Я, пожалуй, продолжу, – сказал Альберто. – В те годы Данте совершил путешествие из Болоньи в Падую, где познакомился с Джотто. Тогда же, вдохновленный примером Цицерона и Боэция, он приступил к созданию «Пира». Трактат был задуман как своеобразный компендиум универсального знания и облечен в поэтическую форму.

– И вот наконец, – подхватил Орасио, – мы добрались до сути дела. В тот же период он написал послание, нечто вроде путевых заметок. Их мы, собственно, и переводили. В 1308 году Данте получил письмо от своего друга Пьетро делла Бастонья, ученика знаменитого Леонардо Пизанского, более известного как Фибоначчи.

– Фибоначчи – фигура, которая в наше время вызывает особый интерес, – вставил Иван Польскаян. – И породила бурю страстей в узком кругу нашего общества. – Он покосился на Орасио. – Не так ли, любезный друг?

Шахматист тщательно загасил энную сигарету, слегка раздавив окурок в пепельнице. Он разговаривал с заметным акцентом, но грамматически строил фразу безукоризненно, словно по учебнику. Себаштиану вновь задумался о том, какие узы связывали так крепко «друзей Кембриджа».

– Мне не хотелось бы отвлекать внимание присутствующих от письма Данте, но не будете ли вы так добры удовлетворить мое любопытство, – сказал Португалец.

– Изволь.

– Почему ваше общество называется «Друзья Кембриджа»?

– Отец никогда не объяснял тебе, в чем смысл? – спросил Иван с едва заметной улыбкой. – Ну так давайте прервем лекцию о Данте, дабы поведать историю, которая стоит за нашим названием. Следует заметить, она сильно отличается от той, что нам преподносят эти старые идеалисты. В начале XX века, в 1900 году, выдающийся немецкий ученый Давид Гильберт выступил с докладом на Международном математическом конгрессе в Париже о математических задачах, ожидающих решения. В своей блестящей речи он сделал краткий обзор основных тенденций развития науки в истекшем столетии и предложил список из двадцати трех фундаментальных проблем в математике, решение которых в тот момент еще не было найдено. Он считал, что данные проблемы должны стать основополагающими для математических исследований в грядущем веке. Гильберт утверждал, будто определение круга насущных проблем не менее важно, чем их решение. Иными словами, одна только постановка проблемы, понимание, в каком направлении необходимо идти, даже если неясно, откуда начинать, является сама по себе большим достижением. Несомненно, Гильберт был одним из математиков, кто внес немалую лепту в развитие науки. Заслуги и авторитет немца сыграли свою роль, и крупные ученые приняли вызов. Действительно, многие из перечисленных Гильбертом задач были разрешены полностью, другие лишь частично, некоторые до сих пор не поддаются усилиям научного сообщества.

– Недавно, – вмешался Эмилиано дель. Кампо, – американский Математический институт Клея в Кембридже выделил семь нерешенных задач из списка Гильберта и назначил премию в семь миллионов долларов за их решение: по миллиону за задачу.

– Неплохо, – пробормотал Себаштиану.

– В число семи проблем тысячелетия вошли гипотеза Римана, гипотеза Пуанкаре, гипотеза Ходжа, гипотеза Свиннертона-Дайера, уравнения Навье-Стокса, теория Янга-Миллса и задача о равенстве классов NP и Р в теории алгоритма.

– И мы, пятеро верных друзей, объединили усилия, отдавая себе отчет, что решение столь абстрактных задач лежит далеко за пределами чистой науки, – продолжал Орасио. – Мы попытались использовать для решения каждой проблемы разнообразные подходы, взяв на вооружение красоту шахматной математики – сочетание точности и страсти, а также изобретательность и свежесть восприятия классиков, изощренность восточной философии, знание психиатрии и понимание механизма мыслительных процессов. Вдохновенное стремление к познанию. И мы решили одну из задач.

– Миллион долларов никогда не бывает лишним, – с широкой улыбкой прокомментировал Оскар.

– «Друзья Клея», – произнес Себаштиану, проверяя, как это звучит. – «Друзья Гильберта». «Друзья Кембриджа». – Он усмехнулся. – Я тоже выбрал бы последний вариант.

– Скромная дань уважения нашим… наставникам.

– И какую же из задач вы решили? – полюбопытствовал Себаштиану.

– Мы опирались на разработки Коутса и Уайлза середины семидесятых на тему комплексных чисел, существенно их дополнив, чтобы полностью разрешить проблему Свиннертона. Мы не станем тебя утомлять подробностями этой запутанной гипотезы. Достаточно сказать, что нам потребовалось два года напряженной работы, и в результате Альберто нашел верный ключ. Пары простых чисел и последовательность Смарандаче.

– Смарандаче?

Альберто взмахнул руками.

– Прогрессии. Мы сосредоточились на числах Люка, последовательности целых чисел, которая задается с помощью рекуррентной формулы. Один, три, четыре, семь, одиннадцать, восемнадцать и так до бесконечности.

– Минуту, – вмешался дель Кампо, поворачиваясь к Себаштиану. – Каким будет следующее число?

Себаштиану задумался, пристально глядя на собеседника, прокручивая в голове ряд чисел и так и этак. Дель Кампо также не спускал с него глаз, слегка потряхивая трубкой, зажатой в левой руке.

– Двадцать девять, – ответил наконец Себаштиану. Это простая прогрессия: каждое следующее число получается путем сложения двух предыдущих.

– Точно, – подтвердил психиатр.

Себаштиану кивнул, мимолетная улыбка тронула его губы.

– Что ж, приятное отступление, – заметил Орасио и обратился к итальянцу: – Итак, Альберто, вернемся к Данте, не позволяй Себаштиану увести себя в сторону.

Из папки, лежавшей перед ним, Альберто достал бумагу.

– Вот перевод пергамента.

Альберто надел очки в металлической оправе и начал читать:

Гражданам прекраснейшей и славнейшей дочери Рима, Флоренции, было угодно извергнуть меня из ее сладостного лона. Я блуждал, скитаясь, по всем краям, на которые простирается наша речь, поневоле обнаруживая раны, судьбой нанесенные. В тот раз путь мой лежал в Пизу, город, знаменитый своей башней, куда я спешил на встречу со своим добрым другом Паоло Джерарди, слушателем прославленного Леонардо Пизанского. Усовершенствовал ли Фибоначчи свои познания, прочитав в переводе с арабского на латинский трактат «Al-jabr w'al-muqabala» [32] выдающегося математика аль-Хорезми или же приумножил ученость во время многочисленных дальних странствий, то неведомо, но достоверно, что приобретенной мудростью он добросовестно поделился с моим другом.

Леонардо, сын Боначчи, поведал мне устами Паоло о многодневных плаваниях по нашему морю, к африканским берегам, до порта Буджа [33] , а также о подробнейшем изучении теорий Абу Камила и аль-Караджи. Всем известный труд «Liber Abaci» [34] , им написанный, является неоспоримым свидетельством его поистине удивительной учености.

И еще я хочу подробно рассказать о Паоло.

Муж среднего роста, с походкой слегка неровной, но не лишенной плавности. Он всегда облачен в скромные одежды, так как считает неподобающим хвастаться богатством нарядов или предаваться излишествам роскоши. Напротив, в обращении он неизменно проявляет достойную сдержанность и любезность. В еде и питье он также предпочитает умеренность, ссылаясь на то, что скудная пища имеет благотворное влияние на живость ума. Кушанья на его столе самые обычные, хотя я могу подтвердить, что никогда я ни в чем не знал отказа, когда удостаивался чести гостить у него.

У него удлиненное лицо с носом, напоминающим клюв хищной птицы, и сильным подбородком, выступающим вперед. Он наделен от природы челом чистым и глазами ясными, я бы сказал, живыми, а кроме того, смуглой кожей, свойственной жителям этого края, и темными волосами, которые растут в изобилии как на бороде, так и на голове. Мало я встречал людей, преданных всем сердцем учению и науке до такой степени, что если какая-то задача требует его немедленного внимания, он оставляет в стороне все прочие свои занятия. Если пытливый разум побуждал его к действию, он не знал покоя, не насытив любознательности. Если предложенная задача не имела легкого пути решения, он упорно атаковал ее, словно осажденную крепость, пока не находил искомое. Его превосходные качества достойны восхваления: и крепкая память, и проворный ум, не говоря уж о безупречной добродетели.

Хорошо изучив «Liber abaci» Фибоначчи, он издал рукописи, тщательно упорядочив их и снабдив комментариями. Магистр, знаток методов математических и практических исчислений, он преуспел также в теории, исследовав квадратные уравнения, подобные тем, что содержатся в трудах аль-Хорезми, Абу Камила и аль-Караджи.

В словах, словно доносившихся сквозь толщу столетий, что-то вновь потревожило невнятную ассоциацию, осевшую у Себаштиану в глубине подсознания. Он напрягся и попытался облечь ее в понятную форму, но кусочки головоломки не хотели складываться в картину.

– Одну минутку, – вмешался Орасио. Себаштиану, оставив бесплодные попытки поймать ускользающую мысль, переключил внимание на него. – Будет уместно, если мы по ходу дела осветим вопрос о состоянии науки в ту эпоху, в частности математики. Мы не сделали этого раньше, однако, мне кажется, нам все же следует кое-что уточнить.

– Я не великий эксперт, – обронил Иван, – но давайте проверим. – Он на мгновение прикрыл глаза и продолжил: – Паоло Джерарди написал книгу под названием «Librodi ragioni», или книгу о пропорциях. Этот трактат по алгебре, в свое время оказавший большое влияние на развитие научной мысли. В трактате были исследованы 193 алгебраические задачи, применимые преимущественно в коммерческих расчетах. В последних примерах описывалось решение девяти кубических уравнений, пять из них неприводимых.

– Боюсь, я мало смыслю в кубических неприводимых уравнениях, – признался Себаштиану.

– Все очень просто. – Иван вновь завладел разговором. – Уравнение первой степени описывает прямую, квадратное уравнение определяет плоскость, как, допустим, лист бумаги, а кубическое уравнение – объем. Например, маслину в твоем мартини можно описать с помощью кубического уравнения, в частности, графика, представляющего собой симметричную параболу. Способов решения подобных уравнений, которые в наши дни входят в программу институтов, в то время еще знали. Более того, считалось, будто они не имеют решения.

– Стоит отметить, что наш Джерарди, хваставшийся тем, что сумел найти алгебраическую формулу решения кубических уравнений, заблуждался в своих выводах. Так как он никогда не проверял полученные результаты, подставляя их в условие задачи, он не догадывался, что его решения ошибочны. Проблема решения уравнений подобного типа сдвинулась с мертвой точки лишь в шестнадцатом веке.

– А теперь, чтобы вторая часть письма была полностью понятной, – промолвил Орасио, – я должен напомнить некоторые факты, касающиеся императора Генриха VII. Семь elettori из Германии, собравшись на конвент во Франкфурте, 27 ноября 1308 года провозгласили молодого Генриха Люксембургского наследником имперской короны. В Италии незадолго до этого события завершилась война, инспирированная Корсо Донати, о чем мы уже упоминали. Наиболее влиятельные персоны и политики с интересом следили за действиями и передвижениями нового императора. И первым делом он собрал войско и начал шествие по Европе в направлении Италии. Вскоре стало очевидно, что он стремился не только вновь подчинить себе бывшие города империи, но и выступал как явный противник папы Климента V.

Рассказ продолжил Иван:

– Приблизительно тогда же Данте возвратился из Парижа, куда он ездил, чтобы укрепить Генриха VII в намерении сокрушить власть черных во Флоренции. Установлено, что в ту пору Данте жил в северных областях Италии и сблизился с такими особами, как Кангранде делла Скала в Вероне. Но надежды Данте, будто «король римлян» поспешит во Флоренцию, развеялись. Генрих двинул свое войско на Брешию и, встретив сопротивление, подверг непокорный город осаде в мае 1311-го. Город был взят в сентябре этого же года. А затем, вместо того чтобы проложить путь в центр Италии, император повернул на Геную. Там он оставался до середины февраля 1312 года, а месяца два спустя прибыл в Пизу в сопровождении Данте, последовавшего за ним, с тем чтобы убедить вторгнуться во Флоренцию как можно скорее. И вот мы видим Данте в стенах Пизы, рассуждающим о математике. Второй фрагмент посвящен Пизанской башне и дает ответ на ряд вопросов, которые до сих пор являлись предметом жестоких споров, как, скажем, дискуссия об имени архитектора. Полагаю, мы произведем фурор в уважаемом сообществе архитекторов, – заявил он со злорадной улыбкой.

Отдав дань заутрене, отслуженной священниками, путешествовавшими с нами, мы вошли в город на рассвете и пошли по дороге, которая ведет к башне. Накануне мы стояли на реке Арно, на левом берегу, и заночевали на постоялом дворе в дне пути от города. Мои ноги изнывают от усталости, так как в последнее время я много странствовал, и я ощущал трепет, вступая в Пизу, бывшую смертельным врагом моей возлюбленной госпожи Флоренции, тем паче что более доброжелательного приема невозможно представить. Императора приветствовали с почестями, подобающими его высокому положению, дарованному милостью Божьей. Я лелеял надежду, что мне выпадет случай увидеться с моим другом Паоло Джерарди прежде, чем настанет полдень. Ученый диспут произойдет под сенью Кампанилы [38] , которая хотя и построена лишь до половины, но уже наклонилась к югу.

Шестьдесят золотых было пожертвовано, чтобы заложить первый камень 9 августа 1173 года от Рождества Господа нашего и сделать чертежи, начертанные умелой рукой Боннано Лизано. Как мне удалось узнать, отклонение Кампанилы от вертикальной оси сделалось настолько угрожающим, что попечители Дуомо [39] , обеспокоившись, весной года 1298-го от Рождества Господа нашего дали задание маэстро ди Симоне укрепить землю, на которой она возвышалась, а земля эта сплошь состояла из песка. Причиной таких распоряжений послужило то, что Томмазо ди Андреа да Понтадера [40] уже установил, что наклон Кампанилы невозможно исправить. И сие отклонение от оси исчисляется в два локтя с половиной.

В году 1284-м от Рождества Господа нашего строительство вновь остановилось из-за войны с Генуей, но после того башню подняли до седьмого этажа из восьми полагавшихся по плану.

Тем не менее все было готово к началу диспута на площади, и многие важные люди собрались в ожидании вокруг Паоло и молодого Джанлукки Исненьи, дерзнувшего претендовать на должность, которую занимал мой возлюбленный друг. На хитроумные способы решения сложных задач торговой математики, представленные Исненьи, мой друг отвечает…

Альберто развел руками:

– И на этом, друзья мои, текст пергамента обрывается. Жаль, однако…

– Минуточку, тут уместен небольшой комментарий. – Орасио адресовал свои слова Себаштиану. – Профессор математики в эпоху Средневековья в Италии жил в мире жесточайшей конкуренции. Огромное значение имело то, что за каждый прослушанный курс студенты платили непосредственно своим наставникам. Таким образом, всегда существовала опасность, что студенты перестанут ему платить, если сочтут квалификацию лектора неудовлетворительной. Следовательно, благополучие профессора зависело от его репутации, и если, случалось, она бывала опорочена, он мог потерять должность, так что ему приходилось покидать университет и даже город. Затем, чтобы поддержать на должном уровне свой престиж, профессора участвовали в публичных диспутах, являвшихся чем-то вроде образовательных олимпиад. Победитель приумножал свою славу и, если весть о нем распространялась широко, еще и количество учеников. Как правило, инициатором диспута выступал кандидат, обладавший неоспоримым правом выносить на всеобщее обсуждение ряд тезисов по теме, в которой знаменитый профессор считался корифеем. Тот, в свою очередь, готовил для оппонента собственные вопросы из данной области, и по прошествии определенного времени они встречались в общественном месте для интеллектуального поединка. Победа присуждалась тому, кому удавалось убедительно доказать большее число тезисов или решить большее количество задач, если речь шла о математиках.

Себаштиану заставлял себя слушать усилием воли. Исторический экскурс был достаточно интересен, но на краю сознания бродила та неуловимая мысль, не дававшая ему покоя. Смутная ассоциация все время напоминала о себе, словно укус насекомого на спине, – зудящая точка, маленькая и недоступная.

– Итак, – вмешался Иван, – обладатель уникального, революционного способа решения задачи, иными словами, тот, кто изобрел новый математический метод, изначально имел существенное преимущество перед оппонентами. Из-за сложившейся системы соперничества и общей атмосферы недоверия, господствующей в ученой среде, публикация научных открытий фундаментального значения была совсем не в интересах исследователей. С большой долей уверенности мы можем предположить, что победил Паоло Джерарди, ибо его имя вошло в историю, но наверняка мы этого никогда не узнаем.

Озарение пришло внезапно – в одно короткое мгновение ускользающая мысль, вертевшаяся в голове у Себаштиану, обрела форму. Когда, приехав в Мадрид, он прочитал заключения экспертов, его зацепило слово, будто бы выпадавшее из контекста, прочно поселившись в темных недрах сознания: «Комедия». «Я выбираю самый верный путь сквозь чащу сумрачного леса комедии». Предпоследняя фраза из «предсмертной» записки Хуана Аласены. «Комедия! Боже мой, "Божественная комедия"». Себаштиану застыл в кресле, точно изваяние. Голоса, звучавшие в комнате, слились в невнятный гул и вдруг исчезли. В душе Португальца крепла ужасающая уверенность. Он почти не сомневался, что догадка верна, но инстинкт умолял его не спешить, настойчиво призывая к осторожности.

– Орасио, – негромко позвал он. – Как караются грешники в первом круге Ада в «Божественной комедии»?

Себаштиану читал книгу давно, и подробности потускнели в его памяти. Он помнил отдельные сцены и строфы, но предпочитал проверить свою страшную догадку, проконсультировавшись с Орасио. Напряжение, волнами исходившее от Себаштиану, передалось другим, и в гостиной установилась плотная, как ватное одеяло, тишина. Орасио испытующе посмотрел на племянника.

– Миновав преддверие Лимба, где, как мы помним, пребывал Вергилий, провожатый Данте, мы встречаем праведных язычников, то есть безупречно добродетельных людей, не ведавших христианства. Их наказание заключается в том, что им не дано вовек узреть милость и славу Господа. Достаточно упомянуть, что в первом круге высится замок мудрых, где в числе прочих обитали древние поэты Гомер и Овидий. Предчистилище, – продолжал Орасио, – вплоть до врат Святого Петра, становится местом, где души отлученных и непокаявшихся ждут, когда им откроется доступ в Чистилище, то есть к искупительным мукам. И в этой связи возникает вопрос: какова вероятность, что душа из Лимба не очутится по ошибке в том месте, которое Данте называет сферой воздуха. Если мы рассмотрим в целом систему аллегорий, обратившись к традиционному истолкованию текста…

Себаштиану кивнул. Все правильно, память его не подвела.

– А второй круг? – спросил он.

Орасио, не привыкший, чтобы его перебивали, моргнул и ответил не сразу, заинтригованно поглядев на Себаштиану.

– Во втором круге находятся обреченные на муки за грех сладострастия, – степенно уточнил Орасио. – В этом отношении мотивы чувственности, вожделения обретают особое звучание. Речь идет не только о деянии, но и о греховных помыслах. Чтобы ты лучше разобрался, скажу, что в эпоху, когда создавалось это произведение, было очень велико влияние Джованни Фиданцы, святого Бонавентуры. Его философские трактаты считаются трудами, содержащими ключ к пониманию теологии и морали Средневековья. Таким образом, согрешить в помыслах было ничуть не лучше, чем согрешить физически. Забавно, что место казни за сладострастие расположено во втором круге, сразу вслед за Лимбом, иными словами, выше тех, где караются грехи, казалось бы, менее тяжкие, как, допустим, чревоугодие. И это доказывает, что в действительности к сладострастию, хотя оно и являлось смертным грехом, относились терпимо. Например, во втором круге мы встречаем Франческу да Римини, выданную замуж за хромого Джованни Малатесту и влюбившуюся позднее в своего деверя Паоло. Застигнутые во время любовного свидания, они были убиты разгневанным мужем. В круге втором в наказание назначены вьюги и ураганный ветер, который крутит несчастных и истязает нагую плоть. – Он хлестнул воздух рукой. – Вот и все, в самых общих чертах. Разумеется, на эту тему можно рассуждать бесконечно. А зачем тебе?

Себаштиану не отводил требовательного взгляда от Орасио.

– А третий? – упрямо продолжал он, пропустив мимо ушей вопрос дяди. Строки поэмы постепенно всплывали в памяти.

– Чревоугодники и те, кто предавался излишествам, уступив соблазну. В целом в третьем круге находятся люди, преданные обжорству, неспособные пожертвовать ради будущей благодати первобытной тягой к еде, те, кто животные инстинкты ставил выше духа человеческого. Их наказание – холод, ледяные дожди, град и снег. Себаштиану, а почему тебя это интересует?

Себаштиану перевел дух, приходя в себя. Он осознал, что сидит на краю кресла, а все остальные настороженно следят за ним.

– У тебя есть здесь экземпляр поэмы? – спросил Себаштиану.

– Разумеется, – отозвался Орасио.

Он снял один том с полки книжного шкафа и подал племяннику. Некоторое время Себаштиану молча перелистывал страницы: он читал быстро, разыскивая определенные места, которые помнил смутно.

– Если коротко, – сказал он наконец, – серийные убийцы, как правило, следуют заданному сценарию или ритуалу. Бывают, конечно, исключения, но редко. Джек Потрошитель убивал только проституток, чтобы затем изуродовать их тела. Вычислить этот сценарий – значит сделать первый шаг, и очень важный шаг, к поимке преступника. Он дает нам недвусмысленные указания. Я думаю, что убийца Хуана Аласены воодушевлен поэмой Данте, – медленно закончил он.

На улице Себаштиану первым делом вытащил мобильник и набрал номер Морантеса. Друг ответил после четырех гудков.

– Себаштиану, – голос Морантеса звучал натянуто, – я сейчас не могу говорить.

– Одну секунду, у меня важное сообщение.

– Да, Себаштиану, но…

– Кажется, я понял, чем руководствуется твой преступник, – торопливо перебил Португалец.

Из трубки не доносилось ни звука.

– Морантес?

– Да, я здесь. Послушай, я сейчас не могу говорить. Я тут увяз по уши… Возвращаюсь в Мадрид послезавтра, тогда и увидимся.

– Я же завтра уезжаю. Позвони мне в Лондон, и я тебе все расскажу.

– Даже не думай, парень. Если у тебя есть горячая информация, с тобой многие захотят побеседовать. Учти…

Вдруг раздался грохот, похожий на выстрел, оборвав агента на полуслове, послышались крики и брань.

– Вот дерьмо! – завопил Морантес. – Португалец, жди меня через два дня в Мадриде. – И мгновенно оборвал связь.

Себаштиану озабоченно выключил телефон. Во что влип его приятель? Он закрыл глаза и потер веки большим и указательным пальцами. Итак, до конца недели он остается в Мадриде. Португалец снова открыл телефон и позвонил в туристическое агентство.

 

2 апреля, вторник

Два лишних дня в Мадриде нарушали все планы Себаштиану. Теперь профессору предстояло звонить в университет и договариваться, чтобы помощник провел вместо него занятия, а секретарша отменила назначенные встречи. И как назло, все это приключилось в начале последнего триместра, практически накануне экзаменов.

Но с другой стороны, как он мог уехать из Мадрида, располагая такой информацией? Если будет следующая жертва, а на сей счет он не тешил себя иллюзиями, то отчасти по его вине. Он должен остаться, поговорить с Морантесом и поделиться своими выводами. И убедить его, если друг не поверит.

Себаштиану не сомневался, что убийца скоро заявит о себе снова.

Наутро Португалец во второй раз наведался в Дом книги в центре города, купив «Божественную комедию» и несколько книг с комментариями и критическим анализом поэмы. Также он приобрел труд по орнитологии: он догадывался, к какому семейству птиц относилась пичуга, которую убийца Ванессы Побласьон (или мадемуазель Нуар) подбросил в квартиру несчастной, но предположение требовало проверки. Себаштиану вернулся домой, съел скромный обед и читал до самого вечера. У него появилось желание позвонить младшему инспектору Пуэрто и справиться о Морантесе, но он не стал этого делать. Португалец верил, что приятель сумеет о себе позаботиться.

Он открыл поэму великого итальянца на первой странице:

Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины…

Поздно вечером Себаштиану бегом пересек площадь Олавиде, очень надеясь, что компьютерный магазин на противоположной стороне еще работает. В магазине горел свет, но табличка на двери сообщала: «Закрыто». На всякий случай Португалец подергал ручку, но ему не повезло. Тогда он заглянул внутрь через стекло и принялся подавать знаки продавцу, молодому парню с длинными волосами и серьгой в ухе. «Закрыто?» – беззвучно спросил Португалец, старательно артикулируя.

Юноша по ту сторону стекла задумался на пару мгновений, а затем улыбнулся и вышел из-за прилавка.

– Мы уже закрылись, но минутка всегда найдется, – сказал он, впуская профессора в магазин.

Себаштиану искренне поблагодарил его.

– Мне нужен адаптер для этого ноутбука. Я привез технику из Лондона, и у адаптера английская вилка, то есть квадратная вместо круглой.

– Секундочку. – Парень нырнул в дверь, которая вела в небольшое подсобное помещение. Вскоре продавец вернулся. – Вот, пожалуйста. Дайте мне ваш ноутбук, и мы проверим, подойдет ли.

У юноши была заразительная улыбка, и Себаштиану тоже улыбнулся. Компьютер включился с тонким писком.

– Что? Большая запарка? – полюбопытствовал продавец, укладывая адаптер в пакет.

– Нет, не особенно. Но ведь часто бывает, что из-за какой-нибудь ерунды невозможно работать. В любом случае спасибо, что открыли ради меня магазин.

– Да ла-а-адно, – сказал парень, растягивая слово. – Не за что. – Он заглянул в прайс-лист и принял деньги. – Надеюсь, вы останетесь довольны. Если возникнут проблемы, обязательно приходите.

Себаштиану утвердительно кивнул и вышел из магазина. Он просидел ночь, составляя краткий отчет и дублируя информацию для доклада семье Аласена.

 

3 апреля, среда

Устроившись в баре рядом с домом, Себаштиану читал в газете раздел о международных событиях и маленькими глотками пил кофе – обжигающий, как всегда. Механически просматривая страницу за страницей, он даже не пытался вникнуть в содержание статей. Ему не удавалось избавиться от мыслей о Хуане, Ванессе и Хулио и, для полноты картины, о сотнях невинных, погибших от руки психически больных убийц. В течение многих лет он тщился понять таких преступников, копаясь в их сознании (сколь бы извращенным оно ни было) в поисках хоть какого-то смысла, анализируя цели и мотивацию. Некоторые коллеги Себаштиану были убеждены, что надо самому стать чудовищем, чтобы разобраться в логике маньяка, но ему этот трюк никогда не удавался. Он вспоминал разнообразные случаи: над раскрытием одних убийств он работал сам, о других читал в десятках сводок и донесений. Он ломал голову, надеясь нащупать параллели с серией убийств в Мадриде, хотя прекрасно знал, что каждый такой случай уникален и каждый убийца несет в себе собственный мир, извращенный и порочный, и не имеет ничего общего со своими «выдающимися» предшественниками.

Себаштиану набрал на мобильнике номер Клаудио Аласены. Друг отца ответил на звонок немедленно. В последние дни он, наверное, не отходил от телефона. Себаштиану объяснил ему, что задержался в Мадриде и в скором времени сможет кое-что рассказать. Полиция по-прежнему хранила молчание. Однако Себаштиану не забыл предупреждение Морантеса о пресс-коференции в субботу, после чего трагическая правда все равно дойдет до семьи Аласена. Себаштиану чувствовал себя обязанным заранее подготовить несчастных родителей, до того как пресса начнет со смаком обсасывать пикантные подробности. Но прежде он должен переговорить с младшим инспектором Пуэрто во избежание еще больших неприятностей. Приняв такое решение, он достал блокнот и написал две записки, одну адресовав своей секретарше, а другую – коллеге. Он нуждался в совете и хотел услышать мнение еще одного специалиста. Если младшего инспектора это обидит, тем хуже для нее. Главное – поймать чудовище. Оставалось только изыскать способ отправить письма по электронной почте.

Себаштиану пришла в голову шальная идея. Он встал и направился к соседнему столику в кафе.

– Добрый день, – поздоровался он.

Парень из местного компьютерного магазина повернул голову, торопливо дожевывая гренок. С ним рядом сидела девушка, его сверстница, – иными словами, ей было лет семнадцать.

– Сомневаюсь, что ты меня помнишь, – начал Себаштиану.

– Конечно, – отвечал юноша с полным ртом. – Адаптер, вчера вечером.

– Точно. Я хотел спросить, не знаешь ли ты, откуда можно отправить электронную почту. Есть какой-нибудь workcenter поблизости?

Белокурая девушка с очень короткой стрижкой смотрела на Португальца во все глаза.

– Разве у вас в ноутбуке нет модема? – удивился парень. Себаштиану слегка поморщился.

– Боюсь, нет. Это старый компьютер. Вообще-то у меня нет подключения к Интернету в Испании. А в офисе я пользуюсь выделенной линией.

– Да ради Бога, никаких проблем. Я только открою магазин, оттуда и пошлем.

– Большое спасибо, – поблагодарил Себаштиану. – Я допью кофе и приду.

Он повернулся и возвратился к своему месту у стойки. Кофе остыл, поэтому он не стал его допивать и заказал еще одну чашку – погорячее. Вскоре молодая парочка встала из-за стола и вышла из бара. Себаштиану выждал несколько минут, чтобы дать ребятам время открыть магазин, расплатился за завтрак и последовал за ними.

Когда Себаштиану вошел в магазин, ребята зажигали свет и поднимали жалюзи. Португалец еще раз поздоровался и спросил, не помешал ли он. «Нисколько», – ответил парень.

– Отправим вот с этого. – Движением подбородка он указал на уже включенный компьютер. – Я одного не пойму, почему у вас нет выхода в Интернет с ноутбука.

Девушка (Себаштиану решил, что она подружка молодого человека) сидела за прилавком, уткнувшись в журнал. Не поднимая головы, она пробормотала:

– Вот так рухлядь.

Себаштиану понадеялся, что она имела в виду его ноутбук. Возможно, сыграла роль занудная профессорская привычка все объяснять, раскладывая по полочкам, а может, судьба решила протянуть ему руку помощи, однако его следующая фраза не только повлияла на дальнейший ход событий, но и коренным образом изменила течение жизни самого Себаштиану.

– Я захожу в Интернет только с компьютера у себя в офисе. На самом деле у меня не так много времени, чтобы бродить в Сети, как мне бы хотелось. – Он пожал плечами, едва ли не извиняясь.

Парень потрясенно уставился на него.

– Ну и ну!

– Много работы, – добавил Португалец.

Ребята переглянулись с таким видом, словно перед ними вдруг возник динозавр, твердо вставший на путь к полному вымиранию. Парень быстро справился с двумя посланиями Себаштиану, а затем все-таки не вытерпел.

– Один вопрос, – сказал он. Себаштиану поднял брови. – Кем вы работаете?

– Я профессор, преподаю в университете.

Молодой человек широко открыл глаза от изумления.

– И не сидите весь день в Интернете? – выпалил он недоверчиво. – Бог ты мой, с такой прорвой информации в открытом доступе!

– Нет, парень. Я ежедневно пользуюсь электронной почтой, а кроме того, у нас довольно хорошая сеть внутренней информации в университете, но должен кое в чем признаться. Поиск данных высокой степени достоверности по моей специальности требует времени, которым я не располагаю. Я читаю испанские электронные издания.

– И что у вас за специальность?

Себаштиану не понравилось, что разговор заходит слишком далеко. Он неопределенно пожал плечами.

– Может, что-то секретное? – допытывался парнишка. Себаштиану украдкой покосился на часы и начал придумывать предлог, чтобы вежливо распрощаться.

– Оставь его в покое, Давид, – вмешалась девушка, надменно смерив взглядом Себаштиану. – Вместе с другими скромнягами он разработал классный поисковик для испанских веб-сайтов, и теперь ему неймется раззвонить об этом всему миру.

Давид покраснел и с досадой прикусил губы. «Чем черт не шутит», – подумал Себаштиану. Его осенило, как можно исправить положение. Малый вполне заслуживал того, чтобы бросить ему спасательный круг, позволив сохранить лицо в присутствии подружки.

– Реестр лудоманов, – сказал он. – Предположим, я хотел бы узнать, внесен ли определенный человек в рестрикционные списки игроков. Как мне это сделать?

– Какие списки?

Себаштиану всю ночь размышлял о том, почему, с точки зрения убийцы, именно Хуан Аласена должен был стать олицетворением грешников из четвертого круга Ада. Профессор не сомневался, что убийца очень тщательно выбрал жертву, чтобы она полностью отвечала заданным правилам игры. Представив себя на месте преступника, Себаштиану пришел к выводу, что идеальной кандидатурой он счел бы самозабвенного расточителя, человека, чья безудержная тяга к игре известна окружающим. А пагубное пристрастие жертвы документально подтверждалось официальными списками лудоманов, не так ли? Умеренный игрок убийцу не устраивал. Также Себаштиану понимал, что маньяки, одержимые своими бредовыми фантазиями, не жалеют сил на выполнение жуткого замысла; они терпеливо вылавливают нужные им специфические подробности в потоке общей информации, например, в хвалебных статьях на страницах газет или в сводках, поступающих из вражеского стана, то есть полиции. Себаштиану знал о черных списках лудоманов чрезвычайно мало. Его интересовало, насколько просто до них добраться и где они опубликованы. Не исключено, что убийца имел к ним доступ.

– Тех, кто свихнулся на игровых автоматах, – внесла ясность блондинка из глубины магазина.

Себаштиану послал ей предостерегающий взгляд.

– Если выразиться более корректно, то речь идет об информационной системе, куда заносят данные о людях, кому запрещено посещать казино и игровые залы по предписанию суда. Я был бы не прочь узнать, кто имеет к ней доступ, какая организация несет за них ответственность и так далее.

Парнишка закатил глаза.

– Ну вы даете! Это чертовски сложно. Думаю, ваши списки не предназначены для широкой публики, так ведь?

– Полагаю, что да.

– А по ним могут наводить справки сотрудники больниц или, может, полицейские?

Себаштиану развел руками:

– Именно это мне бы хотелось выяснить.

– Если дело обстоит так, тогда они должны быть размещены в сетях, куда можно зайти извне, в удаленном доступе. И конечно, хорошо защищены. Какая еще информация вам нужна?

Себаштиану назвал имя сына дона Клаудио.

– Хорошо бы посмотреть, не упоминалось ли его имя в связи с какими-нибудь событиями.

– Блин. Это будет непросто сделать.

Себаштиану вызывающе посмотрел на юношу.

– Естественно, – промолвил он с подчеркнутой иронией.

Парень протянул руку, схватил лист бумаги и приблизился к Себаштиану.

– Заключим сделку. Напишите мне все, что известно о реестре. Можете указать, допустим, врачебную коллегию или название еще какой-нибудь инстанции, и если я разыщу нужные сведения, вы купите мне модем.

Себаштиану несколько мгновений пристально разглядывал парнишку и наконец улыбнулся.

– Ладно, договорились.

Они представились друг другу (ребят звали Давид и Роса) и обменялись номерами мобильных телефонов на случай, если всплывут интересные факты, после чего Себаштиану покинул магазин, направившись прямиком домой.

 

4 апреля, четверг

В ту ночь Себаштиану спал плохо и проснулся внезапно. Далеко не сразу он сообразил, что заливается трелью его мобильник. Профессор оставил телефон включенным на ночь, чего обычно не делал. Он кинулся за трубкой в угол спальни.

– Да?

– Португалец, я поверить не могу, что ты еще дрыхнешь, укоризненно сказал Морантес.

– Нет, конечно. Теперь уже нет. Ну и напугал ты меня в тот раз. Как дела?

– Ба! В лучшем виде. Как мы договариваемся?

Себаштиану с трудом разлепил веки, пытаясь поскорее побороть сонливость и заторможенность только пробудившегося человека. Он вспомнил, что должен передать Морантесу осколок стекла, найденный на автостоянке у казино.

– Дай мне пару минут, и я буду готов. Который час? – Он бросил взгляд на прикроватный столик, но маленький будильник был повернут боком, и рассмотреть циферблат не удалось.

– Семь. Я как жаворонок. В пределах получаса я заеду за тобой.

– Буду ждать.

Связь прервалась.

Примерно через полчаса Себаштиану, с влажными волосами, выскочил на улицу. Уже светало, но фонари на площади все еще горели. Машина Морантеса была припаркована в дальнем конце площади. Себаштиану открыл заднюю дверцу и забрался в салон. Водитель, незнакомый ему агент НРЦ, мельком взглянул на него в зеркало заднего обзора и приветствовал коротким кивком.

– Прежде всего, что тогда произошло? – спросил Себаштиану.

Морантес, сидевший впереди, показал перевязанную левую руку.

– Ничего. Рутинная проверка с небольшим осложнением.

– Да? А рука?

– Это и есть осложнение. Не беспокойся. Послушай, спасибо, что задержался, и сожалею, если это причинило тебе лишние хлопоты.

Себаштиану придвинулся к проему между двумя передними креслами.

– Ерунда. Я должен кое-что тебе сказать.

– Мы для того и встретились, – подал реплику агент секретной службы.

Себаштиану извлек из кармана пальто пластиковый пакетик и передал другу.

– Найдено на паркинге в том месте, где похитили Хуана Аласену.

Морантес взял пакетик, зажег в машине свет и поднес находку к лампочке. Он повертел осколок, рассматривая его с разных сторон.

– И что?

Себаштиану в общих чертах поведал о своей экскурсии к казино и поделился соображениями насчет осколка стекла, подобранного на парковке. Профессор объяснил, что если ампула принадлежала убийце, то он, возможно, диабетик. Но разумеется, ее мог потерять любой из посетителей казино. Не исключено также, что ампулу подбросили специально, чтобы сбить со следа. Себаштиану не скрыл, что весьма удивился, обнаружив осколок под знаком, установленным полицией. Морантес вполголоса выругался.

– Во всяком случае, – заметил Португалец, – радиоиммунологический анализ пробы мочи с пустыря должен показать, страдает ли убийца гипергликемией. Результаты уже получены?

Морантес пожал плечами:

– Наверное, нет. Но ты же знаешь, я в этом деле лицо неофициальное и не располагаю полной информацией. Я уточню. Итак, что у тебя еще? Собираешься продиктовать мне номер мобильника нашего молодца?

Себаштиану не стал блуждать вокруг да около и сказал:

– Ваш убийца, вероятно, следует сценарию, который сочинил итальянский автор четырнадцатого века.

Морантес сделал резкое движение, пытаясь повернуться, и сморщился от боли. Чертыхнувшись, он остался сидеть спиной к Себаштиану.

– Повтори, – буркнул он.

– Я не дам голову на отсечение, поскольку фактов мало, но я проштудировал отчеты вдоль и поперек и думаю, что не ошибаюсь. Этот тип еще больший извращенец, чем вы считали.

– Португалец, не темни, пожалуйста.

– Хорошо, начну сначала. Ты слышал о Данте?

– Тот, кто написал «Божественную комедию»? Читал ее тысячу лет назад.

– В поэме описано путешествие поэта в преисподнюю в сопровождении великого Вергилия. Данте разделяет Ад на девять кругов, которые расположены концентрическими уступами на склонах глубокой пропасти. По мере нисхождения каждый последующий круг меньше предыдущего, то есть Ад представляет собой нечто вроде… – Себаштиану прикрыл глаза, подыскивая подходящее сравнение, – чудовищной воронки, которая сужается книзу, достигая центра земного шара. Выше первого круга находятся врата Ада, а в последнем, девятом, круге заключено Зло – сам Люцифер.

Водитель поправил зеркальце на лобовом стекле, чтобы лучше видеть Себаштиану.

– Парень, все этот невероятно увлекательно, но я не вижу связи, – признался Морантес.

– Не спеши. В каждом круге пребывают мужчины и женщины, одинаково грешившие, и все они претерпевают особую кару и муки, определенные для данного круга.

– Что за прелесть этот Данте, – иронично заметил Морантес.

– Ты не слушаешь, – с упреком сказал Себаштиану, нетерпеливо взмахнув рукой. – Во второй круг Ада Данте помещает сладострастников и сравнивает их тени со стаей скворцов.

Морантес склонил голову.

– Птица, найденная на теле мадемуазель Нуар, или Ванессы Побласьон, – это скворец. Я проверил. Что же касается сладострастия, думаю, по части любовных игр нам нечем было бы удивить достойную сеньору.

– Продолжай, – велел Морантес.

– В третьем круге обитают малодушные, неспособные противостоять греху чревоугодия. Чревоугодие Данте понимал в широком смысле, не только как пристрастие к еде. Ненасытность и обжорство караются холодом, ледяным вечным дождем, который никогда не прекращается. – Себаштиану счел необходимым еще раз перечислить аналогии. – Чревоугодие, в том числе неумеренная склонность к выпивке, и холод, как, скажем, жидкий азот при температуре приблизительно двести градусов ниже нуля. Записка была примотана к ошейнику плюшевой собаки, оставленной у дверей виллы. Игрушка может символизировать Цербера, стража третьего круга.

Водитель не отрывал глаз от Португальца. До сих пор он не произнес ни слова.

– И наконец, в четвертом круге терпят мучения скупцы и расточители, не умевшие достойно распорядиться деньгами. В наказание им назначено шагать хороводом, толкая перед собой каменные глыбы, навстречу друг другу, пока сонмище расточителей не сшибется грудью с ратью скупцов. После битвы грешники откатываются назад, чтобы начать вечный путь сначала.

Морантес вновь наклонил голову.

– Аласена? – недоверчиво уточнил он.

– Хуана до смерти забили камнями. А затем убийца наголо обрил его, ибо Данте наделяет подобных нечестивцев «плешью гладкой». Более того, в послании убийцы содержится слово «комедия»! Яснее он не мог написать, и я показал себя полным идиотом, не догадавшись сразу. Понимаю, насколько дико это звучит, но все следы ведут в одну сторону. Если ты обдумаешь факты, ты с этим согласишься. У тебя в разработке очень серьезное и запутанное дело, и, похоже, его «лейтмотивом» является Данте. Лучше бы я ошибался, это возможно. Но мою гипотезу стоит принять к сведению по меньшей мере.

– Португалец, – начал Морантес, опять делая попытки повернуться, – не расскажешь ли ты мне поподробнее об этой комедии?

 

Глава 2

 

5 апреля, пятница

Убийца закурил сигарету и выдохнул дым пополам со страхом. Его машина была запаркована на вершине холма в цыганском квартале, позади чахлой купы деревьев, представлявших собой довольно жалкое укрытие от любопытных глаз. Дождь лил как из ведра, как будто темные силы решили посодействовать в исполнении его замыслов. Мотор машины работал, фонари были погашены, от печки исходил поток теплого воздуха. И все равно он замерзал.

Убийца колебался.

Он наблюдал, словно загипнотизированный, за тщетными усилиями стеклоочистителей справиться с водопадом, низвергавшимся с неба, пока сильный озноб не привел его в чувство. Он не видел ни зги: не различал ни улиц квартала, ни хибарок, ни «мерседесов» и пикапов, которые во множестве попадались ему на глаза в предыдущие дни, ни огней. Черт, черт! Что он тут делает? Одинокая машина, стоявшая в пять утра поблизости от крупнейшего центра по продаже наркотиков в южном районе Мадрида, естественно, выглядела подозрительно. Оставалось молиться, чтобы его не заметили, а если все-таки заметят, то приняли бы за очередного наркомана, приехавшего за дозой. А лучше за агента спецслужбы в засаде. Тогда его не тронут. Убийца напряженно всматривался в темноту, силясь разглядеть окружавший его пейзаж. Интересно, на что он рассчитывает, если не видит дальше двух метров?

Рука мужчины слегка вздрогнула, и дымившийся кончик сигареты заплясал перед глазами. Безумие, сказали бы некоторые… Однако именно безумие поддерживало его решимость. В голове убийцы прочно засела мысль, что спасение и смерть идут рука об руку.

Теперь ему стало жарко, он запарился в пальто и, извиваясь всем телом, освободился от верхней одежды. Он долго просидел в машине и потому теперь испытывал неодолимое желание помочиться – терпеть дальше было невмоготу. От духоты в салоне машины у него закружилась голова. «Это все лечение, – подумал он, – сил больше нет. Но мучиться осталось недолго. Последний курс почти закончен. Еще один прием лекарства – и все, баста». Головокружение, объяснили ему, возникает из-за повышения уровня глюкозы в крови, как следствие «тех проклятых таблеток». Из внутреннего кармана пальто он вынул коробочку с пероральным инсулином. Он проглотил лекарство, рефлекторно приоткрыл окно у пассажирского кресла и выбросил упаковку. «Дерьмо на улицу, там ему самое место».

Мимо машины прошел человек. Защищаясь от дождя, он так глубоко надвинул капюшон на голову, что не видел, куда идет, и случайно задел боковое зеркало. Убийца вздрогнул, издав слабый крик. Сердце бухало в груди, как пневматический насос, из груди вырывалось сиплое, тяжелое дыхание. Убийца почувствовал вкус страха – железистый привкус и сухость во рту.

Как только он распахнул дверцу машины и высунул голову наружу, дождем залило очки, и он принялся судорожно протирать стекла, чтобы вернуть себе зрение. Прохожий удалялся нетвердой походкой, покачиваясь, точно пьяный. Убийца схватил какой-то предмет с пассажирского сиденья и торопливо выбрался из машины, захлопнув за собой дверцу. Он быстро осмотрелся и бросился вдогонку. Стараясь не потерять из виду спину жертвы, он забыл обо всем на свете.

«Что я делаю? – на миг ужаснулся он и тряхнул головой, чтобы избавиться от коварных мыслей. – Это единственный путь». Шум дождя заглушал его бег, и через несколько мгновений он почти настиг жертву. С каждым шагом, приближавшим его к обреченному, крепла уверенность убийцы, что он избрал верный путь, все сомнения рассеялись.

Удар был нанесен с такой силой, что молоток срикошетил в руках преступника. Услышав тошнотворный хруст ломающихся костей, он оцепенел на мгновение. Прохожий мешком рухнул на землю, и убийца склонился над упавшим. Опьяненный адреналином, бурлившим в крови, он уперся коленями в спину лежавшего на земле человека, преодолевая слабое сопротивление, сдавил руками в белых резиновых перчатках его голову и навалился сверху всем весом, утопив лицом в луже жидкой грязи. Убийца держал несчастного до тех пор, пока его тело не перестало дергаться. Тем не менее убийца не ослаблял хватку еще целую минуту, сосредоточив внимание на руках жертвы, стараясь зафиксировать малейшее движение. От учащенного дыхания его очки запотели, и вскоре он уже не видел поверженное тело. Только ощутив кончиками пальцев холод смерти, он отпустил жертву. Из кармана пиджака он вытащил небольшой предмет, завернутый в листок бумаги, и запихал его в задний карман брюк убитого.

Наконец он выпрямился и, не в силах больше терпеть, расстегнул молнию на брюках и помочился в кусты, потом спокойно вернулся назад и сел в машину. Задержав ненадолго взгляд на жертве, увязнувшей в грязи, убийца выключил печку и уехал.

 

6 апреля, суббота

Второй день подряд Себаштиану выбегал из дома второпях и не позавтракав. Из привратницкой ему энергично замахал Бенито, призывая остановиться.

– Дон Себаштиану, – заговорил Бенито, – погодите минуточку. Мне опять передали для вас конверт. – Опираясь руками о колени, старик с трудом встал с деревянного стула в каморке, где он сидел, как обычно, не отрываясь от экрана крошечного телевизора. – Сейчас, он у меня в соседней комнате.

Бенито засеменил к застекленной двери, завешенной светлыми кружевными шторками, и вышел с белым конвертом в руке. Еще одно загадочное послание философского общества?

– Мне оставил его парнишка из магазина, где продается техника, знаете?

Себаштиану вспомнил о пари, заключенном с юным компьютерным гением пару дней назад, и подивился, как оперативно парень справился с заданием. Его так и подмывало распечатать конверт немедленно, но из-за холода и спешки пришлось отложить это до более удобного момента. Профессор поймал такси и поехал в комиссариат на улице Мигеля Анхеля, где с минуты на минуту должна была начаться пресс-конференция по поводу последних убийств. «Не опаздывай, Португалец, – предупредил его Морантес, – а то тебя не пустят».

В прессу, всегда охочую до горячих новостей, из неизвестного источника просочились сведения о серии зверских убийств, и полиция вынуждена была лавировать, выбирая из двух зол меньшее. Лучше поделиться частью информации, строго дозированной и выверенной, попутно сохранив хорошие отношения с журналистами, чем день за днем натыкаться в газетах на возмутительные версии, одна невероятнее другой.

Полицейский в форме, дежуривший у главного входа комиссариата, пропустил Себаштиану в здание, как только тот назвал имя Морантеса. По внушительной каменной лестнице Себаштиану поднялся на второй этаж, где и нашел Морантеса. Агент НРЦ, одетый в светлый плащ, невозмутимо покуривал, прислонившись к стене. Раненая рука, висевшая на перевязи, смотрелась очень эффектно.

– Португалец, ты ведь никогда не опаздываешь.

– Да. На сей раз я немного задержался. Прошу прощения. Пробки, – ответил он, оправдываясь. – Послушай, объясни популярно, как тебе удалось уговорить меня остаться до понедельника. Боюсь, декан факультета не встретит меня с фанфарами.

Морантес усмехнулся.

– Ну так что? – спросил Себаштиану.

Морантес затянулся сигаретой и подмигнул. Затем он кивнул в сторону конференц-зала.

– Что-то они не торопятся. Начальство облизывает телерепортеров, а акулы пера только и ждут, откуда потянет тухлятиной.

– Ты как будто недоволен. – Себаштиану оглянулся по сторонам в поисках знакомых лиц.

– Ба! Здесь нет никого из твоих знакомых, зато в зале тебя дожидается закадычный друг.

Встревоженный его тоном, Себаштиану с беспокойством посмотрел на Морантеса.

– Кто же?

– Увидишь. Не хочу портить тебе сюрприз.

В зал продолжали стекаться люди: полицейские, корреспонденты газет, телеоператоры, подоспевшие к шапочному разбору, поскольку им теперь не достанется приличных мест, чтобы поймать хороший ракурс, звукооператоры, обмотанные кабелем и с аккумуляторами в руках. Какой-то чин национальной гвардии помахал им от двери, и Морантес отлепился от стены.

– Шоу начинается.

Друзья проскользнули в зал и пристроились у входа, «чтобы быстро смыться, если придется туго», как выразился Морантес. Впереди возвышался стол, покрытый красной скатертью, с несколькими микрофонами. Три ряда деревянных офисных стульев, заполненные журналистами, были окружены плотным кольцом камер. Тотчас отворилась дверь, и в зал вошли трое. Перед младшим инспектором Пуэрто шествовал усатый человечек в кошмарном костюме, явно купленном на распродаже уцененных товаров, – большего убожества Себаштиану в жизни не видел. За Беатрис следовал тот самый «старый знакомый», обещанный Морантесом.

– Мать твою, – пробормотал Себаштиану.

– Я же говорил. Приятная встреча, а?

– Что здесь делает Гонсалес?

– Он недавно возглавил опергруппу, о которой я тебе рассказывал. Они ведут следствие.

– Мило, – уныло вздохнул Португалец.

Официальные лица уселись за стол, Беатрис заняла место с левого края. Тот, кто возглавлял процессию, постучал по микрофону, и его щелчки разнеслись по залу, сопровождаясь неприятным потрескиванием.

– Здравствуйте, – произнес усач, согнувшись над столом в три погибели. – Я комиссар де ла Фуэнте. Прежде всего позвольте поблагодарить вас за то, что вы пришли, и заверить, что все подразделения национальной полиции готовы сотрудничать с вами по мере возможности. Тем не менее вы должны понимать, что следствие пока не закончено и существуют факты, которые мы не имеем права предавать гласности. Предоставляю слово комиссару Гонсалесу, который руководит расследованием.

Гонсалес со вкусом затянулся сигаретой и открыл канцелярскую папку.

– Как вам известно, за полтора месяца, – он заглянул в бумаги, – а точнее, в течение сорока восьми дней, было совершено три убийства.

Следующие десять минут усиленно работали камеры, а журналисты судорожно записывали, пока Гонсалес коротко излагал факты, связанные со смертью Ванессы Побласьон, Хулио Мартинеса и Хуана Аласены. Он не вдавался в подробности и, разумеется, не упомянул о «предсмертных» записках, чтобы какому-нибудь безумцу не взбрело в голову, воспользовавшись этими данными, прикинуться убийцей, взяв на себя чужие преступления. Зато комиссар не пожалел слов, расхваливая профессиональную работу полиции, и особо подчеркнул, что расследование трех убийств ведется высокими темпами. Закончив выступление, Гонсалес закрыл папку и откашлялся.

– Вопросы? – обронил он.

Тотчас вверх потянулась рука.

– У вас уже есть определенная версия?

– Это секретная информация, – ответил Гонсалес. – Однако, смею вас уверить, Главное управление полиции работает весьма успешно.

– Убийца наверняка оставил следы. Вы уже сделали анализ ДНК?

– У нас есть несколько объектов для исследования, которые могли принадлежать предполагаемому преступнику, пробы находятся в криминалистической лаборатории…

Репортер не скрыл разочарования.

– А может, и нет.

– Я так не сказал, – возразил Гонсалес. – Информация конфиденциальна.

– Вы не могли бы уточнить, располагает ли следствие приметами преступника?

– Нет, не могу, – сухо отрезал Гонсалес.

Поднялась еще одна рука.

– Все-таки первое преступление было совершено достаточно давно. Какие результаты достигнуты?

– Боюсь, и в этом случае я не могу поделиться информацией.

Гонсалес специально напускал туману, чтобы сложилось впечатление, будто полиция владеет большим объемом данных, чем было на самом деле…

– Как вы считаете, произойдут ли новые убийства? Должны ли жители города соблюдать особую осторожность?

– Отвечаю на второй вопрос: нет, не должны. Полиция мобилизована и предпринимает чрезвычайные меры, так что безопасность горожан гарантирована. Мы не хотели бы, чтобы недостоверные слухи спровоцировали волну паники, тем более что оснований для этого нет. Что касается первого вопроса, подобная вероятность не исключена.

– Как звать преступника?

– Личность убийцы нам пока неизвестна, – ответил комиссар.

– Нет, я имею в виду, как вы сами его называете? Был же, например, «Карточный маньяк» или вроде того.

– Карточный? – переспросил Гонсалес растерянно.

– У него есть прозвище?

Гонсалес в упор посмотрел на репортера, заподозрив, что тот нагло издевается.

– Нет. Ничего похожего, – ответил он наконец. Однако я хочу подтвердить, что не сомневаюсь: преступление будет раскрыто в ближайшее время.

– Послушай, – прошептал Себаштиану Морантесу, – если не ошибаюсь, в отчетах, которые ты мне присылал, не хватало кое-каких материалов.

– Они у меня с собой. Давай выпьем по чашечке кофе, и я тебе их передам. Ну и как? – Кивком он указал на президиум.

– Мне кажется, они понятия не имеют, с чего начинать.

– Мне тоже.

Пресс-конференция закончилась ровно в одиннадцать утра. Репортеры, работавшие в кадре, теле– и звукооператоры принялись методично разбирать и укладывать свою технику. Некоторые журналисты останавливались, чтобы поболтать друг с другом и посплетничать, другие, в основном представители газет, отправлялись завтракать, чтобы потом поехать в редакцию и написать информационную статью.

Морантес знаком велел Себаштиану подождать и двинулся в глубину зала. Увидев его, младший инспектор Пуэрто тотчас подошла и принялась что-то говорить ему с озабоченным выражением лица. Себаштиану вновь разобрало любопытство, что за таинственная связь существовала между этими двумя. Он слишком поздно сообразил, что Гонсалес заметил его и теперь пробирается к нему. Португалец выругался про себя.

– Сильвейра, что вы здесь делаете?

От Гонсалеса исходил застарелый запах крепкого табака. Он сильно постарел со дня их последней встречи. На лице залегли грубые складки, как у крестьянина, всю жизнь проработавшего под открытым небом. Вокруг глубоко посаженных глазок-пуговок, взиравших на мир с неприязнью и подозрением, образовалась частая сетка мелких морщин. Коричневый клетчатый пиджак, делавший его фигуру бесформенной и массивной, служил показательным примером необратимого течения времени. Темная рубашка совершенно не сочеталась с галстуком, затянутым тугим узлом величиной с лесной орех. Позолоченная галстучная заколка выдавалась вперед на объемистом животе.

– Приехал на несколько дней, – ответил Себаштиану и кивнул на Морантеса. – Навестить старых друзей.

– Ясно. Это в Мадриде. Но что вы делаете здесь? – Комиссар обвел рукой зал. Манера говорить, характерная для человека невежественного, и сиплый голос являлись результатом уличного воспитания и пристрастия к крепкому куреву.

– Я получил приглашение и, представьте, решил удовлетворить понятное любопытство.

Гонсалес придвинулся вплотную, так что Себаштиану почувствовал его несвежее дыхание, буквально ощутив на губах вкус кофе и дешевых сигарет. Профессор попробовал отстраниться, но уперся спиной в стену.

– Чтобы я больше вас тут не видел, понятно? Это наше дело, и, если вы сунете в него свой нос, я вам устрою веселую жизнь.

– Я в отпуске, – сказал Себаштиану как можно спокойнее.

Он знал, что Гонсалес может доставить ему неприятности, если постарается, или по крайней мере потрепать нервы, несмотря на удостоверение Интерпола. Гонсалес принадлежал к определенному типу полицейских (к счастью, таких немного), кто без раздумий злоупотребляет полномочиями и благодаря удачному стечению обстоятельств поднимается по служебной лестнице, безжалостно шагая по головам. Гадюка в сиропе.

Комиссар просверлил Себаштиану взглядом, затем повернулся и направился прочь. По пути он поравнялся с Морантесом и Пуэрто и, остановив их, принялся яростно тыкать рукой в сторону Португальца.

– Черт побери, Португалец, – выпалил Морантес, – чем ты ему насолил?

Себаштиану пожал плечами.

– Что он тебе наговорил? – поинтересовался он.

– Всякий вздор. Я послал его куда подальше. Ладно, уходим, – скомандовал Морантес.

Они вышли из здания комиссариата, спустились по улице Мигеля Анхеля и завернули в кафе.

– Слушай, Морантес, – сказал Себаштиану, – я здесь никто. Я уже поделился с тобой своими соображениями, в это дело и без меня вовлечено немало компетентных людей.

– Замечательно, но прежде, чем ты вернешься на берега Темзы, мы встретимся с одной особой. Ты расскажешь ей всю историю, а там посмотрим.

– Младший инспектор Пуэрто.

– Беа. – Морантес расплылся в улыбке.

Себаштиану только поцокал языком.

– Ты плохо ее знаешь. Она чудесная девочка, но на нее сильно давят, а начальник у нее безмозглый осел.

Им не пришлось долго ждать. Беатрис Пуэрто появилась через несколько минут.

– Привет, – поздоровалась она.

Она сняла перчатки с шарфом и подсела к ним за столик. Заказав официанту большую чашку кофе, она обняла себя за плечи, как озябший человек, пытающийся немного согреться, и этот жест показался Себаштиану невероятно женственным.

– Ну и месяц выдался.

– Три смерти – более чем достаточно, – согласился Себаштиану.

– Да уж. Но я имела в виду холод. – Беатрис повернулась к Морантесу: – Шеф требовал, чтобы я явилась к нему до двенадцати, поэтому у меня мало времени.

– У Себаштиану есть для тебя кое-что интересное. Посмотрим, что ты скажешь на это.

– Но прежде я хочу поблагодарить за помощь с ампулой из-под инсулина.

Себаштиану покосился на Морантеса, сохранявшего невозмутимое выражение лица.

– Непростительная ошибка с нашей стороны, – продолжала Беатрис.

Беатрис сообщила друзьям, что в отделе по-прежнему ждут результатов сравнительного анализа образцов мочи, взятых в трех различных местах преступления. Они кратко обсудили, какова вероятность, что убийца болен сахарным диабетом; затем официант принес им еще по порции кофе и бокалы с водой, и Себаштиану начал излагать свои предположения, касавшиеся «Божественной комедии». Спустя десять минут Беатрис подняла руку.

– Стоп, достаточно, – объявила она. – Это не более чем совпадения и праздные домыслы. По-моему, вы перемудрили.

Себаштиану украдкой раздосадован но взглянул на Морантеса, резко выдохнул и встал.

– Ты права, – признал он. Он вынул банкноту достоинством в десять евро и положил ее на стол.

– Себаштиану, погоди. Не нужно так остро реагировать.

– Я и так проторчал тут кучу времени, пренебрегая своими прямыми обязанностями в Лондоне. Это не мое дело.

– Подожди. – Беатрис положила руку ему на локоть. – Я неправильно выразилась. Морантес много о тебе рассказывал, мне известна твоя репутация. Проблема не в том, что я тебе не доверяю. Просто, согласись, аналогии с Данте выглядят несколько натянутыми. Я не хотела тебя оскорбить.

В этот момент затрезвонил телефон младшего инспектора. Несколько человек в баре схватились за карманы и сумки.

– Минутку… Слушаю?

Себаштиану стоя надевал пальто. Агент НРЦ подмигнул ему, но Португалец намеренно проигнорировал его. Беатрис ничего не говорила, внимательно слушала невидимого собеседника, не спуская глаз с Португальца.

– Понимаю, – обронила она и отсоединилась, по-прежнему глядя в упор на Себаштиану. – Произошло новое убийство.

– Как? – спросил Себаштиану, переступив через обиду и раздражение.

– Попробуй догадаться, – предложила она. За истекшие сутки Себаштиану изучил поэму вдоль и поперек.

– В порядке очереди казнь должна соответствовать пятому кругу. Там томятся гневные и безрадостные, навечно погрязшие в топях Стигийского болота. – Помолчав, он уточнил: – Жертву утопили?

– В луже грязи, – ответила Пуэрто. Она вскочила, натянула пальто и обмоталась шарфом. – Мне нужно идти, но мне хотелось бы встретиться сегодня вечером и поговорить. И возможно, извиниться, – закончила Беатрис.

– Я приглашаю вас к себе на ужин, – вмешался Морантес. – Спокойнее места нам не найти, и к тому же я купил свежайшего судака.

Беатрис улыбнулась и повернула голову к Себаштиану. Молодая женщина, казалось, запиналась всякий раз, когда смотрела на него… взглядом, от которого у Португальца перехватывало дыхание.

– С радостью принимаю приглашение.

– Пока ты не ушла, прочти реферат, предназначенный дону Клаудио, – попросил ее Себаштиану. – Думаю, он имеет право узнать, как погиб его сын, раньше, чем информация прозвучит в выпусках новостей с экрана телевизора. Если ты его одобришь, я сейчас же отвезу отчет ему домой.

Беатрис взяла папочку с двумя рукописными листами и быстро просмотрела текст. Закончив читать, она вернула папку Себаштиану.

– Несчастный человек, – сказала она. – Как будто все правильно. Передай родителям, что мы со своей стороны делаем все возможное. Еще увидимся.

Морантес тоже скоро откланялся. Он спешил на службу.

Оставшись один, Себаштиану вспомнил о белом конверте, присланном парнишкой из компьютерного магазина и покоившемся в кармане пальто. Себаштиану вскрыл письмо. Материалы, собранные и отпечатанные его юным помощником, занимали несколько страниц и содержали довольно подробные сведения о черных списках игроков. Вначале юноша указал ссылки – интернет-адреса, откуда он ухитрился скачать информацию; за ними следовал перечень проверяющих структур, свод правил, регламентирующих доступ к реестру, а также сведения о Национальной комиссии по азартным играм. Прилагались статистические данные о количестве лиц, кому запрещено посещение казино (более двадцати восьми тысяч) и салонов для игры в бинго (почти двадцать тысяч) и тому подобные. Далее были перепечатаны выдержки из распоряжения, датированного несколькими месяцами ранее. В параграфе, написанном сугубо канцелярским слогом, сообщалось, что Хуан Аласена признан патологическим игроком и в этой связи принято решение запретить ему доступ в игорные залы. Контрапунктом, в конце страницы, приводилось медицинское заключение, вновь разрешавшее ему посещение игорных заведений, в том числе казино в Торрелодонес. Хуан был реабилитирован за неделю до смерти. Правда, оставалась невыясненной фамилия врача, подписавшего рекомендацию исключить Хуана из черных списков, но, безусловно, Себаштиану задолжал Давиду модем. Если вся эта информация оказалась доступной для обычного парня, умевшего пользоваться компьютером, следовательно, убийца тоже мог добыть ее с минимальными затратами.

Себаштиану вышел из бара и взял такси, назвав адрес дома дона Клаудио. С дороги Португалец позвонил, предупредив о своем визите. Не успев оглянуться, он уже очутился в гостиной роскошного жилища предпринимателя. «Сеньоры сейчас выйдут», – объявила горничная, одетая в форменное платье.

Гостиная была огромной, с тремя большими окнами, выходившими на улицу. Если бы не опущенные занавеси, комнату заливали бы потоки света. Одну стену занимали деревянные стеллажи, покрытые светлым лаком, вмещавшие десятки разнообразных изданий. Многочисленные фотографии в рамках, расставленные там и тут, иллюстрировали историю семьи. Себаштиану испытывал неловкость, рассматривая их, особенно те, где был запечатлен Хуан; не желая показаться неделикатным, он отвернулся от снимков и скромно примостился на одном из диванов под парадным портретом дона Клаудио.

Минут через пять появились дон Клаудио и его жена. Они вошли в комнату, и у Себаштиану сжалось сердце, когда он понял, насколько они изменились. Они словно постарели на много лет с тех пор, как он видел их в последний раз на кладбище, – всего несколько дней назад. Он вежливо поднялся на ноги, чтобы поздороваться.

– Себаштиану, большое спасибо, что навестил нас. Выпьешь что-нибудь?

Дон Клаудио пожал ему руку, тем временем мать Хуана села в высокое кресло. Она носила траур и была одета в длинную черную юбку и темный пиджак. Муж с беспокойством следил за женой. Затем он предложил гостю сесть.

– Нет, спасибо, дон Клаудио. Я только что пил кофе. Я приехал, как вы догадываетесь, чтобы попытаться объяснить, что же произошло. Боюсь, я принес неутешительные известия.

Дон Клаудио сел рядом с женой и взял ее за руку. На его лице отражались бессонные ночи последней недели и напряжение, вызванное неопределенностью. Экономка, открывавшая Себаштиану дверь, вошла в гостиную и спросила, чего желают сеньоры.

– Пожалуйста, раздвиньте занавеси. И принесите нам воды. Клаудио Аласена взглянул на Себаштиану.

– В доме настали тяжелые времена. Отцу невозможно свыкнуться с мыслью, что он пережил сына.

– Понимаю, дон Клаудио.

Супруга дона Клаудио не вымолвила ни слова. Это была женщина необычайной красоты, которую пощадили годы. Более того, зрелость придала ей изысканность и величавость, так что возраст женщины определить было трудно, по крайней мере до сего дня. Они. хранили молчание, пока горничная с помощью автоматической ручки, вмонтированной в стену, поднимала занавеси. Затем прислуга удалилась, пояснив, что тотчас подаст воду.

Служанка вернулась с большим хрустальным кувшином с серебряной крышкой и тремя высокими бокалами. Налив хозяевам и гостю воды, она исчезла, так и не раскрыв рта.

Себаштиану рассказал несчастным родителям, избегая излишне жестоких подробностей, о последней ночи Хуана, проведенной им в казино, о его похищении на стоянке машин и гибели. Он попытался втолковать им, что серийные убийцы действуют безрассудно, вопреки нормальной логике, и что их сын стал жертвой прихоти тяжело больного разума. Жена дона Клаудио с силой стиснула руку своего мужа, ее глаза затуманились, и, когда Себаштиану закончил, она разрыдалась.

– Хуан был в казино в ту ночь? – переспросил дон Клаудио.

– Мы знаем, что имелось постановление суда, запрещавшее ему посещать игорные заведения, но за неделю до преступления он был реабилитирован.

– Кто подписал реабилитацию?

– Вот это нам еще неизвестно, дон Клаудио, однако…

– Ужасная ошибка! – яростно воскликнула его жена. – Он был бы сейчас жив, если бы…

– Нет, Сильвия, – прервал ее дон Клаудио. – Наш сын умер не потому, что пошел в казино, а потому, что его убил бессердечный негодяй, для которого нет достойных определений.

Лицо дона Клаудио дышало гневом.

– Чем занимается полиция?

– В течение нескольких дней я сотрудничаю с офицерами, которые ведут следствие. Уверяю вас, что они делают все возможное, чтобы поймать преступника.

Под давлением дона Клаудио Себаштиану пришлось рассказать, что удалось выяснить до настоящего момента, изложив все как есть. Он перечислил имевшиеся в распоряжении полиции факты, стараясь щадить чувства несчастных родителей, и какие шаги предпринимаются.

– Как зовут детективов? – не унимался дон Клаудио, приготовившись записывать. Себаштиану назвал имена Беатрис Пуэрто и Гонсалеса, отметив, что комиссар возглавляет расследование.

– Как бы там ни было, дон Клаудио, клянусь, группа младшего инспектора Пуэрто выворачивается наизнанку, чтобы задержать убийцу Хуана.

– А ты? – спросила мать.

Себаштиану был застигнут врасплох и растерянно заморгал.

– Я знаю, вы не были близкими друзьями, но мой сын всегда хорошо отзывался о тебе, и я тоже доверяю тебе. Помоги нам, пожалуйста.

Это прозвучало как мольба. В глубине души Себаштиану был готов к подобной просьбе. Учитывая ситуацию в целом, он чувствовал, что не может просто взять и уехать. Ловить серийных убийц являлось частью его работы, а теперь один из них оборвал жизнь друга. Убийство Хуана стало вторжением в его частный мир. Себаштиану не сомневался, что Морантес попросит его остаться еще на несколько дней, и он, вероятнее всего, согласится.

– Не могу сказать заранее, как долго я здесь пробуду. Иногда раскрытие таких преступлений затягивается, но в ближайшие дни я поживу в Мадриде, чтобы помочь. Есть еще один человек, мой друг и агент Национального разведывательного центра, который принимает участие в расследовании. Он обладает большим влиянием в своем ведомстве. Мы недавно с ним встречались и увидимся снова сегодня вечером.

– Я понимаю, что у тебя работа и своя жизнь в Лондоне, и мне неприятно обременять тебя сверх меры, но мы доверяем тебе, и нам намного спокойнее оттого, что ты в Мадриде. Мне хотелось бы нанять тебя на такой срок, какой потребуется. Себаштиану, ради Бога… – взмолился дон Клаудио, увидев выражение лица Португальца. – У меня и в мыслях не было тебя оскорбить, но мне кажется неприличным…

– Дело вовсе не в приличиях, дон Клаудио, – перебил его Себаштиану. – Я не частный детектив и при всем желании вряд ли имею право взять с вас деньги. Я нахожусь здесь потому, что мое присутствие необходимо. У меня большой опыт, и я не засну спокойно, пока по Мадриду разгуливает серийный убийца, который, помимо прочего, причинил горе родной и близкой семье. Нет, я непременно задержусь в Мадриде, как ради вас, так и для себя. Но я не представляю, как долго…

Если следствие затянется, ему придется постоянно мотаться в Лондон и обратно, и тогда деньги дона Клаудио ему точно не повредят. Что ж, в случае подобных осложнений он, пожалуй, примет предложение.

– Хорошо, Себаштиану, мы еще поговорим. Имей в виду, если тебе что-то понадобится, в любое время я в твоем распоряжении.

Клаудио Аласена проводил гостя до двери. Себаштиану замешкался на пару мгновений. Он не знал, что еще можно добавить, поэтому распрощался, коротко кивнув и пообещав вскоре позвонить.

В девять тридцать вечера Себаштиану высадился из такси у знакомого дома на улице Принсипеде Вергараи, позвонив снизу по домофону, поднялся на лифте на пятый этаж.

– Как всегда вовремя, – приветствовал его Морантес, открывая дверь и подмигивая.

Себаштиану улыбнулся. На улице по-прежнему стоял собачий холод, и, судя по метеорологическим прогнозам, ничего хорошего в ближайшем будущем не предвиделось. Себаштиану отдал хозяину пальто, а затем проследовал за ним на кухню. Беатрис сидела за деревянным столом.

– Привет, – сухо поздоровалась она.

Себаштиану хотел сначала подойти и поцеловать ее в щеку, но она даже не шелохнулась при его появлении.

– Я принес бутылку белого вина, – обратился он к другу. – К рыбе.

– Отлично, спасибо. Возьми в ящике штопор. Открой, сделай одолжение, а то мне это будет сделать трудновато.

– Надеюсь, ничего серьезного? – сказал Себаштиану, имея в виду перевязанную руку Морантеса.

Приятель скорчил недовольную гримасу.

– Пустяковая царапина, но ты же знаешь этих врачей.

Беатрис не двинулась с места, наблюдая за Себаштиану с легкой улыбкой, игравшей на губах. Молодая женщина была одета в светло-голубую рубашку с расстегнутым воротом. Длинную открытую шею украшала золотая цепочка с маленькой жемчужной подвеской. Узкие замшевые брючки обтягивали бедра.

– Послушай-ка, а пахнет аппетитно, – объявил Себаштиану. Он открыл один из стенных деревянных шкафов и достал три рюмки. – Вы еще ничего не пили?

– Мы ждали тебя, – ответил Морантес. – Беа только что приехала. Подвинув бокал с вином Беатрис, он поднял свой и провозгласил тост: – За старую дружбу. За верных и добрых друзей.

Неожиданно наступила звенящая тишина. Это был любимый тост доньи Соль, жены Морантеса, и, сколько Себаштиану помнил, в их доме всегда пили за друзей.

– Эй, выше нос, я не хочу никому портить удовольствие, – поспешно добавил Морантес. – И как тебе огни большого города?

Себаштиану взял стул и сел напротив Беатрис.

– Нормально.

– Морантес мне говорил, что ты живешь в своем старом доме, – обронила она.

У нее были блестящие карие глаза, отливавшие янтарем. Себаштиану стало ясно, что Беатрис прекрасно осознавала, какое впечатление производит на мужчин. Он сделал над собой усилие, чтобы не отвести взгляд.

– Да, – подтвердил он. – В доме родителей на Олавиде. Вернее, это дом моей матери. Он хранит много давнишних воспоминаний.

– Не всегда приятных, как мне рассказывали.

– Какой такт, – буркнул агент спецслужбы. – Ей смело можно доверять секреты.

– Полно, ерунда. Речь всего лишь о прошлом, может, не самом счастливом.

– Ну вот и готово, – заявил Морантес, наклонившись к духовке.

Беатрис подошла к плите и, надев кухонные рукавицы, вытащила судака и водрузила блюдо на плетеный поднос.

– Идем в столовую, – распорядился хозяин.

– Я только помогла, – сказала Беатрис. – Накрывайте на стол сами, так как я решила, что сегодня у нас, женщин, выходной.

Морантес и Себаштиану покинули кухню, прихватив ужин и вино.

– Эй, Португалец, не распускай слюни, – с усмешкой посоветовал Морантес. – У меня в доме уже тысячу лет нет никаких слюнявчиков.

– Не понимаю, на что ты намекаешь, – пробормотал Себаштиану.

Он обвел взглядом комнату, служившую одновременно гостиной и столовой. Здесь было множество фотографий доньи Соль, Морантеса и их детей. Себаштиану приблизился к стеллажу и взял одну из них в рамке из альпаки.

– Как дела у твоих парней?

– Хорошо, – отозвался Морантес. – Учатся за границей. Солете пашет как вол. Он в Принстоне, ни много ни мало. Как водится, со стипендией лучше, чем без нее…

Себаштиану поставил фотографию на место и, улыбнувшись, взял другую рамку.

– Помнишь ту вечеринку? – спросил у него Морантес.

– А как же.

Этот случай произошел много лет назад. После разгрома одной из наиболее кровожадных группировок ЭТА Морантес получил орден («цацку», как он выражался) и повышение по службе. Его отдел собрался в полном составе, чтобы отпраздновать событие грандиозной попойкой. Под конец Себаштиану с двумя товарищами кое-как доставили Морантеса с орденом на груди домой, где их дожидалась Соль с широкой улыбкой и фотоаппаратом. Себаштиану не удержался от смеха.

– Мы тебя притащили в полной отключке. Для меня остается загадкой, как тебе не открутили голову после такого подвига.

– Уф, мне пришлось письменно испрашивать у Соль прощения, – открыл тайну Морантес. – И еще я натерпелся из-за дурацкой фотографии. Но что ни говори, а Соль ведь никогда не дулась. Послушай, давай не будем об этом, а то я стал сентиментальным.

– Сладкие воспоминания о героических похождениях в хмельной мужской компании? – Беатрис вошла в комнату. Она произнесла слово «мужской» с таким выражением, что не оставалось ни малейших сомнений, как она относится к товарище – ским посиделкам. – Фу, как старомодно! Такое теперь не принято.

– Слишком молода еще, чтобы судить, – парировал Морантес. – В прежние времена мы, старая гвардия, собирались, чтобы обмыть наши блестящие операции. Ныне все должно выглядеть политкорректном стерильно. Здоровенные лбы не пьют, не курят и делают зарядку. И куда мы придем с такой трепетной полицией? – Он вопрошающе посмотрел на Беатрис.

– Мало того что я знаю тебя как облупленного и меня не проведешь, я еще должна арестовать тебя за неуважение к представителям власти.

Себаштиану следил за словесной пикировкой с откровенной завистью. Непринужденная болтовня была отражением искренней дружеской привязанности и напомнила профессору, что у него нет ни одного близкого друга в Лондоне. Знакомых он приобрел в Англии множество, а настоящих друзей – нет. Он грешил на несходство англосаксонского и латинского характеров, которые сочетаются, как вода и масло, но в глубине души отдавал себе отчет, что в немалой степени виноват сам.

Они великолепно поужинали, много смеялись и рассказывали байки прошлых времен, а затем переместились из-за стола в гостиную часть комнаты.

– Итак, поскольку ужином занимались вы, кофе подам я, – проявила благородство Беатрис. Передавая Себаштиану чашку, она невзначай задела его плечо, и мимолетное прикосновение наполнило его сладким чувством.

– Ладно, Португалец. Считай ужин подкупом, чтобы вызвать тебя на откровенность, – пошутил Морантес.

Беатрис села на диван, скрестив ноги, и остановила взгляд на Себаштиану.

– Сначала расскажи мне об осколке, который ты нашел на стоянке машин перед казино.

Во второй раз Себаштиану коротко поведал о своих передвижениях в том месте, где похитили Хуана Аласену. В ответ Беатрис сообщила, что они наконец получили результаты анализа мочи, обнаруженной на пустоши неподалеку от трупа.

– Гипотеза подтверждается, – признала Беатрис. – Я не до конца поняла профессиональный жаргон эксперта, дававшего пояснения. Если вкратце, ребята из лаборатории уверены, что анализ показывает возможное заболевание сахарным диабетом. В настоящий момент мы допускаем, что ампула из-под инсулина, найденная тобой на парковке, принадлежала убийце. Мы составляем список диабетиков, зарегистрированных в больницах и клиниках Испании, но боюсь, что общее количество больных окажется огромным. Не знаю, поможет ли нам этот факт. И криминалисты утверждают, что на осколке нет отпечатков.

– А сегодняшнее убийство? – спросил Себаштиану.

– Пабло Гарсиа, – монотонно заговорила Беатрис. – Цыган, двадцать семь лет, наркоман со стажем. Найден мертвым в трущобах в южном квартале города. Причина смерти – удушение и утопление, не считая сильного ушиба в затылочной части черепа. Младший сын одного из наркобаронов, который контролирует северный район: папочка, мягко говоря, не очень доволен. Мы пытаемся предотвратить резню между конкурирующими кланами.

– Раньше ты сказала, что его утопили в луже грязи, разве нет? – уточнил Себаштиану. Он вдруг ощутил глубокую усталость.

Беатрис согласно кивнула.

– Напоминаю, какой ливень был ночью. Убийца нанес жертве удар сзади, чтобы оглушить его, а затем держал голову в грязной луже, пока бедняга не захлебнулся. Эксперты оцепили зону в сорок квадратных метров и прочесали каждый сантиметр площади. Мы нашли кое-что любопытное.

Себаштиану поднял на нее глаза.

– Пустую коробочку из-под инсулина, принимаемого перорально, и серебряную подкову в кармане Гарсии.

– Мальчик владел элитной конюшней? – спросил Морантес.

– Очень остроумно. Ничего похожего. Подкова была завернута в очередную записку. Я только не понимаю, что это значит, хотя я прочитала соответствующую песнь «Комедии».

– Филиппе Ардженти, – вмешался Себаштиану. – Один из обреченных пятого круга. Могущественный флорентийский рыцарь, как характеризует его Боккаччо. Славился неукротимым нравом и тщеславием. По легенде, он подбивал копыта своих лошадей серебряными подковами.

Профессор отметил, что на лице младшего инспектора проступило выражение досады. Она явно огорчилась, что не сумела расшифровать смысл тайного послания.

– Полицейское досье? – продолжил расспросы Себаштиану, желая сменить тему.

– Приговаривался несколько раз за распространение наркотических препаратов и хулиганство. Лично я посадила бы его без долгих размышлений только за выдающиеся родственные связи.

– Психологический портрет?

– Представь себе: вспыльчив, легко давал волю кулакам, чем и знаменит. На записке отпечатков не найдено. – Беатрис встала, взяла со стола конверт и протянула Португальцу. – Вот фотокопия, – сказала она.

Себаштиану открыл конверт и вслух прочитал текст:

«Если ты намерен найти объяснение моим поступкам или, может, понять непременно их тайный смысл, подумай, что я тот, кто плачет. Я не нуждаюсь в сочувствии, поскольку в ярости моя погибель. Гнев необратимо порождает гнев и ведет к нервному расстройству и помутнению рассудка. Безудержная вспыльчивость отдаляет нас от добра и уподобляет животному, уводит нас в сторону от праведного пути, разлучает с правдой, убивает нас. А потому я совершаю свое последнее деяние, потеряв разум. Смерть дарует жизнь и искупит мои грехи. Да простит меня Бог!»

Себаштиану ненадолго задумался, потом положил записку на стеклянный журнальный стол. Достав из кармана том «Комедии», он начал листать страницы, пока не нашел нужную песнь.

– Очевидно, он опасается, что мы не поймем его иносказаний. – Себаштиану с горечью усмехнулся. – Он вновь использует фразеологию Данте. «Я тот, кто плачет» – строчка письма, которое мы только что прочитали, заимствована из терцины, или трехстишия, песни восьмой, посвященной пятому кругу. В последнем послании он вновь упоминает некий путь, как и в «предсмертной» записке Хуана Аласены. Похоже, образ дороги важен для убийцы. В психиатрии он может означать смятение рассудка, тяжелое тревожное состояние, раздвоение личности…

Себаштиану сделал паузу, снова погрузившись в размышления. Наконец он поинтересовался:

– Что вы знаете о серийных убийцах?

Выражению лица Беатрис мог бы позавидовать игрок в покер.

– Кое-что, хотя вынуждена признаться, я в этой области не специалист.

– Как ты верно заметил, в Испании подобные преступления случаются не часто, – прокомментировал Морантес.

– Первое и самое основное: серийные убийцы обычно обладают высокими умственными способностями, – пояснил Себаштиану. – Это люди с аномальной психикой, но следует помнить, что они не сумасшедшие, не осознающие свои поступки. В большинстве своем они расчетливы, социально адекватны, уверены в себе, обаятельны и безнравственны. Серийным убийцей может оказаться семейный стряпчий или продавец из магазинчика за углом, застенчивый человек, встреченный на автобусной остановке, или закоренелый соблазнитель с дискотеки. Я хочу сказать, что серийник не соответствует стереотипу классического убийцы, именно потому его так трудно поймать. То обстоятельство, что он наслаждается чувством превосходства и власти над своими жертвами, превращает его в особо опасного преступника: он убежден, будто имеет право на убийство и насилие, хотя прекрасно отдает себе отчет, что его действия безнравственны и незаконны. И главная опасность состоит в том, что для нас его логика непостижима, его мотивы не укладываются в наши стандартные схемы. Его мало вдохновляют деньги, политика и месть в обычном понимании.

Себаштиану пригубил кофе и продолжил:

– Такие монстры воспринимают убийства как какой-нибудь телесериал. Когда одна серия заканчивается, зритель заинтригован, недоволен паузой в повествовании и ему не терпится увидеть продолжение. Серийные убийцы наделены богатой фантазией. Они проигрывают в воображении сцену убийства, они придумывают, как лучше, изощреннее реализовать свои навязчивые идеи и как усовершенствовать тот или иной элемент схемы или ритуала убийства. Серийники редко останавливаются по своей воле, если им не помешает арест или смерть. Они подвержены патологической зависимости от своих фантазий, как алкоголики или наркоманы, так что практически вынуждены совершать зверства.

– Ну да, надеюсь, ты не собираешься сказать, что само общество толкает их на путь преступлений, – прервала его Беатрис.

– Этой теории придерживался Руссо. Не вызывает сомнений, что на формирование психики людей оказывают влияние социальные факторы, например, социально-экономические, семейные или сексуальные, вроде эдипова комплекса. Но специалисты также сходятся во мнении, что общество не создает убийц. Как правило, у них в анамнезе трудное детство, и они пережили жестокое обращение, физическое или моральное насилие, однако неблагоприятная семейная атмосфера не является непременным условием, провоцирующим патологическую личность начать серию убийств.

– Ты неплохо подкован! – воскликнула Беатрис. Ее глаза заблестели.

– Он профессор, – серьезно сказал Морантес.

Себаштиану закатил глаза.

– Мне продолжать? – спросил он.

– Конечно, – ответила Беатрис с дразнящей улыбкой, обозначившейся на губах; неяркий тон светло-розовой помады подчеркивал их соблазнительность. В мягком золотистом свете люстры молодая женщина казалась еще привлекательнее.

– Итак, серийные убийцы существовали всегда. Было бы неправильным считать их порождением нашего времени, хотя лишь теперь их появление вызывает широкий общественный резонанс. Например, знаменитый граф Дракула, в действительности Влад Тепеш, князь Валахии, борец против турецких завоевателей, – серийный убийца, живший в пятнадцатом столетии. Он получил прозвище Влад Сажающий на Кол из-за кровожадной привычки протыкать своих врагов кольями, облитыми маслом, и пировать, глядя, как они медленно умирают в муках. Предупреждаю, я преподаю в университете, а потому склонен к отступлениям от темы и пространным речам, так что остановите меня, если вам надоест.

Беатрис издала короткий смешок и картинно откинулась на спинку дивана, устраиваясь поудобнее.

– В применении к той далекой эпохе, когда были обыденностью право постоя и ритуальные жертвоприношения, инквизиция и охота на ведьм, понятие «серийный убийца» выглядит довольно расплывчатым. С другой стороны, даже в наше время с его устоявшимся законодательством и манерой все квалифицировать и систематизировать, далеко не просто дать исчерпывающую характеристику такому персонажу, как серийный убийца. Но, как говорится, что было, то было – серийные убийцы появлялись и прежде. В качестве еще одного примера можно привести бесчеловечную жестокость Жиля де Ре, который за свою жизнь убил и замучил около двух сотен детей.

– Чудовище, – прошептала Беатрис.

– Действительность во много крат хуже вымысла, – вздохнул Морантес.

– Верно. Однако, – продолжал Себаштиану, – первым серийным убийцей нового времени стал Джек Потрошитель. За два месяца он умертвил в общей сложности пять проституток в лондонском восточном квартале Уайтчепел, страшно их изувечив. Он практически отрезал им головы, выпускал кишки, вырезал яичники, а в отдельных случаях еще и матку и неизменно оставлял рядом с телом записку: «Yours truly, Jack the Ripper». To есть: «Искренне ваш, Джек Потрошитель».

– И его так и не поймали, – вставила Беатрис.

Себаштиану кивнул.

– Существует множество предположений, кем он был, причем некоторые версии на удивление затейливые. Наиболее близки к реальности теории, описывающие его как обычного человека среднего класса, кто ничем не выделяется днем, но по ночам дает волю своим темным страстям. Именно то открытие, что заурядный человек способен совершать столь чудовищные преступления, сделало этих извергов популярными героями массовой культуры.

– А у нас?

– Три или четыре знаменитости. Недавно расследовалось дело «Карточного маньяка»: шесть жертв за пятьдесят три дня, огнестрел. Убийца пожилых женщин, совершивший шестнадцать преступлений. Выбирая жертвы среди престарелых женщин, он подвергал их сексуальному насилию и душил. Садист, некрофил, страдал тяжелым невротическим изменением личности, но умственно полноценный. – Себаштиану умолк, вспоминая. – «Арропьеро», Мануэль Дельгадо Вильегас, самый кровавый из серийных маньяков в Испании. Совершил сорок восемь убийств в семидесятых годах, но осужден только по двадцати двум эпизодам. Он многократно насиловал мертвое тело одной из жертв, пока труп не обнаружила полиция. «Нищий убийца», – продолжал он, сосредоточившись, – признался в совершении четырнадцати преступлений: проламывал камнем череп жертвам, затем обезглавливал их или вырывал сердце. Токсикоман, алкоголик, психопат, бисексуал, некрофил и каннибал.

– Не перестаю удивляться, на что способно человеческое существо, – сказала Беатрис.

– Послушай, Беа, – вмешался Морантес, – хочешь что-нибудь? Может, выпьешь?

– Если у тебя остался пачаран, я бы выпила рюмку. Нальешь?

– Разумеется. Разве только в Судный день я не налью гостю в своем доме из-за паршивой царапины.

Беатрис сбросила туфли и забралась с ногами на диван. Волосы упали на лоб, закрыв один глаз. Она отбросила их назад плавным движением, открывая взорам длинную шею. Жемчужина подпрыгнула в вырезе рубашки, и у Себаштиану замерло сердце.

– Я предпочитаю виски со льдом, – сказал Португалец.

Морантес открыл дверцы буфета и начал разливать по бокалам напитки.

– Значит, наш мальчик – обыкновенный парень, а не выродок с рогами, – резюмировал он.

– Да. По статистике большинство серийников – это белые мужчины активного возраста – от двадцати семи до тридцати, принадлежащие к среднему классу. Наш мальчик, как ты его называешь, без сомнений, внешне выглядит совершенно обычным и даже симпатичным.

– А его социальное поведение? – спросила Беатрис.

– Выглядит абсолютно нормальным. У большинства организованных серийников нет серьезных психических заболеваний. За плечами у них несчастное детство, но они вменяемы. Я хочу, чтобы в этом вопросе неясностей не было. Обычно они очень изобретательные и смышленые ребята, – повторил он.

– И все-таки меня не оставляет мысль, что у него напрочь снесло крышу, – сказала Беатрис.

– И все-таки эту мысль надо гнать прочь, если мы хотим поймать его. – Себаштиану спохватился, что самовольно уже включил себя в состав оперативной группы. Но решил не заострять на этом внимание и продолжил: – Учитывая, что, с одной стороны, их поведение обусловлено не умственным расстройством или классическими мотивами, например, экономическими, а с другой, речь все-таки идет о компенсации в процессе убийства, серийники…

– Компенсация? – перебила Беатрис.

– Психологическая компенсация, а вовсе не материальное вознаграждение. Я хочу сказать, что с учетом мотива мы делим их на четыре основные группы. Во-первых, визионеры. Они страдают клиническим бредом и галлюцинациями и убивают, подчиняясь приказу голосов, которые слышат. Во-вторых, миссионеры, которые считают своим святым долгом освободить общество от скверны, распространяя это понятие на какую-либо социальную или этническую общность. Ко второму типу относятся, например, индивидуумы, ненавидящие проституток, как наш Джек. – Себаштиану загнул третий палец. – Гедонисты, или сластолюбцы, жаждущие острых ощущений; они испытывают наслаждение в момент акта убийства, пьянея от адреналина. Эти, в свою очередь, подразделяются на две категории: черные вдовы, убивающие ради материальных благ, и в этом пункте я слегка противоречу тому, что говорил ранее… Я имею в виду не тех, кто убивает из-за денег, когда мотивом являются деньги как таковые, а тех, кто убивает из любви к искусству и подкрепляет свой успех материальном призом.

Он замолчал на мгновение.

– Да-да, я поняла, – закивала Беатрис.

– Девочка у нас, конечно, кривляка, но не дурочка, – сказал Морантес и подмигнул.

– Нет, конечно, – чересчур поспешно сказал Себаштиану. – Так, продолжим. – Он запнулся. – Я не помню, на чем остановился.

– На первой категории из третьей группы. Не надо подробно расписывать подгруппы, а то я запутаюсь, – предупредила Беатрис.

– Точно. Вторая категория – сексуально агрессивные убийцы; они совокупляются с жертвой до или после смерти. И наконец, четвертая группа – властолюбцы. Их отличает стремление доминировать, навязать жертве свою власть, подчинить ее себе. И хотя эти преступники вступают с жертвой в половую связь, они получают удовольствие не от самого акта, а от унижения жертвы и чувства превосходства и безграничной власти над ней. Нет нужды говорить, что они упиваются страданиями жертвы.

– И к какой же группе мы отнесем нашего мальчика? – полюбопытствовал Морантес.

– Вот тут начинаются проблемы. Он не соответствует в полной мере ни одной из групп. Проститутка, адвокат, чиновник и теперь наркоман, сын одного из цыганских наркобаронов. Отсутствует единая схема, которая имела бы удовлетворительное истолкование сточки зрения психиатрии. В любом случае перечисленные ранее четыре группы представляют собой некую упрощенную классификацию: рассудок каждого человека индивидуален, уникален. Это сложнейший мир, вобравший все краски палитры. Допустим, гедонист переживает неописуемое наслаждение в момент каждого убийства, но он также испытывает потребность держать ситуацию под контролем. В сущности, ему приятно чувствовать свое превосходство, и потому он вступает в игру с полицией.

– Но все факты полностью укладываются в схему, заданную «Божественной комедией», – указала Беатрис. – Что наводит на подозрение, будто убийца следует единственному сценарию, который содержит многовариантные модели поведения.

Себаштиану согласно кивнул.

– Прежде чем мы продолжим, – промолвил Морантес, вставая на ноги, – позвольте я наполню ваши бокалы.

Беатрис повернулась на диване и протянула другу пустую рюмку. Себаштиану поймал себя на том, что пристально наблюдает за ней, глядя сверху вниз: она была очень привлекательной женщиной, и очень опасной. Он попытался сосредоточиться и привести в порядок свои мысли и факты, которые почерпнул из лекции «друзей Кембриджа» и литературы о «Божественной комедии» – а точнее, книг, купленных в прошлый вторник.

– Давай дальше, ибо теперь я весь внимание, – возвестил Морантес.

– «Божественная комедия», – начал Себаштиану, удобно откинувшись на диване, – поэма, написанная приблизительно в первом десятилетии четырнадцатого века величайшим итальянским поэтом Средневековья – Данте Алигьери. Произведение задумано как описание путешествия в загробный мир, к которому поэта побудила скорбь по умершей возлюбленной Беатриче Портинари, и состоит из трех частей: «Ад», «Чистилище» и «Рай». Нас интересует первая, которую Данте завершил к 1309 году.

– Где-то я об этом слышала, – заметила Беатрис.

– Данте помещает врата Ада на одном из полюсов земли, а в диаметрально противоположной точке, как антипод бездны зла, вздымается высокая гора Чистилища. Неподвижный земной шар окружают девять небесных сфер. Для нас важно то, что осужденные на вечные муки распределены в соответствии с иерархией пороков: чем дальше спускаешься в пропасть к центру земли, тем ужаснее грехи. И существует символическое сопоставление вины и наказания. Соблюдается правило, согласно которому кара есть отражение вины, по аналогии или по контрасту. Всегда прослеживается логическая связь между прегрешением и наказанием. Ад подобен мерзостной воронке, более широкой у поверхности и сужающейся книзу вплоть до девятого круга в средоточии земли, где находится Люцифер.

Путешествие по загробному миру начинается в ночь на Страстную пятницу 1300 года, Данте намеренно приурочивает его к своему тридцатипятилетию, середине человеческой жизни, по представлениям поэта, – продолжал Себаштиану. – В ту эпоху Солнце еще вращалось вокруг Земли, и драконы подстерегали неосторожных моряков, осмелившихся отдалиться от берегов суши. Пройдя через область, лежавшую между вратами и Лимбом, или преддверие, души грешников низвергались в преисподнюю и немедленно попадали в первый круг, местопребывание праведников, не знавших христианства, и некрещеных младенцев. В наказание им предназначено томиться вечно, не узнав милости и славы Божьей.

– Ничего себе, сколько же древних поколений спустя столетия настигла христианская кара, – возмутилась Беатрис. – Разве они виноваты, что жили до появления христианства?

– Нисколько, но наш Данте был человеком религиозным, к тому же не особо сострадательным.

– Лично мне непонятно, к чему затевать игру в угадайку? Почему бы не выражаться яснее в «предсмертных» записках?

– Именно потому, что это игра на сообразительность. Убийца полагает, что смысл писем достаточно внятен, поскольку они написаны в расчете на толкового следователя, кому по силам разгадать ребус. Его противники должны обладать острым умом, чтобы понять послание. В противном случае поединок не состоится.

Затем Себаштиану вновь вернулся к поэме и перешел к описанию второго круга, обители сладострастников. Он коротко уточнил, какие муки им предназначены: тела грешников хлещут ураганные ветры и песчаные бури, истязая нагую плоть.

– Предполагается, что этому образу соответствует Ванесса Побласьон, проститутка, практикующая садомазохизм?

– Ну да. Род занятий, сочетающий утоление собственной похоти и чужой. Интереснее всего след, который он нам оставил: скворец. У Данте написано:

И как скворцов уносят их крыла, В дни холода, густым и длинным строем, Так эта буря кружит духов зла Туда, сюда, вниз, вверх, огромным роем…

Возможно, убийца мог бы донести свою идею более простым способом, но ему это не нужно. Он получает удовольствие не столько от чтения на досуге «Божественной комедии», сколько от смерти несчастных жертв и противостояния с законом.

– Но ты ведь не станешь отрицать, что некоторые детали не укладываются в общую картину, – возразила Беатрис.

– Действительно, каждый круг сам по себе не показывает полную панораму, но все убийства в совокупности создают целостный образ. В следующем, третьем, круге несут наказание те, кто грешил обжорством. Проклятые терпят пытку ледяным дождем, их плоть рвет на куски Цербер, пес, страж третьего круга. Вы нашли у дверей плюшевую собачку, Цербера. Другие аналогии: холод, разорванное горло.

– Судя по отчету, – вступил в разговор Морантес, – бедняга любил плотно поесть и хорошо выпить. Помнится, он набрал парочку лишних килограммов.

– Да, и это мягко сказано. Хуже всего у него обстояли дела с печенью – начальная стадия цирроза, как показало вскрытие, – добавила Беатрис.

– Во времена великого итальянского поэта таких людей называли чревоугодниками.

– Едем дальше, – сказал Морантес.

– Скупцы и расточители собраны в четвертом круге. Их мучение заключается в том, что они шагают толпою друг на друга, толкая грудью большие камни, сходятся в жестокой схватке, а затем поворачивают назад, чтобы все начать сначала. О расточителях Данте замечает, что они «в меру не умели делать трат». То есть растрачивали деньги. Блаженная Фортуна, по божественному велению, оделяет богатством людей и народы, а расточители недостойно пускают его по ветру. В казино. Есть и другие совпадения. В «предсмертной» записке, лежавшей в кошельке вместе с фишками казино, убийца упоминает некий путь в лесу. В Песни I «Ада» Данте рассказывает, какой он испытал ужас, заблудившись в темном лесу. Дословно терцина звучит так: «Земную жизнь пройдя до половины, / я очутился в сумрачном лесу, / утратив путь во тьме долины». В той записке убийца говорит о некоем пути, равно как и в последней, из цыганского квартала, которую вы мне только что показывали. Также есть упоминание о блаженной Фортуне – этот образ нарисован в четвертом круге. Я лишь пока не понимаю, содержат ли записки какое-нибудь зашифрованное послание – тайный код или нечто вроде.

– А сегодняшнее убийство?

– Пятый круг населен гневными, которые увязают в Стигийском болоте, илистом мертвом потоке, через который Харон перевозит в челне души проклятых. Судя по тому, что вы мне рассказали, убитый был буйным малым.

– Он подвергался аресту в общей сложности около тридцати раз, за мелкие ограбления с применением угроз. Но за такие ничтожные суммы в тюрьму не сажают. В настоящее время имел два условных срока за нападения. Его семья контролирует большую часть наркотрафика западного коридора, люди малоприятные. И с грязью все сходится.

– Не считая серебряной подковы, – вставил Морантес.

Себаштиану кивнул.

– Хотя есть ряд деталей, выпадающих из схемы, я представляю, с кем вы столкнулись. В 1969 году калифорнийская полиция начала расследование преступлений, совершенных убийцей, назвавшимся Зодиаком. Немногие жертвы, выжившие после нападения, описывали его как человека в маске и в балахоне, изукрашенном странными символами. На письмах, которые он присылал в полицию и местные газеты, вместо подписи стоял круг с вписанным крестом, и самый поверхностный компьютерный анализ показал, что места, где были найдены тела его жертв, образуют на карте заглавную букву «Z». Его так и не поймали, но очевидно, что увлечение оккультизмом побуждало его играть с детективами, расследовавшими дело, присылая подробные описания своих подвигов и криптограммы с зашифрованными указаниями, где искать трупы. Изощренное преступление, но это происходит в реальности.

– А может, этот тип тоже с нами играет? – высказалась Беатрис.

– Несомненно, – ответил Себаштиану.

– Тогда кто следующий? – спросил Морантес.

– Шестой круг: ересиархи, то есть основоположники еретических учений. Но поди пойми, кого наш убийца сочтет еретиком.

Беатрис взглянула на Морантеса:

– Возможно, тут есть над чем поработать. Я поговорю завтра с теми, у кого есть агентурные подходы к сектам и незаконным союзам, посмотрим, что выйдет. В прошлом году я распутывала одно дело, связанное с сатанизмом. Кажется, припоминаю, что существует более двухсот действующих сект, объединяющих более ста пятидесяти тысяч членов. И это не считая сатанистских сект. Всего в Испании насчитывается около шести тысяч человек, входящих в различные сатанистские группы.

– В заключении судебных экспертов я прочитал, что против Хуана применили аэрозоль – незаконное средство индивидуальный защиты, – промолвил Себаштиану. – Об этом что-то известно?

Беатрис с уважением посмотрела на него. «Везде успел», – подумала она.

– Легальные аэрозоли содержат газ CS в концентрации, не превышающей 5 %. По заключению судмедэкспертов концентрация ирританта, следы которого были обнаружены при вскрытии тела Аласены, зашкаливала за 40 %. У нас их приобретают в оружейных магазинах, и при покупке необходимо предоставить ДНИ, но во Франции и Германии они доступны без регистрации и в концентрации, превосходящей нормы, установленные Законом об оружии. Никто за этим не следит, и некоторые умники отовариваются за границей, чтобы втридорога продать такие аэрозоли в Испании. Вот так.

Себаштиану схватил трубку мобильного, которую раньше выложил из кармана на стол.

– Я знаю одного специалиста по Интернету, – объяснил он, – кто мог бы нам помочь, если повезет.

Беатрис терпеливо ждала, пока Себаштиану отыщет номер Давида в записной книжке телефона. Парень ответил после трех гудков. Удивленный звонком Себаштиану, юноша сказал ему, что продолжает искать фамилию врача, подписавшего реабилитацию Хуана Аласены.

– Ты проделал большую работу, Давид, но я хотел попросить еще об одном одолжении. Ты можешь поколдовать немного в Сети и разыскать какой-нибудь сайт, где рекламируются или продаются запрещенные газовые баллончики? – Он помолчал и улыбнулся в микрофон. – Да. Необходимо, чтобы средство самообороны было непременно незаконным. Имей в виду: оно должно содержать хлорбензилиденмалонодинитрил… – Название ирританта ему пришлось повторить по буквам, затем он продолжил: – С концентрацией вещества, превышающей 40 %.

Португалец выслушал собеседника.

– Сертифицированные аэрозоли продаются в оружейных магазинах. Но сомневаюсь, что хотя бы один из них не рискует лицензией, приторговывая баллончиками с повышенной концентрацией отравляющего вещества. Вряд ли я тебе подскажу, какая-нибудь зарвавшаяся лавочка или частное лицо… понятия не имею. Это просто предположение.

Себаштиану поблагодарил за хлопоты и отключился.

– Чем черт не шутит, – промолвил он, пожимая плечами.

– Есть нечто, о чем мы до сих пор не говорили, – заметил Морантес, поворачиваясь к Себаштиану. – Первый круг.

– Верно. Едва ли нам это что-то даст, но я бы проверил случаи смерти новорожденных при подозрительных обстоятельствах, зафиксированные недавно.

– Боюсь, нить разговора от меня ускользнула, – честно предупредила Беатрис.

– У нас четыре трупа. Каждый соотносится с одним из кругов Ада, со второго по пятый, но первый отсутствует. В первом круге томятся добродетельные язычники и души, не принявшие обряда крещения, – напомнил Морантес, – в том числе новорожденные.

– А что произойдет, когда он доберется до девятого круга? Он остановится? – поинтересовалась Беатрис.

– Сомневаюсь. Как я уже тебе говорил, серийные убийцы не состоянии контролировать свои желания. Возможно, на время он затихнет, но рано или поздно вернется с новым сценарием, – пояснил Себаштиану.

Беатрис слабо кивнула. Все трое замолчали. Паузу нарушил Морантес:

– Тебе следует больше доверять ему.

Беатрис надолго задумалась, глядя на Себаштиану. Потом младший инспектор Пуэрто как будто приняла окончательное решение.

– Я была бы благодарна тебе за помощь в следствии, – сказала она.

Себаштиану не ожидал такой просьбы.

– Официально? – уточнил он.

– Нет, мой шеф никогда не согласится. Если не ошибаюсь, вы недолюбливаете друг друга. Неофициально и безвозмездно.

– Почему?

Возникла новая пауза.

– Мне нелегко это признать, но за четыре дня ты продвинулся в деле куда дальше, чем мы за месяц. И твой послужной список впечатляет. К тому же… есть кое-что еще.

Себаштиану настороженно ждал продолжения.

– У нас есть подозреваемый.

Себаштиану метнул на Морантеса удивленный взгляд. Агент H РЦ внимательно наблюдал за другом.

– Я ничего не понимаю, – выразил свое недоумение Португалец. – Если у вас есть подозреваемый, к чему такая таинственность? Я думал, у вас пусто.

– И не ошибся. Послушай, все факты указывают на одного человека. Есть мотив, вещественные доказательства и возможность, но он категорически не похож на серийного убийцу.

– Беатрис, выражайся яснее, пожалуйста.

Младший инспектор улыбнулась.

– Заключим сделку: я передам тебе все, что мы раскопали, и ты поможешь мне поймать его, а потом я приглашу тебя на ужин в лучший ресторан Мадрида.

Себаштиану усмехнулся:

– Звучит заманчиво. Но ты по-прежнему не ответила.

– Завтра я расскажу тебе все, от начала и до конца. Согласен?

– Что мне остается! А то я никогда не узнаю тайны убийцы, который им не является.

Беатрис расхохоталась – искренне, от души и заразительно.

Решение остаться далось Себаштиану намного легче, чем он думал. Получалось, таким образом, что он манкировал своими обязанностями преподавателя, но за годы профессиональной карьеры, учебы и работы Португалец превратился в одного из самых квалифицированных экспертов, не считая специалистов из Научного поведенческого отдела ФБР. Если он уедет и произойдет новое убийство, не будет ли оно отчасти на его совести? И к чему лукавить, им овладел охотничий азарт, и увлекала перспектива помериться силами с исключительно умным психопатом. Бесшумное преследование противника, а на сладкое – торжество, что удалось спасти человеческие жизни: перед таким соблазном Себаштиану не мог устоять. И полиция просила помощи, хотя и не ортодоксальным способом.

Это решение навсегда изменило его жизнь.

– Согласен, – сказал он, испытывая смешанное чувство: воодушевление пополам с изрядной долей смирения. – Меня беспокоит частота, с какой совершаются преступления. Я убежден, что скоро нас поджидает очередной «сюрприз» в полицейских сводках происшествий. Нам необходимы оперативный центр, стенд и копии материалов, накопившихся к настоящему моменту.

Морантес вскинул руки.

– Не так быстро, Португалец, – воскликнул он с коротким смешком. – Сейчас уже поздновато. Что, если мы продолжим сессию завтра?

Беатрис отрицательно качнула головой.

– Завтра мне придется уехать. Я вернусь в Мадрид дня через три, а точнее, во вторник днем. Если хотите, встретимся вечером.

– Мой дом – нейтральная территория, – сказал Себаштиану. – И в нем достаточно места, для всех хватит. Я предлагаю собраться у меня.

Ночь плавно перетекла в утро следующего дня. Уже давно Себаштиану не чувствовал себя таким бодрым: новое расследование в родном городе, теплое, дружеское участие Морантеса и земная чувственность Беатрис подействовали на него сильнее стимуляторов.

– Замечательно, – одобрил Морантес.

– Что? – переспросил Себаштиану. Он прослушал.

– А то, что я в восторге, Ромео. И что ты витаешь в облаках. И что завтра мы встретимся.

Так завершились сутки – чуть затянувшимся поцелуем в щеку и вызовом такси.

В тот вечер старик вернулся домой поздно. Его переполняла усталость и одолевала боль, засевшая в висках и лишавшая его присутствия духа. Он медленно поднимался по лестнице дома в Латинском квартале, отдыхая на каждой площадке, пока не добрался до пятого этажа. Лифт уже много лет не работал, и никто не позаботился его починить: табличка, болтавшаяся на ручке дверцы, давно пожелтела от времени. Как будто у жильцов были деньги, чтобы привести в чувство древнюю развалину!

Он вошел в свою комнату, пересек ее и замер у окна. Тусклую лампочку на потолке он зажигать не стал. Капли дождя катились по стеклу, сливаясь в ручейки и речушки, стекавшие на карниз. Потертый диван занимал половину комнаты, рядом стояли обшарпанный деревянный стол и пара колченогих стульев. Телевизор скончался от старости несколько месяцев назад, но радио еще подавало признаки жизни, транслируя новости, обильно разбавляя их треском статического электричества.

Старик осмотрелся вокруг: эту дыру он снял полгода назад с условием, что не будет показываться тут днем, когда сарай превращался во временное логово для местных доминиканских шлюх. Каждое утро здоровенный негр будил его, барабаня кулаками в дверь, пока та не начинала трещать под градом ударов, угрожая сорваться с петель. По крайней мере потаскухи были чистоплотны: они держали постельное белье в шкафу и обычно прибирали комнату перед его возвращением.

Он благословлял службу социальной защиты, которая совершенно бесплатно, поручила его заботам чудотворца. Человека, который взялся его вылечить. Спасителя.

С плаща до сих пор капала вода, но старик не стал раздеваться. Холод стоял зверский. Он прикрыл глаза и слепо уставился сквозь стекло на внутренний двор, слабый свет, падавший из соседнего окна, и облупившуюся картину на фасаде дома напротив. Сонмище лиц, мертвенно-бледных, глумящихся, было тут как тут, отражаясь в стекле. Они являлись ему во сне, в ночных кошмарах, в лужах на асфальте, словно привидения, не смирившиеся с тем, что обитают в мире ином. Лица, искаженные гневом. Они дожидались его, и он знал, что есть только один способ избавиться от них. Ему стоило усилий признаться в своих тайных помыслах, но доктор отнесся к его словам очень серьезно: «Чрезвычайно важно, чтобы ты не убегал от них, – так он сказал. – Они олицетворяют твои страхи. Это твоя внутренняя ярость рвется наружу. Они часть тебя, но ты не должен им позволить одержать над собой верх. Мы будем бороться против твоих лиц вместе», – обещал он. Доктор знал, что делать.

Старик шагнул к батарее и пощупал ее: она была теплой.

Из кармана плаща он вытащил лист бумаги. Тотчас швырнув листовку на пол, точно она была заражена спорами инфекционной болезни, он отпрянул. Глаза его выкатились из орбит. Будь проклят арабский иммиграционный центр в квартале Чуэка и его религиозные памфлеты.

Старик явился туда в девять вечера, надеясь, что церемония уже закончилась. Ему требовалось сориентироваться на местности, уяснить сложность задачи и заодно перекусить, но служитель культа запоздал. «Служитель культа, аятолла, или как там его, но уж точно не священник», – подумал старик. Худой мусульманин с густой бородой и в огромных очках в черной роговой оправе. Очки соскальзывали с переносицы в течение всей службы. Старика выводило из себя, что иноверец ежеминутно поправлял их, водворяя на место. Его тело утопало в складках просторного коричневого балахона dish-dasha, доходившего ему до пят. Пресловутый центр полностью занимал здание, расположенное на задворках Гран-Виа. Это грязное строение с темными окнами, забранными металлическими решетками во избежание вандализма, служило приютом обездоленным, а также центром информации для тысяч нелегальных иммигрантов, наводнявших город.

Старик ощерился, вспомнив шайку побирушек и отверженных, собиравшихся там каждый вечер, чтобы кое-как вытерпеть службу в обмен на жалкие крохи хлеба и стакан горячего молока. И пусть не говорят об истинном благочестии этой банды отверженных! Как истинный знаток человеческой натуры (во всяком случае, он считал себя таковым), старик ни секунды не верил в их набожность. Ему даже не требовалось подтверждение из уст доктора. Дай Бог, доктор спасет его душу.

Темная кожа и одежда, которую он носил, помогли ему слиться незаметно с сотней людей, набившихся в общий зал. Служитель культа, аятолла, или как там его, протиснулся сквозь толпу к деревянному столу, на котором красовался магнитофон «Сони». Он вставил кассету, и песнь муэдзина зазвучала из японских стереоколонок. Старику пришлось вынести всю службу, стоя на коленях на засаленном коврике и слушая магнитофонную запись сур Корана. Его сосед справа заснул, уткнувшись лбом в пол, и на секунду старик вообразил, что тот помер. Зал походил на столовую в казарме, откуда вынесли столы, чтобы освободить место для людей, молившихся стройными рядами, обратив лицо в сторону Мекки. «Люди, надо же их как-то называть», – думал старик. Однако он не выходил из роли: складываясь пополам, отбивал поклоны вместе с остальными, когда следовало, и притворялся, будто бормочет слова молитвы неверных. Грязь на лице и многодневную щетину он счел достаточной маскировкой, чтобы без проблем сойти за араба.

После молитвы в зал вернули скамейки, и началась раздача ужина за стойкой, находившейся в дальнем конце помещения. Послышались громкие возгласы. «Хорош!» – кричал официант, когда считал, что один из тех, кто штурмовал стойку, получил приличную порцию. Дождь продолжался, когда старик выбрался на улицу. Он плотнее запахнул плащ и поплелся домой, не обращая внимания на редкие приветствия на чужом языке, впрочем, довольно равнодушные.

Старик глубоко вздохнул, пристально вглядываясь в белые лица, пляшущие среди капель на стекле, и вдруг его губы растянулись в уродливом подобии улыбки. Он впервые улыбнулся (хотя его улыбка больше походила на болезненную гримасу) за многие годы. Но теперь все изменилось: доктор предложил ему план.

 

7 апреля, воскресенье

Убийцы обычно возвращаются на место преступления. Себаштиану чувствовал себя неуютно, петляя по Мадриду по следам Каина. Они договорились называть убийцу Каином, ибо не существовало персонажа порочнее, кто вызывал бы большее отвращение. Выбор имени стал первым шагом к его поимке.

На улицах было немноголюдно. Холод и моросящий дождь да ранний час не располагали жителей города к прогулкам. И все же Португалец кожей ощущал чье-то зловещее присутствие, отчего волосы вставали дыбом у него на затылке. Себаштиану поднялся на мост Сеговии и неторопливо пошел в сторону Морерии, глядя сверху вниз на Ронда де Сеговия и панораму старого города; слева, в глубине квартала, он различил начало улицы Нунсио.

Что движет таким человеком, как Каин? Себаштиану всегда изумляло, сколь ничтожны порой причины, побуждавшие существа, наделенные душой, разумом и сердцем, с одержимостью бросаться в омут преступлений, от которых стыла кровь в жилах. Португалец прочел несчетное количество книг, докладов, диссертаций и материалов конференций, пытавшихся приподнять завесу тайны. Но сам он так и не смог преодолеть заветный барьер, чтобы понять менталитет своих противников.

Кем окажется следующая жертва? В соответствии с сюжетной линией «Божественной комедии» – некий ересиарх, а Данте с его средневековым религиозным мышлением истолковывал это понятие весьма своеобразно. Будет ли Каин придерживаться современных взглядов, начав охоту в сектах, обосновавшихся в Мадриде? Или же он предпочтет следовать средневековым канонам, согласно которым сочтены дни всякого человека, кто не верит ревностно (без тени сомнения) в христианскую доктрину? Скорее всего преступник выберет первый вариант, поскольку для него главное – вызов.

Себаштиану спустился с моста, свернув направо, в парк Вистильяс. Углубившись под сень деревьев, он шел по скверу, пока в отдалении не показались автомобили, сновавшие под виадуком. Тогда он остановился под ветвями, спасаясь от дождя. Португалец вздохнул, выпустив облачко пара. Воспоминания о далеком прошлом до сих пор не отпускали его, причиняя боль.

Мать Себаштиану покончила с собой накануне его двенадцатого дня рождения, предварительно купив подарок и спрятав его в недрах шкафа в комнате сына. Себаштиану нашел подарок, зачем-то устроив раскопки в шкафу, – он теперь уже и не помнил, с какой целью. Ее звали София. Несмотря на прошедшие годы, ее образ, словно запечатленный на фотографии, вставал у Себаштиану перед глазами. Красивая, высокая, энергичная, пылкая женщина. Ощущение полноты жизни покинуло и ее мужа, когда она умерла. Энрике Сильвейра, профессор литературы и замечательный писатель. Его отец. Человек, который после трагедии отрешился от мирских дел; он необратимо отдалился от своего сына, погрузившись в научные исследования, и жил книгами и интересами общества «Друзья Кембриджа». Естественное и объяснимое поведение для того, кому стало незачем вставать по утрам. Вот только оно было непостижимым и непростительным с точки зрения двенадцатилетнего мальчика.

Через год после смерти матери они вернулись в Лиссабон, и Себаштиану прожил там два года, предоставленный сам себе, под ненавязчивым и необременительным присмотром дальнего родственника. В пятнадцать его отправили в школу-интернат в Лондоне. О том периоде своей жизни он сохранил мало воспоминаний: английская еда, которую он так никогда и не полюбил, какой-то приятель, чье имя уже давно забылось, и каникулы в Сотогранде, в доме бабушки и дедушки. Университет и его первая работа прошли в семье незамеченными. Затем отец умер. Из родных у Себаштиану остался один Орасио Патакиола, двоюродный брат матери. Дядя был человеком необыкновенной душевной щедрости и не скупился на проявления любви и теплоту, чего Себаштиану так не хватало в отрочестве.

– Себаштиану Сильвейра.

Себаштиану удивленно вскинул голову и вопросительно посмотрел на обратившегося к нему прохожего. Лицо показалось знакомым, но имя Португальцу вспомнить не удалось.

– Рад встрече, – заявил субъект.

Он был маленького роста, тощий и неприятный. Выступавшие острые скулы сообщали ему сходство с оголодавшей крысой, вернее, хорьком. Он произносил слова в нос, как при сильном насморке. Выраженный андалузский говор выдавал уроженца юга.

Себаштиану развел руками, извиняясь:

– Прошу меня простить, но я не помню вашего имени. – Он улыбнулся, чтобы сгладить впечатление от своей забывчивости.

– Гарри Альварес, – представился тот. Замолчав, он поспешно выхватил из кармана пальто грязный носовой платок и чихнул, содрогнувшись всем телом. Отвернуться или прикрыть платком нос он при этом не позаботился. Себаштиану отодвинулся от невежи на шаг. Тот высморкался и продолжал: – Да, представьте, мы познакомились несколько лет назад в связи с тем громким делом о террористах в Мадриде. Я работаю в журнале «Конфиденсиаль». – Он широко улыбнулся и, преодолев разделявшее их расстояние, слегка хлопнул Португальца по плечу. Себаштиану выругался про себя.

– Теперь припоминаю, – сухо заметил он. Репортер вел колонку криминальной хроники и надоел Себаштиану до смерти, когда Сильвейра участвовал в задержании боевиков террористической группировки. Хроники Альвареса славились больше сенсационностью, нежели профессионализмом; правды в них содержалось куда меньше, чем вредных домыслов и преувеличений. Вроде бы журналист был родом из Гибралтара.

– Редкостная удача, что мы наконец встретились. Мы ведь тысячу лет не виделись. Надеюсь, вы не держите на меня зла?

Он осклабился, обнажив пожелтевшие от табака зубы. Себаштиану напрягся, понимая, к чему клонит репортер.

– Нам не о чем разговаривать, сеньор Альварес, – ответил он, подготавливая почву для отступления.

– Я видел вас вчера на пресс-конференции.

Себаштиану, не отвечая, смотрел на репортера и ждал, что последует дальше.

– Буду откровенен, – сказал тот, вытирая нос мокрым платком. – Мы встретились не случайно. Я освещаю это дело о серийном убийце в журнале, и меня заинтересовало ваше присутствие в зале. Погодите…

Репортер поспешил заступить дорогу Себаштиану, который сделал попытку улизнуть со словами:

– Прошу прощения, но я спешу.

– Только одну минуту, я все объясню, – настаивал Альварес. – В столице объявился маньяк, и это сенсация. Я разговаривал с комиссаром Гонсалесом, и мне хотелось бы… – Его опять скрутила судорога, так что в горле заклокотало, и он оглушительно чихнул. – Извините… Я говорил, что мне хотелось бы знать вашу точку зрения.

Себаштиану сделал удивленное лицо.

– Мою? Следствие ведет полиция. При чем тут я?

– Я не намерен вам докучать. – Не подлежало сомнению, что он сделает это не задумываясь. – Но меня не проведешь. Если профессор Сильвейра объявляется в зале, где проходит пресс-конференция по поводу серийных убийств, а затем разговаривает с офицером, возглавляющим расследование, и его помощником и удаляется в сопровождении агента спецслужбы, – репортер перевел дух, – логично предположить, будто происходит нечто серьезное, не так ли?

– Повторяю, делом занимается полиция. Я в стороне. Ничем не могу помочь.

– А может, не хотите, – зловеще прошипел Альварес.

Себаштиану пожал плечами.

– Сожалею, – сказал он и двинулся прочь.

– Мне ужасно не хотелось бы ставить в известность Гонсалеса, что вы давали мне интервью.

Температура воздуха, казалось, понизилась еще на несколько градусов, хотя и так было довольно холодно.

– Что вы сказали? – переспросил Себаштиану. Выражение его лица сделалось угрожающим.

– Широко известна ваша неприязнь к комиссару. Взаимная, разумеется. Я знаю, что несколько лет назад вы с ним сцепились, и с тех пор он ваш заклятый враг. Убежден, ему едва ли понравится, что вы откровенничаете с прессой.

Себаштиану посмотрел на газетчика в упор, и тот попятился. Альварес облизнул губы и поплотнее обмотал шарф вокруг шеи. Привычным движением он вытер сопливый нос. Его глаза забегали по сторонам, заранее отыскивая пути к бегству.

– Послушайте, – сказал он, – я всего лишь делаю свою работу, и согласитесь, что читатели имеют право…

– У меня нет ни малейшего желания разговаривать с вами, – рявкнул Себаштиану. – И совсем неблагоразумно угрожать мне.

Он отступил в сторону, не спуская с журналиста свирепого взгляда, а затем зашагал по улице, стараясь не оборачиваться. То, что его вычислил такой стервятник, как Альварес, не предвещало ничего хорошего. Альварес принадлежал к числу тех, кто считал журналистскую этику маленьким неудобством. К невинным людям, которые могли пострадать из-за публикации сенсационных материалов, он относился как к неизбежным жертвам в его личной битве за первые строчки рейтинга.

Себаштиану взял первое попавшееся такси, на случай если Альварес идет по пятам, и попросил отвезти его на площадь Олавиде. Но сначала он заглянул в ВИП'с, чтобы купить газеты и запас продуктов на ближайшие несколько дней.

Не успел Себаштиану вернуться домой, как заверещал мобильный. Звонил Давид:

– Есть чем записывать?

Себаштиану расслышал торжествующие нотки в голосе юноши и поспешил взять шариковую ручку и блокнот.

– Это было плевое дело, – заверил Давид.

Себаштиану терпеливо ждал, занеся ручку над листом бумаги. О чем речь? Парень вычислил фамилию врача, подписавшего ходатайство о реабилитации Хуана или источник контрабандного аэрозоля? Впрочем, он скоро узнает.

– Я зашел в Гугл и Альтависта… – парень запнулся и пояснил, на случай если Себаштиану не понял, – поисковые системы.

– Я, конечно, стар, но не до такой степени, – обрадовал его Себаштиану.

– И раскопал два адреса, – продолжал Давид, – где нашлись страницы с ключевым словом, и мне оставалось только набирать разные комбинации с этим химическим соединением, пока я не обнаружил магазин, где он рекламируется: хлорбензилиденмалонодинитрил, аэрозоль, высокоэффективное средство самообороны.

Давид продиктовал ему координаты нескольких таких магазинов и их названия.

– Уверен, в городе гораздо больше точек, где продаются газовые баллончики, но в Сети вывесили рекламу только те, что я перечислил. Это в Мадриде. В Барселоне я нашел еще семь и несколько штук в Бильбао. Если хотите, я могу показать сайты магазинов, но они сделаны чайниками и графический дизайн – полный отстой. Я потратил десять минут, чтобы составить список, – похвастался юноша.

Себаштиану поблагодарил его, не забыв как следует похвалить. Хотя, по словам Давида, любой человек, минимально знакомый с Интернетом, был в состоянии оказать профессору такую услугу. Больше всего парня поразил размах незаконной торговли, процветавшей в Интернете. «Есть даже тесная компашка, которая выставляет на продажу свою печень на Ибэй», – сказал он.

Португалец нажал кнопку отбоя и тотчас перезвонил Морантесу.

– Парень, ты не устаешь меня удивлять, – заявил Морантес, выслушав отчет Себаштиану. – Ты уже разговаривал с Беа?

– Нет.

– Я подъеду к твоему дому примерно через четверть часа.

– В воскресенье? Сомневаюсь, что хоть один магазин работает.

– Тем более тебе нечем сегодня заняться, – возразил Морантес.

– Идет, жду тебя внизу.

Он отключился, успев, впрочем, услышать смешок друга.

В списке Давида значилось пять торговых точек, к которым Морантес, сделав пару звонков, добавил еще столько же. В тот день детективы объехали часть из них: большинство было закрыто, а в тех, что работали, им не сообщили ничего интересного. Морантес наседал на продавцов и угрожал, но безрезультатно. Непростая оказалась задача – заставить типов, не питавших любви к закону, признаться в торговле запрещенными химикатами. В итоге в воскресенье ничего нового они не узнали, и часа через три Себаштиану спокойно вернулся домой.

В понедельник Морантес заехал за Португальцем очень рано. Втроем, вместе с агентом спецслужбы, с кем Себаштиану познакомился недавно поутру на площади Олавиде, они проверили почти весь свой список – и тоже безуспешно. Визит в два оставшихся магазина отложили до вторника.

 

9 апреля, вторник

– Вот он, номер 82.

Себаштиану остановил машину: Морантес, пожаловавшись на раненую руку, уступил другу руль. Это был последний адрес. Как и накануне, Морантес с утра пораньше подхватил Португальца около дома, и, определив маршрут по дорожному атласу, они направились на юг столицы, где находился единственный из оставшихся магазинов. По пути от Олавиде до Хетафе друзья говорили о различных аспектах следствия, главным образом обсуждая данные, собранные НРЦ. Себаштиану попытался выведать у Морантеса подробности о подозреваемом, упомянутом Беатрис, но друг не поддался на провокацию и только иронично подмигнул: «Наберись терпения, Португалец. Мы договорились о рабочей встрече у тебя дома сегодня вечером, и Беатрис тебя просветит». Себаштиану вспомнил пресс-конференцию и понял, что Гонсалес не лгал тогда журналистам. Полицейские действительно имели в виду кого-то конкретного. Но почему они тогда растеряны настолько, что потребовалась его помощь?

Себаштиану не стал докладывать Морантесу о якобы случайной встрече с репортером из «Конфиденсиаль». Он решил не поднимать волну раньше времени, предоставив событиям развиваться своим чередом. Еще неизвестно, что предпримет журналист. Реакция Морантеса бывала непредсказуемой, когда дело касалось четвертой власти.

Они неторопливо доехали по улице Кастельяна до Аточи. Себаштиану вел машину аккуратно, без спешки, чтобы ее не занесло на мокром асфальте, осторожно объезжая ямы и рытвины. Морантес, сидевший рядом на пассажирском кресле, был одет в джинсы, толстый джемпер и светлый плащ. Интуитивно Себаштиану догадался, что косынка, на которой висела больная рука агента, принадлежала Беатрис.

Припарковавшись у входа в магазинчик, они вышли из машины. Узкая дверь лавчонки открывалась на улицу, а слева от нее притулилась микроскопическая витрина – всего около метра в длину. На витрине была выставлена коллекция прелюбопытных предметов, приковавшая внимание друзей. Несусветную грязь стекла слегка маскировали рекламные листовки, старательно налепленные изнутри. Всего листовок насчитывалось штук шесть; одни пропагандировали лекции, курсы и правила самообороны, а другие выглядели как политические памфлеты крайнего толка и призывы к манифестациям под провокационными лозунгами. Дверь неожиданно открылась, и из лавчонки вынырнули бритоголовые юнцы в соответствующем прикиде (кожаные куртки, украшенные заклепками, и военные ботинки), отягощенные килограммами цепей. Их неприятно поразила встреча с двумя взрослыми мужчинами, и, метнув недобрый взгляд на Морантеса, они промаршировали мимо, сунув руки в карманы и сгорбившись под дождем.

Себаштиану наклонился к витрине, рассматривая сквозь мутное стекло вещи, разложенные на невысоких подставках: книги ультраправого содержания, американские кастеты, навахи разного типа, некоторые виды восточного оружия и лотки, заполненные украшениями для пирсинга на любой вкус. Особенно профессора поразило одно из них – в форме черепа. Сбоку, на другом подносе, красовались побрякушки для анального и клиториального пирсинга. Португалец болезненно поморщился.

Рядом в витрине возникло отражение Морантеса.

– Что, интересно?

Себаштиану покосился на Морантеса, сквозь витрину внимательно изучавшего интерьер магазина. Агент явно прикидывал вероятные осложнения, которые могли их поджидать.

– Восхитительно, – пробормотал Португалец.

Морантес критически пригляделся к своему изображению и ладонью смахнул капли дождя с редких волос, еще сохранившихся на висках. Затем он послал деланную улыбку продавцу, хмуро взиравшему на них из-за прилавка, и подобрался.

– Идем, – позвал он.

Друзья вошли и развернулись к прилавку. Продавец-скинхед наблюдал за ними, прижавшись спиной к стене. Не приближаясь к стойке, Морантес обошел магазин, задержался около металлического стеллажа, набитого книгами, и выбрал одну. С притворным интересом он посмотрел на обложку и открыл книгу, действуя раненой рукой с осторожностью. Прочитав несколько страниц, он закрыл брошюру и направился к продавцу.

Лавка была тесной. Стены вплоть до последнего сантиметра были увешаны постерами групп тяжелого и панк-рока, плакатами с изображениями азиатов в боевых стойках и рекламой предлагаемых товаров. Морантес подошел к продавцу и одарил его широкой улыбкой. Ее можно было бы сравнить с улыбкой акулы, что, впрочем, явилось бы вопиющей несправедливостью по отношению к этой твари, так как только усугубило бы дурную славу бестии. Всем своим видом Морантес источал угрозу, что произвело большое впечатление на Себаштиану, хотя он навидался крутых парней.

С левой стороны шторка из пластмассовых бус, прибитая к притолоке, прикрывала дверь в подсобное помещение, откуда доносились переборы гитары и перкуссия ударных в ритме отбойного молотка.

– Знаешь, какой полагается штраф за торговлю контрафактными CD? – улыбнулся Морантес.

Рукой продавец опирался на прилавок, и Себаштиану обратил внимание, что у него на четырех пальцах, от мизинца до указательного, вытатуированы буквы, составляющие слово «гнев». Скинхед не пошевелился и не улыбнулся в ответ Морантесу. С головы до ног парень был затянут в черную кожу и щеголял бесконечными рядами колец, продетых в брови, уши и губы. Себаштиану, стоявший в дверях магазинчика, видел, что за занавеской мелькает тень. В задней комнате кто-то находился.

Морантес застыл молча, не спуская с продавца пронизывающего взгляда. Прошла целая минута. Напряжение в лавочке возрастало. В какой-то момент Себаштиану почувствовал, что по спине побежал ручеек пота. Внезапно дверь магазина распахнулась, и Португальца охватило тревожное чувство смертельной опасности. Вошли два подростка. Увидев, что творится неладное, они развернулись и ретировались без лишних разговоров.

Морантес не шелохнулся. По прошествии времени, показавшегося вечностью, Себаштиану отметил, что скинхед нервно сглотнул.

– Мне не нужны проблемы, сучок, – сказал он.

– Конечно, нет, – согласился агент. – И твоему дружку за занавеской тем более. И всего-то мне нужно, чтобы ты ответил на один пустяковый вопрос. Речь не о тех, кого ты знаешь, так что, думаю, тебя это не напряжет. А я забуду о CD, которые ты штампуешь там, в подсобке, о дерьме, выставленном на витрине, и не стану устраивать тебе веселую жизнь в течение следующих двенадцати месяцев, после чего тебе придется искать себе новое занятие в Австралии.

Парень покосился на занавешенную дверь, затем на Себаштиану и наконец уставился на Морантеса. Он вздернул подбородок, пытаясь спасти последние крохи достоинства, и спросил:

– Чего надо?

Морантес продолжал сверлить его взглядом.

– Во-первых, пусть выйдет твой приятель. Мне действуют на нервы ребята, которые от меня прячутся.

Бритоголовый продавец поразмыслил пару мгновений и крикнул в сторону двери за занавеской:

– Хави, дуй сюда.

Парнишка помоложе, лет пятнадцати, но вида далеко не безобидного показался в проеме и встал, привалившись к косяку в небрежной позе, демонстрируя подчеркнутое равнодушие пополам с подростковой наглостью.

Морантес, сохраняя невозмутимость, продолжал:

– По городу гуляет отморозок, которого я хочу поймать. Он купил в этом магазине газовый баллончик, средство самообороны особого типа – надеюсь, вы понимаете, о чем я, – месяц или два назад.

Фраза повисла в воздухе.

Бритоголовый продавец сделал неопределенный жест, словно он знать ничего не знает, и открыл рот, приготовившись заговорить, но Морантес его опередил:

– У тебя только одна попытка. Если мне ответ не понравится, тебе же хуже. Прикинь сначала, с кем тебе выгоднее дружить: с типом, купившим аэрозоль, или со мной.

Продавец моментально захлопнул рот и, похоже, задумался над предложенными вариантами. Наконец он принял решение.

– Это дерьмо многие покупают.

– Правильно, – подтвердил Себаштиану с порога. Он взвесил имевшуюся в их распоряжении информацию об убийце: человек, знаток Данте, кому Хулио Мартинес спокойно открыл дверь виллы. – Чужак в этом квартале, кого ты не знаешь. Пожилой, хорошо одетый…

Продавец помотал головой.

– За последний месяц? Приятель, я не сижу здесь как на привязи. Иногда мой кузен Како, иногда Хави…

– Како мне говорил, что старый хлыщ покупал баллончик из этих уж месяца два тому.

Себаштиану обернулся к подростку, по-прежнему подпиравшему дверь в подсобку. Руки он засунул глубоко в карманы узких потертых джинсов. Длинные прямые волосы сальными патлами свисали на лоб.

– Старый? – уточнил Себаштиану.

– Старпер, вот и все, – отозвался Хави, передернув плечами. – Како сказал – старик. Но Како торчок. Ему все старики. Он так выражается.

– А может, он внимательный, этот Како. Ваш друг?

Подросток неуверенно покосился на продавца, словно спрашивая разрешения говорить дальше, но скинхед не спускал глаз с Морантеса, который ни на секунду не выпускал его из поля зрения с тех пор, как вошел в лавку.

– Да, дядя. Друг. Но он сейчас не в Мадриде. Подался с парнями в Марокко.

– Хави! – прикрикнул бритоголовый. Подросток ощерился.

– Это ведь не запрещено по закону – сшибать башли? Или как?

– Меня интересует тот говнюк, а как кто шустрит, мне по барабану. Я хочу только вычислить мерзавца, купившего у вас газовый баллончик.

Подросток издал свистящий звук, превратившийся в сдержанный смешок.

– Како сказал, что он док, но, говорю вам, друган вечно ходит обкуренный.

– Хави, мать твою! – Продавец расхрабрился и начал подниматься, но Морантес облокотился здоровой рукой о прилавок и бросил сквозь зубы: «Сядь». Себаштиану выждал пару мгновений. Скинхед поперхнулся и уселся на прежнее место.

– Почему врач?

Подросток криво усмехнулся:

– Како пьет какие-то таблетки, хрен их знает какие, и коробочка лежала на виду. При этом он тянул косячок. Тот чел сказал, что Како так не должен делать, это, мол, уменьшает лечебное действие лекарства, или нечто вроде. Дело в том, что он болтал на той же фене, что и народ из соцзащиты. Ну, знаешь, сучок, вставлял такие невозможные словечки. Понимаешь? По крайней мере так мне Како сказал. Но он почти всегда под кайфом, – повторил он.

– Невозможные слова? Ты имеешь в виду состав лекарства или описание болезни?

– Блин, да не знаю я, дядя. У Како редкая болячка с названием, какое фиг выговоришь. Атот хлыщ точно знал, что к чему. Потому Како и сказал, что он док.

– Здесь у вас осталась хоть одна коробочка из-под лекарства Како? – спросил Себаштиану.

Подросток покачал головой, вытащил черную сигару и прикурил ее. Захлопнув зажигалку «Зиппо» отработанным движением, он прибрал ее в задний карман джинсов.

– У Како есть семья? – поинтересовался Морантес.

Бритоголовый продавец вступил в разговор:

– Послушай, дядя. Како в полном порядке. Здесь у него никого нет. Говорят, его семья из Сарагосы, но я никого не знаю. Время от времени он тут работает, и мы ему платим по чуть-чуть. Ловите своих чудаков и оставьте людей в покое.

Морантес замер на мгновение, затем резко выпрямился.

– Ладно, – протянул он со вздохом и бросил на прилавок визитную карточку. – Если Како тут объявится, тотчас дай знать. Если вдруг выяснится, что он вернулся, а ты не позвонил…

Морантес повернулся к выходу и был остановлен вопросом бритоголового продавца:

– Тот мужик, кого ты ищешь. Что он сделал?

– Рассердил меня, – ответил Морантес, открывая дверь на улицу.

В квартиру позвонили около пяти вечера. Когда Себаштиану открыл массивную деревянную входную дверь, его ожидал сюрприз.

– Черт побери! – воскликнул он. – Я совершенно забыл про модем.

Перед ним стояла молодая парочка из компьютерного магазина.

– Нет же, мы не из-за этого пришли, – сказал юноша. – Я нарыл еще информацию о списках игроков, а так как магазин тут рядом… – Он не закончил фразу. – Мы встретили Бенито в парадном, и он сказал, на каком вы этаже.

– Проходите, – сказал Себаштиану, немало удивленный. Он отступил от двери и сделал приглашающий жест. – Очень вам признателен, что не сочли за труд зайти.

Молодые люди вошли, юноша произвел раскопки в кармане куртки и выудил измятый лист бумаги, старательно расправил и вручил Себаштиану. Давид носил длинные волосы – намного длиннее, чем у невесты, – покрашенные в светлый цвет (хотя под шерстяной шапочкой, как показалось Себаштиану, мелькнул другой, контрастный, оттенок), и серьгу в левом ухе. Парень щеголял в мешковатой одежде в соответствии с молодежной модой (или, во «сяком случае, модой, навязанной сериалами): приспущенных штанах, цветной футболке, джинсовой куртке и шерстяной шапке. Давид был среднего роста, худой и болезненно-бледный, как все коренные мадридцы на исходе зимы. Роса, стриженная гораздо короче, и тоже блондинка, была упакована в умопомрачительно узкие джинсы, кроссовки и черный толстый жакет.

Себаштиану проводил ребят в гостиную и предложил им выпить.

– Нет, спасибо, – отказался Давид. Он с любопытством изучал комнату. В конце концов его взгляд задержался на предмете воистину примечательном. – Красивая доска.

Себаштиану, в свою очередь, посмотрел на большую шахматную доску, покоившуюся на деревянном столике посередине гостиной, на полпути к высокому окну, выходившему на улицу. Шахматные фигуры, искусно вырезанные из слоновой кости и черного дерева, были расставлены в позиции, отражавшей какую-то давнюю незаконченную партию.

– Тебе нравятся шахматы?

– Ух! Он целый день сидит в Интернете – играет, – ответила Роса.

Давид поморщился и с видом великомученика возвел глаза к небу, после чего пояснил:

– Я так и не продвинулся дальше обыкновенного любителя. А вы?

– Я очень давно не играл, – признался Себаштиану. Но тогда ты, вероятно, слышал об Иване Польскаяне.

– Ну конечно! – вскричал Давид, на сей раз опередив подружку. – Он лучший игрок в мире.

– Я встречался с ним на прошлой неделе. Занятный человек.

– Серьезно? И какой он?

Себаштиану рассмеялся:

– Из породы настоящих гениев. Он смотрит на тебя с непроницаемым выражением, так, словно просчитывает каждое твое движение. Это немного пугает. Если представится возможность, как-нибудь я тебя с ним познакомлю.

Роса толкнула локтем своего друга.

– Ах да, у меня вчера выдался свободный вечер, и я побродил по Интернету. И нашел вот это имя, – объяснил Давид, указывая на листок в руке у Себаштиану.

Португалец покосился на бумажку, где было написано: «Госпиталь "Рамон-и-Кахаль"», а сразу вслед за названием «Эмилиано дель Кампо» – имя знаменитого психиатра, члена общества «Друзья Кембриджа». Он изумленно поднял голову.

– Мне известно и имя, и название. Какое отношение они имеют к Хуану?

– Больница и врач, исключивший парня из черных списков. – без обиняков заявил Давид.

Себаштиану вздернул бровь.

– Эта информация размещена в Интернете?

– Она не всякому доступна, – ответил Давид. – Надо знать, как до нее добраться. Кроме того, мне помогли знакомые ребята-компьютерщики. Они занимаются хакерством просто так, из интереса.

– Да ладно, ты же сам все сделал, – встряла Роса. Давид покраснел.

Себаштиану еще раз недоверчиво прочел записи и глубоко вздохнул. У него тотчас появилось множество вопросов, например, почему доктор утаил от него, что лечил Хуана Аласену? Если оглянуться назад, то определенная логика во всем этом была. Госпиталь «Рамон-и-Кахаль» являлся одним из двух государственных центров автономии, специализировавшихся на лечении лудомании, а на плечи дель Кампо, как заведующего отделением клинической психиатрии, ложилась основная ответственность в решении дальнейшей судьбы Хуана Аласены. Но Себаштиану не находил объяснения, почему «друг Кембриджа» не упомянул о своей причастности к делу Хуана. Разве что больного лечил кто-то из ассистентов доктора, и сам он ни о чем не ведал из-за неукоснительного соблюдения коллегой врачебной тайны. Последнее, впрочем, представлялось маловероятным, поскольку его подпись стояла в заключении.

– Послушайте, вы что-то расследуете? – спросил Давид.

– Точно, – подтвердил Себаштиану. – Сотрудничаю с полицией в связи с одним делом.

– Вот так номер, – пробормотал юноша. – О чем речь?

– Мне жаль, но я не могу тебе рассказать. Однако могу тебя заверить, что ты помог мне больше, чем думаешь. И я должен тебе модем, – сказал Себаштиану, поднимаясь.

– Не надо, – ответил Давид, вскинув руки протестующим местом. – Честно.

– Ну нет. Договор есть договор. Ты хорошо поработал и заслужил модем. Это будет справедливо.

Себаштиану разыскал портмоне и отсчитал сумму, запрошенную за модем («недорогой, но из приличных», по выражению Давида), и отдал парню банкноты. Юноша спрятал деньги в обтрепанный бумажник и пообещал отдать чек, как только они снова увидятся.

– Я заброшу тебе ноутбук, чтобы ты установил мне на него все, что нужно, – пообещал Себаштиану. – Что касается компьютеров, то я образец беспомощности.

– Если понадобится что-нибудь для расследования, может, я помогу.

– Какой кретин! – вспыхнула Роса, стукнув парня по плечу. – Как ты поможешь?

– Давид раздобыл очень важные для расследования факты, – поспешил вмешаться Себаштиану. Юноша с обидой покосился на подругу. – Более того, твой интернет-поиск магазинов, где торгуют контрабандными газовыми баллончиками, тоже принес хорошие результаты. Учитывая твой кпд, я без колебаний обращусь к тебе, если мне потребуется информация, – пообещал Португалец.

Ребята ушли, и Себаштиану услышал, как на лестничной площадке Давид набросился на подружку с упреками. «Ты зануда», – сказал он ей. «Ага, но ты меня любишь», – ответила она. У профессора сложилось впечатление, будто девушка вертит Давидом как хочет и намного его взрослее. Парень крепко сидел на крючке.

Себаштиану вернулся в гостиную и продолжил знакомство с отчетами судмедэкспертов. Затем он позвонил дону Клаудио.

– Мне нужно у вас уточнить некоторые факты. Вы знали, что Хуан был пациентом доктора Эмилиано дель Кампо?

– Конечно. Эмилиано – наш близкий друг, и он лично побеспокоился о моем сыне. Что-то не так?

– Нет. Меня только удивило, что доктор скрыл от нас эти сведения.

– Понимаю, – промолвил дон Клаудио. В его голосе сквозила печаль. – Мой сын пытался противостоять болезни, словно она была ниспосланным ему испытанием. Он попросил меня связать его с Эмилиано, но на встречу решил идти один. Хуан обладал множеством недостатков, но в тяжелые минуты проявлял большое мужество и самообладание. И он, наверное, не хотел огласки, поскольку думал, что руководство в НРЦ вряд ли посмотрит сквозь пальцы на его… – он запнулся, подбирая более мягкое выражение, – состояние. Это важно для следствия?

– Не знаю, дон Клаудио. Любые факты имеют значение.

Они еще немного поговорили, и Португалец повесил трубку, расстроенный, что очень многие, оказывается, были в курсе дела, в то время как до него столь деликатная информация дошла с опозданием.

Через полчаса профессор встречал гостей. Поздоровавшись, друзья сразу направились в гостиную вслед за Себаштиану. Беатрис тащила, прижимая к груди, картонную коробку, набитую папками и бумагами. Судя по тому, как молодая женщина наклонялась назад, чтобы сохранить равновесие, коробка была очень тяжелой, однако дама не отдала ценную поклажу Себаштиану, когда тот предложил помощь. Морантес здоровой рукой держал блюдо с майоркинскими пирожками.

– Вкусные, – сообщил он, отдавая Португальцу блюдо. – Пирожки – это идея Беа.

– Неужели? Как кстати.

В гостиной два кресла и бежевый диван располагались вокруг стеклянного стола, где, как на витрине, лежали самоцветы, переливаясь радужными оттенками. Среди камней выделялся один: ярко-синий, почти что цвета электрик, покрытый небольшими наростами, он был величиной с помело средних размеров и весил целый кинтал. Из этой комнаты полукруглый арочный проем вел в столовую, все пространство которой практически полностью занимали громадный стол красного дерева и восемь английских стульев. Себаштиану предполагал, что их английское происхождение явилось следствием пылкого увлечения матери викторианской мебелью; впрочем, она восхищалась любым куском дерева, привезенным с Британских островов. После переезда в Мадрид мать стала владелицей одного из первых антикварных магазинчиков на улице Листа в квартале Саламанка. Себаштиану смутно помнил историю приобретения лавки меньше чем за миллион песет: чем дальше, тем больше предание обрастало мелкими подробностями, и ему с трудом удавалось уследить за всеми хитросплетениями сюжета. Он так и не узнал, по какой причине мать вдруг продала магазин, отказавшись от процветающего предприятия – маленького подвальчика, полного грез.

У стола с фланга стоял массивный старинный комод, где обычно хранилось столовое белье. Дальнюю стену закрывал гобелен, родной брат того, что красовался в прихожей (безупречные римляне в сандалиях, тощие собаки и виноград), там же находилась и пара полок с серебром, потемневшим от времени, несмотря на старания дочери Бенито.

Накрыв стол красного дерева скатертью, Себаштиану попросил Беатрис поставить коробку с краю, рядом с его ноутбуком и стопкой тетрадей, купленных утром. Беатрис осторожно опустила коробку на стол и правой рукой поправила непослушную прядь, выбившуюся из косички. Молодая женщина была почти без макияжа и одета в удобные джинсы.

– Беа в курсе утренних событий, – заметил Морантес, подразумевая информацию, полученную в магазине в Хетафе.

– Я отдала приказ о задержании этого Како, – сказала Беатрис. – Зная кличку и учитывая его прежние судимости за употребление наркоты, найти его досье в нашей компьютерной базе оказалось нетрудно. Он действительно сейчас в Марокко. Его выезд зарегистрирован на таможне. Как только он ступит на испанскую территорию, мы возьмем его за шкирку и притащим в Мадрид.

Себаштиану кивнул и сказал:

– Мне уже приходило в голову раньше, что убийца, возможно, врач. Похоже, так считает и наш Како. Если гипотеза подтвердится, мы однозначно продвинемся вперед в расследовании. С другой стороны, нас могут заманивать в тупик с помощью ложных улик. Соответствует, – он сделал небольшую паузу и продолжил не без ехидства, – портрету вашего таинственного подозреваемого?

– Боюсь, что нет.

Беатрис сняла пиджак, оставшись в броском облегающем бордовом свитерке, явно предназначенном для того, чтобы доводить мужчин до инфаркта, и начала выгружать содержимое из коробки. Морантес уселся справа от младшего инспектора, а Себаштиану прислонился к громоздкому комоду с ящиками, занимавшему левую стену в столовой.

– Как я тебе говорила, – начала Беатрис, – существует некто, у кого есть все основания ненавидеть Мартинеса, но, к несчастью, он не может быть тем серийным убийцей, которого мы ищем. Одним словом, я оказалась в затруднении. Позволь, я расскажу, как Мартинес провел предпоследний вечер своей жизни. За день до смерти наш толстяк адвокат организовал фуршет у себя дома, пригласив теплую компанию сослуживцев: директоров и адвокатов фирмы, консультантов, секретаршу, парня из технического бюро и так далее. Мартинес пользовался любым предлогом, чтобы закатить вечеринку. Всего прием почтили присутствием восемнадцать человек, в том числе и некий тип по имени Хакобо Рос.

Пуэрто покопалась в своей картотеке и вытащила тоненькую голубую папку. Открыв ее, Беатрис зачитала следующую характеристику:

– Хакобо Рос, двадцать девять лет, делопроизводитель из команды Хулио Мартинеса. Бросил изучать адвокатуру на первом курсе и фактически работает или работал мальчиком на побегушках в отделе несчастного покойника: приводил в порядок архивы, помогал понемногу мэтрам на стадии предварительного расследования, рассылал извещения. Рос, не обладая выдающимися способностями, попал в известную адвокатскую контору по протекции (чей-то влиятельный папа был в долгу у другого влиятельного папы и так далее) и выполнял несущественные поручения. Примечательной чертой Роса, на которую нельзя не обратить внимания, поскольку она вписывается в общую картину как по заказу, является его избыточный вес: он весит сто пятьдесят килограммов, и писаным красавцем его точно не назовешь.

Беатрис продолжила, сверившись с записями:

– В юности он женился на землячке, недавно развелся, детей в браке не было. На самом деле жена его бросила – будто бы он не удовлетворял ее сексуально, чем лично я нисколько не удивлена, учитывая все вышеизложенное.

Беатрис перевела дух и ринулась дальше:

– Коллеги сообщили нам, что он терпеть не мог Мартинеса, и сей факт подтвердил судебный врач, психолог, беседовавший с Росом. По свидетельству врача, Рос страдает тяжелой формой паранойи, нашедшей выражение в лютой ненависти к шефу. Со временем направленная злоба достигла таких масштабов, что буквально сделалась смыслом его существования. Мартинес был живым примером того, кем Росу стать не светило: обаятельного, успешного, богатого баловня судьбы. К тому же Мартинес прослыл ловеласом, хотя оба они отличались непомерной тучностью. Вспомните, что Мартинес по классификации Данте – чревоугодник, но он был чревоугодником респектабельным, общительным и состоятельным, что привлекает определенный тип женщин. Идем далее: поводом для празднования послужило успешное завершение особо выгодной сделки, и Мартинес не поскупился на выпивку, угощая своих гостей. Лучшие вина, текила, виски – всего вволю и в свой черед. Мартинес имел основания радоваться: как лицу, ответственному за выполнение контракта, ему полагался сладкий кусок в виде комиссионных по итогам сделки. Но адвокат допустил непростительную оплошность, в конечном счете ставшую причиной его смерти. Он забавы ради выставил Роса посмешищем перед сослуживцами. По рассказам свидетелей, Мартинес жестоко высмеял подчиненного, что тому совсем не понравилось.

Себаштиану следил за повествованием, не понимая, к чему клонит Беатрис: Рос – серийный убийца? Невозможно.

– На следующий вечер перед виллой Мартинеса остановилась машина, и из нее вышел человек. Вероятнее всего, он и прикончил затем адвоката. Гость позвонил в дверь и вошел в дом, не встретив никакого противодействия со стороны жертвы. Если это был Рос, Мартинес впустил бы его без колебаний. Началась драка, и чем она закончилась, мы знаем. Я избавлю вас от подробностей, но следы Роса обнаружены повсюду.

– И что тут странного? – не утерпел Себаштиану. – Он гостил в доме накануне.

– Верно, – согласилась Беатрис. – Но я имею в виду не отпечатки пальцев, учитывая, что наш убийца обычно надевает резиновые перчатки. В отчете, который я тебе давала, этот факт не упоминается. На полу мы нашли клок волос, по всем признакам вырванный из головы нападавшего в пылу яростной борьбы. По заключению экспертов прядь волос выдрана из шевелюры Роса. Судмедэкспертиза показала, что под ногтями Мартинеса находились частицы эпидермиса и они генетически соответствуют пробам, взятым с кожи Роса. Тщательный анализ ДНК также подтвердил, что моча, обнаруженная на унитазе – а заметим в скобках, по словам горничной, туалет был тщательно вымыт утром, – принадлежала Росу.

Беатрис замолчала. Ее сообщение повергло Себаштиану в полное недоумение. Переварив услышанное, Португалец разжал скрещенные руки, снялся с места на краю комода и опустился на стул. Получалось, убийца – Рос, однако…

– А остальные эпизоды?

Беатрис откинулась на спинку стула.

– В этом главная проблема. В день смерти Ванессы Побласьон Рос находился в Севилье. А в ночь похищения Аласены он навещал родителей, которые живут в провинции. Его алиби в обоих случаях подтверждено показаниями многих свидетелей. Возможно, у него есть сообщник, или свидетели лгут.

– А Данте? «Предсмертные» записки? И гипотетический врач, купивший газовый баллончик? Вряд ли это Рос.

– Я тоже так считаю, – сказала Беатрис. – Если бы не ты и установленные тобой факты, Рос давно загорал бы в камере.

Все вещественные доказательства, изъятые на месте происшествия, по заключениям судебных медиков и экспертов, обличают его. Нашего таинственного убийцу.

– У меня есть еще новости, – обрадовал друзей Себаштиану. – За неделю до смерти Хуан Аласена был исключен из реестра лудоманов с разрешения врача из госпиталя «Рамон-и-Кахаль».

– «Рамон-и-Кахаль»? – вскинулась Беатрис.

Себаштиану нахмурился.

– Что тебя удивляет?

– Продолжай, я тебе потом объясню, – сказала Беатрис.

– Итак, упомянутое разрешение подписал заведующий психиатрическим отделением доктор Эмилиано дель Кампо.

– Кто он такой? – спросила Беатрис.

Себаштиану вкратце изложил биографию достойного члена общества «Друзья Кембриджа».

– Я поговорю с доктором завтра утром. Он был близким другом моего отца. Более того, я недавно с ним виделся.

– О, неужели? – встрепенулся Морантес.

Себаштиану пожал плечами. Он лаконично сообщил об отношениях, связывавших доктора дель Кампо с дядей Орасио Патакиолой, и о разговоре, состоявшемся на заседании общества на улице Баркильо.

– У меня нет его телефона, – закончил он, – но утром я смогу его раздобыть.

Мысленно он сделал пометку, что должен завтра позвонить дяде Орасио. Беатрис достала из сумочки шариковую ручку и записала что-то в блокноте. Себаштиану покоробило, что имя авторитетного врача фигурирует теперь в записной книжке младшего инспектора полиции, но что поделаешь. Беатрис взглянула на часы и отметила в начале страницы дату и время.

– Это действительно любопытно, – пояснила она. – Я бы хотела побеседовать с твоим другом дель Кампо и узнать, подписывал ли он лично реабилитацию Аласены. Возможно, мы напали на след. Послушайте, тема врачей и больниц всплывает ведь не в первый раз, а уже в третий, – сказала она с удовлетворенным видом. Она дождалась реакции своих коллег и, насладившись затянувшейся паузой в полной мере, продолжила: – Помните, в гостях у Морантеса вы завели речь о первом круге, сказав, что жертвой мог стать новорожденный? Я навела справки и выяснила, что несколько месяцев назад в мусорном контейнере больницы обнаружили труп младенца. Детективы нашли грязный клочок бумаги, пришпиленный к одеялу, в которое был завернут ребенок. Но поскольку эта смерть шла первой в ряду, то вещественное доказательство осело в архивах. А так как мы лишний раз стараемся не распространяться о записках, то следственная бригада не усмотрела никакой связи своего послания с нашими. Нам ничего не сообщили и вспомнили о нем, когда я пустилась на поиски и обратилась с вопросами в другие опергруппы. Бюрократия.

Беатрис передала Себаштиану фотокопию записки.

«Если то, что тебя окружает, мало похоже на то, о чем ты мечтаешь, нет смысла приходить в этот мир. Ты еще не согрешил, но твои хрупкие плечики уже отягощены, словно неподъемным ярмом, скверным наследием предков. Ты еще не согрешил, но твое будущее уже исполнено страданием, тщетными усилиями и бессмысленной работой. Ты еще не согрешил, но твоя судьба уже написана. Зачем жить, если жить невозможно?»

Заведомо зная ответ, Себаштиану все же уточнил, где нашли младенца. В госпитале «Рамон-и-Кахаль»? Беатрис улыбнулась: «Награда рыцарю».

– Дамы и господа, следующий шаг совершенно очевиден. Мы должны нанести визит в эту знаменитую клинику, и как можно скорее, – нараспев протянул Морантес.

Себаштиану выразил согласие, и они договорились встретиться утром у входа в больницу. Детективы собирались начать с разговора с заведующим, а дальше, возможно, удалось бы размотать «медицинскую ниточку», как окрестил ее Морантес.

* * *

Около семи вечера Себаштиану отправился на кухню за пивом. Шагая по длинному коридору, он воспользовался моментом, чтобы упорядочить свои мысли и хоть немного разобраться в этой головоломке. Если Рос убил Мартинеса, кто же тогда убил остальных? И кем был таинственный врач из лавки ультраправого толка в Хетафе? Госпиталь «Рамон-и-Кахаль» все больше выдвигается на первый план.

Из холодильника Португалец достал три бутылки пива «Хейнекен» и поставил на поднос вместе с высокими пивными бокалами. Добавив к пиву коробочку арахиса и картофельные чипсы, Себаштиану двинулся в сторону столовой, стараясь не опрокинуть поднос.

Профессор вошел в комнату и поставил закуску на стол красного дерева. Подавая пиво, он спросил:

– Рос страдает диабетом?

Ему вспомнился осколок ампулы инсулина со стоянки у казино.

– Хороший вопрос, – заметила Беатрис, – и ответ утвердительный. Как я говорила, все улики указывают на нашего тучного, больного гипергликемией сеньора Роса.

– Если убийцы – разные люди, получается, что все больны диабетом. И оставляют одинаковые «предсмертные» записки на месте преступления. И следуют аналогичному сценарию, прописанному в «Божественной комедии». Но такого быть не может, если только они не вездесущи, – подытожил Морантес.

Себаштиану откупорил бутылки и подвинул пиво и бокалы гостям.

– Беатрис, по-твоему, у Роса хватит ума сплести столь затейливую и чудовищную интригу?

Младший инспектор сделала неопределенный жест, словно говорила: «Рос туповат, но и не такие чудеса случались». Себаштиану пригладил волосы и на мгновение крепко зажмурился.

– Возможно, что убийцы разные, – медленно проговорила Беатрис. – Ролевая игра?

– Или заговор «Союза диабетиков»? – Морантес закатил глаза. – Лично меня живо интересует, как ты разузнал о больнице и враче?

– Из Интернета с помощью симпатичной парочки влюбленных из местного магазина, торгующего компьютерами. Только не спрашивай, как я с ними поладил и как познакомился.

– Стоило бы побеседовать с ними, хотя бы просто так, из любопытства, – заявил Морантес. – Где находится магазин?

– На противоположной стороне площади. Юношу, который стоит за прилавком, зовут Давид.

– Чудесно. Ты пока приготовь что-нибудь поесть. Я скоро вернусь.

– Эй, Морантес, не вспугни мне ребят.

Морантес посмотрел на Португальца с невинным выражением лица.

– Moi?

Морантес действительно не задержался и вернулся в сопровождении юной парочки. Ребята вошли в квартиру, еще не до конца оправившись от изумления, и Себаштиану без труда представил, какую историю они расскажут друзьям. Зная Морантеса, он не сомневался, что тот предъявил молодым людям удостоверение сотрудника спецслужбы.

За то короткое время, что они провели наедине, Беатрис и Себаштиану успели систематизировать информацию, нахохлившуюся в их распоряжении: заключения экспертов, «предсмертные» записки, показания свидетелей, фотографии и видеосъемка (мест преступления, выявленных следов и вещественных доказательств), сделанные опергруппами. Себаштиану предпочитал по возможности сосредоточиться на составлении психологического портрета преступника. Также ему хотелось уяснить, почему убийца выбрал в качестве сценария именно «Божественную комедию».

На кухне они с Беатрис приготовили скромный ужин: горячие бутерброды, салат из помидоров с сыром моцарелла, сыр и паштет, купленные Марией, дочерью привратника.

– О чем ты думаешь? – спросила Беатрис.

– О врачах и больницах, – ответил Себаштиану.

– Завтра разберемся.

– Привет, молодые люди, – встретил Себаштиану Давида и Росу, открывая им дверь. Он доброжелательно им улыбнулся, чтобы успокоить, хотя ребята не казались особенно встревоженными. Напротив, Давид застенчиво улыбался, а Роса держалась, как обычно, надменно и сдержанно. Себаштиану проводил их в гостиную, и они автоматически заняли те же места, где сидели днем.

– Хочу вас представить младшему инспектору Пуэрто, – сообщил Морантес. – Она ведет следствие, о котором я вам толковал, и у нее есть к вам вопросы. Не волнуйтесь и отвечайте как на духу.

Беатрис подошла к ребятам и уселась на подлокотник дивана. Себаштиану подумал, что будь его мать жива, она не удержалась бы от замечания.

– Итак, рассказывайте.

Давид, часто прерываемый репликами Росы, говорил долго и сумбурно. Изъясняясь короткими и туманными фразами, он поведал о пари с Себаштиану и о том, как бросил клич о помощи друзьям-хакерам в Сети, как блуждал по виртуальному пространству и нашел в результате искомую фамилию психиатра. Ребята признались, что побывали на нескольких частных серверах, взломав систему защиты, но тут уж ничего не поделаешь – из песни слов не выкинешь. Наконец Давид иссяк и сказал, пожимая плечами:

– Вот и все.

– А вы знаете, что компьютерное пиратство считается преступлением? – Беатрис уставилась на них не мигая, выдерживая паузу. Потом она сменила гнев на милость и предупредила, погрозив им пальцем: – Смотрите, не влипните, ясно?

Оба кивнули. Себаштиану заметил, что Давид слегка поперхнулся, но Роса по-прежнему смотрела с вызовом, чуть прищурившись и вздернув верхнюю губу. Португалец почувствовал, что девушка приготовилась дать отпор, и вмешался, желая избежать неприятной сцены.

– Ребятки, огромное вам спасибо за помощь. У нас впереди много работы, так что еще увидимся. – Он встал и проводил парочку к выходу.

На лестничной площадке Роса обернулась.

– Полицейская – очаровашка, – шепотом поделилась она. Себаштиану оставил ее наблюдения без ответа.

– Имей в виду, хоть эта штучка разозлилась, мы по-прежнему готовы помогать, – сказал Давид, стоя у лифта.

Португалец благодарно кивнул.

– У меня есть номер твоего мобильника. Если мне что-то понадобится, я позвоню. – Затем он показал назад через плечо большим пальцем и сказал, напутствуя: – И позаботься, чтобы мы все не угодили в каталажку.

Себаштиану вернулся в столовую и уселся за стол. Морантес разговаривал по телефону.

– Что тебе вздумалось пугать детишек? – упрекнул он Беатрис.

Женщина фыркнула и засмеялась:

– Профессура хорошая, легаши плохие.

Себаштиану ссутулился, и по лицу его скользнула гримаса боли.

– Спина ноет? – участливо спросила Беатрис.

Себаштиану покачал головой.

– Ерунда. Определенно, – продолжал он со вздохом, – я не отказался бы сегодня вечером проветриться. Я просидел взаперти несколько дней, и мне не мешает отвлечься. В газете я читал, будто в кафе «Централ» дают хороший джазовый концерт. Пойдешь?

Беатрис мягко улыбнулась, не размыкая губ, уголки сочного рта дрогнули.

– Конечно.

Морантес дал отбой и звучно хлопнул в ладоши.

– О чем речь? – вмешался он в разговор.

– О последнем трупе, – не моргнув глазом откликнулась Беатрис. – Продолжаем.

– Ладно, – согласился Морантес, хотя Себаштиану показалось, что на губах агента H PU, обозначилась ироническая ухмылка. – Обсудим за ужином, а то я умираю от голода.

– Пятый круг, – ровным тоном говорил Себаштиану, расставляя тарелки на столе. – Вспыльчивый цыган с бесконечным числом задержаний за плечами, «гневный», в терминологии Данте, причастный к миру наркобизнеса, умер, захлебнувшись грязью. Что вы обнаружили на месте преступления?

Беатрис перечислила по памяти:

– Прежде всего серебряную подкову с запиской. В принципе в Мадриде есть лавочки, где можно найти такого рода товар, но нам пока не повезло. Плюс отпечатки подошв и протекторов, прядь волос. Наверное, Гарсиа пытался сопротивляться. И ни одного свидетеля. Один наш человек в течение двух дней опрашивал жителей квартала, но там все как один слепые, глухие и страдают амнезией. Как обычно.

– С корнями? Я имею в виду волосы, разумеется, – уточнил Морантес.

Беатрис кивнула, и Себаштиану улыбнулся. Только волосы ничего не дают; без корней невозможно установить ни пол, ни даже возраст, а цвет, скорее, может сбить с толку, чем помочь, учитывая многообразие оттенков пигментации. Конечно, вероятность, что структура волос у двух разных людей совпадет, ничтожно мала, но без корня нельзя сделать полноценный анализ ДНК, а в суде неполная экспертиза не считается доказательством.

Себаштиану разложил по тарелкам бутерброды, салат и паштет и наполнил рюмки риохийским вином.

– Хорошо. Когда будет готов анализ проб ДНК?

Сравнение образцов ДНК из проб мочи, взятых с мест убийства Мартинеса и Хуана Аласены, с результатом анализа волос даст точный ответ на вопрос, совершил все три преступления один человек или убийц больше.

– Через несколько дней, не раньше. У криминалистов на руках материалы по делу, связанному с ЭТА, что относит его к числу наиболее приоритетных, – пояснила Беатрис. – С доказательствами, однозначно изобличающими Роса, придется подождать.

– А записка? – спросил Себаштиану.

– Как всегда, никаких отпечатков. На сей раз бумагу исследовали с помощью лазера. Зато мы нашли упаковку из-под перорального инсулина.

Коробка, по словам Беатрис, лежала посреди дороги, неподалеку от тела. Пероральный инсулин заменяет суспензию для инъекций. Очевидно, лекарство принимал убийца. Беатрис с усталым видом шлепнула на стол досье.

– Судя по всему, «предсмертная» записка отпечатана на том же принтере, что и прежние, шрифтом «курьер» размером в двенадцать пунктов. Не самый употребительный шрифт текстовых редакторов, по умолчанию чаще выставляются гарнитуры Times New Roman и Arial. Кое в чем нам повезло: убийца оставил отпечатки подошв на мягкой земле под кустом, который и уберег их от дождя. Так что мы установили даже обувную фирму и размер ноги – к лучшему или худшему, в зависимости от точки зрения.

– И? – не вытерпел Себаштиану.

– Следы не совпадают с теми, которые мы находили на месте других преступлений. Значит, еще один убийца?

Себаштиану вскочил и начал расхаживать по комнате. Он стиснул зубы и медленно выдохнул через нос.

– Мне кажется, мы должны изменить подход. Тут мы столкнулись с несколькими убийцами.

– Которые действуют весьма согласованно, – вставил Морантес. – Окончательным подтверждением станут результаты анализа ДНК из проб мочи.

– Я постараюсь ускорить дело, хотя в лаборатории завал, – пообещала Беатрис. – Скоро мы получим результаты.

Они немного помолчали, потом Морантес сказал:

– Лично мне кажется, ребята, что мы забегаем вперед. В соответствии с известной вам книгой следующей жертвой может стать член какой-нибудь секты. Каин действует с размахом и способен для большей наглядности наказать лидера этой самой секты. Что, невзирая на лица, было бы достойно уважения.

Себаштиану фыркнул и, сцепив руки на затылке, потянулся на стуле, так что захрустели шейные позвонки.

– Я просчитывал вероятности, и существует еще один вариант: мусульманин, – пояснил он. – Видите ли, хотя влияние ислама в средневековом обществе не проявлялось в явной форме, воздействие мусульманской культуры заметно сказывалось в интеллектуальной сфере и науке того времени. В таких областях, как математика, алгебра, тригонометрия, медицина и астрономия, триумфальный прорыв был совершен, когда начали переводить арабские тексты. С другой стороны, католическая церковь по разным причинам занимала непримиримую позицию по отношению к исламу, и Данте всем сердцем разделял эту точку зрения. В сущности, Данте испытывал глубочайшую неприязнь к чуждой религии не только потому, что она была далека от истинной и праведной веры. Главное, что она стала причиной нового раскола. Данте осуждал мусульманство за то, что верующие на Востоке отринули христианство, приняв учение Магомета. А его в средние века воспринимали как вероотступника. Не вдаваясь в подробности, Магомет питал глубокое почтение к личности Христа и считал его величайшим пророком. Однако когда в 610 году нашей эры Магомет начал проповедовать, римская церковь провозгласила его еретиком.

– И что из этого следует?

– Итак, первую ссылку на мир ислама в Аду мы встречаем в Песни VIII, посвященной пятому кругу. Данте и Вергилий достигают города Дита, за стенами которого «встают его мечети, багровея». Второе упоминание мы находим в Песни XXVIII, соответствующей восьмому кругу, где томятся Магомет и Али, его зять, претерпевая страшные муки: один – с распоротым туловищем, другой с раскроенным надвое черепом. Будь я на месте убийцы, я бы непременно обратил внимание на эти красноречивые указания. А мусульман в Мадриде предостаточно.

До конца вечера они обсуждали эту тему, снова и снова анализируя все факты и обнаруженные следы. Друзья поужинали, и в одиннадцать часов Морантес откланялся: ему надо было рано вставать, и он хотел выспаться. Беатрис и Себаштиану проводили его немного по пути в кафе «Централ».

Старик вышел на улицу и решительно направился к станции метро «Латина». Часы показывали больше одиннадцати вечера, и доминиканские шлюхи уже давно освободили его комнату. Но заслуженный отдых он сможет позволить себе только через несколько часов, не раньше. Сначала он должен досконально изучить обстановку в арабском иммиграционном центре, в квартале Чуэка, чтобы действовать наверняка и осуществить задуманное. 0,н не хотел ничего оставлять на волю случая, как полководец, готовившийся развернуть масштабную военную кампанию. Тысячу раз он все тщательно взвесил, продумал каждую деталь, просчитал любые вероятности. Сумасшедший? Старик не верил в безумие, он верил в судьбу. Кто может дать определение безумию? Кто задает исходные параметры? Общество? Врачи? Эти кровопийцы не имеют права его судить. Если только доктор, но тот не осуждал: доктор понимал его и ободрял. Да, отраженные лица разговаривали с ним, преследовали днем и ночью, но разве видения – признак безумия? Это были лики прошлого, и судьба велит избавиться от них. Его судьба. Его одержимость.

Старик шел быстрым шагом, окрыленный; его воодушевление проистекало из твердой решимости, которую он обрел после долгих сомнений. В метро старик юркнул в последний вагон и выбрал место подальше от немногочисленных попутчиков. Он искренне ненавидел метро: узкий тоннель в недрах земли. Подземный путь среди скважин и канализационных труб. Среди отбросов и нечистот. Здесь скверно пахло – спертым воздухом подземелья и тюрьмы. Состав затормозил на одной из станций, и в поезд вошли три человека: невероятно грязный араб, его жена и маленький ребенок. Женщина была необъятных габаритов и одета с ног до головы в черное – как в кинофильмах. Она вела ребенка, который крепко вцепился в ее руку. «Мать твою, только бы они сели в другом конце вагона, – мысленно вскричал он. – Туда, идите туда! Нет, Господи, только не это». Ребенок прыжком отскочил от матери и бегом кинулся в его сторону, плюхнувшись на сиденье напротив убийцы. Мальчишка хитро посмотрел ему в лицо и показал язык. Женщина приблизилась, пошатываясь из-за тряски вагона, и грузно опустилась рядом с убийцей, схватила ребенка и усадила к себе на колени. От нее несло какой-то дрянью. Убийца попытался деликатно отодвинуться подальше, чтобы телом не соприкасаться с теми двумя. И уперся в поручни, так как его место было последним в ряду. Мальчишка вновь высунул язык, и мать резко прикрикнула на безобразника на непостижимом языке.

Это произошло много лет назад. Убийца служил легионером в Сеуте и, как многие его товарищи, старался подзаработать на стороне, за мзду оказывая услуги местному населению. и проворачивая разные делишки, так или иначе связанные с контрабандой. Он разбирался с теми поселенцами с полуострова, кто наезжал на арабов, охранял одного состоятельного марокканца, когда возникала необходимость, и в результате денежки на веселую жизнь у него водились. Бесконечно долгие, тяжелые годы. Его ненависть к местным жителям возрастала по мере того, как месяц проходил за месяцем. Однажды ночью дело обернулось плохо. Он подрядился разгружать на рассвете партию гашиша на пляже Сеуты. Около быстроходного катера собралось не меньше дюжины человек: три его приятеля из легиона, полдюжины местных аборигенов и в числе прочего сброда неясного происхождения, как ему показалось, один испанец и парочка латиноамериканцев. Появление сторожевого катера привело к вооруженной стычке. Патруль выскочил из ночи внезапно, с прожекторами и громкоговорителями, выплевывавшими команды: четверо парней, честно исполнявших свои обязанности, против отряда головорезов, вооруженных до зубов. Через несколько минут пылающий, как костер, неуправляемый катер дрейфовал по течению, а члены экипажа были мертвы или умирали на палубе. Баркас с гашишем все-таки разгрузили, но арабы не усомнились ни на миг, что их предали легионеры. Когда наемная команда закончила работу, арабы открыли огонь. Старик оказался единственным, кто выжил. Его товарищи погибли, изрешеченные пулями контрабандистов. Он остался лежать на пляже, медленно истекая кровью, пока не прибыл наряд жандармов. Раненого арестовали и осудили за убийство, контрабанду, наркоторговлю и другие преступления: валяясь в горячечном бреду в госпитале, он признался во всем. Десять лет он гнил в вонючей тюрьме в Сеуте, окруженный маврами, которые вымещали на нем ненависть к испанским поселенцам. Каждую ночь старик вспоминал пытки и насилие и видел надвигавшиеся на него ухмылявшиеся рожи сокамерников. Вот так весело он проводил ночи и просыпался по утрам мокрый от пота.

Убийца старался не смотреть в темные окна перед собой. Совершенно ни к чему, чтобы рядом с его отражением опять возникли эти лица. Выходя из вагона и расставаясь с арабским семейством, он испытал облегчение. До станции «Кальяо» пришлось добираться с двумя пересадками, там он сошел с поезда и поднялся наверх, очутившись на Гран-Виа. Он двигался по внутренней стороне тротуара, обтирая фасады зданий и неуверенно озираясь. Мимо него проскочили две девушки, спешившие на свидание, и он обернулся, глядя им вслед. У девушки справа фигурка была получше, чем у подружки, и из-под куртки мелькала обтянутая платьем аппетитная попка. Через пару метров девушки остановились и нырнули в бар. На несколько мгновений улицу заполнила ритмичная современная музыка и вывела его из оцепенения, словно пробудив ото сна. Убийца возобновил свой путь. Он решительно тряхнул головой. Сосредоточенность. Ему нужно сосредоточиться. Нельзя отвлекаться на какие-то там юбки. Сегодня он ограничится изучением обстановки, но завтра наступит решающий день. Завтра он хладнокровно («с хирургической точностью», как выразился доктор) исполнит свою миссию, подбросит записку, и, возможно, жизнь начнется заново.

В это самое время в другой части города молодой профессор и его спутница входили в джаз-клуб. Кафе «Централ» находилось на площади Анхель, и с улицы сквозь широкие окна можно было различить круглые столики, окружавшие сцену. У входа большая афиша приглашала послушать квартет. Вечер стоял морозный, но в переполненном зале клуба, нагретом теплом тел и дыхания, было жарко, поэтому они не раздумывая сняли пальто у входа. Себаштиану порадовался, что вечером сообразил заказать столик по телефону. Им пришлось проталкиваться сквозь толпу в поисках официанта.

Группа, включавшая контрабас, фортепьяно и ударные, во главе с нью-йоркцем Бобом Сэндзом (саксофон и тенор) завела для разогрева первые такты песни «Все, что ты есть», медленную композицию, идеальную, чтобы размять пальцы. Себаштиану и Беатрис проследовали за официантом к свободному столику и уселись.

– Что будешь? – спросил Португалец. В конце концов он заказал два джин-тоника. – Я все время думаю о Каине, – начал он.

Беатрис приподняла брови.

– Ты что, никогда не отдыхаешь? – спросила она.

– Во время расследования – никогда. Я прекрасно знаю, что правило номер один – не принимать все слишком близко к сердцу и сохранять дистанцию, но я просыпаюсь каждую ночь с мыслью, что лишний час сна может стоить кому-то жизни.

Официант прервал беседу, подав напитки, а затем они некоторое время ни о чем не разговаривали, слушая саксофон. Себаштиану исподволь поглядывал на Беатрис, убеждаясь, что с каждой минутой она кажется ему все красивее. Ее привлекательность оттеняла и усиливала во много крат обволакивающая чувственность, устоять перед которой было невозможно. С рассеянным видом, обратившись к сцене, Беатрис помешивала указательным пальцем напиток в бокале, так что кубики льда позвякивали о стекло и пузырьки тоника, лопаясь, вскипали на поверхности. Потом женщина поднесла палец ко рту и облизала его. Она повернула голову неожиданно, и Себаштиану поспешил отвести взгляд. Когда он снова осмелился посмотреть на спутницу, она наблюдала за ним с затаенной улыбкой. То ли у Себаштиану разыгралось воображение, то ли приглушенный свет в кафе создавал такой эффект, но ему показалось, что глаза Беатрис блестели жарко и томно.

– Я давно хотела спросить тебя, еще после пресс-конференции…

Себаштиану жестом дал понять, что внимательно слушает.

– Отчего такая любовь к моему шефу?

Португалец изобразил покорность судьбе.

– Несколько лет назад Интерпол проводил расследование. Он приехал в Лондон как представитель правоохранительных органов заинтересованной страны в связи с делом, в котором я тоже участвовал. Речь шла об испанском гражданине, отличавшемся особой свирепостью: он поедал свои жертвы, а их головы хранил в холодильнике для сексуальных забав. В конечном итоге нам несказанно повезло: преступник совершил ошибку, и мы его поймали. И вот как-то раз я столкнулся с твоим шефом в доме одной из жертв. Он везде совал свой нос, запросто, как у себя дома. Его нисколько не волновало, что он следит на месте преступления. Он даже стряхивал пепел на пол. Я вышел из себя и добился, чтобы его отстранили отдела. Сомневаюсь, что ему это понравилось.

Брови Беатрис опять поползли вверх.

– Боже ты мой! – воскликнула она. – Уверена, ему это совсем не понравилось. Определенно я должна была рассказать ему о твоей теории.

Себаштиану прищурился и возмущенно фыркнул.

– А что ты хочешь? Он мой шеф, и если он разнюхает, то прощай моя карьера, – сказала она, оправдываясь. – Или арестует меня за неподчинение. Ты же знаешь повадки Гонсалеса.

Джаз-банд, отыграв первые композиции, медленные и лиричные, набрал обороты и перешел к более быстрым ритмам «Полночи» Телониуса Монка. Себаштиану оторвал взгляд от сцены и посмотрел изучающе на Беатрис: броский бордовый свитерок, большие карие глаза, кисти рук с длинными пальцами, скулы совершенных очертаний, изящный подбородок.

– У нас будут проблемы. Что ты ему сообщила?

– Почти все: о Данте, о том, что ты помог вначале с психологическими разработками…

– Вначале? – язвительно переспросил Себаштиану. Он поставил бокал на стол и наклонился к Беатрис. Женщина злорадно улыбнулась.

– Господи, все, то есть всю подноготную, я и не собиралась ему рассказывать. – Она рассмеялась. – Я не дура. Он подозревает, что ты тут вертишься вокруг этого дела, но считает, что мы не обращаем на тебя внимания. В настоящий момент он тебе не помеха.

– Если он сообразит, что к чему, он может стать очень назойливым.

Улыбка Беатрис пропала.

– Если он сообразит, мой дорогой профессор, он может стать хуже, чем назойливым.

Дверь бара открылась, впустив поток холодного воздуха и маленького человечка, утопавшего в зимнем пальто. Посетитель молча протиснулся к стойке и выбрал место за колонной, надежно спрятавшей его от взоров тех, кто сидел в зале. Он заказал виски со льдом и положил перчатки и шарф на стойку. Из кармана он достал платок и трубно высморкался.

Себаштиану было нелегко смотреть на нее, не отводя взора. Хотя женщина была на десяток лет младше, вокруг ее глаз уже появились первые намеки на морщинки. Беатрис часто смеялась, и улыбка озаряла ее лицо. Себаштиану не выдержал и отвел взгляд; давая себе передышку, он перенес внимание на квинтет.

– Я должна тебе кое в чем признаться, – сказала она.

– Давай.

– Я поинтересовалась твоим прошлым. Ты, наверное, удивишься, узнав, сколько информации о тебе выложено в Интернете.

– Все, что вывешено в Сети, гроша ломаного не стоит, – ответил Себаштиану.

– Есть источники получше.

– Какие же?

– Я позвонила одному приятелю в высоких сферах, и он снабдил меня твоим жизнеописанием. Включая фотографии вручения диплома.

– Тебя не смущает, что за мной наблюдают спецслужбы?

– Господи, нет! Это стандартное досье из архива Интерпола. Я проверила по компьютеру и нашла тебя. Не нужно быть Джеймсом Бондом, чтобы получить доступ к этим данным.

– Какое разочарование.

– Вот так вот. Впечатляющее досье. За границей ты знаменитость. Уважаемая персона в ФБР.

Себаштиану пожал плечами:

– Я сотрудничал с ними несколько лет назад, и они до сих пор меня приглашают, если дело касается Интерпола. Но на самом деле я обычный преподаватель университета без особых претензий.

– Не верю.

– Ну так поверь. Я читаю лекции, пишу книги и, если у Интерпола возникает необходимость, изучаю следственные материалы. Мне нравится слушать музыку, и я ненавижу телевизор. А другие источники?

– Морантес. Он твой верный друг. Более того, он любит тебя, как сына.

– Мы познакомились тысячу лет назад. Я тогда ненадолго приехал в Испанию, чтобы помочь поймать боевика ЭТА, развернувшего активную деятельность на юге. Я многим обязан Морантесу.

– Морантес рассказал мне о твоем отце, – вдруг выпалила Беатрис. – И его отношении, которое оставило неизгладимый след в твоей душе.

Себаштиану повернулся к ней.

– Извини, друг, – сказала она, увидев его выражение. – Я не знала, что тебе до сих пор больно вспоминать об этом.

Себаштиану уставился на кромку стола, наблюдая за пляшущими бликами света на бронзовом декоре. Музыка остановилась, и публика с воодушевлением зааплодировала. Он дождался, когда группа заиграла следующую мелодию.

– Моя мать покончила с собой, когда мне исполнилось всего двенадцать лет. Она не оставила записки, и отец никогда не касался этой темы, отказываясь ее обсуждать. Так что я не знаю, почему мама так поступила. Единственное, что я знаю точно, – это то, что она приняла большую дозу барбитуратов и…

Себаштиану говорил, не отрывая взгляда от сцены. Он поднес к губам бокал и сделал хороший глоток джина.

– В течение долгого времени это преследовало меня, не давало покоя. Я начал изучать психиатрию, сам не знаю зачем. Самоубийство очень сложно понять: чтобы его совершить, необходимо сочетание мужества и трусости. Слабость побуждает принять такое решение, но требуется сила воли, чтобы довести его до конца. Полагаю, что я осознал бессмысленность своей затеи, и вместо психиатрии занялся гуманитарными науками. Я не стремлюсь обвинить отца в ее смерти. Возможно, мать была больна, но он по крайней мере мог бы попытаться спасти ее. Психиатрия располагает методами лечения самоубийц. Также для меня непостижимо, почему он упорно не желал разговаривать со мной об этом. Я пришел к выводу, будто он что-то от меня скрывает. Нечто ужасное. Мне не суждено узнать.

Он сделал паузу.

– Я расспрашивал родственников. Он ни разу не показывал ее врачу. С тех пор отношения с отцом потеряли для меня смысл. Мне нечему было у него научиться: свет, который служит ориентиром всем детям, погас раньше времени. Даже если бы наши отношения возобновились, я просто не представляю, что это могло изменить. Возможно, я преувеличиваю, но мои чувства остались прежними.

Беатрис напряженно слушала его, подавшись вперед, так что их разделяло не больше двух пядей.

– Не мне судить… но это очень мрачный взгляд на вещи.

– Я стараюсь воспринимать мир таким, как он есть, и смотреть в будущее с оптимизмом. Что нелегко.

– Я тоже вижу много всякого дерьма на службе, – призналась она. – Но существуют люди, которые обязаны бороться и быть счастливыми. Я имею в виду нас, кто находится по ту сторону барьера.

– Какого барьера?

– Боли, насилия, преступления, несправедливости… Как угодно. Того худшего, что несут другие.

Себаштиану неопределенно повел плечами.

– Иногда я поступаю необдуманно. На самом деле все это давно пройденный этап.

Себаштиану почудилось, что Беатрис наклонилась к нему еще ближе, и он даже уловил приятный аромат шампуня, исходивший от волос, выбившихся из косы.

– Я могу спросить тебя еще кое о чем?

– Ты меня пугаешь.

– Ты был женат. – Она утверждала, а не спрашивала.

Себаштиану кивнул.

– Недолго. Не сошлись характерами. Наверное, это моя вина. Не знаю, я стараюсь об этом не вспоминать. Глупо все получилось.

– Лично мне ты кажешься человеком достаточно благоразумным, – заметила Беатрис.

– Благоразумный звучит как зануда. Я порой способен на безумства.

– Ты? Не поверю, пока не увижу своими глазами, – засмеялась она.

Себаштиану придвинулся к ней.

– Позволь, я покажу тебе прямо сейчас.

Португалец склонился к ее лицу, так что их носы соприкоснулись, и заглянул в глаза. Он прижался к губам женщины и скользнул языком в глубину рта. Полуприкрыв веки, он представил губы Беатрис и влажные блики на помаде.

– Эй, – она слегка отстранилась, – не уверена, что это уместно.

Себаштиану не отступил.

– Я обещал тебе безумство, помнишь? – И, взяв ее за подбородок, он снова поцеловал ее, и на сей раз поцелуй длился, пока хватало дыхания.

У Гарри Альвареса, репортера из журнала «Конфиденсиаль», сидевшего у стойки под прикрытием колонны, верхняя губа дернулась вверх в гримасе, которую едва ли можно было назвать улыбкой. И чихнул, оросив зеркальную поверхность стойки брызгами, так как подоспел с грязным платком только к концу действия. «Ну-ну», – подумал он, сползая с табурета и пробираясь к двери.

 

10 апреля, среда

В среду Себаштиану проснулся поздно. Из-за тяжелейшего похмелья голова гудела, словно колокол. Со стоном он выбрался из постели и первым делом выпил две таблетки аспирина, а потом отправился в ванную. Он пустил воду погорячее и долго простоял под душем, за это время успев тщательно побриться. Вскоре водные процедуры и анальгетики возымели должный эффект – из ванной Себаштиану вышел возродившимся. Чашка кофе, и он снова почувствует себя человеком. И не так уж много он выпил вчера. Или все-таки много?

Прошлым вечером они порядочно засиделись в кафе «Централ», рассказывая друг другу о себе, и не могли остановиться, напрочь забыв о преступлении, которое свело их. Себаштиану точно не помнил, сколько было времени, когда младший инспектор высадила его у подъезда, на прощание одарив поцелуем, который мог завести их дальше, но этого не случилось. Однако Португальцу показалось, что начинало светать, когда он открывал ключом подъезд. Они говорили обо всем: о своем детстве и жизни, о пережитых горестях и нелегком пути к успехам, о том, почему Беатрис пошла служить в полицию, и о неудачных романах Себаштиану, о Лондоне и Мадриде.

Себаштиану надел халат и взялся на кухне за приготовление кофе и тостов. Он взглянул на часы: десять тридцать. Он договорился встретиться с друзьями в госпитале «Рамон-и-Кахаль» в одиннадцать. До назначенного времени оставалось меньше часа. Занимаясь завтраком, он соединился по мобильному с дядей Орасио. Тот ответил после третьего звонка.

– Орасио, здравствуй. Это Себаштиану.

– Привет, Себаштиану. Как дела?

– Хорошо. Я звоню тебе по делу. Мне нужно связаться с Эмилиано дель Кампо. У тебя есть его телефон?

– Что-то случилось?

– Полагаю, ничего особенного. Получается, Хуан лечился в клинике «Рамон-и-Кахаль», в отделении дель Кампо, и мне хотелось бы перемолвиться с ним парой слов.

В трубке повисло молчание.

– Почему же Эмилиано ничего нам не сказал?

Орасио схватывал суть на лету.

– По словам его отца, Хуан хотел справиться со своим недугом самостоятельно. О болезни знали немногие и старались об этом не распространяться.

– Понятно. Я могу дать номер Эмилиано прямо сейчас или… Лучше мы тебя пригласим на чашечку кофе после обеда к нам. Посидим в тесном кругу и поговорим. Будет Иван, Альберто и я. Остальные сегодня не смогут прийти. К тому же и повидаемся.

– Идея мне нравится. Чем закончилась история с автографом Данте?

– Приходи вечером, и я расскажу, – со смешком заявил Орасио.

Себаштиану вышел из такси у входа в госпиталь, приехав минута в минуту. В регистратуре он спросил, на месте ли заведующий, и уселся в кресло лицом к двери в ожидании друзей. Возможно ли, что именно здесь работает Каин? Морантес считал такое предположение весьма вероятным: слишком много совпадений и фактов, указывавших в одном направлении. А агент НРЦ, по его собственным словам, не верил в случайности. С кресел в зале ожидания, находившихся справа от кафетерия, была хорошо видна надпись – известное изречение выдающегося ученого, чьим именем называлась клиника: «Каждый человек может стать, если захочет, скульптором своего собственного разума».

Вскоре появилась Беатрис – в джинсах, коричневатом пиджаке и с распущенными по плечам волосами. Себаштиану тотчас вспомнил их поцелуй прошлой ночью и ощутил неуверенность, не зная, как поведет себя молодая женщина.

Заметив его, младший инспектор расцвела улыбкой и направилась к нему. Чувство облегчения затопило его. Она остановилась напротив, подставила щеку и поздоровалась.

– А где Морантес? – спросил Себаштиану.

– Уехал в Кадис. Рано утром ему сообщили, что пограничники засекли Како, парня из лавки с пирсингом, видевшего врача. Он возвращается из Марокко на ferry.

– Хорошая новость, – улыбнулся Себаштиану.

Они двинулись по коридору в сторону дирекции, где их уже ждал заведующий клиникой, заранее предупрежденный Беатрис о визите. В приемной их встретила секретарша и немедленно проводила в кабинет шефа. Доктор Херонимо Алонсо, низкорослый и чудовищно толстый, с седыми волосами, венчавшими крупное квадратное лицо, отличался швейцарской деловитостью и прямотой. Он обогнул письменный стол и шагнул к посетителям с протянутой рукой и радушной улыбкой; от нее, впрочем, вскоре не осталось и следа.

– Слушаю вас, – начал он, переходя сразу к делу. – Чем могу вам помочь?

Себаштиану и Беатрис утонули в глубоких креслах из тисненой кожи. Заведующий положил сильные руки на крышку стола и выжидательно смотрел на молодых людей, переводя взгляд с одного на другую.

– У нас есть основания предполагать, что кто-то из сотрудников госпиталя мог совершить ряд особо жестоких убийств, – выпалила Беатрис на едином дыхании.

Брови заведующего подскочили вверх, словно на пружинах, и он ничего не ответил.

– Вы слышали разговоры о серии убийств в Мадриде?

Врач, подумав, кивнул:

– Да, это было на первых страницах газет. Три или четыре жертвы.

– В самом деле, – сказала Беатрис. – Несколько недель назад группа наших оперативников была здесь и расследовала смерть младенца. Помните?

– Да, конечно.

– Возможно, дела связаны между собой.

Заведующий нахмурился:

– Прошу вас, выражайтесь яснее. Чем я могу помочь вам?

– Мы проверяем версию, – пояснил Себаштиану. – Весьма вероятно, что убийца, которого мы ищем, получал информацию о своих жертвах в вашем центре. Судя по тому, как он выбирал их, это должен быть кто-то имеющий доступ к архивам, к историям болезни пациентов.

Херонимо Алонсо шумно вздохнул и откинулся на спинку кресла. Зазвонил телефон, и врач снял трубку.

– Не соединяйте меня, – отрезал он. – Нет слов, вы застали меня врасплох. Имейте в виду, что я полностью в вашем распоряжении.

Себаштиану покосился на Беатрис, которая легко наклонила голову в знак признательности.

– Примите мою благодарность. Нам нужен доступ к упомянутым архивам. Истории болезни компьютеризированы?

– Частично, – ответил заведующий. – Мы как раз занимаемся реорганизацией наших информационных систем, модернизируем их в духе времени. Часть архивов вбита в компьютерную базу данных, и некоторые отделения уже работают по новой системе, но вам лучше побеседовать с руководителем компьютерного отдела. Несомненно, разговор с ним принесет больше пользы, чем со мной.

– Нам хотелось бы встретиться с ним поскорее, – заметила Беатрис.

– Он у себя в кабинете. Я вас провожу, если у вас больше нет ко мне вопросов.

Беатрис встала.

– Я прошу вас ни с кем не обсуждать это дело, – предупредила она. – Слухи распространяются со скоростью ветра, а нам не хотелось бы сеять панику или раньше времени вспугнуть человека, который нам нужен.

Доктор Алонсо проводил детективов в административную часть госпиталя, расположенную на том же этаже; для этого им пришлось вновь пересечь приемный покой. Там находились хозяйственная часть, служба снабжения, специальная юридическая группа, кадровый отдел и сектор развития. В клинике царила обычная рабочая суета: в разных направлениях сновали санитары, врачи в белых халатах, медсестры, больные и их родственники.

Вместе они вошли в технический отдел через дверь из матового стекла, очутившись в помещении, тесно заставленном столами, где обитали небрежно одетые молодые люди, в поте лица трудившиеся над какими-то программами, – со стороны они выглядели сверхсложными.

– Консультанты из IBM, – пояснил заведующий. – Для такого типа задач обычно подряжают специализированные фирмы.

В конце зала еще одна дверь вела в кабинет руководителя подразделения. Заведующий постучал и зашел, не дожидаясь ответа, в комнатушку, которую занимал начальник информационного центра клиники. В кабинете стояли письменный стол, два стула, несколько картотечных шкафов и маленький круглый стол для совещаний. Хозяин, увидев на пороге заведующего, удивился и прервал работу на компьютере.

– Доктор Алонсо, – сказал он, – добрый день.

Заведующий представил детективов и объяснил причину их появления. Компьютерщик широко открыл глаза и воскликнул:

– Пресвятая Дева!

– Мы рассчитываем на вашу помощь и просим не разглашать подробности дела.

– Можете на меня положиться, – заверил он.

– Нам крайне важно узнать имена людей, имевших доступ к историям болезни конкретных пациентов, – сказал Себаштиану. – Это возможно?

– Простите, что прерываю, – вмешался доктор Алонсо. – Если в моем присутствии нет необходимости, я предпочел бы подождать вас у себя в кабинете. Такая большая клиника, как эта, требует постоянного внимания, и у меня назначено несколько встреч на утро. Как только закончите, сообщите мне, если сочтете нужным.

Заведующий попрощался, предварительно напомнив Мостасе (так звали начальника информационного центра – Хуан Гомес Мостаса), что от него ожидается всестороннее сотрудничество. Когда за доктором закрылась дверь, Мостаса пригласил гостей сесть.

– С чего начать? – И продолжал без всякой паузы: – В госпитале в самом разгаре процесс технической реорганизации. Обновляются и подключаются новые технологические системы, чтобы упорядочить всю инфраструктуру, от закупок и снабжения до выполнения внутренних нарядов, и, разумеется, компьютеризировать истории болезни пациентов. Я могу вам предложить что-нибудь? Воду, кофе?

Гости попросили воды. Погода как будто начинала меняться: по прогнозам метеорологов, весна была не за горами, и зимние холода последних дней должны были сойти на нет к концу недели. И правда, заметно потеплело; в сочетании с похмельем, отдававшимся болью в висках, это вызвало у Себаштиану нестерпимую жажду.

– Раньше медицинские истории болезни писали от руки на бумаге; они лежали у изножья кровати или в объемистых папках в центральном архиве. Нынешняя система базируется на использовании КПК вроде этого. – Он вытащил крошечный наладонник размером с записную книжку. Себаштиану знал эту модель. – Врач заносит в КП К сведения о пациенте, а также диагноз, назначенное лечение и другие необходимые данные. Вся эта информация поступает по беспроводной связи на центральный сервер, где архивируется. КПК постоянно подключен к серверу, так что врач может не только ввести в любой момент свои замечания, но и свериться с данными, находясь в каком угодно месте здания. Как видите, оптимизированы процессы поиска информации и выписки назначений, что идет только на пользу больному, не говоря уж об экономии времени врачей.

– Такая практика применяется во всей клинике?

Компьютерщик покачал головой.

– Мы находимся в стадии ее внедрения. Не так просто приучить сразу весь персонал к новой системе. Только представьте, сколько здесь работает врачей и медсестер. К тому же мы продолжаем испытание технической мощности.

– Как давно функционирует новая система?

– Три месяца. Мы планируем начать работу с полной нагрузкой не позднее чем через шесть месяцев, то есть к осени.

– Полагаю, существует система паролей, – перебил Себаштиану. – Насколько я понимаю, едва ли первый встречный может посмотреть информацию, хранящуюся на сервере.

– Именно так. У каждого пользователя свой код доступа.

– А эти коды регистрируются при каждом посещении?

Мостаса кивнул.

– На стандартном сервере при входе в систему и просмотре данных персональный логин регистрируется в специальном журнале посещений. При каждом посещении фиксируется дата, время, имя пользователя и номер карты пациента, к которой обращались. Так сделано, чтобы осуществлять внутренний контроль. Кроме того, мы обязаны соблюдать закон о защите персональных данных. Следовательно, информация совершенно секретная.

Беатрис вскинула брови.

– Что вы предпочитаете? Постановление судебного следователя или, может, вызовем доктора Алонсо?

Компьютерщик поднял руки, сдаваясь.

– Я отдаю себе отчет, насколько срочно и серьезно дело, о котором мы говорим. Но мне не хотелось бы совершить преступление, разгласив личную информацию, – заявил он.

– На этот счет будьте спокойны, – заверила его Беатрис. Мостаса недолго поколебался и в конце концов неохотно кивнул.

– С моего компьютера мы можем войти в систему. У меня есть универсальный доступ.

Себаштиану взял со стола стикер и написал два имени.

– Два пациента. Есть возможность задать поиск, чтобы найти того, кто просматривал обе истории болезни?

Мостаса взял желтый квадратик бумаги.

– Это займет некоторое время. И предупреждаю, что мы вынуждены ограничиться последними тремя месяцами, поскольку система новая, как я уже указывал.

– Давайте попробуем, – подбодрил его Себаштиану.

Компьютерщик набрал на клавиатуре имя Ванессы Побласьон и защелкал мышкой, выбирая опции программы. Все трое в полном молчании дожидались, пока программа загрузит базу данных и выполнит заданный поиск.

– Да, у нас содержится информация о пациентке с такой фамилией. А теперь поищем, – он сверился с записью на стикере, – сеньора Аласену. Проблема в том, чтобы найти общее в двух списках. В сущности, программа не предназначена для подобных задач, так что придется проделать эту операцию вручную, сопоставив итоговые списки. Вряд ли они окажутся очень длинными.

Компьютерщик замолчал, прикуривая сигарету.

– Я думала, что в клинике курение запрещено, – заметила Беатрис.

Мостаса пожал плечами и сказал, что иначе ему пришлось бы выскакивать на улицу каждые десять минут. Он старается ограничивать себя. Спустя мгновение заработал принтер.

– Вот два списка.

– Проверьте еще одно имя, пожалуйста, – попросил Себаштиану. – Хакобо Рос.

– Нашел, – сказал Мостаса, понажимав клавиши. – Отделение эндокринологии. Лечение ожирения. Вам распечатать историю болезни?

– Не стоит, – сказал Себаштиану. – Только перечень тех, кто интересовался его картой. Включая этот, всего три.

Они изучили распечатки, просмотрев около дюжины фамилий в поисках такой, которая встречалась бы во всех списках. Беатрис скользила пальцем по строчкам, пробегая имена и наконец указала на одно из них.

– Вот оно, – сказала она с удовлетворенным выражением лица. – Полный реестр просмотров всех историй болезней доктором… Луисом Монтаньей.

На улице Беатрис вынула мобильник и запросила информацию о входящих и исходящих звонках со стационарного и мобильного телефонов доктора Монтаньи. Она распорядилась собрать на него полное досье, включая адрес, данные из службы социальной защиты и сведения о предыдущих задержаниях (если таковые имелись), а затем связалась с Морантесом. «У нас есть еще один подозреваемый», – сообщила она. Беатрис кратко объяснила, как они его вычислили, после чего терпеливо ответила на вопросы, посыпавшиеся градом: да, у них есть перечень других историй болезни, куда заглядывал Монтанья, и Себаштиану хочет попробовать соотнести их с «Божественной комедией» – вдруг обнаружится что-то важное. Да, уже затребован ордер на обыск его дома, и за жилищем врача приказано установить скрытое наблюдение. Если у НРЦ был какой-то компромат на доктора, эти материалы, конечно, пригодились бы. В свою очередь, Mорантес отрапортовал, что Како еще не появлялся, и он задерживается в Кадисе до воскресенья, чтобы дождаться голубчика.

Беатрис подбросила Себаштиану до дома на площадь Олавиде и поехала на службу, пообещав позвонить позднее. Себаштиану довольно настойчиво приглашал ее поужинать с ним вечером, но она отказалась, сославшись на кучу накопившихся дел, от которых ломился ее рабочий стол.

Несколько часов Себаштиану потратил на анализ имевшихся фактов, перечитывая свои записи и прокручивая в голове возможные версии. Во второй половине дня, по дороге в штаб-квартиру общества «Друзья Кембриджа», он столкнулся с Давидом, пересекавшим площадь, – юноша спешил в компьютерный магазин.

– Прогуливаешь уроки, – укоризненно сказал Португалец. – Не хочу показаться ретроградом, но я преподаватель, и тут уж ничего не поделаешь.

– Ба! У меня полный порядок с оценками. И по средам у нас нет вечерних занятий. Я должен посидеть в Инете, чтобы сделать кое-какую работу для шахматного клуба, поэтому мне нужны компьютеры из магазина.

– Что за шахматный клуб?

Давид напустил на себя скромный вид.

– Я состою в городской команде по шахматам.

– Ты мне не рассказывал, – сказал Себаштиану. – Выходит, ты не просто любитель, но и достиг хорошего уровня.

– А то! Мы готовимся к городскому чемпионату, и, если наша команда выиграет, мы будем участвовать в чемпионате автономии. Если повезет, мы могли бы выйти на национальный турнир в этом году, – горделиво пояснил юноша.

– Послушай, у меня есть предложение. Я договорился выпить кофе с друзьями, которые тебе покажутся древними, как динозавры, но мне известно, что придет Иван Польскаян. Хочешь с ним познакомиться?

Маленькая награда за оказанную помощь, а кроме того, парнишка нравился Португальцу. Давид замер, потрясенный.

– Вы серьезно?

Дверь в мансарде на улице Баркильо открыла экономка. Не проронив ни слова, она провела визитеров в гостиную и возвестила об их появлении достойным членам общества сдержанным покашливанием.

– Входи, Себаштиану. Вижу, ты не один.

Орасио, Иван и Альберто пили кофе, удобно расположившись на диванах в гостиной. Оскар и Эмилиано дель Кампо отсутствовали, как было сказано – один поличным причинам, а другой вел прием в своей частной консультации.

– Мой юный друг, недавно очень меня выручивший, – объявил Себаштиану, заговорщически подмигнув пареньку. – Позвольте представить вам Давида, эксперта в области Интернета и страстного любителя шахмат.

– Ну надо же, – отреагировал Иван Польскаян.

– Воспользовавшись вашим приглашением на чашечку кофе, я взял на себя смелость позвать и Давида, чтобы познакомить с тобой, Иван. Надеюсь, ты ничего не имеешь против.

– Совершенно, – ответил шахматист, поднимаясь с места. Давид протянул ему руку и даже слегка поклонился.

– Очень приятно, – пробормотал он.

Иван взял юношу за плечо.

– Давай устроим тебе испытание, – сказал он. – Предлагаю тебе сыграть блиц.

Глаза у Давида стали как два блюдца. Он растерянно оглянулся на Себаштиану и дал увлечь себя в тот конец небольшой комнаты, где стоял шахматный стол.

– Давай проходи и садись, – сказал Орасио, обращаясь к Себаштиану. – Пользуясь тем, что ты здесь, я хотел бы пригласить тебя на презентацию моей книги в Доме студента в эту пятницу. Может, придешь?

– Конечно. Я не знал, что ты пишешь книги.

– Всего лишь несколько скромных соображений по экономике, достойных, по мнению редактора, книжного переплета.

– Трактат по экономике, одобренный министром и генеральным директором Банка Испании, – вмешался Альберто. – Не скромничай, дружище.

Орасио небрежно отмахнулся от него и вновь обратился к Себаштиану:

– Я почту за честь твое присутствие.

Племянник с улыбкой кивнул. После окончания Лондонской школы экономики Орасио Патакиола много лет проработал советником министра экономики Великобритании, стоял У истоков Европейского союза (тогда известного как Европейское сообщество) и усердно способствовал его становлению, выдерживая нелегкую борьбу на каждом этапе. Хорошо зная автора, Себаштиану не сомневался, что книга представляет огромный исторический интерес и заслуживает самых высоких похвал.

– Рассказывай, – велел Орасио, – как идут дела? Как твое расследование? Должен признаться, на последних собраниях нашего общества оно было главной темой обсуждений.

– Я вчера беседовал с доном Клаудио и ввел его в курс дела. Мы делаем успехи, но приходится признать, что все очень непросто. Впрочем, как обычно. Сюда я пришел, рассчитывая получить номер телефона дель Кампо, как мы условились утром. Хуан лечился в психиатрическом отделении госпиталя «Рамон-и-Кахаль», и мне хотелось бы расспросить о нем доктора.

Альберто подал ему чашку кофе.

– Орасио нам уже рассказал, что Эмилиано лечил Хуана. Почему он нам ничего не сказал?

Себаштиану пожал плечами и поведал им о желании Хуана скрыть факт своей болезни. На четвертушке листа бумаги Орасио написал номера телефонов дель Кампо – мобильного и рабочего, после чего любезно предложил Себаштиану свой аппарат, чтобы позвонить. Однако Себаштиану предпочел связаться с доктором позднее.

– Не знаю, насколько это важно, но в госпитале «Рамон-и-Кахаль» происходят странные вещи, которые наводят на размышления. Один из подозреваемых, – Португалец имел в виду Хакобо Роса, – также наблюдался там, но с другим диагнозом. Он лечился от ожирения. Некоторое время назад было зарегистрировано детоубийство, которое, вероятно, соотносится с первым кругом Ада. Труп младенца обнаружили в больнице. И в довершение один из врачей недавно интересовался компьютерными файлами с медицинскими историями болезни жертв.

Себаштиану не стал скрывать, каким образом они вышли на доктора Монтанью. Когда он закончил, Альберто спросил:

– Что ты думаешь об этом?

– Вполне возможно, что подозреваемый врач подыскивал жертвы через базу данных клиники. Хотя он лично не совершал убийства.

Себаштиану тяжело вздохнул, вспомнив Хакобо Роса. Португалец рассказал членам ученого общества и об уликах, имевшихся против Роса.

– Это раскрывало бы убийство одного круга, но никак не остальные. Со своей стороны, я предполагаю, что следующей жертвой может стать член мусульманской общины, в том числе и кто-то из служителей мечети.

Орасио с Альберто удовлетворенно переглянулись.

– Мы пришли к аналогичному выводу, – сказал итальянец. – Указания в Песнях VIII и XXVIII не оставляют места для другого истолкования.

Пока они беседовали, завершилась партия в шахматы.

– Хорошо играл, – милостиво похвалил юношу Иван. – Но ты совершил две ошибки: прозевал слона по диагонали и не защитил ферзевый фланг. Учти на будущее, что это фатальные ошибки. Позволь дать тебе несколько советов по поводу дебюта, который ты разыгрывал.

«Кремень, – подумал Себаштиану. – Мастер международного класса против любителя, и никаких поблажек». Но когда парень встал из-за стола, на лице его сияла улыбка от уха до уха.

– Я продержался шестнадцать ходов, – поделился он шепотом.

Себаштиану весело подмигнул ему.

– Интуиция мне подсказывает, что мы катастрофически теряем время, – продолжал Себаштиану. – Мне трудно поверить в организованную группу убийц-диабетиков, но меня также не устраивает версия, что столь противоречивые следы оставил один-единственный человек.

– Интуиция?

Себаштиану посмотрел на Орасио и кивнул.

– Ты правильно делаешь, что не пренебрегаешь интуицией как полезным инструментом в работе, – вмешался Иван. – Интуиция функционирует на основе мыслительных процессов, которые воспринимают и обрабатывают информацию, накопленную в нашей памяти, преобразуя ее в новую форму. Сходную природу имеют ощущения deja vu. И все же, когда предстоит раскрыть убийство, опыт крепкого профессионала незаменим. Даже самые современные методы, не подкрепленные опытом, не приведут к положительным результатам. Как детектив ты вооружен доказательствами и интуицией. Твоя задача – вобрать информацию, и твой мыслительный механизм отфильтрует данные, установив соответственные взаимосвязи помимо твоей воли. Однажды ты вдруг поймешь, что знаешь, как все произошло, но не как это доказать.

Альберто, вальяжно развалившийся в кресле, поддержал коллегу:

– Совершенно верно, друг мой, однако не забывай, что не следует подтасовывать доказательства. Факты содержат некую сущность и независимы от тебя. Как ты догадываешься, проблемы лишь усугубляются, если относиться к ним предвзято.

Себаштиану поднялся на ноги и подошел к окну. Легкий утренний дождик уступил место солнечному дню, который постепенно, по мере приближения ночи, окутывался сумерками. Он проследил взглядом за парочкой, прогуливавшейся по тротуару, останавливаясь перед каждой витриной магазинов аудиозаписей и электроники, которыми славилась улица Баркильо. Какая странная ситуация! С одной стороны, он находился в Мадриде, городе, связанном с важным периодом его жизни и мучительными воспоминаниями; с другой – он встретил необыкновенную женщину, и она ему понравилась, чего не случалось уже многие годы. Город, ставший свидетелем смерти матери, свел его с другой женщиной. Мало того, эти мысли посетили его здесь, в ленном владении отца: штаб-квартире общества «Друзья Кембриджа». И одновременно он охотился за серийным убийцей.

– Себаштиану, – окликнул его Альберто, – не желаешь портвейна? – Он приблизился к буфету и достал бутылку. – Надеюсь, мы тебя не утомили, но мы склонны отвлекаться от главного. Итак, о чем мы? Да, конечно, нужно ли доверять интуиции.

– Был человек, который многое сказал об интуитивном познании. Его звали Курт Гёдель.

Себаштиану с интересом посмотрел на Ивана, гроссмейстера международного класса по шахматам и знатока математики. Шахматист, одетый в вельветовые брюки и серый шерстяной пиджак, повертев в руках посеребренный портсигар, вынул сигарету и прикурил, глубоко затянувшись.

– Гёделя по праву можно причислить к тем математикам, кто внес наиболее заметный вклад в развитие мысли в двадцатом веке благодаря своему подходу к научному познанию, а следовательно, познанию мира. Он доказал, что система математических аксиом в том виде, в каком она была известна со времен арифметики Евклида, содержит утверждения, которые невозможно доказать или опровергнуть средствами самой системы. Для этого требуются дополнительные аксиомы более сильной системы. Его идеи произвели переворот, поколебав основы математики, но они применимы к любой системе аксиом и до сих пор продолжают оказывать влияние на многие области науки. При том, что его статьи были опубликованы в начале тридцатых годов. Впрочем, сейчас неподходящий момент, чтобы углубляться в теорию. Если коротко, Гёдель сформулировал теорему о неполноте, доказав, что не существует формальной системы, которая не нуждалась бы в дополнении. Таким образом он развенчал механистический подход Давида Гильберта, который стремился обосновать самодостаточность математики, ограничив ее внутренними, «финитными», средствами.

Математическая интуиция, по Гёделю, выражает способность непосредственно обнаруживать свойства математических сущностей и формулировать их в виде аксиом и служит, таким образом, источником математического знания. Он рассматривает интуицию как наиболее достоверное средство познания, по объективности не уступающее восприятию органами чувств. Фактически в основе гёделевской математической интуиции лежит так называемый принцип рефлексии, или форма теоретической деятельности человека, как его определяют сами логики. Он позволяет осуществить перенос интуиции из одной области в область совершенно отличную, что приводит к открытию абсолютно новых моделей, которые невозможно формально обосновать с помощью существующей системы аксиом. Но нужно соблюдать осторожность, поскольку иногда новые модели строятся на суждениях, принадлежащих бесконечному множеству, что может привести к парадоксам типа парадокса Рассела. Умело применяя теоремы Гёделя, мы можем избежать жесткой структуры формальной логики, чтобы прийти к новым математическим аксиомам.

– Иногда, мой друг Иван, даже я тебя не понимаю, – вставил Орасио.

– В итоге главный урок, который мы можем извлечь из работы Курта Гёделя, заключается в том, что дедуктивный процесс нельзя формализировать, иными словами, должно быть место для интуиции. Применение творческого подхода для решения задачи является залогом прогресса в любой сфере.

Иван положил на стол зажигалку и устремил взгляд на Себаштиану.

– В этой связи мне было бы любопытно посмотреть, как стал бы управлять банком океанограф, как развернул бы рекламную кампанию вулканолог или… как будет раскрывать преступление антрополог.

Себаштиану фыркнул. Из внутреннего кармана пиджака он вытащил белый конверт, приготовленный утром.

– С небольшой помощью, полагаю. Я осмелился принести несколько документов, слегка необычных: «предсмертные» записки самоубийц, которые преступник оставляет рядом с каждым трупом. Излишне говорить, что на самом деле это никакие не предсмертные записки самоубийц, а, скорее, свидетельства о смерти. Свои сочинения убийца подбрасывает для того, чтобы обличить грехи жертвы, испытать нас и оправдаться перед собственной совестью. Я хотел бы узнать ваше мнение.

Себаштиану протянул конверт Орасио, предупредив, что отдает фотокопии оригиналов. Его дядя открыл конверт осторожно, словно это был ящик Пандоры, и достал пять листов, сложенных втрое. Он старательно расправил фотографический картон и внимательно прочитал записки. Дочитав до конца, он посмотрел на Себаштиану.

– Действительно настораживает. Мы должны тщательно их изучить. Через несколько дней мы сообщим результат.

На этом в разговоре была поставлена точка, и Себаштиану с Давидом покинули резиденцию на улице Баркильо.

– Итак, Омар, нам все понятно?

Кабинет Гонсалеса как начальника особой следственной бригады был огромен, и главное место в нем занимал офисный стол кремового цвета, устланный несчетным количеством бумаг. Кроны деревьев достигали окна на третьем этаже. Через окно виднелось ясное небо, словно приготовившееся дать генеральное сражение армии черных туч, сгущавшихся на горизонте. По стенам, обшитым светло-серыми панелями, полицейский развесил дипломы (правда, их было немного), фотографии неизвестной особы и карты, усеянные кнопками. Современный и функциональный кабинет – бесцветный и безликий.

При всем желании Гонсалесу нельзя было отказать в исключительной работоспособности. Иногда кое-кто осмеливался намекнуть, обычно шепотом, что редкий трудовой энтузиазм служит ширмой, скрывающей очевидную профессиональную непригодность. Однако факт остается фактом: в поздний час Гонсалес все еще сидел за письменным столом.

– Канешна.

Омар (в действительности его звали Франсиско Франко Абдулла) был сыном марокканских иммигрантов и действующим осведомителем полиции. Родители дали ему испанское имя (по чистой случайности им удалось выправить документы в период диктатуры) в надежде, что это поможет ему прижиться в Испании в начале шестидесятых, но никто не называл его Франсиско Франко. Ему самому не нравилось составное имя, но еще меньше нравился арабский псевдоним, присвоенный осведомителю Гонсалесом. В обычной жизни он был Абдулла: темнокожий мужчина сорока с лишним лет ярко выраженного аравийского типа, тощий, с бритым затылком и облысевшим лбом, маленький и неопрятный, явно пренебрегавший личной гигиеной. Противнее всего Гонсалесу казались его гнилые зубы, но он был верным (Гонсалес запас достаточно документов и для того, чтобы заручиться его верностью, и для того, чтобы надолго упрятать в тюрьму), опасным и очень скользким типом. Идеальная кандидатура для той работы, которую ему поручили.

– Тогда повтори.

– Обект эта Зебаштиану Зильвана. Зует ноз в наши дела, и луше бы ему зиграть в яшик.

– Объект – Сильвейра, – терпеливо повторил Гонсалес. – И если ты его хоть пальцем тронешь, я тебя на части порву. Ты меня понял? Ты должен только следить за ним, больше ничего. Сообщай мне обо всем, даже сколько раз он сходил помочиться, но так, чтобы он тебя не засек.

– Узе зделана.

– Он шустро соображает, – предупредил полицейский. Он сощурил глаза, выпустив дым сигареты «Дукадос», словно приклеившейся к нижней губе. Подобные ужимки, по его сугубо личному мнению, придавали ему мужественный вид, и он частенько выступал с этим номером. – Не теряй бдительности, смотри, не упусти его.

Гонсалес приложился к горлышку бутылки и сделал хороший глоток пива. Золотистый солодовый напиток сыграл с ним скверную шутку: когда он вновь поставил бутылку на стол, из нее полезла пена и залила лежавшие перед ним бумаги. Комиссар дернулся и попытался спасти документы.

– Мать твою! – вскричал он. – Чтоб меня разорвало!

 

Глава 3

 

Затем что здесь меж ям ползли огни, Так их каля, как в пламени горнила Железо не калилось искони.

 

11 апреля, четверг

Когда Себаштиану спустился вниз, его дожидалось срочное сообщение от Давида. Записку передал Бенито, мывший пол в вестибюле. Портье пошарил в карманах рабочего комбинезона и вытащил сложенный пополам лист бумаги. Себаштиану развернул его и прочитал короткое послание. Давид просил профессора срочно зайти в компьютерный магазин.

Прошлой ночью Себаштиану не мог заснуть. Он до рассвета просидел в столовой, разложив на столе свои записи. У него состоялся довольно долгий телефонный разговор с Беатрис. Она намеревалась провести весь день в комиссариате. Планы у нее были обширные: еще раз изучить материалы дела, связаться с экспертами из лаборатории, чтобы поторопить их с анализами проб ДНК, а позднее, ближе к вечеру, поездить по Мадриду с напарником и побеседовать со штатными осведомителями. Она хотела снова прозондировать почву в городе.

По пути в компьютерный магазин Давида Португалец размышлял над версией, выдвинутой Беатрис, что речь идет о ролевой игре. К накопившимся документам Себаштиану приложил выдержку из газеты, которую секретарша, покопавшись в его архивах, продиктовала ему утром из Лондона по телефону.

Коллегия по уголовным делам Верховного суда оставила в силе приговор, вынесенный 25 июня 1998 года Хавьеру Росадо Кальво, организатору так называемой ролевой игры, осужденному на сорок два года и шесть месяцев тюремного заключения.
«Вангуардиа», 1998

Было доказано, что на рассвете 30 апреля 1994 года на автобусной остановке в Мадриде Росадо совершил зверское убийство с отягчающими обстоятельствами. Жертва – Карлос Морено – была выбрана по жребию в соответствии с правилами игры «Нации», разработанной Росадо лично.

Верховный суд утвердил все формулировки постановления провинциального суда Мадрида от 12 февраля 1997года, приговорившего также Феликса Мартинеса Ресендиса, сообщника и пособника Росадо, к двенадцати годам и девяти месяцам тюрьмы. Феликс отделался меньшим сроком, так как окружной суд учел в качестве смягчающего обстоятельства несовершеннолетний возраст обвиняемого (семнадцать лет). Второй осужденный не подавал апелляцию в Верховный суд.

Коллегия по уголовным делам рассмотрела по порядку и отклонила восемь пунктов апелляционной жалобы Росадо, в том числе просьбу смягчить приговор или освободить осужденного от наказания ввиду признания его душевнобольным.

Что известно о ролевых играх? Первым о них упомянул Г. Дж. Уэллс в 1915 году в книге «Маленькие войны», хотя широкую популярность они приобрели сразу после выхода в свет в 1954 году романа Толкина «Властелин колец». Компании игроков, вооружившись карандашами, бумагой, костями и прочими атрибутами подобного рода, пускались странствовать по воображаемым мирам в поисках фантастических приключений, представляя себя монстрами или отважными героями. Иногда фантазия вторгалась в реальный мир. Себаштиану знал, что всегда существовала главная фигура, режиссер игры, устанавливавший правила и направлявший действия игроков. Могли быть Каин режиссером игры, ролевой игры, поставленной по сценарию «Божественной комедии»? Неужели Каин – Монтанья?

Размышляя таким образом, Себаштиану добрался до магазина Давида. Всего только второй день держалась сухая погода, без дождей, и ярко светило солнце. Португалец обогнул три или четыре лужи, стараясь не испачкать ботинки. Он зашел в магазин и увидел, что юноша обслуживает пожилого покупателя. Профессор терпеливо ждал, когда клиент исчерпает бесконечный список вопросов. Давид заметил его и сдвинул брови.

– Секундочку, мы уже заканчиваем.

Себаштиану кивнул и, заложив руки за спину, принялся прогуливаться по торговому залу, с любопытством разглядывая коробочки с компакт-дисками, выставленные на полках стеллажа: энциклопедии, учебные приложения и, конечно, большой выбор компьютерных игр. Как было бы хорошо, если бы вся проблема с убийствами сводилась к простой видеоигре. Уровни пройдены, очки подсчитаны, победитель объявлен, и в любой момент можно начать сначала. Никто не умирает.

Он испытывал смешанное чувство восхищения и тревоги, наблюдая за тем, как с каждым днем игры становились все более реалистичными и жестокими. С помощью новых компьютерных технологий эффект живого присутствия достигался настолько хорошо, что грань между реальностью и вымыслом исчезала. Он припомнил одну конференцию, в центре внимания которой была тема насилия в компьютерных играх. Докладчик исследовал вопрос, может ли необузданное виртуальное насилие повлиять на формирование стереотипов поведения в юношеском сознании. Какова вероятность, что жестокость в виртуальности превратится в реальную, исказив восприятие действительности неокрепшего сознания вплоть до изменения социального поведения личности. «Все мы хотя бы однажды желали причинить кому-нибудь зло. Единственная разница между убийцей и вами заключается в том, что вы об этом думали, а он сделал». Знаменитое изречение, с которым, однако, Себаштиану не был согласен.

Дожидаясь, пока освободится Давид, он решил позвонить Эмилиано дель Кампо. Португалец разыскал клочок бумаги, на котором Орасио написал контактные телефоны врача, и набрал номер мобильного. Включилась голосовая почта. Тогда он попробовал связаться с консультацией. Психиатр оказался на месте, и Себаштиану пробился к нему, убедив секретаршу, что является личным другом доктора. Наконец он услышал низкий голос врача:

– Себаштиану, это Эмилиано дель Кампо. Здравствуй.

– Добрый день, дон Эмилиано. Я звоню, чтобы прояснить кое-какие вопросы, возникшие в связи с убийством Хуана Аласены.

– Разумеется. Я в полном твоем распоряжении.

Себаштиану решил не ходить вокруг да около.

– Мне удалось выяснить, что Хуан лечился в госпитале «Рамон-и-Кахаль» в вашем отделении. Лудомания.

– Справедливо, – холодно сказал врач.

– Фактически ваша подпись стоит на ходатайстве о снятии запрета на посещение игорных заведений, дон Эмилиано.

– Это так, – сухо подтвердил он.

Более чем лаконичные ответы врача привели Себаштиану в замешательство.

– Я позвонил специально поинтересоваться, почему вы не захотели поделиться с нами информацией, которая может оказаться весьма существенной, – сказал он жестко. Его раздражало явное нежелание доктора, несмотря на щедрые посулы, идти на контакт и оказывать минимальное содействие.

– Просто потому, Себаштиану, что я не мог. Врачебная тайна и обещание, данное несчастному Хуану, мне не позволяли. Хотя должен признаться, – продолжал дель Кампо, – что, обдумав все как следует, я решил поговорить с тобой на презентации книги Орасио. Надеюсь, это не очень помешало следствию.

– Любая информация по делу имеет значение. Я предпочел бы получить эти сведения иным способом.

– Ты прав, Себаштиану. Повторяю, что готов тебе помогать по мере своих возможностей. И, само собой, можешь рассчитывать на сотрудничество всех служащих моего отделения. Ты полагаешь, что кто-то из моих пациентов мог совершить эти чудовищные преступления?

– Я не знаю, дон Эмилиано.

Они договорились встретиться на следующий день на презентации дядиной книги.

Покупатель наконец выбрал модель компьютера последнего поколения, более мощную, и Давид тщательно заполнил квитанцию. Спустя несколько мгновений они с профессором остались в магазине одни.

– Здравствуй, – поздоровался Себаштиану.

Давид протянул руку к полке у себя за спиной и взял журнал. Он выглядел озабоченным, и Себаштиану встревожился.

– То, что здесь напечатано, вам вряд ли понравится, – предупредил юноша. Он подал журнал Португальцу, посоветовав открыть его на странице 82.

Себаштиану посмотрел на обложку издания и ощутил беспокойство, прочитав название: «Конфиденсиаль». Он стал листать страницы с конца, пока не нашел ту, о которой говорил парнишка, и похолодел. Макетчики разделили журнальную страницу на три части. В центре злобно скалилось землисто-серое, мертвенное лицо вампира Носферату из немого фильма Мурно, гипнотизируя взглядом: крупное изображение занимало почти всю полосу. Слева была фотография Себаштиану в полный рост – профессор выходил из дома на площади Олавиде. На фото Португалец прикрывал горло воротником пальто и при этом смотрел в сторону, словно кого-то ждал. Увидев третью фотографию, справа от портрета вампира, Себаштиану, не сдержавшись, выругался: в камеру улыбалась Беатрис, необыкновенно красивая, нарядная и весьма откровенно декольтированная. Складывалось впечатление, что снимок, на котором специально обрезали остальные фигуры, оставив только Беатрис, был сделан на какой-то частной вечеринке. Иуда за мзду продал Беатрис волкам. Внизу страницы стояла подпись, гласившая: «Любовь и монстр». Далее следовала статья на разворот: подробная и лживая. Рассказ о каждом убийстве серии, равно как и о полицейском дознании, изобиловал неточностями и откровенными домыслами. Но отвратительнее всего были спекуляции на тему предполагаемого романа между молодым и видным «европейским экспертом в криминологии» и младшим инспектором, руководившим следствием.

– Сволочи, – пробормотал Себаштиану. Заскрежетав зубами и едва сдерживая ругательства, он уселся на стул и дочитал статью. Поискав имя автора, он нашел его в конце: «Текст: Гарри Альварес». Пусть только попадется еще раз, он свернет шею писаке.

Статья, несомненно, осложнит им жизнь и помешает следствию. И еще неизвестно, как ее воспримет Беатрис.

Себаштиану поблагодарил Давида за своевременное предупреждение и, пообещав поговорить с парнем позднее, вышел из магазина. Достав из кармана мобильный, он набрал номер младшего инспектора. Через три гудка включился автоответчик. Португалец не стал оставлять сообщение.

Вечером, примерно в четверть девятого, но в отдаленном районе города, другие руки раскрыли злосчастный номер журнала, и их обладатель воззрился на статью Гарри Альвареса едва ли не с большим изумлением, чем днем – Себаштиану. Знаменитый монстр, порождение немого кино, уставился на него с наглым вызовом. Обладатель рук замер, завороженно вглядываясь в мертвые глаза: чтобы освободиться от их гипнотической власти, ему пришлось отложить журнал.

Дом находился в Моралехе, одном из самых фешенебельных пригородов Мадрида, застроенном частными домами и виллами. Со стороны улицы усадьба была обнесена красивой металлической решеткой. Вглубь от кованой решетки с затейливым орнаментом к роскошному особняку тянулась тенистая аллея, посыпанная гравием. Слева живая изгородь обозначала границу с соседним участком, а справа простирался сад, обширный и ухоженный, словно green для гольфа, с большим бассейном, где в иные времена не смолкал детский гомон: племянников и детей двоюродных братьев и сестер. Хозяин никогда не был женат и своих детей не имел.

Гравийная аллея завершалась у подъезда ровным овалом – здесь, как водится, останавливались машины состоятельных и именитых гостей, приезжавших на званые приемы. Четыре или пять каменных ступеней вели к парадному входу дома.

За дверью открывался холл, где вошедшего встречали охотничьи трофеи: белые черепа с внушительными рогами, прибитые к полированным медным дощечкам. В глубине два огромных слоновьих бивня свидетельствовали о несчастливом конце толстокожего животного. Коллекция реалистических картин занимала пространство, еще оставшееся свободным на перегруженных декором стенах: знатоки обнаружили бы среди этих полотен работы Рубио, Ромеу и Гриса. Справа, через арку, находилась гостиная и разъяренный хозяин.

Его изящные руки сияли безупречным маникюром. На правом безымянном пальце он носил массивное кольцо: гербовую печатку, вырезанную на крупном аметисте в золотой оправе, – семейная реликвия, передававшаяся из поколения в поколение с незапамятных времен. Он сидел на мягком диване перед топившимся широким камином, который мог бы согреть и развлечь танцем теней того, кто согласился бы составить компанию хозяину. По левую руку, на столике орехового дерева, округлый бокал превосходного хрусталя лелеял на донышке пару сантиметров французского коньяка. Рядом с бокалом лежала книга по истории наполеоновской эпохи, неожиданно быстро ему наскучившая.

Несмотря на ранний час, хозяин успел поужинать и собирался отдохнуть за чтением журнала. За неделю он имел обыкновение просматривать их десятками, в том числе профессиональные издания, массу экономических и такие, как «Конфиденсиаль»: невозможно предугадать, где именно проскользнет интересная информация.

Пресс-конференция, равно как и цирковая пантомима городских теленовостей – все это его нисколько не трогало. Полиция ежедневно доказывала свою беспомощность. Он замечал неуклюжие попытки оскорбить его (как будто они могли это сделать, со своими патетическими бреднями и устаревшими психологическими теориями!), внушая обывателям мысль, что они вот-вот его остановят. Если полицейские тешились надеждой задержать его, используя дешевые приемы, которые он знал как свои пять пальцев, словно сам придумал… Он позволил себе слегка улыбнуться, но улыбка пропала, как только его взгляд вновь обратился к журналу… Чего они могут добиться со своими архаичными методами? Разве они в состоянии воспринять скудным умишком те идеи и понятия, которыми он оперирует? Главная цель его замысла – не убивать, не умножать зло, но вылечить. Не столько разрушать, сколько созидать и освобождать.

В течение многих лет он вынашивал заманчивую идею рискнуть, попытавшись прорваться к новым горизонтам. Существовало лишь одно препятствие: жертвы непременно нужно было подвергать целительным мукам, и это всегда удерживало его у последней черты. А тем временем тяжесть в душе нарастала, стала непосильной и теснила грудь. И теперь, когда решение принято, назад дороги нет. Он должен дойти до конца.

Изображение Носферату обрамляли две другие фотографии, и одного из героев он знал хорошо: Себаштиану Сильвейра. Женщина на втором снимке показалась ему несказанно привлекательной.

По мере того как он читал статью, сознание заволакивало грозовое облако гнева. Его разгневали оскорбления, которыми был густо усеян текст. Нет, этого человека мало задевало то, что его обзывали монстром (как ни печально, но он им был). Намного больше возмущало, что поносить его осмеливался всякий сброд, лишенный интеллекта. Они не имели права его оскорблять. Кто они такие, чтобы судить его поступки?

Хозяин захлопнул журнал и с бешенством швырнул в плетеную корзину для мусора. Отудара корзина опрокинулась. Он опомнился, перевел дух и успокоился. Опираясь рукой на подлокотник дивана, он медленно встал и подошел к корзинке. Нагнувшись, он поставил ее прямо и аккуратно положил туда журнал. Возможно, полиция сообразительнее, чем он думал. Во всяком случае, ему еще не доводилось столь постыдно терять над собой контроль. Если он чем и гордился, так это хладнокровием и умением подчинять чувства разуму.

Обладатель ухоженных рук вновь развалился на диване и, сложив ладони пирамидкой, опустил подбородок на соединенные кончики пальцев. Он очень долго, бесконечно долго, не мог решиться и осуществить соблазнительный замысел. И теперь, в глухую ночную пору, потаенная часть его души по-прежнему восставала против жестокости. Но наука не имеет ничего общего с нравственностью. Наука развивается благодаря страданиям человека, войнам и экономическим катастрофам. В основе жизни и прогресса лежит смерть. Человек становится совершеннее, сталкиваясь с собственной природой и преодолевая ее. Именно в такие мгновения человек, муравей во вселенной, приближается к Богу.

Он подавил в себе сомнения и перевел взгляд на мятый журнал в корзине. Его глаза сощурились, и улыбка выступила на тонких губах, опушенных седыми усами и бородой. Путь намечен, и поздно переписывать финал сценария.

Беатрис поднялась по лестнице на третий этаж комиссариата, и с площадки повернула по коридору направо, в ту сторону, где находилась ее опергруппа. По пути ей встретилась парочка сослуживцев с полными руками бумаг. Они поздоровались с ней, уткнувшись в свои документы. Наконец она очутилась у двойных дверей и распахнула их, толкнув горизонтальную ручку. В большом квадратном помещении, выделенном опер-составу, теснилось множество островков из столов, составленных вместе. Островки были поделены между различными отделами: координации с международными бюро, по борьбе с убийствами (в том числе серийными) и поддержки антитеррористических формирований. Стены пестрели планами, картами, цветными фотографиями зловещих личностей и досками объявлений, забитыми информацией. Несколько штук электронных табло показывали время в разных частях света: Нью-Йорке, Лондоне, Москве и Гонконге.

В зале находилось около двух десятков человек: они сидели за компьютерами, листали документы или висели на телефонах. Рабочий процесс сопровождался аккомпанементом приглушенных разговоров и шелестом бумаги, лист за листом выдаваемой лазерными принтерами. Беатрис добралась до своего стола и ввела пароль в систему. Дождавшись загрузки компьютера, она пощелкала мышкой, проверяя электронную почту. Подняв голову, молодая женщина встретилась взглядом со своим коллегой.

– Тебя искали из лаборатории, – сказал он. – Да, и шеф спрашивал о тебе несколько раз. Он рвет и мечет.

Беатрис кивнула и решила сначала наведаться в подвал, а уж потом идти на ковер к Гонсалесу: от шефа можно было ждать только неприятностей. Она спустилась в цоколь на лифте и двинулась к кабинету начальника научного подразделения. Шеф криминалистов находился у себя: лысый человек небольшого роста в гигантских очках в роговой оправе, одетый в белый халат. Луис Ренат мужественно пытался справиться с непосильной задачей: разобрать гору бумаг, громоздившихся на столе. Ренат был предан работе и слыл энергичным и вдумчивым специалистом. Беатрис поздоровалась, переступая порог.

– Пуэрто, проходи и садись. Я хочу кое-что тебе показать.

– Избавляешься от макулатуры?

Луис засопел.

– Все откладывал в долгий ящик. Понятия не имею, когда закончу.

Он порылся в кипе документов, попутно убрав остатки сдобной булки и жидкого кофе из аппарата, и вытащил голубую папку. Беатрис открыла ее и бегло просмотрела.

– Что у нас здесь?

– Важное доказательство. Еще одно, уличающее Роса в убийстве Мартинеса, но снимающее с него обвинение в других преступлениях. Подтверждается твоя версия, что эта серия не является делом рук одного маньяка. Посмотри.

Он привстал, выхватил из папки пачку фотографий и разложил их на свободном пятачке на столе.

– Горло и затылок Пабло Гарсии, последней жертвы. Цыгана, утопленного в грязи, – пояснил он.

– Я помню, кто это, Луис.

Снимки были сделаны в ультрафиолетовом свете, и Ренат указал кончиком шариковой ручки «Бик» на детали изображения, представлявшие интерес.

– Смотри сюда и сюда. – Он ткнул несколько точек на фото. – Следы нажима, оставленные, когда убийца давил на голову жертвы, чтобы удержать ее в луже. Отпечатков пальцев нет, поскольку преступник был в резиновых перчатках, но кое-какую информацию они нам дают: у убийцы крупные ладони. Обрати внимание, как расположены первые фаланги и большой палец. Очень большая рука, – уверенно повторил он.

Беатрис внимательно изучила фотографии и кивнула.

– А это, – продолжал Ренат, доставая другой снимок, – след руки, обнаруженный в доме Мартинеса. Похоже, что в пылу драки оба упали на журнальный стеклянный стол, разбившийся вдребезги. Поднимаясь, Рос оперся об один из осколков и оставил свой автограф. Как водится, отпечатков пальцев нет, но зато отчетливо видно, какого размера рука. А теперь сравни, и увидишь разницу.

– Когда пришли эти фотографии?

– Сегодня рано утром. Мы никак не могли управиться быстрее.

Ренат присел на край стола и собрал фотографии. Сложив их вместе, он поставил стопку вертикально и слегка постучал, выравнивая края. Из кармана халата он достал пачку сигарет и закурил, выпустив струю дыма.

– Кстати, только что пришли анализы образцов ДНК, взятых с мест преступлений. Ни одного совпадения.

– Большое спасибо, – проворчала Беатрис, вставая.

Ренат слез со стола и шагнул к стулу. Взглянув на нее поверх очков, он подмигнул:

– Задай им жару.

Беатрис вышла из комнаты, еще раз поблагодарив Рената, и села в лифт, собираясь зайти теперь к Гонсалесу. Получалось, Рос убил только Мартинеса. Остальные погибли от рук его сообщников, товарищей по преисподней, или кто там они есть. Если потребуется, из Роса они выжмут информацию запросто, в любой момент. Она потрогала карман куртки, где носила отчет о телефонных разговорах доктора Монтаньи за последний месяц. Благодаря содействию знакомого судебного следователя его удалось получить в считанные часы. Не мешало бы поговорить с Себаштиану и узнать, нашел ли он связующее звено между интересовавшими Монтанью пациентами (список им любезно предоставил компьютерный босс из госпиталя «Рамон-и-Кахаль») и «Божественной комедией». Велика вероятность, что в списке фигурирует имя следующей жертвы.

По дороге Беатрис столкнулась с детективом из своей опергруппы. Она остановила его и спросила, чем может порадовать команда компьютерщиков. Полицейского, сорокалетнего мужчину, изрядно раздражало, что в расследовании этой серии убийств им командовала женщина, причем женщина младше его по возрасту. Борьба за продвижение по службе в управлении, где доминировали мужчины, была серьезной: подняться наследующую ступень карьерной лестницы каждый раз стоило больших усилий. Но до сих пор карьера Беатрис складывалась удачно. Она стремилась компенсировать молодость сверхъестественной самоотверженностью в работе. И, к чему скрывать, ей немало помогала выделенная квота для замещения женщинами государственных должностей и благоприятный имидж, который она создавала отделу.

– Мы уже составили списки диабетиков, пациентов с психическими заболеваниями и лиц, покупавших в последние месяцы резиновые шапочки и перчатки. О серебряной подкове – ничего. А такие плюшевые собачки сотнями продаются на каждом углу. Проблема в том, что нам приходится вручную вводить много данных, а это занимает массу времени. У меня работают пять человек. Посмотрим, возможно, завтра я смогу тебе что-то сказать.

Беатрис поблагодарила его за информацию.

Очутившись у кабинета Гонсалеса, она деликатно постучала и заглянула в дверь, не дожидаясь специального приглашения.

– Вы меня вызывали?

Гонсалес кивнул и жестом пригласил младшего инспектора войти, после чего невозмутимо вернулся к чтению бумаг. Беатрис терпеливо ждала, стоя у стола. Через несколько мгновений Гонсалес соизволил обратить на нее внимание и указал на стул.

– У нас неприятности. – Гонсалес открыл ящик, вытащил журнал и презрительно швырнул в ее сторону.

Беатрис открыла издание на помеченной скрепкой странице. Прошло некоторое время, прежде чем она подняла голову.

– Я мог бы немедленно отстранить вас от дела, – продолжал Гонсалес. – Фактически я мог бы наложить на вас взыскание за неподчинение приказам. И возможно, даже арестовать за разглашение служебной информации.

Гонсалес говорил все это, откинувшись на спинку стула. Казалось, он наслаждался сценой, и так оно и было на самом деле. С некоторых пор младший инспектор стала для него как красная тряпка для быка, а точнее, после того, как он дважды пригласил ее на ужин, по-дружески, как коллега коллегу. С точки зрения комиссара, неформальное общение между ними благотворно сказалось бы на карьере молодой женщины в полиции, а главное, должно было завершиться (как он воображал) знойной affaire. Оба приглашения имели один исход: небрежный отказ, по его мнению, оскорбительный.

– У Сильвейры нет официальных полномочий в этом деле, и тем более у меня в подразделении. – Гонсалес с подозрением сверлил ее крохотными глазками. – Что ему известно?

Комиссар неожиданно смягчился, заговорив примирительным тоном. Беатрис насторожилась. Вопрос был щекотливым, ей следовало проявить максимальную бдительность, чтобы не угодить в ловушку.

– Он выступал консультантом в начале следствия. У профессора Сильвейры обширная практика, он постоянно участвует в операциях Интерпола по поимке серийных убийц, именно он выдвинул версию с Данте. И это все. – Беатрис тщательно взвешивала слова, старательно сохраняя размеренный темп речи, стараясь ничем не выдать своего личного отношения. Если Гонсалес охотится за черепами, она не собирается услужливо подставлять голову.

– Из содержания статьи явствует, что вы вроде бы… близко знакомы.

Беатрис почудился в этой фразе скрытый упрек.

– Думаю, это не касается ни вас, ни управления. То, что я делаю в свое…

– Если только дело не стоит, пока вы за ним бегаете, – перебил Гонсалес.

Беатрис не сдержалась.

– Как вы смеете! – Она попыталась не повышать голоса. – Несмотря на то что вы мой начальник…

– Угомонитесь, Пуэрто. Это дело первостепенной важности. И для вас, и для всей группы многое поставлено на карту. Малейший промах, малейшая ошибка, и я вас отправлю патрулировать улицы в Чиклане.

Беатрис чувствовала, что кровь вскипает в жилах. Это ее личная жизнь, будь она неладна! Ей самой решать, кого целовать, а вовсе не управлению. И все же она смолчала: любая оплошность в разговоре с Гонсалесом могла стоить ей карьеры.

Начальник между тем продолжал вещать, кивая на журнал:

– Статья только усложняет ситуацию. Я веду следствие и не желаю, чтобы посторонние путались у меня под ногами. И как вы умудрились так простодушно попасться на удочку?

Беатрис поняла, что вот-вот взорвется. С большим трудом она все же взяла себя в руки и не отреагировала на хамский выпад.

– Что у нас нового по делу? – продолжал комиссар.

Беатрис медленно выдохнула.

– Мы следим за Хакобо Росом днем и ночью. Есть очередное доказательство, уличающее его, но мы по-прежнему ждем, когда он выйдет на связь с кем-то из сообщников. Его телефон, как и раньше, прослушивается. Мы проверили всех его знакомых, родственников, прошлое, доходы, закладные, банковские счета, интимные связи и культурные интересы, которых немного. Мы отследили его жизнь от начала и до конца. Из лаборатории получены анализы проб ДНК: убийцы Аласены, Мартинеса и Пабло Гарсии – разные люди. По-видимому, дальше события будут развиваться в том же ключе.

Гонсалес глубоко затянулся сигаретой.

– Мне надоело, что вы все время что-то скрываете, Пуэрто, – тихо, с угрозой сказал начальник.

Беатрис вздрогнула.

– Что вы имеете в виду?

– Не притворяйтесь, младший инспектор. Этот Сильвейра далеко продвинулся, да? А нас побоку.

– Вы ошибаетесь, – ответила Беатрис. – Вся информация представлена в моих рапортах, и я пунктуально отчитываюсь…

– Успокойтесь, – перебил Гонсалес. – Кто следующий?

Повисла напряженная пауза.

– Мы держим под наблюдением все крупные мусульманские центры в городе. Исламский культурный центр при мечети, посольства и иммиграционные центры. Мы держим связь с агентурой, чтобы быть в курсе, какие слухи распространяются в исламской общине.

– Одних разговоров мало, Пуэрто. Прижмите их как следует. Я хочу, чтобы буквально все до последнего уяснили, что если кто-то утаит хоть микроскопический фактик, то пусть лучше уматывает из города. Я хочу, чтобы им небо с овчинку показалось, если нужно. Вы меня поняли?

Беатрис просто кивнула, не удостоив его ответом. Гонсалес задумался на мгновение.

– Вот и ладно. Преступление должно быть раскрыто как можно скорее, – сказал он, заканчивая беседу. – И, Пуэрто, хватит путаться с мужиками, у вас работы невпроворот.

Старик наметил идти тем же маршрутом, что и в прошлое воскресенье. С единственной разницей: на сей раз он нес, спрятав под пальто, восемь литров бензина. Он связал попарно веревкой горлышки четырех бутылок из-под кока-колы и повесил их себе на плечи – по две на каждое – одну на спину, другую на грудь. Пузатые бутылки почти не выдавались, надежно скрытые толстой тканью пальто. Только близкий друг мог бы заметить потяжелевшую поступь и спину, точно ссутулившуюся еще сильнее. Но он ни с кем не дружил, так что разоблачение ему не угрожало.

Как и раньше, он вышел из метро на станции «Кальяо» и зашагал вверх по Гран-Виа. Нырнув в проход под строительными лесами, он был вынужден посторониться, пропуская африканцев, гурьбой двигавшихся навстречу. Старик постарался ни с кем из них не столкнуться. Бензин был чертовски тяжелым. Маленькое приключение его позабавило, и он засмеялся сквозь зубы. Старик свернул налево, на Месонеро-Романос, и дошел до Десэнганьо – подходящее название для улицы, где нужда привычно уживалась с наркотиками. Дорогу ему заступила старая беззубая проститутка с нарумяненными щеками, синими тенями на веках и грудью, выпадавшей из выреза жакета.

– Привет, любовь моя! Хочешь, я тебя приласкаю?

Старик не обратил на нее внимания. Он даже не почувствовал к ней презрения, что непременно случилось бы в любой другой день. Он выполнял миссию, самую важную в мире.

Внезапно старик остановился и зашатался. У него отчаянно закружилась голова. Доктор предупреждал, что лечение может вызвать гипер-черт-знает-что, поганую тошноту. К чертям собачьим такое лечение! Он осторожно, чтобы не растрясти бутылки, прислонился к стене и достал упаковку с пероральным инсулином. Открыв коробочку, он принял последнюю таблетку. Ему осточертело травить организм всяким дерьмом, но доктор был неумолим. Если старик хотел избавиться от глумливых лиц, он должен был в точности следовать указаниям. Доктор очень обстоятельно, в мельчайших подробностях объяснял суть задачи, планировал и расписывал каждый шаг с величайшей тщательностью и настаивал, чтобы старик наизусть запоминал все, что он говорил. Убийца бросил коробочку на тротуар, как ненужный багаж в конце путешествия.

Черный ход на задворках здания на Гран-Виа, 32, куда подъезжали грузовики старого универсального магазина СЕПУ, облюбовали бродяги, спасавшиеся от холода с помощью трех картонок и нескольких рваных одеял. Двое нищих, черных от грязи, лежали на земле, не подавая признаков жизни. Старик подумал, что они спят, но в такую холодную ночь всякое может случиться. Остальные сгрудились вокруг бочки, в недрах которой бился, мерцая, слабый огонь. Штабели кирпича и контейнер со строительным мусором преграждали путь пешеходам; почетное место среди стройматериалов занимала небольшая бетономешалка. Густой смрад мочи, наркотиков и нищеты ударил старику в ноздри.

– Я еще доберусь до тебя с ножницами! – завопила одна из гулящих женщин.

Старик вздрогнул и прижал руки к груди, защищая по мере сил литры своего спасения. Оглянувшись по сторонам, он увидел источник шума: две проститутки самозабвенно ссорились, угрожающе размахивая руками. Они исступленно исполняли классический танец, наскакивая друг на друга и, отступая, сыпали оскорблениями и старались не попасть сопернице под руку. Их сутенеры, пара чернокожих бандитского вида, сидя на капоте старой машины, наблюдали за склокой с равнодушием, к которому примешивалось нездоровое веселье, как у зрителя, пришедшего на боксерский матч, чтобы насладиться кровавым зрелищем.

– Шлюха! Мало того что шлюха, так еще и наркоту впариваешь! – заверещала во все горло вторая тетка.

Старик прибавил шагу и прошмыгнул мимо на улицу Бальеста. Преодолев еще метров двадцать, он остановился у нужного строения и тихонько подергал щеколду на двери. Она, как обычно, была открыта. С верхнего этажа доносились отголоски арабского песнопения. Переступив порог, он налетел на нищего, который выходил из дома, спотыкаясь и с трудом волоча ноги. Старик повернулся и с ненавистью посмотрел вслед Удалявшемуся человеку, словно у него на спине сидел сам дьявол. «Проклятые чужеземные попрошайки».

Внезапно старик почуял запах бензина. Расстегнув пальто, он с беспокойством обнаружил, что одна из бутылок треснула: жидкость вытекала через тонкую, как волос, щель. Он вспомнил столкновение с нищим и выругался про себя. Все испорчено! В этот момент богослужение закончилось. Пение муэдзина оборвалось на резкой ноте, и послышались голодные выкрики и гул столовой. Старик воспринял это как знак свыше и предпринял героические усилия, чтобы остановить истечение бензина, зажав большим пальцем трещину.

Две двери на первом этаже вели в канцелярию и каморку технического персонала и запирались на ключ, в чем он убедился во время предыдущего посещения. Узкая старая деревянная лестница вела на второй этаж и в помещение, служившее одновременно молельным залом и столовой. На последнем этаже располагались комнаты, где иногда спали нищие, если в приюте оставалось свободное место.

Старик поспешил к лестнице и пробрался на третий этаж, стараясь производить как можно меньше шума. Скрип деревянных ступеней при каждом шаге отдавался в его ушах звоном колоколов Апокалипсиса. Он не встретил ни души на своем пути и сумел незаметно подняться до четвертого этажа. Лестница заканчивалась площадкой, переходившей затем в очень узкий коридор, куда смотрели двери спален. Сбоку стояло несколько топчанов с незаправленными постелями. На одной из коек сидела пожилая женщина: слепо уставившись на стену, она перемалывала беззубыми деснами кусок хлеба. Старик, затаив дыхание, прокрался мимо нее и наконец благополучно добрался до последней клетушки. В маленькой спальне впритык помешалось с полдюжины кроватей. Убийца выбрал одну, улегся и накрылся одеялом. Но сначала он пристроил треснувшую бутыль в противоположном конце комнаты таким образом, чтобы из нее не вытекло больше ни капли драгоценной жидкости. Натянув одеяло на голову, он начал молиться, чтобы запах бензина его не выдал.

Глумливые лица вернулись, мелькая в кружившемся вихре ярости и сомнений. Лица, которые терзали его во сне и отражались в зеркалах и окнах, омытых дождем. Он застонал от ужаса.

Около часа он пролежал неподвижно, не смея высунуть носа. За это время в комнате появились другие люди и стали устраиваться на ночлег. Старик не двинулся с места, несмотря на волну негодования, вызванную самовольным захватом койки. Однако распорядители центра не позаботились подняться, чтобы узнать причину переполоха, и узурпатор остался при своем. Обездоленный хозяин кровати, бормоча что-то себе под нос, ушел из спальни в поисках другой постели. Старику пришлось выждать еще час, прежде чем дом погрузился в тишину. Он потихоньку скинул одеяло и осмотрелся. Кроме него, в комнате ночевали еще пять человек – старые и немощные бродяги. От них исходил тяжкий дух нищеты, алкоголя и наркотиков. И бензина. Он выругался про себя. Старик сполз с кровати и, вызволив лопнувшую бутыль, проскользнул к двери с тремя целыми бутылками на шее.

Пронзительный вопль застиг его врасплох, и он вздрогнул всем телом, едва не выронив поврежденную посудину из-под кока-колы. Убийца обернулся, уверенный, что его замысел раскрыт. Это кричал во сне нищий, соревнуясь с раскатистым храпом остальных. Старик открыл дверь и поспешно покинул комнату. Одинокая голая лампочка, висевшая на длинном электрическом проводе, отбрасывала больше теней, чем света на темную лестницу. Он спустился на второй этаж и вошел в опустевшую столовую. Распахнув пальто, убийца неторопливо, но с беспощадной решимостью принялся поливать пол бензином. Восьми литров (а точнее, их осталось семь и три четверти) хватило, чтобы окропить деревянный пол, столы, стулья и стойку в помещении. Когда преступник наконец сумел зажечь отсыревшую спичку, дерево занялось с такой скоростью, что он вынужден был спасаться со всех ног. Убийца сбежал с лестницы и остановился у двери на улицу. Обернувшись в последний раз, он посмотрел на верхние ступени, где разгоралось, набирая силу, золотистое сияние.

И старик понял со всей определенностью, что доктор был прав: лица больше не вернутся никогда.

Побарабанив пальцами по рулевому колесу, Беатрис приоткрыла окно своего красного «сеата». Крупные капли, лениво катившиеся по ветровому стеклу, упорно застилали обзор. Ворвавшийся холодный ветер немного развеял сгустившуюся за два часа духоту в салоне.

Машина стояла на улице Галилео, напротив дома Хакобо Роса, подозреваемого в убийстве. Дело стремительно усложнялось, как из-за неожиданных поворотов в расследовании, без которых не обходилось почти ни дня, так и из-за возраставшего давления на детективов. «Желтая» пресса показала себя во всей красе, вываливая на страницы газет и журналов жуткие подробности о маньяке-убийце и запугивая население. Правда, пока не просочилась информация, что убийства совершены группой преступников. «И все диабетики, черт побери». Как получилось, что разные люди действуют настолько согласованно?

Беатрис подозревала, что раздражение Гонсалеса отчасти связано с теми взглядами, которые он исподтишка бросал на нее всякий раз, когда она проходила мимо, и, конечно, ее нежеланием отужинать с ним.

Она подумала о Росе. Без сомнения, Рос был виновен в убийстве Мартинеса, и все же его пока не следовало трогать, оставив на свободе еще на пару дней в надежде, что он выведет их на других преступников. Рос страдал шизофренией и тяжелым комплексом неполноценности, как написали в заключении психиатры; это был человек, больной ожирением и манией преследования, питавший патологическую ненависть к вышестоящим.

Молодая женщина еще раз перебрала в памяти факты, известные о Росе: маленький текущий счет, две кредитные карты, «Виза Электрон» и «Виза Классик» (ими он частенько расплачивался при покупке порнографии); карточка Английского клуба, которой он не пользовался уже четырнадцать месяцев; большие телефонные счета, главным образом из-за частых звонков абонентам, предлагавшим секс по телефону; друзей мало; отец и мать жили в деревне под Севильей, и он общался с ними очень редко; лечился от ожирения у эндокринолога из госпиталя «Рамон-и-Кахаль», по данным начальника компьютерного отдела больницы.

Детективы рассчитывали, что Рос захочет с кем-то связаться. Но с кем? Беатрис мысленно пожала плечами. Возможно, с организатором преступления или другим убийцей. Роса обложили так плотно, что он уже как будто находился за решеткой, но для того, чтобы сделать следующий шаг в расследовании, полиции было нужно сохранить ему свободу передвижения. Они находились в трудном, очень трудном положении, ведь им предстояло найти еще четверых преступников – убийц новорожденного, Ванессы Побласьон, Хуана Аласены и Пабло Гарсии. И сколько еще жертв в потенциале? Исходя из концентрической структуры Ада в «Божественной комедии», всего душегубов девять. Девять убийц, хорошо скоординированных, следовавших одному сценарию, оставлявших идентичные послания.

Беатрис ждала результатов компьютерной обработки списков. Ей достаточно узнать всего одно имя, хотя бы косвенно связанное с Росом, чтобы двигаться дальше. Беатрис молилась, чтобы список имен не оказался слишком длинным, и десяток оперативников, занимавшихся этим, справились с задачей в рекордно короткий срок. Она твердо верила, что через Роса они доберутся до остальных убийц, и потому не собиралась спускать с него глаз. С другой стороны, у них засветился доктор Монтанья – врач, слишком часто заглядывавший в электронную базу данных, интересуясь пациентами, которые никогда не лечились в его отделении. Сегодня она присмотрит за Росом, а завтра займется Монтаньей; за доктором нынешней ночью следили два других полицейских.

Вот почему Беатрис сидела в десять часов вечера в машине, припаркованной в центре квартала Аргуельес, в двадцати метpax от подъезда, где жил фигурант. Она заступила на ночное дежурство: смена придет через восемь часов.

Дверца машины распахнулась, и в салон забрался напарник Беатрис. Пабло (так его звали) недавно исполнилось тридцать лет, он носил длинные волосы, собирая их в хвостик, и внешне походил на мальчишку.

– Ну и ливень, черт его дери. По телику говорят, что в этом году выдалась самая дождливая весна за последние сто лет. По крайней мере уже не так холодно.

Пабло вытащил из кармана куртки пачку сигарет.

– Даже не думай курить в машине, – предупредила Беатрис.

– Не занудствуй, Беа. Ты же не собираешься всю ночь продержать меня без сигарет, так ведь?

– Нет, конечно. Выйди из машины и встань у подъезда.

– Да ладно тебе, женщина. Я открою окно, и ты ничего не почувствуешь. К тому же у тебя в машине все равно пахнет табаком.

Беатрис фыркнула. «Вот хитрюга». Она перевела взгляд на подъезд Роса. Входная дверь дрогнула, из дома вышла пара. Мужчина замешкался на мгновение, чтобы открыть зонт и предложить руку спутнице, а потом они вместе зашагали по улице. Беатрис наблюдала за ними, пока они не повернули за угол.

– Хорошо бы войти и осмотреть квартиру, – сказал Пабло. Беатрис проследила, как он прикуривает «Мальборо» и выпускает дым в щелочку в окне.

– Пепел стряхивай тоже в окно, – велела она. – Наш красавец третий день сидит дома и не выходит даже за хлебом. Поэтому мы не можем войти с обыском.

– Мне кажется, ты сегодня малость дерганая, – заметил Пабло. – Если захочешь укусить, я, так и быть, дам тебе палец.

Беатрис улыбнулась и тяжело вздохнула:

– Извини, парень. Так, всякие проблемы.

– Ага, журнал. Ну и козел же этот журналист. Хочешь знать мое мнение?

– Нет.

– Это твоя жизнь, подруга. Никто не вправе указывать тебе, что делать. Хотя представляю, какую веселую жизнь устроит тебе наш обожаемый шеф.

– Я же сказала, что меня не интересует твое мнение.

– Зачем тогда нужны друзья?

Гарри Альварес, сотрудник «Конфиденсиаль», возглавлял ее личный черный список. Мерзавцу, сующему нос не в свое дело, удалось капитально испортить ей жизнь несколькими страницами паскудного вранья. Не прошло и двух часов после неприятного разговора с Гонсалесом, как ее снова вызвали в его кабинет: заместитель министра внутренних дел потребовал немедленно отстранить ее от дела. Беатрис помертвела, сидя в кресле и глядя на своего начальника. Продержав ее в напряжении несколько минут (отмеренных с математической точностью), Гонсалес смилостивился. Неожиданная поддержка со стороны шефа оставалась за гранью ее понимания. Гонсалес вступился за нее и поручился перед заместителем министра, чтобы она могла продолжить расследование. И за этим наверняка скрывался неприглядный умысел – по меньшей мере. Однажды он потребует расплатиться за покровительство. «Если он захочет переспать со мной в обмен за помощь, я его кастрирую».

И Себаштиану. Стоило оступиться однажды вечером, и, пожалуйста – ее карьера под угрозой. Один поцелуй, и напарник выдает нравоучительные фразы типа «это твоя жизнь». Спору нет, Португалец ей нравился. Она едва ли объяснила бы почему, учитывая, что он был полной противоположностью тех мужчин, с которыми она обычно встречалась. «Может, потому он тебе и нравится», – шепнул пухленький ангелочек из-за правого плеча. Она чувствовала себя с Себаштиану легко и свободно, без намека на вымученные разговоры и притворное веселье. «Забудь о нем. Нам ведь не нужны лишние проблемы», – заспорил красный дьяволенок, устроившись на левом плече. Однако воспоминание о том единственном поцелуе преследовало ее.

– Лично я совершенно не понимаю, почему Рос не выходит даже за сигаретами, – подал голос Пабло.

Беатрис немного наклонила голову, чтобы увидеть фасад здания. На пятом этаже горел свет.

– Сеньор Рос вообще ведет себя очень странно, – согласилась Беатрис.

На мобильнике осталось два сообщения от Себаштиану. В первый раз он только назвал свое имя, не прибавив больше ничего, но тон не оставлял сомнений, что он читал статью Гарри Альвареса. Во второй раз он сказал, что располагает важными для дела сведениями и им нужно поговорить. Беатрис до сих пор не ответила на его звонки. Где пропадал Морантес – неизвестно, в городе его точно не было.

Беатрис протянула руку, достала мобильник из бардачка машины и начала набирать номер Себаштиану.

– У нас новости, подруга, – сказал в этот момент Пабло.

Беатрис взглянула в окно и увидела, что свет в квартире Роса погашен. Она переключила телефон в режим ожидания, не набрав номер до конца. Через пару мгновений дверь подъезда отворилась, и на улицу вышел Рос.

– Я не пожалел бы тысячи песо, чтобы узнать, куда он собрался. – Пабло выбросил окурок в окно.

Тучная фигура Роса поплыла к старому «рено». Беатрис завела мотор. Рос отпер дверцу водителя и с трудом забрался внутрь машины.

– Евро, Пабло. Теперь у нас в обращении евро. Думаешь, у него романтический ужин?

Напарник пожал плечами.

– А вдруг он намеревается удрать?

– От чего? Ему пока не предъявлено никакого обвинения. И он явно не семи пядей во лбу, чтобы заметить, что мы дышим ему в спину.

– Мать его так, хорошо бы нам повезло, и он едет на секретную сходку преступных диабетиков. Где будет главарь шайки. Вдруг мы столкнулись с каким-нибудь тайным обществом?

Беатрис не ответила. Она уже не раз размышляла о том, что, возможно, существует организатор преступления, хотя по-прежнему не понимала мотивов. Она включила первую скорость и пристроилась за «рено». Они обогнули квартал и выехали на улицу Сеа-Бермудес. Там они свернули направо в направлении Кастельяны. На перекрестке с улицей Браво-Мурильо «рено» резко затормозил на желтый сигнал светофора. Беатрис, державшаяся в пятидесяти метрах сзади, выругалась: тормозить было поздно, тем более что водители соседних машин, словно сговорившись, прибавили скорость, чтобы проскочить светофор. Она проехала дальше, остановилась вплотную к машине Роса и тотчас повернулась к Пабло.

– Что ты делаешь?

Она обняла напарника и почти коснулась его лица губами, так что со стороны казалось, будто они целуются.

– Маскируюсь, идиот. А ты что подумал?

Они просидели обнявшись все время, пока горел красный светофор.

– Эй, любовь моя, уже зеленый, – сообщил Пабло. – Я знаю, что неотразим…

– Тоже мне, Дон Жуан.

Беатрис молилась, чтобы Рос не заметил слежку. На всякий случай она решила увеличить дистанцию между машинами. Добравшись до Кастельяны, они повернули влево, к площади Кастильи и симметричным небоскребам «Ворот Европы».

– Кажется, он собрался в путешествие, – сказал Пабло, когда спустя несколько минут они помчались по лепестку развязки, выводившей на автомагистраль Бургоса. – У нас хватит бензина?

Беатрис взглянула на стрелку индикатора.

– Полбака. Я не думала, что такое случится. Звоним в участок?

– Давай сначала посмотрим, куда он навострился. Если он поедет в Алькобендас, тогда позвоним.

Беатрис пробормотала что-то неразборчивое и прибавила газу, чтобы не упустить из виду «рено».

Рос вел машину осторожно, не превышая положенной на данном участке скорости и включая поворотник при каждой смене полосы. Через три километра он съехал с автострады на вспомогательную дорогу.

– Итак, значит, в Моралеху или Алькобендас, – объявил Пабло. – На что ставим?

– Рос? В Моралеху? Ты шутишь. Чтобы там жить, нужно иметь большие бабки. Сомневаюсь, что мы встретим его сообщников в этом районе.

На лице Беатрис отразилось изумление, когда она поняла, что вопреки ее предсказаниям Рос сворачивает на въезд в Моралеху – престижный район частных особняков.

– Ничего себе! Я понимаю все меньше и меньше. Какие друзья могут быть у этого утомленного голодом в таком месте?

– Диабетики, убийцы – и с бабками, – пробурчал Пабло. – Ну и дела.

Въездная аллея в Моралеху (стометровый участок дороги, по краям которой росли ели) заканчивалась площадью, вымощенной брусчаткой, в дальнем ее конце, за арочными воротами, начиналась территория вилл и особняков. В центре площади возвышалась небольшая ротонда. Поравнявшись с ней, машина Роса вдруг сделала резкий вираж, разворачиваясь в обратном направлении. Беатрис выругалась во второй раз.

– Что такое?! – воскликнул Пабло. – Он нас засек?

Беатрис покачала головой. Она проявляла осмотрительность, держалась позади Роса на приличном расстоянии, затерявшись среди машин, выезжавших из Мадрида. Невероятно, чтобы такой недоумок, как Рос, их заметил.

– Скорее он позвонил кому-то, кто запретил ему появляться. И велел возвращаться домой, – предположила она.

Звонок мобильника раздался очень не вовремя. Беатрис выкрутила руль одной рукой, чтобы объехать ротонду и продолжить преследование Роса, а другой попыталась вытащить телефон из сумочки.

– Беатрис, дай мне сумку, я сам отвечу, – встревоженно попросил Пабло.

Она выровняла машину и одновременно извлекла мобильник из сумочки. Беатрис покосилась на Пабло и лукаво улыбнулась, увидев испуг на лице напарника.

– Слушаю.

Судя по расстоянию, разделявшему их теперь, машина Роса ехала с большой скоростью. Беатрис вдавила акселератор до упора и отпустила руль, чтобы переключить скорость.

– Младший инспектор Пуэрто? – сказал женский голос.

– Это я, – подтвердила она, снова дергая рычаг управления.

– Секретарь оперативной бригады. Поступило сообщение о пожаре на улице Бальесты. Комиссар Гонсалес приказал вам прибыть на место происшествия немедленно.

– Пожар? Передайте ему, что сейчас я не… – Она резко вывернула руль, чтобы избежать столкновения с «БМВ». В ста метрах впереди «рено» Роса опять съезжало с шоссе, двигаясь в сторону другой ротонды. Беатрис сбавила скорость.

– Это будто бы связано с вашим делом. Комиссар сказал, что горит арабский иммиграционный центр.

Беатрис не сдержала проклятия.

– Еду.

– Что случилось? – спросил Пабло.

Беатрис объяснила.

– А Рос?

– Он катается бесцельно. И думаю, он нас не видел. В любом случае предупреди управление, чтобы нас сменили около его дома. Кто знает, вдруг он перенервничал и позвонил кому-нибудь из дома. Передай, чтобы проверили его звонки за сегодняшний вечер.

Пабло достал мигалку и, опустив окно, водрузил ее на крышу «сеата».

– Поехали, подруга. Только потихоньку, ладно?

«Сеат» ворвался на Кастельяну на скорости более ста тридцати километров в час. Руки Беатрис плясали между рулевым колесом и коробкой передач. Она чуть-чуть сбросила скорость, выскочила на середину проспекта и понеслась дальше. В это время суток, в половине одиннадцатого вечера, обстановка на дорогах была спокойной, но все же немало машин циркулировало в разных направлениях: кто-то ехал на поздний ужин, кто-то возвращался к домашнему очагу после утомительного рабочего дня.

Сидевший рядом Пабло с силой вцепился в щиток, пытаясь сохранять невозмутимый вид. Беатрис газанула так, что мотор протестующе взвыл. Она переменила передачу и вдавила педаль акселератора в пол.

– Беа?

Она уменьшила скорость, но продолжала держаться в середине магистрали.

– Спасибо, – сказал Пабло.

Они долетели до Гран-Виа быстро и еще быстрее – до угла с Месонеро-Романос. Улицу перегораживали полицейские машины: пропускали только кареты «скорой помощи» и пожарные расчеты.

Мигалки расцвечивали витрины магазинов красными и синими всполохами, соперничая с неоновыми вывесками баров и секс-шопов квартала. Слабый моросящий дождь создавал крошечные радуги над пятнами бензина на асфальте, но не мог разогнать десятки зевак, столпившихся, чтобы насладиться зрелищем.

Беатрис с Пабло приблизились к полицейскому кордону и показали свои жетоны, порываясь пройти за оцепление. Они устремились вперед, добежали до Бальесты и там остановились как вкопанные.

– Мать моя! – воскликнул Пабло.

Из каждого окна здания вырастали языки пламени, угрожавшего перекинуться на соседние дома. Две пожарные машины стояли по бокам от входа и непрерывно поливали фасад мощными струями воды. Люди в неуклюжих черных униформах сбивали огонь, стараясь подобраться к пожарищу как можно ближе и нацелить брандспойты наоконные проемы и внутрь строения. Улицу наполняли густой черный дым и пар, так как вода закипала от высокой температуры в горевшем доме. Мелкие хлопья пепла парили в воздухе, как будто начался снегопад, и, несмотря на прохладную ночь, вблизи огня было жарко, как в адском пекле. Беатрис прикрыла рот и нос платком, чтобы не раскашляться.

Полицейские, пожарные и сотрудники САМУР, готовые оказать помощь тем, кто еще мог оставаться в доме, собрались вокруг автоцистерн. Жителей квартала уже эвакуировали на безопасное расстояние. Беатрис смотрела на дом и понимала, что вряд ли кто-то выжил в этом аду. Было ясно, что строение обречено, и пожарные теперь старались изо всех сил спасти прилегающие здания.

«Боже мой, – подумала Беатрис. – Могла сгореть вся улица».

– Пуэрто!

Резкий окрик донесся с противоположной стороны проезда. Беатрис разглядела Гонсалеса в окружении агентов полиции, не отрывавшихся от мобильных телефонов. Она подтолкнула локтем Пабло и указала на шефа. Гонсалес поднес руки ко рту на манер рупора.

– Мы наблюдали за этим домом? – прокричал он.

Беатрис засомневалась. Отдел не располагал достаточным количеством сотрудников, чтобы взять под наблюдение все подозрительные объекты, следить за Росом и продолжать следствие. Она попыталась вспомнить: они контролировали мечеть, наиболее крупные культурные центры, экспозиции арабского искусства в двух выставочных комплексах города и резиденции заметных членов исламской общины; а национальная гвардия охраняла посольства и консульства. На большее их не хватило, и тем более на забытый иммиграционный центр. Младший инспектор покачала головой.

– Чтоб меня разорвало! – не сдержался Гонсалес.

Пабло поманил одного из сослуживцев.

– Расскажи, как это произошло, – попросил он, кивнув на пожарище.

– Загорелось больше часа назад и, судя по словам пожарных, здание долго не протянет. Мы пытаемся вывести всех жителей по соседству, но есть такие, кто не желает трогаться с места. Несколько полоумных придурков, которые предпочитают изжариться, чем оставить дом, где провели всю жизнь. Как обычно.

– Свидетели? – уточнила Беатрис.

– Один. Его уже увезли в комиссариат. Он говорит, что к нему подошел какой-то человек и передал для нас письмо. Совпадает с остальными «предсмертными» записками. В комиссариате с ним работают над составлением фоторобота, вдруг что получится. Но это сомнительно: от свидетеля за версту разит перегаром, так что с ног сбивает. Уверен, он не помнит ничего дальше последней бутылки.

– Жертвы?

Полицейский взглянул на дом и пожал плечами.

– Если бы знать, сколько там было человек. Сейчас разгоняют любопытных, эта штука может рухнуть в любой момент, и мы держим оцепление.

Неожиданно Беатрис осенила идея, и она со всех ног бросилась в сторону Гран-Виа, где за металлическими барьерами, установленными силами гражданской обороны, толкался народ. Она услышала, что Пабло бежит за ней по пятам, и сообразила, что ему пришла в голову та же мысль. Убийца мог все еще находиться в толпе, любуясь делом своих рук. Противостояние с детективами являлось составной частью игры. Преступник испытывает физическую потребность утвердить свое превосходство. Он знает, что почувствует прилив адреналина, увидев бессилие противников перед сотворенной им преисподней, и это ощущение будет слаще наркотика. Перед таким соблазном он не устоит. «Вот он я, у вас под носом. А вы даже не догадываетесь».

Напарники вихрем вылетели на улицу. Беатрис встала напротив сгрудившихся зевак, тогда как Пабло проскользнул в гущу толпы на случай, если они вспугнули добычу. Ищейка и охотник. Беатрис пристально всматривалась в лица: молодые люди с волосами, выкрашенными в кислотные тона, стояли вперемешку с замызганными бродягами, которых пожар согнал с насиженных мест. Плотными группками держались иностранцы – корейцы, китайцы или представители какого-то другого восточного этноса; они следили за спектаклем, спрятавшись за объективами камер. Замелькали вспышки, но Беатрис жестом велела им прекратить съемку. Увидев выражение ее лица, те немедленно подчинились. Она с особым вниманием изучала глаза людей, пытаясь уловить в них проблеск безумия, но различала только любопытство, тревогу и изредка – веселье.

Внезапно взгляд Беатрис зацепился за человека, удалявшегося быстрым шагом по улице. Она крикнула своему напарнику:

– Вон там! Справа.

Младший инспектор бросилась за ограждение и начала проталкиваться сквозь массу людей, топтавшихся за желтыми барьерами. Она кричала, чтобы они расступились, но народу набралось очень много, и было нелегко проложить себе дорогу. На место чрезвычайного ночного происшествия подтянулась соответствующая публика с Гран-Виа: молодежь, жаждавшая бурных развлечений, и городские стервятники, искавшие легкой поживы. Потеряв из вида подозрительную фигуру, Беатрис остановилась, отчаянно озираясь. Сердце колотилось в груди в сумасшедшем ритме, и она набрала в легкие побольше воздуха, чтобы выровнять дыхание. «Ну же, Господи, пошли мне хоть капельку везения».

Мужчина перешел улицу и припустил к Кальяо.

– Вон он! – закричала она Пабло. – На другой стороне.

Беатрис побежала, лавируя между машинами, ехавшими по единственной полосе, которую городская полиция оставила открытой для движения. Гран-Виа была забита фургонами полиции, пытавшейся перегородить район и направить поток машин в объезд по соседним улицам. На площади Испании водители были вынуждены давать задний ход и выбираться по улице Принсеса. На противоположной стороне Гран-Виа на тротуаре скопились сотни горожан, привлеченные зрелищем, и Беатрис пришлось пробивать себе путь локтями; со всех сторон сыпалась брань тех, кто стремился занять местечко получше. Продолжали прибывать кареты «скорой помощи» и автоцистерны. Царила страшная неразбериха.

Беатрис не выпускала из поля зрения типа, продиравшегося сквозь скопище народа в нескольких метрах впереди, пока он не пропал за углом.

– Пропустите! Полиция!

Она завернула за угол и замерла. «Черт побери. Куда он делся?» Подбежал Пабло и встал рядом с ней.

– Ублюдок. Ты его видишь?

Беатрис покачала головой, с ожесточением обшаривая глазами окрестности.

– Метро, – сказала она наконец. – Он мог спуститься в метро.

Пабло помчался к лестнице и скрылся под землей в считанные мгновения. Беатрис вышла на середину площади. Преступник мог спрятаться в любом из ресторанчиков быстрого обслуживания, предлагавших посетителям суррогатное меню. Слева находилась закусочная «Панз-энд-компани», а прямо – «Родилья». С обеих сторон этого бистро начинались улицы, уходившие в восточном направлении. Беатрис колебалась: если она ошибется, все потеряно. Она посмотрела, не мелькнет ли где-нибудь вокруг темное пальто, и сделала выбор в пользу углового заведения фаст-фуд. Молодая женщина вошла внутрь, спрятав пистолет под пиджаком, чтобы не всполошить немногих клиентов, торопливо заправлявшихся бутербродами перед тем, как идти по своим делам. Человек шесть выстроились у стойки, и еще несколько посетителей сидели за столиками в зале. Кое-кто покосился на нее с любопытством. Компания молодых людей беззастенчиво уставилась на нее, разглядывая с ног до головы. Не сходя с места, Беатрис внимательно осмотрела каждый уголок зала. Где у них служебные помещения, в подвале? Справа на второй этаж вела лестница. Она взбежала вверх, прыгая через две ступеньки.

Удар пришелся в лицо. Он был нанесен стулом, и счастье, что подвернулся стул с пластиковым сиденьем. Тем не менее Беатрис потеряла равновесие и кубарем покатилась по ступенькам. Оглушенная, она приподнялась как раз вовремя, чтобы заметить, как грязный человек в темном пальто, перескочив через нее, спотыкаясь, исчезает за дверью. Посетители кафе испуганно закричали. Беатрис выругалась и кое-как встала. Задохнувшись от резкой боли, она испуганно подумала, что сломала ногу. Беатрис попробовала сделать шаг и, убедившись, что это всего лишь ушиб, собралась с силами и, хромая, вышла на площадь.

Подозреваемый словно испарился. Она увидела Пабло, торопливо вынырнувшего из метро, и бессильно прислонилась к стене. К ней уже бежали полицейские, поднятые по тревоге напарником. «Он был так близко. Будь все проклято».

Они передали предупреждение по рации, и вскоре около двух десятков агентов национальной и муниципальной полиции пядь за пядью прочесывали (безрезультатно) все закоулки площади. Через двадцать минут Беатрис и Пабло вдвоем вернулись на импровизированный командный пункт около автомобиля Гонсалеса. Пожар по-прежнему не удавалось взять под контроль, хотя в борьбу с огнем вступили еще два десятка пожарных. Одна из пожарных машин выдвинула лестницу, на которой повисли двое пожарных с рукавами, выливая тысячи литров в окна обуглившегося каркаса. Пострадавшие, отравившиеся едким дымом пожара, приходили в себя, сидя на тротуарах.

До прибытия Гонсалеса Беатрис с Пабло организовали охоту небывалых масштабов. Личный состав, все патрульные машины и постовые полицейские моментально получили подробнейшее описание подозреваемого. Аналогичное описание передали по рации дежурным в метро. Любой человек, похожий на подозреваемого, должен был быть немедленно арестован. На эту тему даже есть поговорка, думала Беатрис. «Заниматься мартышкиным трудом».

Гонсалес не заставил себя долго ждать.

– В чем дело, Пуэрто?

Пабло перехватил комиссара и доложил обстановку. Напарники смогли уйти только через час, ответив на сотню-другую вопросов. Было сделано все возможное. Убийца ускользнул от них, словно песок сквозь пальцы.

 

12 апреля, пятница

– Ты же знаешь Орасио: он притворяется равнодушным, но это в нем говорит гордость. Мы благодарны, что ты пришел, – говорил Оскар Шмидт со своим неистребимым акцентом.

По торжественному случаю зал собраний Дома студентов был великолепно украшен. На презентацию книги Орасио Патакиолы «Противоречия новой экономики» пожаловали многие видные деятели в области экономики. Министр, генеральный директор Банка Испании, известные экономисты, чьи портреты часто мелькали на страницах специализированных журналов, вместе с другими приглашенными знаменитостями собирались небольшими группами.

Дом студентов занимал целый квартал в центре Мадрида и представлял собой комплекс невысоких зданий, окруженных соснами. Зал, где проходила презентация (с высокими потолками и огромными окнами, сквозь которые угадывалась молодая листва деревьев в саду), находился на нижнем этаже одного из корпусов, к которому от пропускного пункта вела длинная аллея. Ряды деревянных стульев, накрытые белой парусиной, выстроенные двумя фалангами с обеих сторон зала, позволяли разместить более двухсот приглашенных. В дальнем его конце на возвышении стоял стол, предназначенный для почетного гостя и президента Трехсторонней комиссии, являвшегося распорядителем презентации. Себаштиану приехал на такси минута в минуту к назначенному часу и, едва переступив порог, увидел уважаемых членов общества «Друзья Кембриджа»: Альберто, Ивана, Эмилиано дель Кампо и Оскара Шмидта. Единственный, кого он сумел поприветствовать, был Шмидт. Остальные увлеклись беседой с Орасио и министром экономики, и Португальцу не хотелось им мешать.

– Тебе зарезервировано место во втором ряду, – сообщил Шмидт, – сразу позади нас. Я тебя провожу.

Оскар, взяв профессора под руку, увлек его в глубь зала. Публика уже начала рассаживаться, и шум понемногу стихал. Наскоро поздоровавшись с остальными членами общества, Себаштиану занял место у них за спиной.

– Дамы и господа, если вы будете так любезны… Прошу внимания.

После обращения председателя и деликатных щелчков по мембране микрофона гости замолчали. Председатель говорил с французским акцентом, хотя и на правильном кастильском языке. В течение двадцати минут, пока продолжалась его вступительная речь, только сдержанное покашливание изредка нарушало тишину. Под конец он сказал:

– Я являюсь старинным другом Орасио Патакиолы, и читать все его книги, очерки и диссертации всегда было для меня истинным удовольствием. Когда он обратился ко мне с просьбой приехать в Мадрид и представлять его последнюю работу, я с радостью согласился. На этом я заканчиваю и предоставляю слово автору. Большое спасибо.

Орасио прочитал около двенадцати страниц своего выступления, когда Себаштиану заметил, что Оскар повернулся на стуле (что далось ему не без труда, учитывая его габариты) и знаками просит его наклониться поближе. Португалец подался вперед, и Оскар, положив красноватую руку ему на плечо, сказал sotto voce:

– Мы проанализировали «предсмертные» записки.

Его шепот прогремел в ушах Себаштиану, точно ружейный выстрел, и он украдкой посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что Шмидта никто не услышал. Оскар между тем продолжал, сверкая глазами из-под кустистых черных бровей:

– Нам необходимо поговорить. Мы сделали открытие чрезвычайной важности. Нам удалось подобрать код, и, может статься, что в записках зашифровано тайное послание убийцы. Мы практически убеждены, что Каин бросает нам неожиданный и возмутительный вызов.

В этот момент какая-то реплика Орасио сорвала аплодисменты, и Оскар выпрямился, чтобы с воодушевлением похлопать другу. Через некоторое время аплодисменты прекратились, и Шмидт снова просигналил, подзывая Себаштиану.

– Я скажу больше: мы пришли к ужасному выводу. Когда закончится презентация, мы обязаны это обсудить.

Недоумевающему Себаштиану оставалось только дожидаться окончания презентации. Он терялся в догадках. На что намекал ученый?

Презентация продолжалась немногим более часа и завершилась овациями. Гости с энтузиазмом приветствовали знакомых и собирались в кружки, ожидая обещанные канапе и напитки. Автор, улыбаясь, подписывал экземпляры новой книги.

Себаштиану, как и остальных гостей, пригласили в смежный зал. Официантка предложила поднос, уставленный разнообразными напитками, и он выбрал тоник. Профессор искоса поглядывал на «Друзей Кембриджа», сгорая от нетерпения наконец к ним присоединиться. Его растерянность возрастала, и он задавался вопросом, какую информацию первостепенной важности могли эрудиты извлечь из посланий. Вскоре он заметил, что Эмилиано дель Кампо раскланялся с сеньорой, трещавшей без умолку, и направился в его сторону. Врач увернулся от какой-то компании, тщетно пытавшейся привлечь его внимание, и в два шага очутился рядом с Португальцем. На Себаштиану, как всегда, произвела большое впечатление внушительная сила, исходившая от этого шестидесятилетнего человека. Врач был облачен в безукоризненный серый костюм-тройку (с непременным атрибутом – золотой цепью часов, покоившихся в кармашке жилета); галстук от «Булгари» соответствовал времени года, и единственным аксессуаром, выпадавшим из общего стиля, был шарф из набивной ткани, который доктор не снял.

– Себаштиану, рад тебя видеть. Ну и как тебе?

– Очень лестно присутствовать на мероприятиях такого уровня, – ответил Португалец. – Орасио – великолепный оратор.

– Это так, – кивнул дель Кампо и умолк. Его лицо омрачилось тревогой, сделавшись очень серьезным. После недолгой паузы доктор продолжал: – Я тщательно обдумал наш давешний телефонный разговор. Не секрет, что мы испытываем большое желание помочь тебе по мере наших скромных сил, ибо желательно все же пролить свет на эту загадочную и трагическую смерть. Сегодня утром я звонил Клаудио Аласене и заверил его, что готов горы свернуть, чтобы докопаться до сути. Как ты догадываешься, я глубоко смущен, что повел себя столь глупо и скрыл тот факт, что Хуан был моим пациентом. Полагаю, мое профессиональное рвение сыграло со мной негодную шутку. Как ты знаешь, по настоянию Клаудио я лично приложил старание к тому, чтобы ограничить Хуану доступ в игорные залы, и такого официального постановления мы добились без труда. Именно тогда – я припоминаю, что это произошло ближе к середине января – я разговаривал с Клаудио и посоветовал ему убедить сына прийти ко мне на прием, но, кажется, сначала Хуан рассердился и отверг предложение.

Дель Кампо отпил глоток красного вина из бокала, потом поднес бумажную салфетку к губам и промокнул воображаемые капли, якобы омочившие кончики усов.

– Гнев и раздражительность являются типичными реакциями в подобных ситуациях. Больной стыдится своей зависимости и категорически не желает согласиться, что ему необходимо лечение в больнице. Ведь человеку весьма неприятно признавать, что он страдает психическими нарушениями. Тем не менее Хуан оказался человеком мужественным и в конце концов обдумал все как следует и связался со мной, причем он попросил меня хранить факт его обращения к врачу в строжайшем секрете. Об этом не должен был знать никто, кроме его родителей и меня.

– Почему вы решили изъять его из реестра лудоманов?

– Он попросил меня, и мне это показалось уместным. Скажем, в качестве шоковой терапии. Я надеялся, что он сумеет справиться с искушением. Орасио сказал, что ты подозреваешь в убийстве кого-то из сотрудников больницы, – внезапно добавил он.

Себаштиану тщательно обдумал ответ.

– Существует такая вероятность.

Дель Кампо обвел взором гостей, пригубил вина из рюмки, едва заметно покачал головой и тонко улыбнулся.

– Не хочешь говорить, кого именно.

– Вы знаете, что это невозможно, дон Эмилиано.

– Естественно. – Его улыбка стала шире.

Себаштиану пожал плечами.

– Вы уже беседовали об этом деле с полицией?

– Пока нет. Я полагал, что следствие, в той мере, в какой оно касается нас, в твоих руках. Если ты считаешь, что я должен информировать полицию, пожалуйста, свяжи меня, с кем нужно, чтобы без промедления договориться о встрече.

Себаштиану с интересом наблюдал за доктором, пытаясь понять, что кроется за острым взглядом, который словно анатомировал собеседника подобно хирургическому скальпелю. Беспокойство? Искренность? Трудно сказать – выражение лица казалось непроницаемым.

– Я так и поступлю.

Себаштиану всецело был поглощен разговором и потому не заметил подошедшего Орасио, пока тот не тронул племянника за плечо.

– Я рад, что ты смог выбраться.

Себаштиану посмотрел на дядю и улыбнулся, сразу почувствовав себя непринужденно. Темное облако растаяло за горизонтом. Тотчас к ним присоединились остальные члены ученого общества.

– Поздравляю, Орасио, с книгой и презентацией. О книге мне пока нечего сказать, хотя я постараюсь немедленно ее прочесть, но презентация проведена на высочайшем уровне.

Патакиола слегка наклонил голову в знак благодарности.

– Приятная неожиданность для непрофессионального писателя, – сказал он. Затем он схватил за руку дель Кампо, обратившись к нему: – Вы уже выяснили все о сыне Клаудио?

Врач кивнул и вкратце пересказал состоявшуюся беседу с Себаштиану. Орасио кивал с озабоченным выражением и под конец испустил глубокий вздох. Себаштиану догадывался, каким горем обернулось вмешательство Каина в жизнь этих людей. Глаза Орасио сделались печальными.

– У нас волнующие новости. Оскар меня предупредил, что уже ввел тебя в курс дела.

– На самом деле он почти ничего не сказал, – ответил Себаштиану, вертя в руках рюмку «Кавы», к которой он так и не притронулся.

Орасио сдержанно кивнул. Прочие «Друзья Кембриджа» хранили молчание, предоставив ему слово.

– Прежде чем я поделюсь нашими предположениями, я хотел бы узнать, каких успехов вы добились.

– У полиции есть подозреваемый по одному из эпизодов серии.

Португалец обрисовал в общих чертах последние данные и направление, в каком продвигается расследование.

– За ним непрерывно следят. Не отрицаю, что в этом мало смысла, но очевидно, что за ним кто-то стоит. Интуиция мне подсказывает, что настоящий убийца – паук, который сплел паутину, – хорошо знаком со всеми палачами. Достаточно хорошо, чтобы убедить их совершить преступление.

Орасио наклонил голову:

– Мы согласны. Воистину макиавеллиевский ум управляет палачами. Каин действительно существует, и его руки обагрены кровью не меньше, чем руки исполнителей. К тому же мы убеждены, что он знает тебя.

Себаштиану почувствовал себя так, словно его с размаху ударили в живот.

– Меня?

– Позволь, я расскажу, что мы обнаружили. У нас есть пять записок, оставленных убийцами, по одной с каждого места преступления: пять признаний, объясняющих скрытые побудительные причины, которые подтолкнули убийц к преступлению, и критерии, которыми они руководствовались, выбирая жертву, верно?

Себаштиану согласно кивнул.

– Но есть еще кое-что, нечто воистину странное и внушающее тревогу. Проанализировав записки с предельной тщательностью, мы поняли, что они следуют заданной математической формуле и содержат зашифрованное послание. И это послание, вне всяких сомнений, адресовано тебе. Видишь ли, очень многие писатели оставляют закодированные послания в своих произведениях, проделывая фокусы с буквами и словами в предложениях. В настоящем случае его можно расшифровать, применив последовательность Люка ко всем посланиям в совокупности.

– Что?

Орасио был вынужден прервать речь, чтобы попрощаться с парой, собиравшейся уезжать, но вскоре он вернулся к друзьям и главной теме. Себаштиану, прокручивая в голове новую информацию, обвел взглядом Альберто, Ивана, Оскара и Эмилиано, безмолвно наблюдавших за ним. То, что Каин использовал именно последовательность Люка, чтобы закодировать послание, не могло быть чистым совпадением. Беатрис ему говорила, что они пытались найти зашифрованное сообщение в записках, но обработка на компьютерах в полиции не дала результатов. Что же сумели прочитать «Друзья Кембриджа»?

– Вспомни, что последовательность Люка представляет собой прогрессию, в которой числа от одного до бесконечности расположены в следующем порядке: 1–3 – 4–7 – 11–18 – 29–47 – 76…, и так далее. Если ты не забыл наш первый разговор на Баркильо, мы использовали данную последовательность, чтобы решить одну из задач Университета Клея. За премию в миллион долларов.

Себаштиану молча кивнул.

– Итак, возьмем имеющиеся записки и составим вместе первое слово из первой, третье из второй, четвертое из третьей, седьмое из четвертой и одиннадцатое из последней. Затем добавим к ним по формуле слова из посланий, которые Каин преподнесет нам в будущем, и получим фразу, иносказательный смысл которой не вызывает сомнений.

Себаштиану не сводил глаз с дяди, стараясь не пропустить ни слова.

– Вот, к примеру, первая записка: «Если то, что тебя окружает, мало похоже на то, о чем ты мечтаешь, нет смысла приходить в этот мир». Извращенная философия, но это не важно. Важно, что первое слово, номер один в последовательности Люка, – «Если».

– Вторая записка, найденная рядом с останками Ванессы Побласьон, – вмешался Альберто, – начинается так: «Если ты хочешь действительно понять причину моего поступка, разгадай тайный смысл этого письма». Второй член прогрессии – три: «Хочешь».

– Третья записка гласит: «Я должен обязательно найти выход из создавшегося положения, отбросив прочь колебания», – продолжал Орасио. – И числа Люка указывают нам на четвертое слово, то есть «найти».

Снова заговорил Альберто: они с Орасио как будто бросали друг другу мяч в словесном теннисном турнире.

– «Я искал формулу счастья в игре, ответ не нашел и погиб безвозвратно». – Он поднял обе руки и показал семь пальцев, обозначая следующее число последовательности: – «Ответ».

– «Если ты намерен найти объяснение моим поступкам или, может, понять непременно их тайный смысл, подумай, что я тот, кто плачет», – процитировал Орасио. – Одиннадцатое слово – «непременно».

– «Если хочешь найти ответ, непременно…» – принял подачу Альберто и сделал крошечный глоток «Кавы». – Пять записок, пять слов. Остальные – загадка. Но быть может, и нет.

– Понимаешь, Себаштиану, это еще не все, – пояснил Орасио. – Ключевой фразой одной из самых известных книг твоего отца является следующая: «Если хочешь найти ответ, непременно исследуй все возможные вероятности». Очень простая мысль, но она выражает идейную сущность латерального мышления.

Себаштиану зажмурился и глубоко вздохнул, чтобы справиться с внезапным головокружением. Каин. Его отец. Общество «Друзья Кембриджа»… Что происходит?

– Находка Орасио автографа Данте отмечалась в специализированной прессе несколько месяцев назад, – подхватил Альберто. – Как ты помнишь, мы получили автограф не сразу, а после того, как были соблюдены кое-какие формальности, связанные с наследством. Тем временем новость об удивительном открытии распространилась среди литературного сообщества. В ежедневных изданиях появились тематические обзоры, хотя владельцы автографа, как и мы сами, благоразумно хранили молчание. Примечательный факт у кого угодно мог вызвать определенные ассоциации, и у этого человека было достаточно времени, чтобы подготовить преступление.

– Из чего следует, что убийца знаком с нами, и с самого начала он замыслил вовлечь нас в эту зловещую игру, – добавил Орасио.

– Господи Боже, – вырвалось у Себаштиану. Голова у него пошла кругом от такого неожиданного поворота событий. – А зашифрованная фраза?

– Уверен, ты имеешь представление о латеральном мышлении, – сказал Орасио.

– Мне хорошо известна концепция Эдварда де Боно, – ответил Себаштиану. – Использование приемов латерального, или нестандартного, мышления позволяет творчески решать практические задачи. Иными словами, существует масса проблем, которые требуют альтернативного подхода и всестороннего рассмотрения для их эффективного разрешения. Я не знал, что отец интересовался трудами Боно.

– Тем не менее это так, – подтвердил Орасио. Они довольно часто беседовали. Твоего отца очень занимали методы творческого мышления, и он опубликовал несколько статей и книг по теме. Вступлением к одной из книг служит фраза, по-видимому, вплетенная в текст «предсмертных» записок Каина. Заметь, что фраза состоит ровно из девяти слов.

Себаштиану вполголоса выругался. Они поговорили еще немного, условившись, что «Друзья Кембриджа» пришлют ему экземпляр упомянутой книги. И она будет первой из книг отца, которую он возьмет в руки. Судьба в очередной раз подшучивала над ним.

Себаштиану пробрался к выходу, не обращая внимания на толпившийся вокруг народ – гости постепенно расходились. Он втянул в себя прохладный воздух и почувствовал, что голова понемногу проясняется. Он постоял некоторое время, рассеянно глядя на золотистые блики света, падавшие от фонарей на ветви деревьев. Из задумчивости его вывел баритон Оскара.

– Себаштиану, подожди. Я забыл сообщить тебе об одном досадном происшествии, которому, впрочем, мы не склонны придавать большое значение. Сегодня утром к нам на Баркильо явился незваный гость: репортер по имени Гарри Альварес. Ты слышал о нем?

Себаштиану неприязненно поморщился.

– К сожалению, да. Чего он хотел?

– Информации. Как и все прочие. По поводу следствия.

– Подлая тварь работает на «Конфиденсиаль», – предупредил Себаштиану. На этой неделе он опубликовал гнусную статью о маньяке и убийствах. Вы с ним разговаривали?

– Разумеется, нет, – ответил Оскар. – Полагаю, он остался недоволен. И даже посмел угрожать. – Он недобро усмехнулся. – Он угрожал нам.

Гарри Альварес явно испытывал его терпение. Себаштиану с содроганием представил себе следующий выпуск журнала.

– Он без зазрения совести публикует жареные факты, не потрудившись их проверить. Он уже сильно навредил следствию. Серийные маньяки жаждут известности, они стремятся обрести glamour в глазах публики, и Альварес преподнес им ее на блюдечке. Если преступники желали славы, они ее получили. Более того, появление в прессе неверной информации только подстегнет ярость убийц.

Он не стал упоминать о том зле, причиненном Беатрис. Еще один должок, который он не забудет Альваресу.

Себаштиану дошел до пропускного пункта и покинул огороженную территорию Дома студентов. Едва он очутился на улице, как ожил его мобильный: пришла эсэмэска от Морантеса, ответившего наконец на многочисленные вызовы. Морантес написал, что «провел весь день в отъезде, в борьбе с плохими ребятами, но получил твои сообщения. Звони мне в любое время».

Себаштиану дал отбой и направился в сторону Кастельяны, высматривая по дороге такси.

– Эй, профессор.

От знакомого голоса у него в груди все перевернулось.

– Пропавший младший инспектор, – сказал он нарочито сухо.

Беатрис, в длинной черной юбке, почти закрывавшей сапожки на очень высоком каблуке, и свитере с воротником-шалью под темным кожаным пиджаком, стояла, облокотившись о дверцу машины, спрятав руки в карманы.

– Как дела?

Что-то ему подсказало, что лучше сохранять дистанцию. Она была с распущенными волосами и без макияжа. В косметике, впрочем, она не нуждалась: в неярком уличном свете на ее лицо ложились тени, подчеркивая красоту черт. Себаштиану кивнул в сторону комплекса:

– Здесь только что состоялся доклад моего дяди. Я весь день не мог с тобой связаться. Мне есть что тебе рассказать, – объяснил он. С момента выхода в свет статьи в «Конфиденсиаль» он оставил несколько сообщений на ответчике Беатрис, но она ни разу ему не перезвонила.

Глаза младшего инспектора мятежно вспыхнули.

– Я что, обязана давать тебе отчет? – поинтересовалась она. Себаштиану независимо выпрямился и спрятал руки в карманы.

– Боже сохрани! – воскликнул он. – Я невиновен.

– Ты прав. – Она потерла переносицу двумя пальцами. – Извини, у меня был очень тяжелый день.

Беатрис отделилась от машины и приблизилась к нему вплотную, так что он почувствовал аромат ее духов.

– Прошу прощения. Проклятая статья выбила меня из колеи. Я следила за Хакобо Росом, подозреваемым номер один. Мне следовало перезвонить тебе.

Несколько человек, возвращавшихся с коктейля, прошли мимо. Беатрис помолчала несколько секунд.

– Меня едва не отстранили отдела, – призналась она, тяжело вздохнув.

Себаштиану ничего не ответил, но его личный счет к Гарри Альваресу пополнился еще одним пунктом.

– Ну и денек, – сказала она.

Беатрис взяла его под руку, и они вместе двинулись к ее машине. Когда они проходили под фонарем, Себаштиану обратил внимание на синяк у нее на лбу, наливавшийся лиловым цветом. Одновременно ему бросилось в глаза, что молодая женщина слегка прихрамывает.

– Что с тобой случилось? – с тревогой спросил он.

– Повстречалась с Каином.

– Что? – Себаштиану застыл как вкопанный, стиснув ее руку. Желудок свело спазмом.

Беатрис пересказала ему все события прошедшего дня, вплоть до нападения в ресторанчике на площади Кальяо. Глаза у нее были печальные и усталые. И Себаштиану поклялся про себя, что найдет Каина во что бы то ни стало.

Она пристально посмотрела на него, не мигая. В желтом свете фонарей молодая женщина выглядела очень утомленной.

– А точнее, с одним из убийц Каина. При мысли, что придется ловить девять преступников, меня душит ярость.

– Нелегкая задача, – согласился Себаштиану. – Какие у вас еще есть зацепки?

Перечислив доказательства, основанные на выводах лаборатории, Беатрис заключила:

– За Росом мы следим круглосуточно и скоро арестуем. Вдруг повезет, и он захочет связаться с кем-то из сообщников. И таким образом мы могли бы выйти на того, кто стоит за всем этим.

– Разумная мысль. Каин очень осмотрителен, но слабым звеном в цепи, возможно, окажется Рос. На пожаре оставлена записка?

– Нам ее передал бродяга. Завтра я сделаю тебе копию.

Себаштиану знал, каким должно быть следующее слово: «исследуй». «Если хочешь найти ответ, непременно исследуй все возможные вероятности». Осталось еще три убийства. Он поднял глаза к темному небу. Дождь прекратился, но в клубах испарений, поднимавшихся от влажной земли, огни на улице превращались в мерцающие гейзеры света. Беатрис помассировала рукой затылок: у нее невыносимо ныла шея – сказывались удар стулом и напряжение последних дней.

– Последнее, что нам остается, – это прошерстить народ в клубах ролевых игр в городе, университетах и некоторых нелегальных игорных притонах, – пояснила она. – Также я рассчитываю, что компьютеры выдадут списки фигурантов, с которыми можно будет работать.

– Анализы ДНК уже готовы?

Беатрис вздохнула:

– Да. Они подтверждают, что пробы ДНК принадлежат разным людям.

Она замолчала, и Себаштиану собрался с духом.

– Беатрис, есть одна версия. Возможно, что убийца затеял игру со мной или моими друзьями из философского общества с улицы Баркильо. Дядя убежден, что обнаружил тайное послание, зашифрованное в записках, и оно недвусмысленно намекает на одну из работ отца. Я на несколько дней собираюсь в Лондон и покопаюсь в своих архивах. Вдруг всплывет какое-то имя из моего прошлого, которое мы увяжем с Каином.

– Старые враги?

– Не знаю. Я должен поразмыслить над таким поворотом сюжета. И самое время приготовиться к путешествию по следующему кругу. Мне нужно поговорить с ребятами из Интерпола.

«Еще мне нужна одежда, – подумал он. – И хорошо бы заглянуть разок в университет, прежде чем меня вышвырнут с работы».

Улица заполнилась гостями, выходившими из Дома студентов. Себаштиану видел, как «Друзья Кембриджа» в полном составе садились в большой черный автомобиль – «ауди», принадлежавший Альберто. Машина Беатрис (он тотчас узнал красный «сеат»), с мигалкой на крыше, была припаркована дальше на несколько метров.

– Когда ты едешь?

– Завтра.

– Я не смогу отвезти тебя в аэропорт. Сегодня ночью я хочу выспаться, а завтра меня ждет насыщенный день. И шеф ведет себя как последний идиот, подозревает, что я скрываю от него информацию.

– Будь с ним осторожна.

– Спасибо. Я умею постоять за себя.

Она придвинулась к нему, и Себаштиану ощутил волшебную притягательность ее губ. Он сделал глубокий вдох.

– Останься сегодня ночью со мной, – попросил он, положившись на удачу и Господа. Она улыбнулась, приподняв уголки губ, затем встала на цыпочки и поцеловала его, лаская языком его рот и прижимаясь к нему всем телом. Он стиснул ее в объятиях и почувствовал, как закипает кровь, вызывая мгновенную эрекцию.

– Я не могу, – устало сказала она. – Я засыпаю на ходу. Я вымотана, и мне нужно отдохнуть, но обещаю, – шепнула она ему на ухо, – когда ты вернешься из Лондона, не будет никаких отговорок.

Они дошли до машины, и Беатрис принялась искать в сумочке ключи.

– Кстати, – спохватился Себаштиану, – Эмилиано дель Кампо ждет твоего звонка, чтобы побеседовать о Хуане Аласене и Росе.

– Завтра я ему позвоню. Садись, я подброшу тебя домой.

Себаштиану открыл перед ней дверцу и дождался, пока Беатрис сядет. Затем он обошел вокруг капота и, в свою очередь, занял пассажирское кресло. Беатрис вяло улыбнулась и вставила ключ в зажигание. Мотор завелся с полоборота.

– Ты не спросил меня, сколько человек погибли при пожаре.

Себаштиану вздохнул. Они устали оба.

– Распорядители центра утверждают, что в здании ночевало около тридцати человек. Двадцати двум удалось выбраться. Пропавших в общей сложности девять.

Омар отлепился от машины, на которую он ненароком облокотился, наблюдая за Беатрис и Себаштиану. На его мордочке расплывалась улыбка. Гонсалес обрадуется. А когда Гонсалес бывал доволен, то жизнь Омара налаживалась. Ученый и дамочка из полиции. Он очень хорошо рассмотрел фигуру женщины, когда та садилась в машину, и кривил рот в удовлетворенной ухмылке. Вот бы провести с ней пару часов, и он показал бы, что такое настоящий мужчина. Пары часов достаточно, чтобы она оценила, на что способен чистокровный арабский жеребец.

– Эй, красавчик. Ничего не желаешь?

Омар обернулся. Мини-юбка леопардовой расцветки едва прикрывала мужские достоинства трансвестита. Сапоги на шпильке невообразимой высоты огненно-красного цвета доходили до бедер, узкий приталенный кожаный пиджак (даже более искусственный, чем женственность этого адского видения) поддерживал гигантский силиконовый бюст. Рука, обтянутая черным бархатом, вытащила изо рта сигарету, прилипшую к широким вздутым губам, двоюродным сестрам огромных титек.

– Ты ведь хочешь капельку поразвлечься, – повторил трансвестит без особого убеждения. Он знал, что на других точках есть товар, который больше придется по вкусу тщедушному арабу, стоявшему перед ним.

Омар пустился наутек, проскользнув между двумя машинами, а вдогонку ему несся хохот подружек квазиженщины. Отбежав на безопасное расстояние, он остановился, задыхаясь. Образ Беатрис и обещание быстрого секса – это было уже слишком. Он согнулся пополам, низко опустив голову, чтобы немного прийти в себя.

Ну да! У него не было денег, чтобы продемонстрировать дьявольскому отродью подлинное искусство любви.

Он еще вернется – когда Гонсалес заплатит.

 

13 апреля, суббота

Доктору Монтанье исполнилось сорок пять лет. Он был статен и подтянут. Благородная седина в волосах подчеркивала зрелый возраст, но не старила его. Он находился в превосходной физической форме благодаря тренировкам в дорогом спортивном зале, который посещал как минимум три раза в неделю. Модный травматолог, разведенный, бездетный и хорошо обеспеченный. Человек, имевший на первый взгляд все, проявил, однако, чрезмерный интерес к компьютерной базе данных госпиталя и таким образом имел несчастье угодить в поле зрения дотошного инспектора полиции.

«Попахивает душком» – так считала Беатрис. Особой причины не было, но у нее волосы вставали дыбом на затылке всякий раз, когда она думала о Монтанье.

Вот уже два дня (начиная с разговора с компьютерщиком в госпитале «Рамон-и-Кахаль») за травматологом наблюдала полиция; и уже всплыли кое-какие тайные грешки доктора. Получив компромат, Беатрис хищно ухмыльнулась, как кошка, подкараулившая момент, когда глупая мышка высунулась из норки слишком далеко. Первым сюрпризом стало пристрастие доктора к кокаину. Группа наблюдения подвергла недолгому, но интенсивному допросу дилера, доставившего во второй половине дня (то есть часов пять назад) врачу на дом пакетик. В результате выяснилось, что Монтанья не просто решил побаловаться разок, чтобы снять напряжение в конце недели, но страдает выраженной зависимостью, не сулившей доброму доктору ничего хорошего.

Второй сюрприз еще находился в пути.

Беатрис выключила мотор и фары, и машина бесшумно остановилась на одной из улиц, выходивших на маленькую площадь, где припарковался Монтанья. Они с Пабло только что сменили группу, следившую за Монтаньей на протяжении дня. Утро Беатрис провела в управлении и поспала в сиесту, чтобы не клевать носом ночью. С Себаштиану она наскоро перемолвилась парой слов перед его вылетом в Англию. Наверное, она будет скучать.

Площадь, куда привел полицейских Монтанья, утопала в зелени каштанов, окружавших множество двухэтажных особнячков. В центре площади стоял на пьедестале скромный памятник какой-то известной личности. Его окаймлял узкий проезд, вымощенный брусчаткой, где двум машинам было не разъехаться. Площадь была небольшой, не более тридцати шагов в ширину. Но Монтанья настолько увлекся своими мыслями, что пропустил сигнал опасности: красную машину, мотор которой глухо потрескивал, остывая в промозглой ночи. Чуть-чуть потеплело по сравнению с предшествующими неделями, но снова зарядили проливные дожди. Ели так пойдет дальше, то городские коллекторы переполнятся.

Травматолог притормозил у гаража, автоматическая дверь бесшумно открылась, и он уверенно заехал внутрь.

– Позвони и узнай, кому принадлежит дом, – распорядилась Беатрис.

Кивнув, Пабло взялся за мобильный.

Что теперь делать с Себаштиану? Он ведь совершенно не виноват, что у нее возникли проблемы с Гонсалесом. И Каин? Детективы постепенно, шаг за шагом, приближались к нему. Она чуяла запах крови, точно проголодавшаяся акула. Интересно, что поделывает сейчас Португалец?

Беатрис вернулась мысленно к событиям вчерашнего дня и едва не заскрипела зубами от злости. Она едва не поймала очередного убийцу и упустила его по своей вине. Будь она немного попроворнее, старый оборванец не ускользнул бы. Она вспомнила Роса и его ночную эскападу. И снова они были на волосок от удачи, но что-то его напугало. Может, звонок? Скоро это выяснится, так как она уже обратилась в телефонную компанию с просьбой проверить все вызовы Роса тем вечером. С кем он хотел встретиться в Моралехе? Беатрис казалось, будто сам Люцифер сплел этот дьявольский заговор и посмеивается, сидя в одном из роскошных загородных особняков.

Беатрис устроилась поудобнее на сиденье: у нее все еще болел лоб и ушибы, полученные, когда она скатилась с лестницы. Слава Богу, ничего не сломано.

– Любопытно. Дом является собственностью акционерного общества, зарегистрированного на острове Мэн, – сообщил Пабло, закончив телефонный разговор.

Беатрис, продолжая следить за домом, уточнила:

– И что тут любопытного?

Пабло выпустил в окно струю дыма, не обращая внимания на возмущенный взгляд напарницы.

– Этот остров – налоговый рай. Ты же понимаешь. – Он подался вперед, пытаясь рассмотреть объект сквозь запотевшее стекло. – Такое впечатление, что в доме ни души. Света вообще нет. Что ему тут понадобилось?

Беатрис передернула плечами.

– Завтра не забудь послать запрос об этой любопытной компании и позвони ребятам из налоговой.

Пабло покосился на Беатрис и ограничился тем, что мотнул головой в сторону дома:

– Окно на втором этаже.

Действительно, там висела табличка охранной фирмы, и Пабло обругал себя за то, что не увидел ее раньше. Накануне, когда Беатрис с Пабло следили за Росом и спонтанно пустились в погоню за убийцей-поджигателем, другая группа наблюдения дежурила у виллы травматолога в Боадилье-дель-Монте, в тридцати километрах от Мадрида. Вечеринка с двумя девушками затянулась допоздна – ночные бабочки покинули жилище врача только в четыре утра. Травматолог вышел в девять и отправился на работу в госпиталь. Вскоре появилась домработница и пробыла в доме до полудня, после чего вилла опустела. Полицейские воспользовались моментом и осмотрели мусор, который вынесла горничная. Они нашли несколько окурков косяков марихуаны и пакетик из-под кокаина. Те же самые полицейские позднее засекли толкача (хорошо известного в Мадриде и его окрестностях), нарисовавшегося, как только хозяин вернулся с работы. Эти же ребята попросили затем дилера уточнить характер его взаимоотношений с фигурантом. «Вывод: Монтанья любит поразвлечься», – подумала Беатрис.

Теперь Монтанья навестил особняк в Эль-Висо, собственность предприятия, обосновавшегося в налоговом рае.

Второй сюрприз, совершенно неожиданный для обоих детективов, подъехал к железным воротам, выкрашенным зеленой краской, на мощной многолитражной машине. Гость вышел из салона и нажал на кнопку домофона.

Пабло достал прибор ночного видения, пригляделся к нему и присвистнул.

– Что такое? – спросила Беатрис.

Пабло откорректировал фокусировку и еще раз пристально изучил визитера.

– Ты не поверишь: Франсиско Оркахо, in person.

– Ты шутишь! – подскочила Беатрис и потребовала у напарника инфракрасный бинокль.

Франсиско Хосе Оркахо считался одним из худших правонарушителей. Суровый приговор суда за сводничество и наркоторговлю можно было назвать справедливой оценкой его социальной деятельности, хотя примерное поведение в тюрьме и дорогие адвокаты обеспечили ему скорое освобождение. Беатрис узнала шрам, рассекавший его п