Бойся своих желаний

Литвиновы Анна и Сергей

Когда ко мне, частному детективу Павлу Синичкину, пришла очаровательная девушка Мишель и объявила, что она – внучка одного из битлов, я, разумеется, не поверил. Но ее история звучала правдоподобно, доказательства выглядели убедительными, и мне… очень хотелось продолжить знакомство…… Так я взялся за поиски оригинала нот неизвестной песни «Битлз», которую один из участников легендарной четверки когда-то посвятил бабушке Мишель в память об их коротком свидании. Пожелтевший листок долгие годы хранился в семье, а сейчас его украли… Для начала я решил встретиться с прадедом Мишель, который якобы много лет назад организовал тайный приезд «Битлз» в нашу страну. Если это не просто красивая легенда, то почему правда выплыла на свет именно сейчас? Или Мишель от меня что-то скрывает?..

 

Пролог

Внучка

Наши дни

Синичкин Павел Сергеевич, частный детектив

И я сразу понял, что все-таки опоздал. В прихожей валялся нераспакованный чемодан, а рядом в неловкой позе, лицом вниз, лежала женщина. Затылок ее был весь в крови.

Месяцем ранее

Посетительница была молодая и, как принято говорить сейчас, бóрзая. И еще – она не сняла в помещении солнцезащитных очков. Держала себя, будто не только мои услуги уже купила, но и целиком агентство, включая секретаршу Римку, сейф дореволюционных времен и картину на стене «Русская зима», подаренную мне художником Н. С., с которого я снял обвинение в педофилии.

Часы «Радо» на красивой ручке, серьги «Шопард» в очаровательных ушках и шарфик от «Эрме» на тонкой шейке наводили на мысль, что молодой даме покупка сыскного агентства действительно по карману. Поэтому ее высокомерие, переходящее в наглость, мне пришлось скрепя сердце терпеть. Вдобавок моя фирмочка переживала очередной финансовый кризис – далеко не первый, но, как я оптимистично надеялся, последний.

Вероятная клиентка, правда, выглядела юной настолько, что у меня возникли опасения: есть ли у нее собственный счет в банке – или, чтобы купить каждую банку колы, ей приходиться обращаться к папе/папику? Но в любом случае выслушать ее стоило.

– Что привело вас ко мне, сударыня?

Вместо ответа она вытащила из сумочки прозрачный файл с одной бумажонкой внутри и бросила его на стол передо мной. Желаете разговаривать на языке жестов? Что ж, пожалуйста. Если меня бандиты олигарха Барсинского не испугали, то у тебя, девочка, и вовсе кишка тонка. Я усмехнулся и пробежал глазами листок. То был договор между агентством «Павел» (в лице П. С. Синичкина, в дальнейшем именуемого Исполнитель) и гражданкой по имени Мишель Монина (в дальнейшем – Заказчик). Согласно ему мне вменялось в обязанность выполнить в интересах Заказчика расследование, притом не разглашать никому сведений, полученных как лично от Заказчика, так и в ходе расследования. В случае нарушения пункта о конфиденциальности я обязуюсь уплатить штрафные санкции в сумме, эквивалентной двадцати тысячам долларов (в рублях, по курсу ЦБ РФ на день оплаты). Зато при достижении в ходе расследования результатов, удовлетворяющих Заказчика, я получаю те же двадцать тысяч долларов (в рублях по курсу).

Договор выглядел, как и сама девушка – понтовым, сырым и наглым. Впрочем, один пункт мне в соглашении понравился: сумма двадцать тысяч долларов.

– Вы на юридическом учитесь? – спросил я. – Или вы со всеми начинаете знакомство с подписания договора?

Она вспыхнула и хотела было ответить мне резко, однако сдержалась. Вместо этого сняла очки, и я впервые увидел ее глаза. Они оказались отнюдь не ледяными, а растерянными и даже беззащитными и о многом мне рассказали. Например, о том, что она балованная дочка состоятельных родителей, но человечек, возможно, неплохой.

– Давайте начнем с другого, – молвил я. – Вас кто ко мне прислал?

Посетительница облизала губы, поколебалась – однако решила, что данные сведения не нарушат конфиденциальности, и проговорила:

– Татьяна Садовникова.

– А-а, Татьяна!.. Сколько лет, сколько зим!.. Скажите, Мишель, вы ей доверяете?

– Да, – не колеблясь, ответила девушка.

– А она доверяет мне. Иначе Садовникова вас ко мне не прислала бы, верно?.. – Моя будущая клиентка молчала, но молчание – знак согласия, поэтому я продолжил: – Давайте не будем разводить бодягу с договорами. И не потому, что я не люблю платить налоги – хотя я их действительно не люблю платить. Доверие ведь никакими договорами не предусмотришь, а недостаток доверия никакими дополнительными соглашениями не возместишь. Словом, бумаг подписывать не станем. У меня другое предложение: вы для начала расскажете, что вас волнует. А уж я решу: возьмусь за это дело или нет. Если да, мы пожмем друг другу руки, и я проведу расследование.

Мой монолог, кажется, произвел на клиентку впечатление, и она сменила свой тон на гораздо более человечный:

– Понимаете, если я расскажу вам всю историю, вы станете обладателем очень личной, конфиденциальной информации, которая в случае огласки серьезно может повредить репутации не только моей, но и всей семьи, и нарушить нашу… прайвеси… не знаю, как сказать по-русски.

– Частную жизнь, – перевел я. – Вы в Англии учились?

– Угадали.

– Значит, вы слышали, – заявил я с совершенно серьезным видом, – что частные детективы обычно дают перед началом своей деятельности нечто вроде клятвы Гиппократа. Там есть пункт о неразглашении сведений о больных – то есть, простите, клиентах.

Девушка улыбнулась. Она оценила мой юмор. Из нее потихоньку уходили надменность и задиристость. Стал более заметным ум.

Молодежь у нас в целом хорошая – впрочем, временами детишек нужно как следует сечь. Для их же блага.

– Вы знаете, Павел Сергеич, – сказала она, – мой рассказ будет долгим – однако я готова заплатить вам за то, что вы меня выслушаете. За ваше время.

Я пожал плечами.

– Встречаются, конечно, в Москве бессребреники. Но я к их числу не принадлежу.

– О’кей. Насколько я знаю, минимальная ставка юриста, консультанта или психотерапевта – сто долларов в час. Я вам так и заплачу. Устраивает?

– Почему же мне по минимальной ставке? – с улыбкой вопросил я. – Обижаете.

– Ну, вы же просто выслушаете. И не будете меня консультировать, защищать, утешать.

– Утешить могу, – сказал я осознанно двусмысленно и глянул на девицу очень мужским взглядом.

Она не вспыхнула, не возмутилась. Прежним деловым тоном отмела мое предложение.

– Нет уж, спасибо. Не нуждаюсь.

– Ладно, начинайте вашу исповедь. Что-нибудь будете пить? Чай, кофе?

– Если можно, эспрессо.

– Римма, – гаркнул я. – Два двойных эспрессо, порфавор!

Мы потихоньку устанавливали с Мониной контакт и начинали, несмотря на вкрапления английского и испанского, говорить на одном языке. Мишель полезла в сумочку и вытащила оттуда пять стодолларовых бумажек. Сей жест мне понравился. При всем обаянии платиновых и золотых пластиковых карт шуршание наличных долларов имеет для меня особенное очарование. Кроме того, небрежное обращение клиентки с инвалютой доказывало ее платежеспособность. Однако несмотря на то, что в моем нынешнем положении каждый «франклин» был на счету, от банкнот я небрежным жестом отказался.

– Гусары денег не берут, – повторил я шутку, услышанную еще от отца.

Девушка только пожала плечами и радостно спрятала купюры обратно в сумку.

Тут и Римма пришла с кофе, расставила перед нами чашки.

– Пожалуйста, не соединяй меня ни с кем, – попросил я ее.

– Хорошо, Пал Сергеич, – пропела моя помощница и прислуга за все. В случае нужды она тоже умела кинуть понты.

– Даже не знаю, с чего начать… – проговорила Мишель.

– С начала, – подсказал я.

 

Часть I

Мама

 

1. Большой шашлык

За двадцать четыре года до описываемых событий

Август 1986 года. СССР,

Черноморское побережье Кавказа

Юлия

Она знала, что сегодня у нее – последний шанс заполучить его.

И надеялась, что шанс – хороший, верный. Настолько верный, что девушка не просто чувствовала, но даже предчувствовала: как оно все случится. И от этих воображаемых картин сердце сладко томилось – может, ему, сердцу, было сейчас даже слаще, чем будет нынче вечером на самом деле от того, что обычно у девушек с парнями бывает…

А еще, когда Юля из своего сладкого томления выныривала, то ругала себя: предмет обожания совершенно ее недостоин. Как прабабки говаривали, это явный мезальянс! Студентик какого-то пищевого. Ни породы, ни связей, ни денег, ни перспектив. Зато… Какой же он красивый! Длинные ресницы. Красивые руки. И суперобволакивающий взгляд. И тоже обволакивающий, чуть хрипловатый голос. Когда она видела ЕГО, теряла голову и будто летела к нему, как в лазоревое, искристое море, замирая от сладкого удара, который вот-вот произойдет – и тогда теплое, обволакивающее проникнет сквозь поры, затянет, закружит…

Евгений

Шашлык на закате – не простое действо. Это вам не комсомольский субботник организовать. Хотя субботник тоже сложно. Но с шашлыком и вовсе нужны способности Маккиавели.

Следовало пригласить тех, кого нужно. А тех, кто не нужен, отсечь. При том, что желающих наверняка окажется раз в восемь больше, чем званых. И хорошо бы, чтобы кое-кто не пронюхал про экспедицию вовсе – а те, кто пронюхал, но не удостоился приглашения, не чувствовали себя обиженными и обойденными и надеялись, что они еще понадобятся и будут званы в следующий раз на более яркий и грандиозный праздник. Кроме оргвопросов и персональных дел, требовалось принять огромное количество решений по административно-хозяйственной части. А именно: закупка мяса на, собственно, шашлык; далее: дегустация, выбор и приобретение домашнего сухого вина в частном секторе – что в условиях антиалкогольной кампании стало полукриминальным делом; поиск в государственном магазине водки, коньяку и игристых вин; закупка и доставка с базара овощей и фруктов…

Да ведь еще и спальные мешки требовались, и одеяла, и матрацы надувные, и, как следствие, для переноски их и других объектов – рюкзаки… И тысяча мелочей, без каждой из которых Большой Шашлык мог быть безнадежно испорчен, а то и сорван: вода питьевая, кружки и кастрюли – для мяса и овощей, тарелки, и тазики, и ножи, и вилки (для эстетов)… А шампуры! А штопор! И не забыть про аптечку, а ее укомплектовать бинтами, и йодом, и анальгетиками, и бросить туда как минимум один «патронташ» презервативов, непременно индийских, а не кондовых советских – им только персонального дела не хватало по результатам совместного распития спиртных напитков! И без того, если узнают, что он, Евгений, организовывал сабантуйчик, могут раздуть историю. А он никогда бы и не взялся за такую организацию шашлыков – мало ему дел! – когда бы не она, Юлия-Джулия. Должно же до нее дойти наконец, доползти до ее головного мозга – или она, как и все телки, одним спинным живет, одними только чувствами? – должна же наконец эта Джулай Монинг, Юлия Монина сообразить! Простая ведь мысль: он, Евгений, и она – идеальная пара! Он, конечно, готов ждать сколько угодно, и браки, разумеется, заключаются не на небесах – данное ветхое суеверие мы давно сдали в утиль – но пора бы уже и прозреть! Они оба – деловые, выдержанные, воспитанные. Каждому светит впереди карьера, а когда она будет помножена надвое, начнется кумулятивный, мульти-пликаторный эффект (как любит говаривать его научный руководитель). И один плюс один (при условии, если правильно выбран один и верно угадан второй) означает в сумме не пошлые два – а порой настоящий взрыв, взлет, миллион!.. За примером не надо далеко ходить: весь СССР, с дальних гор до северных морей, дружно ругает первую леди Союза, Раису Максимовну, с ее назидательным голосом и тщательными нарядами – а ведь он, Евгений, и прочее умное меньшинство понимают: да не будь сей дамочки рядом с САМИМ, Михал Сергеич остался бы максимум завотделом в Ставропольском крайкоме. А вместе – вишь, на какую высоту взобрались, стали владыками, без преувеличения, полумира: от пустынь Байконура – до берлинской телевышки, от Слынчева Бряга до камчатских гейзеров, и королева английская Елизавета Вторая покорно ждет чету у порога Вестминстерского дворца! И Джулии Мониной многое светит, если она наконец прильнет к с-понтом-простому и скромному рабочему пареньку Евгению. Да, настоящий рабочий паренек – аспирант Института мировой экономики и международных отношений, предзащита уже этой осенью, и тема шикарная – современное рабочее и профсоюзное движение во Франции, двухмесячная командировка в Париж уже случилась, и еще одна, четырехмесячная, намечается! А Джулия как будто напоследок старается дать волю своим низменным инстинктам, нагуляться на всю оставшуюся жизнь. Что ж! Он, Евгений, надо признать, неревнивый, и есть теория, что женщина в молодости должна как следует поб…овать, чтобы потом, в здоровой семейной жизни, не хотелось приключений и фантастики, но сколько можно время терять? Да и обидно, что она вон опять запала на очередного красавчика и млеет от его взгляда из-под длинных ресниц и его голоса, и купается в лучах его улыбочки… И ведь не станешь власть употреблять, к примеру, отказывать нищеброду-красавцу от Большого Шашлыка: во-первых, запретный плод вдвойне сладок, особенно для слабого пола, пример гражданки Евы нас в том убеждает. Не возьмешь соперника с собой сегодня – паршивка Юлия Монина впрыгнет к нему в окошко завтра. Лучше уж, когда все на виду и можно процесс хоть отчасти контролировать. Во-вторых, не надо забывать, что гад Михаил обеспечивает в данном мероприятии какой-никакой, а культмассовый сектор, и без него шашлык на закате рискует превратиться в вульгарную пьянку. Ведь у него, надо отдать должное, и гитара настроена, и богатый репертуар, и имеется к тому же портативный маг «Весна-302» и к нему неплохая походная коллекция кассет: и «Моден Токинг», и «Сайлент Сёкл», и новая американская звезда Майкл Джексон… Надо терпеть, а пока Джулия этим препохабнейшим типом увлечена, можно тоже дать себе волю и уестественить одну из неприхотливых самок под крупными черноморскими звездами!

…Вечерок, костерок, легкий бризок, моря шумок… Собрана и весело горит гора прожаренного солнцем топляка, на самодельные шампуры из ивовых прутьев нанизаны крупные замаринованные куски шашлыка, из рук в руки переходит эмалированная десятилитровая кастрюля, наполненная домашней «изабеллой». Ах, недаром, он лично руководил поиском, дегустацией и закупкой местного вина – напиток настоящий, первичный, неразбавленный, от него теплеет на сердце и веселится душа, и никакого бычьего водочного кайфа, только извращенец станет в условиях жары и моря сорокаградусной давиться, идиотов и не оказалось, бутылки пшеничной холодеют в ручье невостребованными. И даже говнюк-красавчик Михаил (со скрипом надо признать) органичен – сидит, пощипывает гитару, наигрывает тихонько: ах, что ей до меня, она была в Париже, и я вчера узнал, не только в нем одном. А Джулия внимает – конечно же, рядом с красавцем. Что ж, погуляй, моя роднуля, пощипли еще немного травку на вольном выпасе, недолго тебе осталось…

…К сожалению, все хорошее сгорает в жизни еще быстрее, чем плавун, просушенный добела под черноморским солнцем… р-раз, кажется, единственное движение ресниц – и съеден вкуснейший шашлык из закупленной на горрынке свиной шейки. И на три четверти пуста кастрюля с вином. И солнце, словно диафильм, скручено в воду, и высыпало никак не меньше миллиона звезд, включая Большую, Малую Медведиц, Млечный Путь, а также самодвижущиеся в разных направлениях спутники – как наши, так и нашего вероятного противника. А девушка моя все млеет, все ей кажется, что ждет ее впереди сегодня нечто хорошее-прехорошее – что ж, надо освободить ей площадку, есть же другие кандидатуры: «Пойдем, Жанночка, с тобой по берегу погуляем». С готовностью: «Одеяло брать?» – «Бери!» А последнее, что увидишь, перед тем, как шагнуть за поворот тропиночки в кустах: костерок, его гитара и негромкий и впрямь обволакивающий голос:

Julia, seashell eyes, windy smile calls me. So I sing a song of love, Julia [1] .

…Все разбрелись, а кто-то и заснул, и так вышло, что красавец Михаил играл только для нее одной. А потом спросил, как дурак: «Я хочу тебя поцеловать» – и только после шести-семи секунд молчания додумался наконец отложить гитару, пересесть на камень к ней и обвить рукой плечи, и приникнуть к губам… ах, сладкий мой…

– Пойдем погуляем?

– Не спеши. Спой еще.

– Что тебе спеть?

– Что хочешь. У тебя все прекрасно получается.

Обрадованный комплиментом, он снова схватил гитару:

Is there anybody going to listen to my story. All about the girl who came to stay… [2]

Она все летела и летела в мягкую теплую воду, а потом обрушивалась в нее, и кружилась, и наслаждалась в ней – и он там, рядом с ней, даже был не нужен, и на расстоянии, да еще под бархатный голос, что-то внутри нарастало и распухало, как будто разворачивала свои крылья жар-птица…

А тут и смена ритма, и кружение с новыми па. Как в бесконечности и невесомости, лишенная тяжести и ориентиров:

Words are flying out like endless rain into a paper cup… [3]

А она шепчет:

– Ну, иди ко мне… только тихо, тихо… нет, дай уж я лучше тебя для начала успокою, а потом – ты будешь делать все, как я скажу…

– О господи! А! Еще! Ты – чудо! О! А!

– Тш-ш-ш-ш. Все. Теперь ты можешь отдохнуть. Недолго.

Пауза. Бесчисленные звезды равнодушно смотрят свысока на приевшийся им до зевоты сюжет: двое возлюбленных в рощице на морском берегу. После паузы:

– Не спишь? Ну, тогда, мой дорогой, пойдем погуляем. Бери свой спальник и – нет, не гитару, не буду тебя больше мучить, возьми свой маг… Нет, а вина не надо, ты должен быть пьян от любви.

А потом – то ли потому, что она влюблена, то ли много кислорода в морском целебном воздухе, то ли мальчик и впрямь оказался любящим и старательным – но стало ей хорошо. Настолько, что даже захотелось поделиться, весь вечер с его песнями подталкивал к тому, а тут еще и кассета из мага опять закружила, словно нарочно:

Michelle, ma belle, These are words that go together well, my Michelle [4] .

– А ты знаешь, Миша, мой Мишель, что битлы в Советском Союзе побывали?

Он кивнул:

– Слышал. – Голос его звучал до чрезвычайности иронично. – Побывали, приземлились в московском аэропорту, а им не дали визу и на землю сойти не разрешили. И тогда они подключили гитары к динамикам самолета и спели несколько песен для заправщиков, диспетчеров и стюардесс. А потом улетели и по пути назад, в свой Ливерпуль, прям на борту лайнера написали песню «Бэк ин зе Ю-Эс-Эс-Ар». Как же, как же!..

– Ты не смейся. Все было совсем не так – но было.

– А ты откуда знаешь?

– У меня и доказательство есть.

– Какое еще?

– А ты посмотри на меня внимательнее.

– И что?

– Никого я тебе не напоминаю?

– Сейчас, в темноте? Надежду Крупскую. Ой, больно!

– А ты не хами. Ладно, я пойду купаться.

– Нет, постой.

– Руку убери от меня.

– А что ты хотела мне рассказать?

– Ты не достоин.

– Ладно, Джулия, брось! Сказавши «А», уж договаривай.

– Я передумала.

– Ну, как знаешь.

– Ладно. Ты только никому не рассказывай. Все равно не поверят. Никто не поверит. Скажут: или с ума девочка сошла, или обкурилась.

– Можешь на меня рассчитывать. Я – могила.

– Короче говоря, я – их дочка.

– Кого?!

– Битлов.

– Н-да? Хе-хе. Всех сразу?

– Зря я рассказала.

– Не, правда. Кого именно? Пола, Джона? Джорджа, Ринго?

– А вот этого я тебе не скажу. Пока не заслужил.

 

2. Резиновый трап

За восемнадцать лет до только что описанных событий

Февраль 1968 года

СССР, воздушное пространство близ берегов Камчатки

Нынче на частных самолетах какая только шелупонь ни летает, от певца средней руки до начальника управления магистральных трубопроводов всероссийской корпорации «Мосгаз»! А ведь сорок лет назад все: и вице-короли, и президенты, звезды зарубежной и тем паче советской эстрады – пользовались самыми тривиальными, рейсовыми. Только генералы, попросим заметить, причем по обе стороны Атлантики, летали литерными бортами намного чаще, чем теперь: они обеспечивали столь много привилегий им приносившее и еще больше сулившее бесперебойное противостояние двух мировых систем с различным социальным строем.

Итак, большинство из ста одиннадцати пассажиров самолета «Боинг семьсот семь», совершающего ** февраля 1968 года рейсовый трансатлантический перелет по маршруту Ванкувер – Токио, мирно спали. Командир борта Джон Киркпатрик также пребывал в своем кресле в некоем оцепенении. Методично гудят моторы, автопилот выправляет курс, ночь, они высоко над облаками… И вдруг командир услышал в своих наушниках голос, говоривший по-английски как на явно неродном языке, с резким, рубленым выговором человека, привыкшего повелевать:

– Борт двадцать три – пятнадцать! Борт двадцать три – пятнадцать! Отвечайте!

Киркпатрик стряхнул с себя оцепенение и осторожно промолвил:

– Слушаю вас.

– С вами говорит полковник Фиодоров, Военно-Воздушные силы Советского Союза. Ваш самолет нарушил воздушное пространство СССР. Повторяю: вы грубо нарушили воздушное пространство Советского Союза. Ваш самолет должен быть немедленно уничтожен.

– Господин полковник, меня зовут Джон Киркпатрик, я капитан борта двадцать три – пятнадцать. У меня на борту сто одиннадцать пассажиров. Мы мирное судно, повторяю: мы – мирное судно!

– Капитан, у меня на борту – две ракеты класса воздух – воздух. И пушка калибра тридцать миллиметров. И я имею приказ уничтожать, не вступая в переговоры, всякого, кто вторгнется в воздушное пространство Советского Союза.

Минуту назад, когда диалог в радиоэфире только начинался, капитан, на мгновение прикрыв рукой микрофон, дал указание второму пилоту немедленно определиться с местоположением лайнера в пространстве. Заметим, что до начала эпохи джи-пи-эс-приемников (во всяком случае, на гражданских судах, а про военные мы не знаем) оставалось еще как минимум пятнадцать лет. И тут, когда речь в наушниках зашла про самонаводящиеся ракеты, второй пилот продемонстрировал своему командиру полетную карту, от вида которой на лбу Джона проступила испарина. Их самолет и вправду углубился в воздушное пространство СССР – как минимум на сто пятьдесят миль и, если верить карте, нарушил границу советской империи не менее часа назад – не столь давно пройдя над совершенно секретным советским укрепрайоном на Камчатке.

– Господин полковник, – проговорил в микрофон капитан гражданского лайнера, адресуясь к русскому летчику и внутренне обмирая, – я вынужден принести свои извинения. Мое воздушное судно и вправду непреднамеренно нарушило ваше воздушное пространство. Я немедленно меняю курс с тем, чтобы как можно скорее покинуть запретную зону. Еще раз прошу меня простить.

– Капитан, вы не будете менять курс, – донеслась команда в наушниках. – Повторяю: курс не менять, как меня поняли?

– Понял вас хорошо.

– Продолжайте двигаться прежним курсом, а я немедленно выхожу на связь с моим командованием на земле, чтобы получить дальнейшие инструкции насчет вас, как поняли меня?

– Я понял вас, господин полковник, но прошу еще раз учесть, что мы гражданское судно и у нас на борту более ста гражданских лиц, в том числе…

– Конец связи, – не дослушал Киркпатрика советский военный летчик.

«Господи, – взмолился тут своему далекому и почти напрочь забытому ирландскому богу первый пилот, – помоги нам, спаси от гнева этих безбожников-большевиков, от которых всего можно ожидать! Пощади, боже, меня! Хотя бы даже не ради меня самого, а ради несчастных людей, что доверились мне – как я доверяюсь тебе, господи! – и дремлют сейчас в своих креслах, и даже не ведают, что может с ними произойти!..»

– Капитан, – прошептал второй пилот и даже постучал для верности циркулем в карту, – давайте поменяем курс, через двадцать минут мы выйдем из советского воздушного пространства, они даже не успеют договориться со своим командованием о том, как с нами поступить, бюрократия у русских еще похлеще нашей, мы успеем сделать ноги – а, капитан?

– Мальчик мой! Ты забыл – с русскими шутки плохи. Будь мы с тобой вдвоем, на истребителях, тогда б мы еще побегали. Ты не помнишь, что тащишь за собой сто одиннадцать душ?

А в наушниках снова прорезался советский летчик:

– Капитан Киркпатрик, покачайте крыльями в знак того, что слышите и хорошо понимаете меня. Я вошел с вами в визуальный контакт.

– К сожалению, не вижу вас, полковник Фиодоров, – ответил американец ирландского происхождения.

– Это оттого, – хохотнул русский, – что у вас в кабине нет телевизионного прицела. Или есть?

– Нет-нет, – испугался Киркпатрик, – что вы, конечно же, нет. Я выполняю ваш приказ: качаю крыльями в знак того, что хорошо вас понимаю.

– О’кей, мой американский друг!

Настроение советского летчика с момента последнего выхода в эфир явно улучшилось. Наверное, он получил одобрение своим действиям от собственных начальников.

– Теперь слушай мою команду, – продолжил русский полковник, – вы переходите на эшелон семь с половиной и ложитесь на курс двести шестьдесят пять. Как поняли меня?

– Какова наша цель, полковник?

– Наша цель – коммунизм! – снова хохотнул советский летчик. («Может, он берет в полет флягу с водкой и время от времени взбадривает себя?») – А ваша цель: совершить посадку на территории Советского Союза в точке, которая вам будет указана в дальнейшем. Повторите, как поняли меня – ваш эшелон, ваш курс?

– Да ведь это – захват воздушного судна, полковник!

– Это – ПЕРЕхват, капитан! Вы что, отказываетесь подчиниться?

– Какова цель нашей посадки на вашем аэродроме?

– Возможно, вам расскажет об этом мое командование. А может, и нет. А я как раз не уполномочен обсуждать с вами эти вопросы. Эй, почему вы не меняете курс, капитан, как мы с вами договорились?

– А мы – договорились?

– Вы не поняли моего приказа, капитан?

– Приказа? Мы что – военнопленные? У меня гражданское судно, полковник, напоминаю вам!

– Вы отказываетесь подчиниться?!

Какая-то прямо шлея – а может, зловредный ген твердолобых ирландских предков – вдруг заставили капитана Киркпатрика, такого всегда невозмутимого, теперь необъяснимо и гибельно упрямиться. Однако он продолжал стоять на своем:

– Я не понимаю, товарищ полковник, с какой стати я обязан исполнять ваши приказы.

Второй пилот с все возрастающим и переходящим в страх удивлением следил за поведением своего старшего коллеги. «Господи, помоги! – взмолился он – не сумрачному католическому богу Киркпатрика, а своему, легкому, все понимающему, протестантскому. – Мало нам всем было одного упрямого ирландца, мистера президента Джона Ф. Кеннеди, – который схватился с русским бараном-хохлом Хрущем и чуть не вверг всех нас в карибскую катастрофу. И этот, мой командир, – туда же! Хочет нам всем тут местный, локальный конец света устроить! С Советами не шутят!»

– Не спорьте. Мистер Киркпатрик, я вас умоляю, – прошептал помощник.

– Вы спрашиваете, почему обязаны исполнять мои приказы? – доносилось из наушников. – Да хотя бы потому, что у меня на борту – ракеты, и пушка, кстати, есть.

– А у меня – два сенатора Соединенных Штатов и член японского парламента, и двое корейских проповедников, и, между прочим, всемирно известные музыканты, квартет «Битлз» – слышали о таком?..

– Капитан, – скучающим тоном урки, старшóго по камере, проговорил русский полковник, – я начинаю обратный отсчет. Когда скажу «ноль», я нажму ту самую кнопку. Она, кстати, действительно красного цвета. И даже если вы умеете делать противоракетный маневр (а мне почему-то кажется, что умеете), все равно, напомню, у меня не одна, а ДВЕ ракеты, от двух не увернетесь, даже ваши «Фантомы» над Вьетнамом не уворачиваются. И не забывайте про тридцатимиллиметровую пушку. Итак, время пошло… готовность к бою тридцать секунд… двадцать девять… двадцать восемь…

– Полковник, четыре всемирно известных музыканта! Сенаторы! Парламентарии! Мирные люди!..

– Двадцать три, двадцать два…

– Мистер Киркпатрик, какая вас муха укусила, они же нас всех погубят, делайте, как он говорит! – не выдержал помощник.

– Вы еще ответите, полковник, – перед своим же командованием!

– Восемнадцать, семнадцать…

– Я вас прошу, кэп, да что ж вы делаете?! – заголосил помощник.

– Ладно, черт с вами, полковник Фиодоров, я ложусь на указанный вами курс. Чем вам еще покачать, чтобы доказать, что я понял вас хорошо?

– Двенадцать. Одиннадцать…

– Черт, черт! Ухожу на эшелон семь с половиной, курс – два шесть пять, как поняли меня, полковник?

И, наконец, голос в наушниках – как глас Бога, как весть о помиловании:

– Понял вас, мистер Киркпатрик. И зачем, спрашивается, было столько упрямиться? Валяйте, выполняйте!

Второй пилот не мог, да и не хотел сдержать вздох облегчения. Честно говоря, он бы с большим удовольствием съездил Киркпатрику по морде.

– Дамы и господа, с вами говорит командир корабля Джон Киркпатрик, – не прошло и пяти минут, а голос первого пилота (с некоторой даже завистью определил пилот второй) звучал уже совершенно как обычно: то есть уверенно-снисходительно, фамильярно-задушевно, такому голосу хотелось доверять. – Наш самолет начал снижение. Через десять, много пятнадцать минут он совершит посадку – однако не совсем там, где мы все намеревались быть, не в городе Токио, Япония, а несколько в другом месте. Хочу обратить ваше внимание, что наша посадка не вызвана неисправностями, абсолютно все системы корабля работают нормально. Но так сложились обстоятельства, что мы довольно скоро окажемся на земле. На той самой, на которой и я, и мой экипаж, как, уверен, и многие из вас, давно мечтали побывать. Так случилось, что наш самолет в процессе полета благодаря усилиям команды, – снисходительный взгляд в сторону второго пилота, – слегка заблудился. И теперь, чтобы пополнить запасы горючего и продовольствия, нам потребуется совершить промежуточную посадку – как вы думаете, где? – в России, в Сибири! Честно говоря, я весь в предвкушении! Наземные службы, разумеется, предупреждены о нашем визите, мы связались с ними, и они, дамы и господа, заверяю вас, весьма радушны. Я не уверен, будут ли они встречать нас чаем из самовара, своими знаменитыми пирожками и балалайками, но мы не окажемся для них незваными гостями. Пусть вас не беспокоит отсутствие у всех нас российских въездных виз, советские власти не станут предъявлять нам по этому поводу претензий и сажать нас в свои широко известные, – легкий смешок, – сибирские лагеря ГУЛАГа. Полагаю, что через пару часов мы продолжим свой полет. Впрочем, если кто-то захочет задержаться в гостеприимной Сибири, – новый смешок, – я думаю, вам с удовольствием скажут: велкам!

А руки командира Киркпатрика в то самое время выполняли привычную работу: руль чуть вправо и слегка от себя: соскальзывая вниз по сторонам «коробочки», подбираясь к заветной глиссаде над незнакомым аэродромом – явно военным, предназначенным для стратегической авиации, с трудно произносимым именем Кырыштым. А мозг, как о занозе, помнил о кружащем где-то там, в невидимой черной вышине, полковнике Фиодорове с его, черт его дери, двумя ракетами класса воздух – воздух и тридцатимиллиметровой пушкой.

– Господин Джон Киркпатрик? – в наушниках раздался другой голос: гораздо более уверенный в себе и лучше изъясняющийся на английском, даже с аристократическим выговором Восточного побережья США. – С вами говорит генерал Васнецов. Мы рады приветствовать вас, ваш экипаж и всех пассажиров на советской земле.

Киркпатрик только что совершил посадку на длиннющей взлетно-посадочной полосе аэродрома Кырыштым, которая явно не часто видела шасси гражданских машин. Если только не допустить, что русские поставили на поток захват пассажирских лайнеров над Охотским морем.

Капитан включил реверс и выпустил на полную закрылки, и благополучно затормозил – а полоса все тянулась, а по обе стороны от нее расстилалась заснеженная тайга… И некуда свернуть, и на мгновение возникла даже в голове странная мысль, что вот так эта дорога будет длиться через непроходимые леса, и длиться – пока, в конце концов, не въедешь по ней прямо в Кремль.

– Прослушайте, пожалуйста, мистер Киркпатрик, – продолжил вещать в наушниках генерал Васнецов, – порядок вашего пребывания на гостеприимной советской земле. Итак. Первым делом всем нам следует позаботиться о пассажирах, верно? Поэтому после того, как вы проедете на указанное нами для стоянки место, мы вывезем всех путешествующих для кормежки и отдыха – автомобили и автобусы уже в пути. К сожалению, трапов, соответствующих вашему воздушному судну, у нас в хозяйстве нет, поэтому вам, к моему глубокому сожалению, придется воспользоваться собственными аварийными. Первыми из самолета должны выйти, как у вас на Западе заведено, путешествующие первым классом. Кто там у вас на борту из важных персон, вы говорите? Сенаторы, парламентарии, проповедники, музыканты?

– Да, десять человек.

– Мы развезем их всех в гостиницы. Лимузины уже на подходе. Далее наступит черед обычных пассажиров.

Послушный парень «Боинг» все катил и катил по гигантской взлетке-просеке в тайге. И экипаж в кокпите, и Киркпатрик не сомневались: пассажиры на своих местах во все глаза глядят в иллюминаторы по сторонам – хотя по совести ничего особо интересного видно-то и не было: мощнейший заснеженный бор, в сравнении с которым даже леса Монтаны и Орегона показались бы пригородным парком. Наконец-то стал виден край посадочной полосы – и рулежная дорожка, опять-таки среди леса, направление на которую показывал защитного цвета советский джип. Киркпатрик осторожно отправился следом за русским внедорожником – и спустя еще две минуты оказался на бетонной площадке, где и остановился.

Площадка была лишена каких-либо строений и иных объектов. Ни ангаров, ни трапов, ни заправщиков, ни автобусов… Абсолютно пустая бетонная поверхность среди леса, и кроме американского самолета – лишь только зеленый, как кузнечик, джип русского производства. Впрочем, если внимательно присмотреться, можно увидеть: по периметру всей площадки, в строгом порядке, на расстоянии метров пяти друг от друга, под сенью окружающих деревьев выстроились советские солдаты в ушанках, шинелях и с автоматами через плечо. И, едва лишь самолет замер и Джон Киркпатрик заглушил моторы, оцепление получило, видимо, команду сомкнуться, потому что каждый солдат сделал шагов двадцать вперед – и в результате могучая, американская, однако безнадежно гражданская воздушная машина оказалась в плотном кольце вооруженных советских парней.

Пока Киркпатрик совершал руление по бесконечной ВПП (явно предназначенной для советских стратегических бомбардировщиков, нацеленных на родные Соединенные Штаты), а затем передвигался по рулежной дорожке и парковался на одинокой площадке, он не переставал исподволь оценивать окружающую обстановку и степень угрозы пассажирам, экипажу и доверенной ему технике. И вдобавок – слушать в наушниках бубнеж генерала Васнецова, который беспрерывно втолковывал ему инструкцию, как следует взаимодействовать с властями в период «кратковременного пребывания на гостеприимной советской земле».

– Ваши пассажиры особой важности, а также впоследствии экипаж будут доставлены в лучшие из имеющихся в нашем распоряжении гостиниц, где обычно проживает офицерский состав, временно командируемый сюда из других воинских частей… К сожалению, мы не имеем достаточного количества мотелей и отелей для того, чтобы разместить всех остальных пассажиров вашего лайнера. Мы отправим их для ночлега в солдатские казармы. Прошу заметить: для того, чтобы создать вашим пассажирам хотя бы минимальные удобства, нам пришлось временно эвакуировать оттуда наш солдатский и сержантский состав и разместить его в полевых условиях в палатки.

Киркпатрик тут хотел буркнуть, что ни он, ни кто бы то ни было из его пассажиров в гости к Советам не напрашивался – однако все же прикусил бойкий ирландский язычок, решил не злить генерала Васнецова. А тот продолжал вещать:

– Автобусы, мистер Киркпатрик, уже подъехали, на кухнях готовится обед, дневальные застилают свежее белье. После эвакуации всех пассажиров и экипажа на борту, как и положено капитану, остаетесь вы один. К вам поднимутся представители советского военного командования, и вы передаете ваш самолет под нашу ответственность.

– Я обязан это сделать? Оставить свою машину вам?

– Вы обязаны это сделать, – подчеркнул советский военный. – А мы просто обязаны его досмотреть. Вы слишком долго путешествовали над нашими водами и землями, в том числе над теми, которые мы предпочитаем никому не показывать.

– У меня на борту нет шпионской аппаратуры, генерал.

– Вот мы и хотим в этом воочию убедиться, сэр. Итак, еще раз: первыми идут сенаторы и проповедники, затем – музыканты, потом все прочие пассажиры, после – экипаж. Вы хорошо меня поняли, мистер Киркпатрик?

– Боюсь, что да. Когда мы сможем продолжить наш полет?

– Когда мы покончим с формальностями, ваш самолет будет заправлен, вы проверите его исправность, а экипаж отдохнет. Заверяю вас, что задерживать и искусственно чинить препятствия вашему отлету мы не станем.

– Мы тоже не хотели бы злоупотреблять вашим гостеприимством, генерал, – галантно отвечал Киркпатрик.

– Что ж, у нас говорят: раньше сядешь – раньше выйдешь, – хохотнул general Vasnietsov. «А они шутники, эти русские – когда все идет по-ихнему». – Давайте начнем эвакуацию, капитан.

– Йес, сэр.

Киркпатрик переключил микрофон на внутреннюю трансляцию и отдал указание стюардессам открыть люки и развернуть трапы экстренной эвакуации.

И в тот же самый миг откуда-то с дороги, скрытно выходящей из леса, вывернули два черных лимузина, похожих одновременно на весь американский автопром пятидесятых годов: с огромными крыльями и полутораспальными капотом и багажником. Лимузины подкатили к самолету и остановились в почтительном отдалении. А из того самого советского джипа, что показывал дорогу пассажирскому лайнеру, выпрыгнули двое высших советских офицеров: один – генерал, с лампасами и тремя звездами на золотых погонах, второй – полковник. Не спеша, можно даже сказать, величаво, они направились к гражданскому лайнеру. А тут и экипаж Киркпатрика сработал, как часы. Две стюардессочки раскрыли первый запасной трап левого борта, одна скатилась по нему и встала на земле страховать пассажиров, вторая замерла наверху у распахнутого люка, обе, умницы, – ни малейшего тебе внимания ни на тайгу вокруг, ни на автоматчиков, ни на советских генералов, словно дело происходит в тренировочном центре.

И вот – покатились: первыми двое конгрессменов, потом косоглазые японские парламентарии, затем – еще более косоглазый корейский проповедник. Все пятеро съезжают по трапу с большим человеческим и гражданским достоинством. Каждому стюардесса помогает подняться, символически отряхивает, каждому козыряет стоящий у подножия трапа советский генерал, а полковник всех новоприбывших провожает по очереди к подкатившему лимузину, подсаживает, улыбаясь. Все в высшей степени политесно – будто бы даже в соответствии с неким разработанным протоколом – хотя вряд ли, подумал Киркпатрик, в СССР существует протокол по части встречи пассажиров лайнеров, захваченных в чужом воздушном пространстве. Или все-таки он есть? Или русские сумели так подготовиться к их встрече за неполные три часа, пока самолет летел до аэродрома Кырыштым?

Гигантский кар, нагруженный пятью американо-японо-корейскими ВИП, отвалил от надувного трапа, а потом на малой скорости удалился в сторону леса. На его место под крыло выдвинулся второй черный лимузин. Киркпатрик, внимательно наблюдающий из своей кабины за сими маневрами, вдруг подумал, что здесь, в сибирской тайге, черные машины выглядят в высшей степени странно. Подобного рода «Понтиаки» или «Шевроле» пилот привык видеть на улицах американских городов в желтом, красном, синем цвете – да еще, как правило, в варианте кабриолет, с несерьезными водилами или компаниями, обвеваемыми всеми ветрами. И теперь лицезреть их родных братьев, выкрашенных в похоронный черный, казалось столь же странно, как если бы субъект, всю жизнь проходивший в гавайке, появился на людях в смокинге. А смокинг, если продолжить сравнение, опять же сильнейшим образом диссонировал с шинелями и ушанками, глухим лесом вокруг, кольцом охраны с автоматами и военным джипом поблизости. Однако вместе с тем – Джон прислушался к себе – никакого страха не было. Он почему-то не беспокоился ни за свою судьбу, ни за будущность пассажиров. Было лишь безмерное любопытство. И в высшей степени интересно, что случится дальше, и до крайности забавно. Ситуация оказалась из тех, с рассказом о которых станешь впоследствии королем вечеринок – да и внукам на закате жизни будет что поведать близ камина с бокалом ирландского.

Между тем церемония встречи подходила, как отчего-то почувствовал первый пилот, к своей кульминации. Со стороны леса к самолету зачем-то выдвинулась еще одна группа военных людей, человек восемь. Приглядевшись, Киркпатрик заметил, что это ни больше ни меньше – военные музыканты. Эдакий полковой оркестрик. Вспыхнула на зимнем солнце медь труб и погасла. Оркестранты подошли к трапу и построились в две шеренги. Вскинули трубы. Парок от их дыхания улетал вверх. Место перед музыкантами занял дирижер – животастый, но перетянутый портупеей. Трубачи, скашивая глаза в пришпиленные к инструментам ноты, грянули довольно слаженно «Марсельезу». И в тот момент абсолютно все солдаты, стоявшие в оцеплении, взяли на караул, а двое дежуривших у трапа высокопоставленных военных вытянулись по стойке «смирно» и поднесли ладони к фуражкам.

«Странно, отчего играют «Марсельезу»? – подумалось Киркпатрику. – Песня хоть и революционная, но это ж французский, кажется, гимн. У русских – другой, а что именно? «Интернационал», кажется?» Однако тут «Марсельеза» словно сама собою перешла в совсем другую мелодию – ее Джон узнал, хотя не слишком жаловал, да и странно было бы не знать, когда родные дети, погодки Джон-младший и Джек, гоняли сингл на своем проигрывателе до посинения. «Love, love, love… – с напряжением задули в трубы советские музыканты тему, сочиненную теми самыми парнями, что присутствовали сейчас на борту «Боинга». А потом: – All we need is love, аll we need is love…»

И ровно в сей момент на трапе стали возникать музыканты. В руках они держали гитары в чехлах. По именам их Киркпатрик не различал, все четверо были ему на одно лицо. Но парни, вылезавшие один за другим на экстренный трап, выглядели донельзя довольными, и каждый, слыша мелодию собственного сочинения в исполнении русских солдат, приходил натурально в экстаз. Еще в проеме люка, невзирая на мороз, и первый, и второй, и третий, и четвертый, начинали бешено и радостно махать руками, отдавать честь, посылать оркестру воздушные поцелуи, словом, всячески дурачиться. Стюардессы – и та, что регулировала наверху выпуск пассажиров из люка, и нижняя, помогавшая их приземлению, лучились вблизи своих кумиров восторженными улыбками. Киркпатрик ощутил мгновенный приступ ревности – потому как не сомневался, что обе представительницы славного воздушного экипажа готовы немедленно отдаться любому из этих четверых волосатых подонков. Та, что встречала парней внизу, аж прижаться старалась к ним форменной своей грудью.

А советский трубач, временами чудовищно фальшивя, принялся выдувать, солируя, затравочную мелодию битловской песни, ленивый речитативчик:

There’s nothing you can do that can’t be done, Nothing you can sing that can’t be sung. Nothing you can say, but you can learn how to play the game. It’s easy [6] .

Ливерпульские юные миллионеры, сведшие с ума всех тинейджеров по всему миру, съезжали, к собственному великому восторгу, на попах по резиновому трапу; внизу, тиская походя стюардессочку, поднимались на ноги и замирали, встречаемые неслыханными почестями со стороны роты советских солдат и высших офицеров. Во всем происходящем вдруг почувствовалась атмосфера карнавала, хипповского хеппенинга – совсем уж неожиданного со стороны суровых русских, тем более военных, тем более на секретном сибирском аэродроме.

И весь экипаж Киркпатрика, повскакавший с мест и столпившийся по левому борту, завороженно наблюдал за диковинной картиной – равно как, пилот в этом не сомневался, и все пассажиры, прильнувшие к иллюминаторам.

А внизу Битлы, не сговариваясь, построились в шеренгу. И генерал, и полковник продолжали держать под козырек. Оркестр грянул припев, и авторы всемирно популярной песни не удержались, подхватили, чрезвычайно радостные, не жалея даже глотки на морозе: «All we need is love, аll we need is love…»

А когда оркестрик наконец стих, трехзвездный советский генерал – кто бы заснял эту шокирующую картину! – отдал короткий рапорт стоящему первым юному хиппарю (кажется, то был мистер Маккартни). Слов Киркпатрику не было слышно, однако происходило воистину что-то потрясающее, неслыханное, из ряда вон выходящее.

Полковник сделал английским музыкантам приглашающий жест в сторону лимузина, однако господин Маккартни, принятый советской стороной за старшего, что-то ему возразил. (Жаль, о чем говорили, в кокпите не было слышно.) Генерал в ответ коротко кивнул, и четверо хиппарей, более популярных, по их собственному утверждению, чем Иисус Христос, кинулись к полковому оркестрику. Они окружили солдатиков в мешковатых шинельках и всячески принялись выражать им свое восхищение. Разумеется, советские валенки из сибирской глуши не понимали ни слова по-английски, а ливерпульские парни не знали ни шиша по-русски, но общение вышло на славу. Битлы хлопали своих почти ровесников по плечам, поднимали вверх большие пальцы, обнимали музыкантов. Затем явился химический карандаш (его, кажется, подобострастно поднес полковник), и всемирные звезды стали оставлять свои автографы на нотах советских солдат – тут и стюардессочка не утерпела, покинула свой пост и подсуетилась с неведомо где добытым клочком бумаги.

Затем, наконец, битлы отлепились от оркестрантов. А советский полковник стал крайне вежливо, но настойчиво оттеснять звезд к лимузину. Дирижер поднял руку, и русские солдаты снова грянули в свои трубы, литавры и барабан все ту же песню. Битлы, не без помощи полковника, уселись в автомобиль. Последним впрыгнул в черный торжественный кар советский генерал – и стало совершенно ясно, ради кого и чего он здесь присутствовал. На перроне остался полковник, и оркестрик, надувая щеки, доканчивал «All we need is love». Праздник завершался.

А на смену лимузину, который с непоколебимой важностью уплыл в сторону леса, вырулило два автобуса – пузатых и корявых: для всех прочих пассажиров, не обремененных высоким статусом или всемирной известностью.

«Конечно, – подумал Киркпатрик, – за те три часа, что нас перехватили, и полковник Фиодоров на своем «МиГе» довел нас сюда, никто не смог бы подготовить подобной встречи: с оркестром, лимузинами, ротой оцепления, трехзвездным генералом и двумя автобусами. И что остается думать? Значит, они нас ждали. Значит, все неслучайно. И в воздушное пространство Страны Советов мы залетели, выходит, совсем даже не наобум».

Киркпатрик зло глянул в сторону второго пилота.

– Ты топор из-под компаса уже вынул? – высокомерно, ехидно и зло спросил он.

– Что-что? – округлил глаза подчиненный. Он, кажется, совершенно искренне не понял.

– «Дети капитана Гранта» читал?

– Нет, сэр.

– Ты еще и неграмотный? Думаешь, ты выбрал для себя подходящую линию защиты? «Дяденька, я просто случайно заблудился», да?

– Не понимаю, сэр, о чем вы… – пробормотал помощник.

– Ладно, руководство разберется. Ты только моли бога, мальчик, чтобы тебя не стало раскручивать ФБР…

– За что, сэр? – обалдел второй пилот, не выходя из своей несознанки.

– Ты, тварь, знаешь за что! – рявкнул Киркпатрик.

 

3. Звездная минута

Сразу после описанных событий

Февраль 1968 года, СССР, Хабаровский край,

секретный аэродром дальней авиации,

поселок Кырыштым

И вот наступил звездный час генерала Васнецова… В черном лимузине на советской земле рядом с кумирами всего свободного мира… Правда, следует признаться, что никакой он не генерал – да и странно было бы иначе, какой же советский генерал, разве только не служащий Первого главного управления КГБ СССР, мог бы изъясняться с американским пилотом, а потом и с ливерпульскими музыкантами на сносном английском языке? Генеральскую форму Васнецов надел только лишь затем, чтобы гостям из-за моря (да и местным дуболомам) легче было усваивать про его полномочия. «А каким может быть мое звание в переводе на военный язык? – мимолетно задумался он. – Неужто маршальским?» Во всяком случае, начальник Дальневосточного военного округа перед ним вытягивался в струнку, не говоря уж о первых секретарях дальневосточных обкомов. Еще бы: специальный эмиссар ЦК, советник самого Брежнева с неограниченными полномочиями, прибывший с особым, совершенно секретным заданием. Решать многие вопросы ему пришлось уже здесь, когда дали отмашку и стало известно, что они – полетят. Взять хоть одну вроде бы мелкую деталь: как раздобыть в глухой тайге на совсекретном аэродроме Кырыштым лимузины, достойные высоких гостей? Пришлось срочно перебрасывать военно-транспортным бортом один из Владивостока, другой – из Хабаровска. А вот еще, казалось бы, чепуховина – но она явилась истинным украшением спецоперации – военно-духовой оркестрик! Где, скажите, разыскать в глухой тайге ноты и, главное, слова песенок пресловутых Битлов – которые даже и в столице Страны Советов днем с огнем не сыщешь? Пришлось гнать фельдъегеря в Москву, в спецхран, за нотами и лириксом – тут Васнецову без особых полномочий и без звания, приближенному к маршальскому, и вовсе было не обойтись.

Но это мелочи – хотя в нашем деле, товарищи, мелочей не бывает! – в сравнении с организацией спецоперации в целом, в которой были задействованы такие высоты, такие силы, что только держись! И советские посольства, и резидентуры в США, Великобритании, Японии, Индии и Канаде, и ПГУ, и ГРУ, и воздушные, наземные и железнодорожные части ДВО, и местные управления КГБ, МВД, а также обкомы КПСС, не говоря уже о райкомах с горкомами и горсоветами на подхвате… И никто, кроме отдельных, особо доверенных исполнителей, не догадывался о конечной цели и смысле операции и главных ее фигурантах.

 

4. Как мы назовем рок-группу?

Еще двумя годами ранее

1966 год. СССР, Москва и Подмосковье

Васнецов Петр Ильич

А уж сколько сил понадобилось Васнецову, чтобы саму эту идею о визите в СССР ансамбля «Зе Битлз» протолкнуть через самые верха – порой, что там и говорить, еще достаточно косные, особенно когда речь идет о марксистско-ленинском воспитании нашей молодежи. Разумеется, ничего бы не удалось сделать передовому человеку Васнецову, проходившему, между прочим, годичную практику в Колумбийском университете, когда бы не команда, прозвучавшая из самых что ни на есть державных уст. Разумеется, не мог он рассчитывать ни на главного идеолога страны товарища аскетичного Суслова, ни на ответственную за культуру ткачиху Фурцеву.

Васнецов много раздумывал в часы одинокие ночи, каким нестандартным ходом вернуть к СССР доверие и уважение на Западе – изрядно пошатнувшееся после двадцатого съезда КПСС, да так и не восстановленное? Как привлечь к зияющим высотам коммунизма западную молодежь? Как наших комсомольцев, которые, несмотря на мощную идеологическую работу по искоренению низкопоклонства перед Западом, все чаще поворачивают свои головенки в сторону тлетворного буржуазного влияния, причем по всем фронтам: от одежки до литературы и музыки? И вот однажды ночью, среди бессонницы, в гостинице, просим заметить, города Вашингтона, округ Колумбия, Васнецова (не генерала, но тогда завсектором ЦК) вдруг осенило: «Битлз!» Кто нынче известнее всех в так называемом свободном мире? Чья популярность несопоставимо выше, чем у битников, художников-абстракционистов и даже политиков (включая, увы, заграничных коммунистов)? Чья музыка слышится всюду, даже из советских молодежных общежитий и квартир (когда они оставлены взрослыми), затмевая недавно возникших отечественных кумиров Высоцкого и Окуджаву? Да, да, именно «Битлз»! А ведь эти музыканты (Васнецов являлся широко образованным человеком и буржуазную прессу не просто почитывал, но тщательно прорабатывал) были простыми парнями из портового английского города, наши – рабочая косточка. И песни пусть зачастую безыдейные – зато порой все ж таки случаются и с душой, а кое-когда даже демонстрируют кризис духовности и религии, а также трагическую разобщенность, одиночество простого человека в мире капитала:

Father McKenzie writing the words of a sermon that no one will hear, no one comes near. Look at him working, darning his socks in the night when there’s nobody there, what does he care? [7]

Генерал Васнецов (который тогда и не мечтал, что будет когда-нибудь называться генералом) вдруг подумал – в тот миг, когда счастливая идея о битлах вдруг пришла ему в голову: «О, насколько бы повысились акции!» Кого и чего, и где? Акции и СССР, и других стран народной демократии, и идей мира и социализма, особенно в западном мире, да и у нас в стране – если бы кто-то из популярных музыкантов пусть даже не восторженно, но в позитивном контексте отзывался о первой в мире Стране Советов! И только лишь мысль о такой захватывающей перспективе пришла ему в голову – а Васнецов, как и положено подлинному шестидесятнику, работал не за деньги, не за карьеру, а лишь бы, как пелось в популярной в СССР, но не битловской песне: «Была бы страна родная, и нету других забот», – сразу пришла и другая, горьковатая: а с чего бы волосатикам положительно отзываться о нашей Родине? А следом и другая, конструктивная: как сделать так, чтобы они, эти популярные люди, воспели, хотя бы даже в прозе, страну Ленина и Горького?

Самый простой путь – гастроли. Но у генерала немедленно начиналась изжога, стоило ему лишь представить, сколь обыден данный путь, сколь много трудов он потребует и каким непредсказуемым может оказаться его результат. И какими пагубными провалами грозит он ему лично – если хоть что-то в ходе визита музыкантов пойдет не в ту степь. Стоит, допустим, восторженным комсомольцам прорвать оцепление и выскочить на летное поле Внуково навстречу кумирам… Или ненормальной поклоннице из числа золотой молодежи бросить, подобно англо-американским ровесницам, свой лифчик на сцену… Или же отделу по борьбе с проституцией накрыть девчонок, желающих проникнуть в битловские номера… А кому-то из фарцовщиков засыпаться на спекуляции билетами на концерт… Васнецов не сомневался: любой такой прокол – и старая гвардия, и без того с недовольным ворчанием скалившая зубы на него, красивого, сорокалетнего, сожрет в один момент. Да и вместо восторженных откликов от битлов можно дождаться в результате таких афронтов лишь язвительных комментариев в буржуазных СМИ. А даже если пройдут гастроли без сучка, без задоринки – где гарантия, что о первой в мире стране социализма волосатики станут высказываться в восторженных тонах? С чего бы вдруг? От лицезрения Красной площади? Кремля? Ленинских гор? Только что построенной, с иголочки, Останкинской телебашни? Эмиссар ЦК был здравым человеком и знал, что от досужего гастролера можно добиться лишь стандартного восхищения красотами архитектуры – а от этих юнцов-зубоскалов, может, и того не услышишь. Напротив, того и гляди обнаружат или тараканов в «Интуристе», или нехватку пива в баре – никогда не угадаешь.

А вот если привезти битлов инкогнито… Да безо всякой шумихи… В обход посольств и наглых борзописцев-инкорреспондентов… И тогда, той же вашингтонской памятной ночью, замаячила в голове у него первая идея будущей блестящей спецоперации… Потом она стала принимать все более ясные и впечатляющие контуры.

Однако ее, столь красиво и лихо придуманную, следовало для начала пробить – и Васнецов понимал, что никто ему тут не помощник, не на кого ему опереться – ни на непосредственных начальников в ЦК партии, ни на товарищей из КГБ, ни на кого из членов Политбюро. Больше того – он предчувствовал: стоит ему только не то что начать двигать свою идею, а хотя бы даже о ней заикнуться, как он получит в ответ от вышестоящих товарищей не просто непонимание, а, пожалуй, и шепотки за спиной, и выразительное покручивание у виска, и сочувственные взгляды. А ведь ничто не может быть хуже для советской – партийной – комсомольской карьеры, чем сочувствующие взгляды и недвусмысленные жесты в районе виска, ибо следующим шагом может стать диагноз: заврался, оторвался, вознесся – и последующая ссылка вдаль, в лучшем случае в страну Конго, а то ведь и в Ямало-Ненецкий округ.

Но, к счастью, для продвижения своей блистательной идеи был у шестидесятника один-единственный канал, имел он одного-единственного, но важного сообщника…

В ту пору – как, впрочем, и нынче – многие вопросы удавалось решать заинтересованным товарищам через вельможных жен. Ни тогда, ни сейчас сие не означало обязательного адюльтера – хотя и на адюльтер, разумеется, готовы были ради карьеры пойти нижестоящие товарищи, пусть и опасным, обоюдоострым оружием он представлялся. Иное дело платонические ухаживания. Легкая, а то и грубая лесть. Бескорыстное и охотное исполнение самых разнообразных поручений, от мелких до деликатных. Согласитесь: какое женское сердце, обычно одинокое, измученное бесконечными отлучками супруга, цекистого ответлица, не дрогнет от безупречно вежливого, скромного, привязанного, исполнительного адъютанта! Кто не замолвит за него мужу словечка, указывая на преданность без лести, столь ценимую на этажах власти! Не одна карьера началась, да и нынче начинается с места оруженосца, верно и без посягательств несущего шлейф важной дамы!..

Встречались в то время, равно как и сейчас, отдельные любители, что действовали через детей сиятельных персон. Огромный простор открывало совместное обучение в центровых спецшколах – как правило, с английским уклоном, где при определенной политической маневренности сын простого инструктора ЦК мог усесться за одну парту с дочерью члена секретариата или, допустим, кандидата в члены политического бюро. И даже сын дворника (но счастливо проживающий где-нибудь в районе Бронных) запросто сталкивался на переменках с дочерьми министров.

Надо отдать ему должное, негенерал Васнецов – в прошлом боевой офицер, фронтовик, морпех – был человеком прямым и знающим себе цену. Ниже собственного достоинства счел бы любое лизоблюдство, особливо перед дамами. И потому не уважал такого рода маневры. Однако чем отличается человек умный и смелый от льстеца и хама? Да тем, что у него получается любое лыко в строку. Помогает ему, как говорили в старину, бог (которого, разумеется, нет – это такая фигура речи).

Короче говоря, в данной ситуации пригодилось третье поколение – иными словами, внучка.

Как уже отмечалось, дети и внуки партийной элиты тесно общались между собой. Еще теснее, пожалуй, чем их отцы и матери. И семья Васнецовых в данном контексте вовсе не являлась исключением. Надо заметить, что негенерал (или больше чем генерал) всячески старался поддерживать со своею дочерью Натальей пятнадцати лет от роду отношения в духе добросердечия и взаимопонимания. Он, во-первых, любил ее и, во-вторых, помнил, что юность особенно подвержена разного рода порывам. И счастье, если этот порыв произойдет в правильном направлении: к учебе, познанию мира или хотя бы даже любви – но к достойному юноше из хорошей семьи. А ведь случается и наоборот с детьми – особенно с теми, что проживают в обстановке материального благополучия, а также недостатка внимания со стороны родителей и педагогов. Упустишь подростка – а там недалеко и до дурной компании, начнутся фарцовка, пьянство, неудачная любовь, а то и беспорядочные половые связи или даже наркотики! Во избежание вышеуказанного, Васнецов старался по возможности понимать свою доченьку, любить, а через это и контролировать. Хоть и вздыхала ревниво жена, Валентина Петровна: «Балуешь ты ее!» – старался Васнецов с Натальей проводить как можно больше времени.

Собственно, знакомство с современной популярной музыкой у «генерала» с Наташкиных интересов и началось. Когда он отъезжал в ответственную командировку в Штаты, упросила его дочка привезти долгоиграющую пластинку тех самых битлов. Что ж! Желание дочери – закон (если только оно, это желание, в правильном ключе и нужном русле). Васнецов, верный своим традициям контролировать и направлять, первоначально сам прослушал музыку волосатиков, а также почитал кое-какую литературу. И признался себе, что ему песнопения парней из рабочих кварталов скорее понравились. Если, конечно, отбросить всю шелуху вроде их длинных волос, а также вызывающее поведение на сцене (и атмосферу истерии, раздутую вокруг квартета продажными буржуазными газетами, радио и телевидением). Песни-то были мелодичные, приятные, запоминающиеся. А генерал знал в музыке толк. Любовь к мелодике и ритмике началась еще на войне, а продолжилась в послевоенные годы, когда бравого прихрамывающего каплея в отставке взялась учить музыке выпускница Елецкой музшколы, московская студентка Валечка – и ведь выучила, очень недурственно стал Васнецов музицировать, а уж пел своим баритональным басом – вообще заслушаешься. А сама учительница вскорости стала его женой и матерью Натальи.

Раз уж буржуазная молодежь нынче столь увлечена бит-ансамблями, как их называют, – будучи там же, в Америке, подумал генерал, – имеет смысл и у нас в стране создать нечто подобное по форме, наполнив, разумеется, советским, полезным содержанием. Пусть выходят молодцы на сцену (вот, кстати, и название хорошее для музыкального коллектива: «Добры молодцы») и поют – и о любви, конечно, но в то же время пусть звучит в их творчестве патриотическая нота: Родина, березки, память о войне, любовь к труду, уважение к старшим… И конечно, следует вычистить поганой метлой все наносное, вредное. Волосы можно разрешить не столь, конечно, длинные, как у «Битлз» – однако чуть длиннее общепринятого, никаких воплей и прыжков на сцене, но слегка приплясывать можно. Надо поговорить по возвращении с товарищами из комсомола: пусть потихоньку, исподволь возьмут на себя контроль за организацией молодежных бит-групп. Ведь бесконтрольность может привести к тому, что комсомольцы станут сами образовывать подобные квартеты, квинтеты и секстеты – а за самостоятельными деятелями уже гораздо труднее будет уследить: и в смысле содержания песен, и внешнего вида, и поведения музыкантов на сцене. Ведь почти прошляпили, можно сказать, упустили движение современных акынов-трубадуров-менестрелей. Вон, несется совершенно бесконтрольно из каждого окошка хрипение Высоцкого с его блатным репертуаром. И только сейчас начали искать товарищи подходы к артисту с тем, чтоб направить в правильное русло его репертуар: военно-патриотическая тематика, романтика трудных дорог, покорение Сибири… Вот и молодежные джаз-банды нельзя упустить. Надо и молодым композиторам, и поэтам-песенникам из соответствующих творческих союзов дать поручения по созданию специальных молодежных песен, а затем крепко контролировать их в смысле «лито». Ну и, разумеется, само название «бит-группа» или там «рок-квартет» новому музыкальному движению совершенно не годится. Следует именовать их иначе, безо всяких там битов и роков. К примеру, вот хорошее, в меру скромное, но многообещающее прозвание: «вокально-инструментальный ансамбль», а почему нет, сокращенно ВИА? И конечно, надо подумать над именами собственными. Как вышеупомянутые ВИА будут называться? Ведь что такое «Битлз» в переводе? «Жуки»! Жучки, можно сказать. А другие? «Роллинг стоунз», представьте себе: «Катящиеся камни». Или «Стальной цеппелин». Ужас! Нет, нужны имена яркие, но скромные, с оттенком романтики: «Голубые гитары», к примеру. Или те же гитары – но поющие. Или, скажем, верные друзья. Или поющие ребята. Или, напротив, веселые ребята. Комбинаций множество. Можно кое-кого даже с вызовом назвать. Например, «Машина времени».

Да и в советских республиках следует создавать такие коллективы, чтобы использовали в молодежном стиле традиции и духовное богатство национальной музыки и песни. К примеру, на Украине вокально-инструментальный ансамбль именовать «Кобзари». В Белоруссии – «Песняры» или, допустим, «Сябры». В Таджикистане – «Акыны». Впрочем, последнее как-то нехорошо, незвучно и даже издевку может напомнить над таджикским народом.

Что ж, загранкомандировка прошла не зря! Васнецов удовлетворенно потянулся. Правильно писал лучший поэт нашей эпохи товарищ Маяковский: «Глазами жадными цапайте все то, что у нашей земли хорошо, и что хорошо на Западе». И загранпоездки для ответственных работников, как бы ни шипели недоброжелатели, нужны не только для снабжения семьи дефицитным инвалютным промтоваром. Мало того что мы, будучи за рубежом, по мере сил укрепляем взаимопонимание государств с различным социальным строем. Являем собой на Западе передовой отряд, проводник советских идей. Мы и часы передышки (во всяком случае, Петр Ильич Васнецов лично) используем на благо Отчизне. Когда заканчивались намеченные рабочие встречи, он не бегал по универмагам и барахолкам, подобно некоторым несознательным командированным. Он запирался в своем номере, порой смотрел телевизор, но чаще размышлял. Очень удобно: ни совещаний, ни отчетности, ни звонков. Сиди себе в номере, посматривай с высоты двадцать третьего этажа на буйство неоновых реклам и автомобильные пробки и думай – а мысли неминуемо сбивались на работу.

Вот и тогда, в Вашингтоне, Петр Ильич вознамерился из заграницы не просто пластинку «Битлз» для дочки привезти – но и самих битлов!

Дома, в Москве, прежде чем передать Наташе в подарок конверт с «диском» (так молодые, кажется, называли на своем жаргоне грампластинки), Васнецов еще раз прослушал музыкальный материал. И опять оказалось: приемлемо. В словах никакой антисоветчины. Конечно, много нескромного: «Я хочу быть твоим мужчиной», подумать только! Мы, разумеется, решил Петр Ильич, должны будем наши ансамбли направить на более романтичное, целомудренное воспевание отношений между мужчиной и женщиной. Но в целом подрастающему поколению слушать можно – а уж какой приступ восторга вызвала пластинка у Наташеньки!

– Папка, ты прелесть!

Вклинилась Валентина:

– Балуешь ты ее.

– Ну, я и тебя тоже балую, дорогая, разве нет?

– Балуешь, балуешь, спасибо за духи.

– Дай я тебя расцелую, папка!

– Только ты ж понимаешь, доча: пластинку эту лучше из дома никуда не выносить: вдруг кто-нибудь неправильно поймет. И здесь показывай ее своим друзьям с оглядкой: кому – можно, а кому – нет.

– Ох, папка! Скажи: неужели ко мне сюда неприличные люди приходят?

– Очень приличные.

– Вот видишь! А Нина – приличная?

– В высшей степени.

– А можно я тогда ее прямо сегодня приглашу диск послушать?

– Конечно, я предпочел бы, чтобы ты провела этот вечер с нами – но что попишешь, выросла ты.

– Ну, папка, не обижайся.

Итак, одноклассницей и подругой Наташи Васнецовой была Нина Навагина, внучка нынешнего члена Политбюро Устина Акимовича Навагина – верного соратника и, можно сказать, друга Леонида Ильича еще с молдавских времен. (Когда-то девочка была политически ошибочно названа в честь супруги Н. С. Хрущева, но что ж теперь поделаешь.) Нина Навагина неоднократно бывала у Васнецовых дома, и почти генерал, верный своим традициям контролировать контакты дочери, был рад этой дружбе. Причем, как человек широкий, не только ввиду поста, что занимал Нинин дедушка, но и потому, что она сама являла собой образец ума, дисциплинированности и вежливости.

И вот Наталья пригласила Нину на девичник. Сначала чинно попили на кухне в компании родителей чаю с конфетами, а потом девочки убежали в Наташину светелку. И тут облагодетельствованная дочь продемонстрировала гостье новую пластинку пресловутой четверки. Ох, сколько было визгу, радости, а потом даже и скачков! Альбом был прослушан первый раз, а затем и второй – а после отец был призван, чтобы немедленно подключить к проигрывателю магнитофон «Грюндиг» и сделать перезапись на катушку специально для Нины.

Только совсем уж ограниченный, колхозный человек смог бы додуматься и обвинить Петра Ильича в том, что он своими подарками (как ни крути, с определенным антисоветским душком) тлетворно влияет на дочку и ее друзей. Его и не обвинили. Да и вообще: партаппаратчики тогда насмерть, зубами готовы были отстаивать свое право привозить из-за границы то, что им хочется. И питаться через распределитель чем хочется. И каждый понимал: сегодня ты донесешь, что васнецовская дочка слушает незалитованную музычку, а завтра про тебя прознают, что твоя супруга конфискованные бриллианты у дружка, милицейского генерала, скупает.

Поэтому Васнецов не просто продолжал спокойно снабжать дочку самыми свежими, наиболее популярными образчиками западной музыки, но и однажды поделился с девочками своей сокровенной мечтой. Дело было так: праздновали Наташино шестнадцатилетие. Она сама не захотела, чтобы в гости к ней заявилась компания одноклассников, особливо мальчиков: «Они прыщавые дебилы, видеть их никого не могу». В итоге пригласила лишь Нину. Дочка крупного руководителя прекрасно вписалась в семейную атмосферу Васнецовых, не скромничала, но и не важничала, была умна и весела. Опять произвела на всех самое благоприятное впечатление.

И вот когда уже ушли обе Наташиных бабушки и испили чай, мама курсировала между столовой и кухней, унося тарелки, а домработница Глаша их мыла – Васнецов сидел за полуразоренным столом вместе с обеими девочками: Натой и Ниной. Настроение его было великолепным: «доча» выросла, вон в какую красавицу превратилась. Да и умница, ничего не скажешь. Теперь осталось ее только выучить да замуж выдать. Ну, об этом он подумает завтра – на свежую голову.

И он с чувством опрокинул еще одну стопку коньяка. Был он размягчен и добродушен. Девочкам тоже разрешили впервые в жизни в праздничный вечер пригубить шампанского и портвейна из крымских подвалов. И тут Петр Ильич, уже снявший галстук, возжелал произвести на обеих юных красавиц впечатление и стал демонстрировать свое знание современной зарубежной эстрады – а потом его монолог сам собой соскочил на идею привезти в Советский Союз «Битлз».

Рассказ произвел ошеломляющий эффект. Девочки подняли такой радостный визг, что из кухни прибежала не только мама, но и испуганная Глаша. Юные леди расцеловали «папку» и «дядю Петю» в обе щеки и висли на нем: «Классно! Железно! Здорово придумано! Сделайте это, дядя Петя, – для всех для нас!» И когда девчонки слегка успокоились, а мама с домработницей снова скрылись на кухне, Васнецов стал рассудительно и осторожно доказывать девочкам, что идея, может, и замечательная, да только согласовать ее со всеми, от Министерства культуры до чекистов, и пробить (а решение необходимо принять на самом высоком уровне) будет до чрезвычайности трудно. Есть в наших товарищах, к сожалению, определенный процент косности и боязни, как бы чего не вышло.

Но тут Навагина сказала, и голос ее звучал весьма уверенно:

– Ничего, дядя Петя, – «дядей Петей» он в ее устах стал впервые только сегодняшним вечером, раньше был чопорным «Петром Ильичом», – мы вам поддержку на таком высоком уровне обеспечим, что выше не бывает.

Говорила девушка категорично, почти безапелляционно, однако Васнецов внутренне лишь посмеялся: что может соплюшка-десятиклассница совершить для того, чтобы стронуть дела практически государственной важности?! Тем паче ее дедушка, Устин Акимыч, к культуре имел самое опосредованное отношение – служил когда-то начальником политотдела армии и отвечал за артистов, приезжавших на фронт. Нынче он курировал в Политбюро вопросы обороны и военно-промышленного комплекса.

И о тех минутах, когда Васнецов открылся в сокровенной мечте перед дочуркой и другой отроковицей, он вскорости забыл. А напрасно. И напрасно, как оказалось, не верил в способности и возможности Нины Навагиной.

 

5. Все могут короли

За четырнадцать месяцев до приземления «Битлз»

30 декабря 1966 года

Брежнев Леонид Ильич,

Генеральный секретарь ЦК КПСС

Достиг я высшей власти.

Эти стихи – он не помнил чьи, кажется, Пушкина – вот уже несколько дней крутились в голове. А в сердце кипело – словно пузырьки от шампанского. Он и в самом деле достиг высшей власти. Разве мог он, парнишка-землемер, даже мечтать об этом?

И пусть горе-соратники шепчутся за его спиной. Пусть считают компромиссной фигурой. Пусть будут уверены, что скоро он уйдет, уступив место более достойному. На-кася выкуси! Зубами вас погрызу, а кресло не отдам!

Он посмотрелся в зеркало: красивый, статный, чернобровый, шестидесятилетний. Он всю жизнь любил себя. И жизнь тоже любил: хорошо выпить, добре закусить, заспивать, и даже сплясать, и дивчин потискать!.. И сейчас он в самом расцвете сил. А значит, никто и ни в чем не посмеет ему перечить.

За окнами дачи закат окрасил сугробы в розоватый цвет. Ели стояли тихие, не шевелили своими лапами под снегом. Сосны летели в небо, словно ракеты-носители.

Все у него в порядке: и в жизни, и в стране. И народ облегченно вздохнул после того, как сковырнули Никиту. Славит нового руководителя.

Держава скоро отметит свое пятидесятилетие. Мощное и славное государство, оно сеет в достатке пшеницу, строит гигантские ГЭС, и опоры линий электропередачи шагают сквозь тайгу, пограничники стоят на страже границ, а в Китае дают на день по плошке риса, и Америка погрязла во Вьетнаме. Скоро мы еще раз утрем нос америкосам: высадимся на Луне.

Часы пробили пять. Солнце блеснуло последним лучом сквозь морозную дымку и облегченно покинуло Землю.

Скоро Новый год. Сегодня он поедет к друзьям. Жена Устина Акимыча Навагина устраивает прием. Захотелось ей, понимаешь ли, словно английской аристократке: чтобы не одни мужики по-партийному собирались, а то накурят, как крокодилы, поддадут, начнут еще с официантками хулиганить. Нет, возжелала устроить суаре буржуазное: чтобы приехали все с семьями, с женами, детьми, а кое-кто и с внуками. Устин Акимыч у Леонида Ильича, конечно, спросил совета – Генеральный секретарь подумал и не сразу, но дал добро. Семейный вечер тоже дело полезное. С ребятами они еще соберутся. А тут жены, как говорится, боевые подруги, им тоже надо платья свои прогулять, прически с маникюрами друг другу продемонстрировать. К тому же – он хмыкнул, повязывая перед зеркалом галстук – ничто, гласит народная молва, так не сближает коллектив, как коллективная попойка и ее последствия.

Дача Устина Акимыча рядом, но они с Викой на машине поехали. По-простому, в «Волге» – которые, кстати, по его личному указанию стали выпускать: точь-в-точь «Опель-Капитан» (что ему дочка Галя с Милаевым из Франции привезли). Однако же это наша, советская машина! Мысль о новой линии автозавода в Горьком прибавила ему дополнительной гордости: он – руководитель огромной страны, и по его слову реки перекрывают, ракеты в космос отправляют, автомобили клепают.

Леонид Ильич сел не впереди, как обыкновенно ездил, а сзади, рядом с Викторией Петровной. Когда хотел, он умел быть галантным. Рядом с шофером поместился охранник – что делать, положено.

Прием удался. Пить начали с тоста, что провозгласил Устин Акимыч: здравицы в честь нашего родного Леонида Ильича, и тот даже засмущался и отнекивался, но ему понравилось: «Ну, что вы, товарищи, давайте лучше выпьем за ленинское Политбюро, за наше родное ЦК…» И он не знал, что тот первый панегирик был только началом всего, что произойдет с ним в ближайшие пятнадцать лет, как станет набухать радужно-мыльный пузырь славословий и наград – а потом лопнет, рассыплется, и он умрет голенький, как обычный смертный, ни одной звезды с собой не заберет… Но досадное чувство (а любой человек предощущает собственную будущность в виде неясных сигналов) быстро исчезло, потому что он выпил шампанского и любимой зубровки, и снова стало весело и интересно жить. Они с «ребятами» встали из-за стола, расстегнули пиджаки, закурили, все свои: и Устинка Навагин, и Костя Беленко, и Димка Устрялов. Об охоте заговорили, стали байки травить, все были в ударе, и он особенно. Жены в то самое время, старые курицы, с накрученными под Лоллобриджиду волосами, в вечерних платьях, а кое-кто даже в нескромных бриллиантах, сгрудились в кучу, хвастались, кто сколько банок на зиму закрутил: тоже мне, аристократки, тоже мне, суаре. И почему это хлопцы и в шестьдесят лет еще хошь куда, а слабый пол, верные жены, давно в тираж вышли, только мариновать способны, глаза б на них не глядели.

Зато юное поколение, внуки, дышали молодостью и красотой. Они кучковались вместе, и заводила шестнадцатилетняя Нина, внучка Устина Акимыча. Леонид Ильич на своих внуков залюбовался: Ленечка и Юрочка – орлы! И как на него похожи! Старшие девочки, Нина Навагина в их числе, трогательно младших опекали. Ох, Нина Навагина! И на нее тоже Леонид Ильич любовался. Горяча, хороша, свежа! Гарная, чернобровая, глаза – огонь, уста – мед! Бойкая дивчина, коза-дереза, чье-то наказание – немало хлопцев с ума сведет! На его дочь непутевую, Галинку, в юности похожа.

Разумеется, ни малейшей вольности в отношении Ниночки он не позволил себе даже в мыслях. Как можно, девочка, внучка друга, боевого товарища! Он же не вурдалак и извращенец Берия – тот жил, как шакал, и кончил, как собака: когда Брежнев с другими генералами арестовывал его в Кремле, он на колени пал, обмочился со страха… Конечно, никуда не годится, чтобы сам Генеральный секретарь открыто с кем-то шашни затевал, не говоря уж – с ровней, внучкой друга – ведь это не медсестра, не горничная, не официантка. Но оттого, что он за девочкой просто поухаживает, никому беды не будет. Наоборот, хозяину, Устину Акимычу, и супруге его, Анне Петровне, польстит, что Сам внимание оказал. А ему отчаянно вдруг захотелось заглянуть в глаза дивчины, почувствовать на шее жаркое дыхание, а под рукой – упругенький, твердый ее бочок. И для этого есть хороший, разрешенный и даже поощряемый всеми повод: танцы.

– Устин Акимыч, – спросил Брежнев, – а что это мы совсем обабились? Сплетничаем? Турусы тут развели? Ла-лы да ла-лы? Давайте, товарищи, танцевать!

Молвил громко, чтобы все расслышали, и проверенные боевые подруги, и юное поколение. Мужики ведь известно как к танцам относятся: бесполезное дрыгоножество и потеря авторитета, не забыли еще, как Усатый заставлял на ближней даче Никиту на потеху всем гопака плясать. Но жены, они другие, для них любая крупица внимания со стороны мужей на вес золота, а тут, можно сказать, целый личный момент в виде совместного кружения. Разумеется, верные подруги его поддержали – кто от того, что и вправду танцевать хотел, а иные из подхалимажа: потому что не кто-нибудь, а Сам предложил. Молодежь – ей, известное дело, хлебом не корми, веселье подавай. Закричали, завизжали ура! – а громче всех Ниночка Навагина.

Радиола в комнате была – советская, рижского завода, новейшая «Ригонда». Ниночку услали за пластинками – она, делая смешные прыжки, убежала. Мебель сдвигать не потребовалось, не хрущевская пятиэтажка, поди – госдача, гостиная величиной как две квартиры для народа.

Ох, хорошо: в углу комнаты сияет елка, сверкает рубиновой звездой на макушке. На столе тускло светится черная икра и весело блистает «Посольская». Устин Акимыч самолично ставит пластинки. Боевые подруги приободрились, смотрят на мужей выжидательно.

И вот хрюкнула игла, и полился из динамиков теплый голос Шульженко:

Скромненький синий платочек Падал с опущенных плеч…

Леонид Ильич не обманул ожиданий супружницы, подошел к Вике, пригласил, закружил по идеальному паркету гостиной. Его примеру последовали другие товарищи из Секретариата и Политического бюро. Дети, как краем глаза отметил Леонид Ильич, тоже не остались в стороне: полетели в вальсе, в основном шерочка с машерочкой, пацанов мало было, а те, что присутствовали, сдрейфили (как стали нынче выражаться в молодежной среде). После того, как песня кончилась и он проводил Викторию Петровну до кресла, обязательная программа завершилась. Он вздохнул с облегчением и пригласил юную Нину.

Лицо девочки вспыхнуло от радости, и Леонид Ильич увидел краем глаза, как просияли гордостью и умилением физиономии Устина Акимыча и его супруги. А радиола заголосила:

В парке Чаир распускаются розы, В парке Чаир зацветает миндаль…

И все случилось, как в мимолетных мечтах: крепкая и сладкая талия дивчины под рукой, чуть долетающее до щеки ее дыхание, и глаза-вишни совсем рядом…

А он вдруг не смог даже подобрать слова для первых фраз, только подумал: и впрямь достиг я высшей власти, и любые мои прихоти исполняются сразу и с удовольствием, и никому я свою власть не отдам. А потом все-таки спросил девочку:

– Ты в каком классе учишься?

– В девятом, – ответила она и рассмеялась.

Смех зазвучал не оттого, что он сказал что-то веселое или смешное, а просто от полноты жизни.

– В девятом «А» или девятом «Б»? – улыбнулся он, маскируя смущение. Он легко разлетался по паркету и вращал за собой дивчину. Танцевать всегда умел и любил, и сил еще хватало. А все вокруг на них смотрели.

– В девятом «А», конечно.

– Почему «конечно»?

– «Ашки» лучше, чем «бэшки». Всегда были.

– А какие у тебя предметы любимые?

– Ой, да что вы, дядя Леня, все о школе да о школе!.. Давайте о чем-нибудь другом.

– О чем же?

– Ну, не знаю! О погоде, о книгах, о музыке – о чем угодно.

– О музыке? Ну, вот интересно: какую музыку ты предпочитаешь?

Девочка забавно нахмурилась.

«А глаза ее – словно вишни, щечки – персики, ротик – переспелый абрикос».

– Меня родители, конечно, в музыкалке учили. И в консерваторию у меня абонемент на каждый год был. И я бы вам, конечно, могла соврать, что мои любимые композиторы – Лист, Шуман, Брамс, я их и вправду люблю, но не так…

– А кого ж ты, Ниночка, любишь «так»?

Он улыбнулся, легко ведя девочку по паркету. Они танцевали одни, словно короли бала. Все вокруг, и взрослые, и дети, стояли и смотрели. И если сие обстоятельство льстило даже Леониду Ильичу – можно себе представить, насколько горда была дивчина!

– Не скажу, – кокетливо ответила школьница.

– Арно Бабаджаняна любишь, наверное? – пошутил он. – Илью Френкеля?

Тут музыка кончилась, и они остановились – однако он далеко не сразу оторвал свою правую руку от талии Ниночки и не выпустил ее ладонь из левой. И это, разумеется, не укрылось от внимания жен и соратников по коммунистической партии. Виктория Петровна смотрела чуть ревниво, но снисходительно, жена Устина Акимыча – гордо, чуть не влюбленно, а остальные дамы и даже девочки – завистливо.

– А сейчас – танцуют все! – сбил момент, провозгласил из угла, от радиолы, Устин Акимыч.

Динамики грянули старинный вальс «Грусть» в исполнении духового оркестра. Щемящие звуки разнеслись по гостиной, и Устин Акимыч подхватил свою супругу, подхалим Суслопаров склонился над Викторией Петровной, а Леониду Ильичу ничего не оставалось делать, как продолжить тур с Ниночкой, руку которой он так и не выпустил (хотя талию освободил).

– Нет, я советских композиторов не люблю, – серьезно молвила красавица, продолжая разговор.

– А кого ж тогда? – удивился он. – Джаз?

– Секрет!

– Почему же?

Он слегка запыхался. Сказывалось многолетнее курение чрезвычайно крепких сигарет «Новость».

– А вот не скажу, и все.

Кокетства девчонке было не занимать. Как и красоты. Он таким, как она, в своей юности в деревне Брежневка уже титьки мял. А нынешние ходят гордые. Еще, наверно даже не целованные. Фу, какая ерунда в голову лезет.

– Ну, не хочешь говорить, молчи, – пошел он на попятный.

И она тут же сдалась. Вела себя очень похоже на настоящую женщину: стоит лишь мужику отступить, как сама начинает идти вперед.

– Врать мне вам, дядя Леня, не хочется, – весьма непоследовательно продолжила она тему, – потому что я очень сильно вас уважаю. И даже люблю. А если скажу правду – вы обидитесь и заругаетесь.

– Да что ж такого в музыке может быть, за что бы я обижался?

– А эту музыку у нас, в Советском Союзе, не признают. И ругают.

– Я ругаться не буду. Обещаю.

– Нет-нет, не скажу.

Мелодия старинного вальса, столь одухотворенного и прекрасного, размягчала душу – как и движение, и ожидание Нового года, и вечер в кругу друзей, и близость свежего, юного тела. И любовные токи.

Желание немедленно увести или даже увезти дивчину (как гусары увозили!) вдруг вспыхнуло в немолодом уже теле, и он разом понял столь осуждаемых старичков в дореволюционной помещичьей жизни, что женились на молоденьких: смотри картину Пукирева «Неравный брак». Он неожиданно осознал, что чувствовали те, кто брал себе в жены юных, и готов был почти признаться, что они – правы. Но сейчас, в советской стране, с внучкой соратника – нет, нет, решительно невозможно! Отогнал от себя грешные позывы, попытавшись отвлечься от прелестницы и сосредоточиться на лицах других танцующих.

Девушка истолковала затянувшееся молчание Леонида Ильича по-своему.

– Ладно, скажу, – с очаровательной непоследовательностью вдруг молвила она.

Брежнев поощряюще улыбнулся. От лихого танца и борьбы с животным в себе он вдруг почувствовал, что устал. Раньше такого не было.

Он лишь сделал неопределенный жест плечами: мол, хочешь – рассказывай, не хочешь – молчи. Инстинкт старого ловеласа подсказывал ему абсолютно правильный стиль общения – хоть он и не тренировался в искусстве флирта, почитай, лет шесть. Девочка снова разбудила его инстинкты! Только за это уже можно быть ей благодарным.

– Мне нравятся битлы, – вдруг прошептала она.

– Кто? – не понял он. Он в первый раз слышал это слово.

– Ну, битлы.

– А кто это?

– Вы вправду не знаете, дядя Леня?

– Ты же меня раньше не просвещала.

– А почему ж тогда их у нас ругают?

– Кто посмел? – Ему тоже без труда, безо всякой натуги далось возвращение к легким таинствам словесной любовной игры.

– Все говорят, что они плохие!

– Кто?!

– Лектор у нас был. И наша классная. И в газете писали. А они не плохие, а очень музыкально одаренные. Вы ведь лично не против них?

– Если только они не сделали что-нибудь ужасное.

– Вроде чего?

– Ну, негров они не линчевали? – пошутил он.

– Что вы, дядя Леня! – всерьез ужаснулась она.

Музыка снова кончилась, и они опять стояли друг напротив друга. Устин Акимыч быстро-быстро поставил новую пластинку, Вертинского – и дядя Леня снова закружил школьницу Нину. Он видел, как слегка нахмурилась Виктория Петровна: поведение супруга становилось неприличным. Но, как всегда, он мало уделил внимания ее недовольству: не первый раз и не последний он ухаживает за женщинами, и жена никогда не вмешивалась, а супиться может сколько угодно. И тур вальса с девочкой продолжался. Как и разговор.

– И, дядя Леня, битлы – очень талантливые. Знаете что?

– Что же?

– У нас вся молодежь их любит. Даже все комсомольцы. Ребята могут вам сколько угодно врать, что любят Магомаева, но на самом деле они все балдеют от «Битлз».

– Что делают? – не понял он слова «балдеют».

– Ну, всей молодежи очень нравятся эти музыканты – они не просто волосатики, как у нас пишут, они докеры, простые рабочие парни из Ливерпуля, и очень талантливые, мне даже моя учительница музыки об этом сказала. Бит-квартет «Битлз» – так они официально называются.

– Ну, спасибо, просветила старика, – усмехнулся он.

– И совсем вы не старик! – убежденно сказала девочка. – Вон, у вас ни одного даже седого волоска нет!

Слова Нины отозвались теплом в груди.

– Что ж, правду говорят, – молвил Леонид Ильич, – чем сто раз услышать, лучше один раз… послушать. Музыку я имею в виду.

– Послушать? Вы вправду хотите?

– Этих самых битлов? Хочу.

Он думал, что обещанный музыкально-образовательный момент произойдет когда-нибудь в неопределенном будущем, но девочка воскликнула: «Ладно!» – и, легко выскользнув из его объятий, порывисто бросилась вон из гостиной. Леонид Ильич остался, как дурак, стоять в одиночестве посреди залы. Танцующих оказалось мало – сидели, в основном разговаривали. Виктория Петровна, например, с чопорным Суслопаровым. Тот все губы поджимал, словно постоянно был недоволен чем-то. «Зря мы его пригласили, – подумал Брежнев, – скучный он, как касторка, надо сказать Устину, чтобы больше не звал».

В гостиную порывисто вбежала Нина. В руках она держала большой цветастый конверт с зарубежной грампластинкой. Возле «Ригонды» у нее произошло с дедом, по-прежнему заведующим музыкальной частью, небольшое столкновение и спор вполголоса:

– Я тебе запрещаю!

– Пусти, дед! Меня Леонид Ильич сам послушать просил! Я специально для него диск принесла!

И она твердо, но вежливо оттеснила Устина Акимыча от радиолы и бережно установила пластинку на круг. Нежно хрустнула игла, и гостиную огласили не слыханные здесь звуки: «Кэнт бай ми ла-а-ав!»

Жена Устина Акимыча в ужасе – скорее все-таки притворном – зажала уши руками. А Нина вдруг выхватила из небольшой толпы детей другую девчонку – и как начали они наяривать, жарить рок-н-ролл, с поддержками, полетами, пируэтами, что Леонид Ильич залюбовался пусть чуждыми, но такими совершенными па двух юных партнерш. Однако все прочие гости глядели на танцующих и слушали английскую ревущую музыку с очевидным осуждением. Особенно идеолог Суслопаров – губы его совсем сложились в ниточку. Буржуазный танец рок-н-ролл! Апофеоз капиталистического разложения! И где?! В самом сердце Страны Советов, на даче члена Политбюро! В присутствии Генерального секретаря и других руководителей Центрального Комитета!

Вскоре песня закончилась. Запыхавшиеся, раскрасневшиеся, но безмерно довольные девочки остановились. И гости, и сам Устин Акимыч с осуждением – правда, пока безмолвным – посматривали на них. На лице Устина к осуждению добавлялась тревога. Все хранили молчание, ожидая реакции Леонида Ильича. А «Битлз» уже начали исполнять новую песню, про вечер после трудного дня.

И только тогда Леонид Ильич не спеша захлопал, адресуясь в основном девочкам, однако и музыкальному сопровождению, пресловутым битлам, отдавая толику уважения.

* * *

Он и в самом деле достиг высшей власти. Да только власть – это не свобода, а, оказывается, сплошные ограничения.

«Все могут короли, все могут короли, и судьбы всей земли вершат они порой!» – как споет десять лет спустя молоденькая певица Алла Пугачева, и он полюбит ее за эту песню: «Да это ж про меня!» Поэтому он будет прощать певице все ее загулы и вызывающее поведение – а не раз на нее сигналы поступали.

Вот и Леонид Ильич: ведь мог – если бы ему вдруг собственная жизнь, родная страна и вся планета была не дорога – отдать приказ начать ядерную бомбардировку Америки. Или послать свои войска хоть в Чехословакию, хоть в Афганистан. Мог миловать кого хотел. А кого хотел, судить. И Сахарова заточить в Горьком, а Солженицына – выслать из страны. Однако не мог позволить себе самого простого: отдаться нахлынувшему чувству, любви к шестнадцатилетней Ниночке.

Хотя Устин Акимыч, старый товарищ, жук, хитрован, разумеется, заметил его отношение к внученьке и позвонил ему. Пригласил после Нового года, «на бывшее Рождество», прибыть всей семьей в гости. И не преминул заметить: «Вместе с внуками приходи, Юрой и Леней. И внученька, Нина моя, тоже будет». Но Леонид Ильич в основном из-за упоминания Нины отказался. Не позволит он, чтобы над ним смеялись и вокруг его имени, хотя бы даже в самом узком кругу, ходили разговоры. А ведь они начались бы, стоило бы ему еще раз прилюдно проявить знаки внимания девушке.

Придется ему эту нежность – возможно, последнюю в жизни – вырвать из собственного сердца.

Но то, что ему в предновогодний вечер рассказывала Ниночка – про современную музыку и волосатиков-докеров из Ливерпуля, – он не забыл, как в ту пору не забывал еще ни словечка из того, что ему говорилось. И второго января, в первый рабочий день – а в ту пору советские люди не отдыхали зимой беспробудную неделю напролет, а уже второго шли трудиться, – Леонид Ильич дал задание соответствующему отделу ЦК подготовить ему подробную справку о вышеупомянутом музыкальном коллективе. И аналитическую записку: каким образом можно использовать в интересах Советского Союза английский квартет.

Поручение Генерального секретаря расписали заместителю заведующего отдела контрпропаганды, психологической борьбы и идеологических диверсий Петру Ильичу Васнецову.

А спустя месяц Брежнев принял Васнецова у себя на даче и имел с ним длительную и дружескую беседу, сопровождавшуюся возлияниями. Спустя два часа ошеломленный Петр Ильич отбыл домой – в ранге специального советника Леонида Ильича, а также руководителя спецоперации (с неограниченными полномочиями) под кодовым названием «Моряк».

 

6. Бульон с яйцом для генерала Васнецова

Прошло тринадцать месяцев. Февраль 1968 года

Секретный аэродром Кырыштым

Тридцать пять минут после посадки

Васнецов Петр Ильич

В стане музыкантов после торжественной встречи на советской земле и церемонии с участием духового оркестра царило самое восторженное настроение. Джон, Пол и Джордж поместились втроем на заднем сиденье «Чайки», а безотказный Ринго – на откидном, для охранника. Васнецов уселся впереди, рядом с водителем. Битлы отрывисто и воодушевленно переговаривались. «Генерал» прислушивался к диалогу гостей, однако, к собственному огорчению, не мог понять и половины. Его рафинированный, но американский английский, отшлифованный в Колумбийском университете, оказался почти бессилен против ливерпульского акцента, уснащенного кучей жаргонизмов.

Представительский лимузин несся сквозь могучую тайгу по бетонке, соединяющей секретный аэродром с не обозначенным ни на каких картах военным городком под почтовым наименованием Комсомольск-17.

– По-моему, после того, что мы сегодня увидели, русским ничего не останется делать, кроме как расстрелять нас, – со смешком проговорил Джон (он показался Васнецову самым остроумным из них).

Его слова потонули в хохоте товарищей. Слава богу, реплику удалось разобрать «генералу», и он в тон откликнулся нарочито кровожадным голосом:

– Мы обычно наших врагов травим ядом.

Первая фраза в разговоре всегда значит многое, потому Васнецов только сейчас и открыл, впервые за поездку, рот: он нащупывал камертон разговора, и теперь почувствовал, что угадал, потому что следом за его словами раздался дружный хохот. А Пол («генерал» узнавал каждого из ребят, не оборачиваясь, по голосам – вот что значит предварительная подготовка к операции!), дурачась, пропел несколько нот из главной темы к бондиане: «Та-да-ра-там…» (Фильмы про агента 007 Петр Ильич смотрел на закрытых показах в ЦК.) Музыкальная реплика Пола также имела успех: парни опять заржали. Улыбнулся и «генерал».

– Не волнуйтесь, – молвил он уже серьезнее, но с мягкой улыбкой, – мы настолько вас ценим, что готовы даже позволить вам выведать кое-какие наши секреты. И русские не кровожадны, как уверяет ваша пресса, а гостеприимны.

– Куда нас везут? – несколько тревожно спросил Ринго.

– Отдыхать. Развлекаться, – беспечно отвечал Васнецов.

В этот момент лимузин подкатил к железным воротам в бетонном заборе. На воротах не было никаких опознавательных знаков – даже обычной для объектов Министерства обороны звезды. Железные створки распахнулись благодаря усилиям двух солдатиков. Оба они вытянулись во фрунт, изо всех сил приветствуя «членовоз». А восторженный Пол открыл окно, высунулся и, напуская в лимузин мороз, помахал парням в шинелях и ушанках. Когда влез обратно, молвил нарочито быстро – чтобы не смог разобрать Васнецов: «У меня сложилось впечатление, что они все тут нас не узнают». Однако «генерал» реплику расслышал и ответил, потому что разговор повернул в полезное русло и лил воду на мельницу Петра Ильича:

– Так оно и есть. К сожалению, в Советском Союзе ваше творчество мало кому еще известно.

– Надо это поправить, – вполголоса бросил Джордж, и фраза его тоже шла Васнецову в зачет. Впрочем, он предпочитал не форсировать события и молвил:

– Здесь, в городке, живут техники и инженеры, обслуживающие аэродром, а также летчики. Ну, и их семьи, разумеется.

Битлы во все глаза смотрели в окна лимузина: на улицах русской военной базы малолюдно, машин почти нет. Стандартные трех-четырехэтажные дома из красного кирпича. Чисто, заснежено, спокойно. Мамаши гуляют с колясками, дети в шубках, с румяными от мороза щеками, тащат портфели. Горячий парок поднимается над их юными головами и ушанками из кожзаменителя и рыбьего меха.

«Чайка» подкатила к «генеральскому дому» – так его именовали в городке, в нем обычно останавливалось самое высокое начальство, прилетавшее из Москвы. Для командированных рангом пониже предназначалась офицерская гостиница – туда поместили служителей культа из самолета. А совсем уж мелких приезжих сошек обычно селили в казармах. Туда же засунули, как балласт, прочих пассажиров, совершивших вынужденную посадку. Гостевой дом стоял на отшибе, посреди небольшого скверика, и, несмотря на то, что специально не охранялся, население секретного городка не имело обыкновения прогуливаться поблизости, да и детям своим заказывало. Упаси бог, потревожишь покой высоких гостей, потом неприятностей не оберешься – ведь там останавливались в разные времена и командующий округом, и главный конструктор, и даже министр обороны.

В «генеральском доме» было пять отдельных спален (очень подходящее для случившейся оказии количество, по одной комнате для каждого из музыкантов плюс Васнецов), с туалетами и ванными, куда бесперебойно (в отличие от остальных домов городка) подавалась вода, холодная и даже горячая. В строении также размещалась кухня, раздевалка для персонала, а для высоких гостей – большая столовая и просторная гостиная, она же «красный уголок» или при необходимости комната для совещаний: помещение было оборудовано спецсвязью, телевизором, коротковолновым радио с проигрывателем грампластинок, а также наборами настольных игр: шашек, шахмат и домино. Ну, и кроме того, имелась секретная комната, замаскированная под склад барахла – оттуда военная контрразведка вела запись всех разговоров, ведущихся в «генеральском доме».

Едва лимузин остановился у дверей, откуда ни возьмись выскочил румяный офицерик в парадной шинели. Выпрыгнул из своей двери шофер. Оба совместными усилиями распахнули для высоких гостей три двери «Чайки» из четырех. Битлы выбрались на морозный воздух. По их довольным физиономиям Васнецов мог заключить, что происходящее им по-прежнему нравится.

И тут на пороге гостевого коттеджа возникли три персоны, на которых гости просто не могли не обратить самого пристального внимания: три девицы в русских национальных уборах – красные сарафаны долу с синей и белой вышивкой, кокошники. А уж красавицы – одна другой лучше, писаные: брови вразлет, щеки, румяные от мороза и от природы. От дыхания струится вдохновенный парок. А глаза сияют, лучатся: восторгом и даже любовью. Стройные, юные, грудастые. Битлы как только повернулись к ним – так даже дар речи потеряли. Пол присвистнул. Стать и облик девиц даже музыкантов, привычных к женскому поклонению, слегка пришибли.

– В России есть обычай, – пояснил Васнецов парням тихо, но внятно (он уже освоился с их английским), – встречать самых дорогих гостей хлебом и солью. – И действительно, центральная девушка, самая высокая и красивая, держала рушник с национальным узором и тарелку с караваем, на вершине коего была помещена солонка. – Положено отломить прямо руками кусок хлеба, обмакнуть его в соль и символически отведать.

– А следует ли поцеловать девушку? – вопросил Пол.

Он среди них освоился быстрее всех, да и вообще, как показалось Васнецову, являлся заводилой. Вопрос вызвал у «генерала» противоречивые чувства. С одной стороны, половой интерес Пола (скаламбурил про себя он) был, что называется, в струю, потому что служил, конечно, цели операции. Но с другой, он вызвал в его сердце острейший приступ беспокойства и даже ревности.

Почему же?

Дело в том, что хотя главная девушка с караваем по имени Аксинья никакого личного отношения к Васнецову не имела (она являлась переводчицей и старшим лейтенантом Комитета госбезопасности, была отобрана для операции Петром Ильичом и привезена сюда из Владивостока), с двумя другими у «генерала» были совершенно особые отношения. Одна из красных девиц являлась не кем иным, как внучкой самого члена Политбюро Устина Акимыча Навагина – Ниной. А вторая, того хлеще, – Наташей, родной дочерью Васнецова!

О том, с какой стати и каким образом девушки вдруг оказались в секретном авиагородке, в эпицентре специальной операции, – речь впереди. Пока же Васнецов на вопрос Пола о поцелуйчиках выбрал из двух возможных ответ отрицательный – ревнивый и целомудренный: «Традициями это не одобряется». И музыканты, градус восторженности которых от вида встречающих красавиц снова слегка повысился, по очереди отламывали хлеб, макали в соль, жевали – однако послушались и девиц целовать не решились. В то же время глаза последних лучились такой любовью, что они сами, казалось, хотели не просто прыгнуть к английским парням в объятия, но и облизать каждого с головы до ног. «Эх, зря я пошел у девчонок на поводу, напрасно не изолировал – но куда денешься от их упрашиваний, к тому же личную просьбу Леонида Ильича в карман не засунешь». Другое дело, что пожелание Генерального секретаря баловать юную особу, внучку Устина Акимыча, вступало в явное противоречие с другим его наказом: «Смотри, упаси бог, что с ней случится – за Нину головой мне отвечаешь». И как теперь прикажете одновременно и рыбку съесть, и косточкой не подавиться? И лакомую капусту спасти – от четырех козлов?

«Генерал» лично проводил каждого из битлов в отведенные им комнаты. Далее, на его усмотрение, операция должна была развиваться следующим образом: либо дать музыкантам принять душ и отдохнуть с дороги (Васнецов знал, сколь фанатично много буржуазия уделяет времени личной гигиене), либо немедленно вести их обедать. Петр Ильич почувствовал, что надо ковать железо, пока горячо, и потому пригласил музыкантов к столу.

Столовая блистала. На крахмальном столе заманчиво мерцали хрустальные графины с водками, коньяками и настойками. Обреченно улыбался румяный поросенок. Вздымала хищный хребет стерлядь. Матово светились чаны с красной и черной икрой.

Прорабатывая меню, Васнецов настоял, чтобы угощение подавали исключительно а-ля рус: никакого, прости господи, виски или, допустим, фиш-н-чипс. Раз музыканты – гости Советского Союза, значит, и блюда должны отведывать национальные, разбавленные легким акцентом нерушимой дружбы советских народов – вроде грузинского шашлыка или среднеазиатского плова. И теперь Петр Ильич оглядывал столовую с чувством законной гордости – тем паче и подавальщицами выстроилась сплошь его креатура. Официанток он лично отобрал – сперва по фотографиям в делах, а затем и в результате личных собеседований. Требования к кандидаткам были четко очерчены: во-первых, красота, во-вторых, знание английского – ну, и в-третьих, определенная моральная неразборчивость (не сама по себе, а, разумеется, по приказу партии и правительства). Умение принести-унести-подлить – дело десятое и наживное, справедливо рассудил Васнецов. Человек, специально выписанный из Владивостока, красоток за три дня натренировал. А на официанток у негенерала с особыми полномочиями имелись далеко идущие планы. И преимущества социализма, полагал он, следует демонстрировать не только в сфере ракет, хоккея с шайбой и балета, но и женской красоты. Коли резиденты и связники спецслужб легко ловятся в медовые ловушки, то морально неустойчивым музыкантам сам бог велел.

Словом, явление накрахмаленных дивчин в столовой зале произвело на битлов предсказуемый эффект. И красота трех официанток – русой, чернявой и блондинистой, в коротких, по современной западной моде, юбчонках – поразила музыкантов в самые глубины их сердец и выветрила из них (понадеялся Васнецов) воспоминания о красавицах в кокошниках (в том числе и о родной его дочери), встречавших квартет на пороге гостевого домика. Одна из официанток, самая красивая и возрастная, Маруся, двадцати семи лет, старший лейтенант госбезопасности, протянула с поклоном парням (и «генералу») поднос, на коем светились штофы с водкой.

– Полагается выпить до дна, – пояснил Петр Ильич по-английски. – И здесь поцелуи не возбраняются. – И подал пример, залпом опрокинув рюмку, а затем вместо закуски смачно поцеловал Марусю в губы. Ливерпульских парней уговаривать не пришлось. Рашен водка и рашен претти вумен все они отведали охотно.

Итак, Васнецов умело поддерживал градус веселья и потихоньку накалял атмосферу взаимопонимания.

А что же его родная дочь Наташа и ее драгоценная во всех смыслах подруга Нина? Вопреки трепетным надеждам девиц в кокошниках к столу с битлами не допустили. Офицерик-ординарец в чине лейтенанта и старшая дева в сарафане вежливо, но решительно закрыли перед ними дверь в столовую, а затем проводили в мрачную подсобку, где приказали переодеться и сдать сценические костюмы. Девочки были в отчаянии: неужели они интриговали, махинировали, бежали из дома и ехали за восемь тысяч километров только ради того, чтобы в течение двух-трех минут лицезреть объект своей страсти: Джона, Пола, Джорджа и Ринго? «Ну, папка, ну, я тебе устрою!» – гневалась Наташа. «Позвонить, что ли, прямо отсюда Леониду Ильичу?» – деловито размышляла более практичная Нина.

Однако следует раскрыть загадку: каким образом девушки вдруг очутились в Комсомольске-17 именно в тот день, который в плане операции «Моряк» был определен как день икс?

Все тайное рано или поздно становится явным, а болтун – находка для шпиона. Две этих нехитрых истины познал на своей шкуре замзавотделом ЦК товарищ Васнецов. Стоило ему однажды прийти с работы в подпитии… Похвастать в этом состоянии родной жене об операции, которую он имеет честь возглавлять… Упомянуть название «Битлз» и то, что акцию курирует лично Генеральный секретарь… Короче говоря, их с супругой доверительный разговор подслушала Наташа. Однако у нее хватило ума не выспрашивать у папки подробности – все равно он, протрезвев, все бы отрицал, – а поделиться информацией с Ниной. И вот…

Четырьмя днями ранее дня икс. Февраль 1968 года

Подмосковье

Навагина Нина

– Поезжайте, пожалуйста, на дачу к Леониду Ильичу, – со всей возможной кротостью попросила Нина.

– А Устин Акимыч в курсе, что ты машину берешь? – мрачно поинтересовался противный шофер Вадим.

– В курсе, в курсе, – не моргнув глазом соврала девушка.

Водитель тем не менее потянулся к телефонной трубке.

– Дедушка отдыхает после обеда. Он будет недоволен, что его разбудили.

Обращая на деву не больше внимания, чем на комара, шофер набрал номер и коротко доложил:

– Объект восьмой попросил меня покинуть вместе с ним периметр.

– Указаний не поступало, – квакнула трубка, и шофер, мило улыбаясь, обернулся к Нине:

– Освободите машину, сударыня.

Той ничего не оставалось делать, кроме как вылезти из лимузина. Про себя она ворчала: «Какая я тебе сударыня!.. Вот хам трамвайный!.. Он бы еще гражданочкой меня назвал!» – но втихомолку: не дай бог, водила услышит и доложит деду, а тот взгреет ее по первое число, для него неуважение к обслуживающему персоналу – одно из самых тяжких преступлений: «Они такие же советские люди, как и ты, заруби это себе на носу!»

Делать было нечего, пришлось Нине тащиться на дачу к Брежневу пешком. Хоть жили они по соседству, путь неблизкий: если по дороге, километра полтора. А тут и снег повалил, а зонтика или шапки не было… Короче, на дачу к Брежневу Нина заявилась натуральной лахудрой: прическа испортилась, шубка мокрая, как у выдры… На КПП ее в первый момент даже не узнали: что за подозрительная юная гражданка? Но так как девушка рассказывала очень складно, да и аудиенции с Генеральным секретарем требовала уверенно, ее проводили к дежурному офицеру охраны, майору Петрову. А майор Нину, внучку Устина Акимыча, признал сразу. И вскорости вспомнил – как обязан был помнить о тысяче важных мелочей – об особом, платонически-любовном отношении к девочке, которое, кажется, испытывал Брежнев.

Поэтому он сделал то, чего не дозволяла и даже прямо запрещала инструкция (но что в данном случае подсказывал Петрову внутренний голос): взял да и доложил о незваной гостье непосредственно и напрямую Леониду Ильичу. А тот, хоть и отдыхал в субботний день после обеда, гневаться не стал, наоборот, потеплел (правильно все угадал майор!) и немедля приказал доставить девушку к нему. Внучке Устина Акимыча старший охранник велел причесаться да мокрую шубу снять – и через три минуты доставил Нину на разъездной «Волге» к служебному входу в дом. А еще через пять минут вводил девушку в кабинет Леонида Ильича.

План разговора Нина в уме не составляла. Верила, что сообразит по ходу дела, интуиция подскажет. И теперь, увидев «дядю Леню» – какой он большой, радушный, ласковый, как нежно на нее смотрит, – сразу успокоилась. Генеральный секретарь был в голубом, так называемом олимпийском спортивном костюме: синих шароварах и кофте на молнии с надписью на спине СССР. На ногах шлепанцы.

Уютно горел торшер. Хозяин кабинета сидел под ним на диване, читал бумаги.

– Ну, здравствуй, красавица, – прогудел Брежнев. – Проходи, садись. – Похлопал по кожаному дивану рядом с собой. – Чаю?

– Нет, спасибо, дядя Леня. – Она уселась на уголок.

– Может, покушаешь чего?

– Я не голодна. Я по делу.

– По де-елу? Дед, что ли, прислал? – испытующе поинтересовался Брежнев.

– Нет, ну что вы! – испугалась Нина. – Устин Акимыч вообще не в курсе! И вы ему не говорите, что я у вас была!

– Коли просишь – не скажу. А что за дело-то?

И она немедленно принялась самозабвенно врать. Как случайно заглянула у деда на столе в бумаги, а там написано про операцию «Моряк», и как ей понравилась сама идея, и как она хотела бы поработать для ее осуществления – бывают же и в таком деле комсомольцы-добровольцы? Добровольцы всегда нашей стране самозабвенно служили, правильно? А она как раз подходит для большого дела, и у нее по английскому твердая пятерка, она готова на любую работу, ведь нужны же будут битлам перевод-чицы или хотя бы горничные или официантки…

То, что девушка врала по поводу источника информации, сомнений не вызывало – хотя бы потому, что Устин Акимыч вовсе не был посвящен в детали «Моряка» и никаких бумаг ему по поводу операции, естественно, не направлялось. «Но откуда тогда утечка?» – спросил себя Брежнев – как юница вдруг сама ответила на этот вопрос. Верная дружбе, упомянула:

– И другие девочки, мои подруги, тоже могли бы в операции помочь – например, есть такая Наташа Васнецова…

И тогда сразу все сложилось: значит, Васнецов протрепался в семье, наказать его за это! А его дочка, только что упомянутая Наталья, передала, значит, подружке Нине, и та, в свою очередь – ох, боевая дивчина! – решила действовать, и сразу через него, «дядю Леню».

Досада и ревность цапнули его за сердце: значит, сейчас он нужен ей только для того, чтобы добраться до других, настоящих объектов ее девичьей влюбленности, пресловутых битлов. Однако голосок девушки все равно звучал так нежно, глазки смотрели так доверчиво, и вся она была столь юна, нежна и румяна, что сердце Леонида Ильича таяло и расплывалось, будто мягкий воск.

Он не удержался, протянул руку и погладил ее по голове: по непокорным и слегка мокрым волосам. Она нежно взяла его ладонь своей ручкой и вдруг прижала ее к собственной щеке.

– Чего ж ты хочешь? – хриплым от чувств голосом спросил он.

– Я хочу вместе с Наташей полететь туда, к ним, – твердо молвила она.

– Не боишься?

– Ни капли.

– Ах ты коза!

Он оторвал свою ладонь от ее щеки – нет, нет, никак с ней невозможно, позор, пусть девочка на расстоянии хотя бы вытянутой руки дарит ему свою молодость и силы – и молвил:

– Ну, хорошо. Раз уж хочется, поезжайте. Только надо для Устина и для родителей твоих легенду придумать, куда ты отправилась. Я за вас лично словечко перед Васнецовым замолвлю. Он у нас операцией командует.

 

7. Побег в свободный мир

Февраль 1968 года. День икс

Два часа после приземления

СССР, Хабаровский край,

военный городок Комсомольск-17

Навагина Нина и Васнецова Наталья

И вот, вместо того чтобы сидеть с высокими гостями за столом на равных и чтобы папка представил их группе «Битлз»: «Моя дочь Наташа, ее подруга Нина», – последовал дурацкий, нелепейший маскарад: сарафаны, кокошники… А теперь и вовсе: переодевайтесь, и вы свободны. Нет, срочно надо что-то придумать. Так шепнула Нина Наташе – и подружка согласно закивала.

А «генерал» Васнецов плел меж тем в столовой свою интригу. После того как гости выпили по четыре рюмки, закусили икоркой и белорыбицей, настала пора, решил он, поговорить начистоту. Или сделать вид, что начистоту – потому что всей правды, уж конечно, ни музыканты, ни кто бы то ни было в целом мире, за исключением Генерального секретаря ЦК КПСС, не узнает. А момент был подходящий. Музыканты захмелели, разрумянились. Пол да Джон даже руки принялись распускать, щупать девах за филейные места – а те только хихикали, делано конфузились, уворачивались.

– Господа, – молвил Петр Ильич, – советские люди счастливы, что вы, пусть не по собственной воле, но посетили нашу страну. Мы надеемся, что ваш незапланированный визит послужит делу укрепления добрососедства между двумя нашими странами и установлению прочного мира во всем мире.

Битлы притихли, слушали Васнецова внимательно. Правда, на лице у насмешника Джона застыла скептическая ухмылка, а Ринго внимал весьма недоверчиво, но ведь на то и существует мастерство лектора и убежденного коммуниста, чтобы перетянуть на свою сторону любого колеблющегося и сомневающегося – не тому ли нас учил Владимир Ильич? И «генерал» (а он по-прежнему оставался в форме) продолжил свой спич, стараясь быть как можно более убедительным:

– Поэтому я имею честь сделать вам от имени советского правительства следующее предложение. Насколько мы знаем, вы совершаете паломничество в Индию, в так называемый ашрам. Что ж, поиски себя и поиски истины всегда отличали людей неординарных, талантливых. Это свойственно и российским, и советским духовным лидерам и авторитетам. Вспомним хотя бы Толстого, Чайковского, Шолохова. Поэтому ваше стремление познать мир остается только приветствовать. Но позвольте усомниться: а по тому ли пути вы идете? В правильном ли направлении?

– А вам-то что? – набычился мистер Харрисон, главный адепт индуизма – с ним, как совершенно справедливо полагал Васнецов, будет сложнее всего.

– Это вы-то нам правильное направление хотите указать? – с изрядной дозой иронии в голосе поддержал дружка мистер Ричард Старки (творческий псевдоним – Ринго Старр). – Красные?

– Красные? Ну да, нас называют красными. А еще – большевиками. От слова – больше. Или – большинство, – парировал Васнецов. – И впрямь, сторонников пути, по которому следуем мы, становится, несмотря на все ошибки – наши ошибки, – подчеркнул он, – все больше. И я не знаю, правильной ли вам покажется с первого взгляда та дорога, по которой движемся мы. Я считаю ее единственно возможной. Однако не буду навязывать свою точку зрения. Хочу лишь предостеречь вас от чрезмерного увлечения нетрадиционными методами познания действительности. Потому что зачастую за экзотической оболочкой нетривиальных духовных практик скрываются элементарные обманщики. И под личиной духовного совершенствования они прячут свои самые неблаговидные, самые низменные устремления.

– Что вы имеете в виду? – хмурясь, резко перебил его юный, тонколицый красавец мистер Харрисон. Да и другие три битла смотрели с вызовом, прищурясь.

– Не хочу вас расстраивать, но вот к примеру, – и «генерал» достал из внутреннего кармана кителя и рассыпал перед музыкантами стопку фотографических карточек. Их появление стало результатом важного этапа операции «Моряк», зашифрованного как «Р-йога». Над его исполнением славно потрудился внедренный в соответствующий ашрам советский нелегал из Первого главного управления КГБ СССР.

Карточки пошли по рукам. На них был изображен любимый гуру мистера Харрисона, о котором он прожужжал уши своим друзьям и к которому, собственно, сейчас и направлялись битлы, – Маккариши Маккеш Йога. Скрытая камера запечатлела Маккариши в весьма неприглядном виде – он, обнаженный, держал в объятиях девочку европейской внешности. Девочка была очень юна – лет десяти, однако отсутствие всякой одежды и ее поза не оставляли никаких сомнений в характере ее взаимоотношений с гуру.

Момент для операции наступал самый острый. Тут либо пан, либо пропал. Ходить вокруг да около, тянуть и откладывать было нельзя. Завтра придется отпускать самолет, и если битлы решат продолжить свой путь в объятия йогов – сей шаг, естественно, поставит крест на операции «Моряк». Поэтому Васнецов форсировал события. Он планировал сыграть на противоречиях между музыкантами (каковые наверняка между ними есть – как во всяком мужском коллективе, тем паче творческом). К примеру, резидентура в Великобритании докладывала, что наиболее увлечен идеями индуизма мистер Джордж Харрисон, а наиболее скептично относится к ним Ричард Старки. Среди лидеров коллектива, господ Маккартни и Леннона, единства также не существует. Первый намного менее увлечен йоговскими практиками, чем второй. Вот на него, Пола, и следует опираться. И его реакция оказалась предсказуемой:

– Неплохо развлекается мистер Маккариши, – иронически заметил Пол.

– Это фальшивка! – воскликнул Джордж.

– Да вы, генерал, и сами наверняка из КГБ, – прокомментировал Джон. Он выглядел среди них четверых, пожалуй, самым умным и проницательным.

И только Ринго совсем не прокомментировал разоблачение гуру. Но во взгляде его промелькнули детская обида и растерянность: как же так, мы ехали к нему, чтобы получить просветление, а он, оказывается, вона как!..

– Что ж, выходит, вы из «Смерша»? – в лоб поинтересовался Маккартни. – И все затеяли специально? Ради нас? И посадку здесь, в тайге? И этот прием?

– Ну, для начала – я не из КГБ, а из ЦК партии…

– А что, есть разница? – насмешливо буркнул Джон.

– А во-вторых, – не заметил его реплики Васнецов, – что нам, скажите, оставалось делать? Если все наши усилия легально пригласить вас натыкались на категорические отказы вашего государства и парламента?

– Нас никто в вашу Россию никогда не приглашал! – воскликнул прямодушный Ринго.

– Для нас это новость, – добавил будущий сэр Маккартни.

– А вы как думали? – усмехнулся «генерал». – Неужели ваши правящие круги, тесно связанные с американской военщиной, лицемерными клерикалами и ку-клукс-кланом, позволят вам побывать в Стране Советов? Неужели они довели бы до вас наши предложения? После того, как вас чуть не линчевали за гораздо более осторожные поступки? Да и просто за слова?

Васнецов намекал на скандал, разразившийся вслед за неосторожным высказыванием м-ра Леннона о том, что «Битлз» сейчас популярнее Иисуса Христа – тогда в южных Северо-Американских Штатах толпы жгли их пластинки и угрожали музыкантам физической расправой.

Молодые люди переглянулись.

– Значит, вы продемонстрировали нам это порно, – скептически поинтересовался мистер Маккартни, – для того, чтобы мы навсегда остались в Советском Союзе? Может, вы нас в лагерь отправите?

– Да господь с вами! – отмахнулся руководитель операции «Моряк». – Ничего мне от вас не надо. И никуда вас, разумеется, не посадят. Мы просто хотели бы пригласить вас провести отпуск в Советском Союзе. – Английский у Васнецова восстанавливался, и он с удовлетворением чувствовал, что владеет ситуацией и разговор движется в нужном направлении. – Прошу заметить, не гастроли по нашей стране, а просто отпуск. Приятное времяпрепровождение.

– Забавный способ приглашать на вакации, – ухмыльнулся мистер Маккартни. – Захватывать мирный самолет.

– Хотите, чтобы мы стали не йогами, а коммунистами? – в тон ему с усмешечкой вопросил мистер Леннон, и Петр Ильич отчетливо понял, почему, несмотря на все споры и противоречия, два этих парня, Джон и Пол, работают вместе: они понимали друг друга с полуслова, были настроены на одну волну.

– А почему бы вас и не сделать большевиками? – парировал товарищ Васнецов. – В конце концов, в идеи йогов верят, дай бог, несколько миллионов человек, а по заповедям Маркса и Ленина живут сотни миллионов. Разве количество верующих не показатель жизнестойкости учения и его правильности?

В голосе умнейшего Петра Ильича звучала тончайшая ирония – тонюсенькая, как паутина, почти неразличимая. Во всяком случае, не уловимая для пишущих, разумеется, их беседу микрофонов.

– В таком случае, – улыбнулся мистер Маккартни, – наиболее прогрессивная идеология – у католической церкви, не так ли? У них ведь паства самая большая, разве нет?

– А что вам могут предложить католики, кроме будущего царствия небесного? – в тон циничному юноше возразил Петр Ильич.

– А что можете предложить вы, коммунисты? – поинтересовался Ринго.

«Генерал» ждал именно такой реплики, и именно от самого прямого и простодушного битла – мистера Старки. Пока разговор разыгрывался как по нотам – вот что значит тщательная домашняя подготовка и изучение психологических портретов будущих оппонентов!

– В данном случае я готов предложить вам, господа, великолепный отдых на территории Советского Союза. В вашем распоряжении будет личный вагон со всеми возможными удобствами и вышколенной обслугой, горничными и официантками (вы уже с ними знакомы).

Здесь глазки известных бабников загорелись, заблестели маслено; важный момент, как я и предполагал, отметил для себя Васнецов, надо усилить эффект. Правда, Харрисон сидел по-прежнему блеклый, не мог пережить предательства любимого гуру.

– Впрочем, вы можете менять персонал хоть на каждой крупной станции. И ваше путешествие будет разработано совершенно инкогнито. Никаких репортеров. Никаких поклонников. Никаких восторженных толп (если вы, конечно, сами того не захотите).

Тут во взглядах музыкантов снова зажглось предвкушение: им смертельно надоело (точно рассчитал Петр Ильич!) то, что за ними гоняются орды фанатиков, шага не дают ступить.

– У нас, коммунистов, – самоиронично заметил он, – большие навыки конспирации… А экскурсионная программа будет разработана с учетом всех ваших пожеланий. Иначе говоря, вы сможете побывать в нашей стране, где только захотите, и никакие запретные зоны вам, господа, будут не указ. Мы с вами увидим самое красивое и глубокое озеро в мире – Байкал. Гигантские гидроэлектростанции на могучем Енисее: Братскую, Красноярскую. Совершим поездку в древние города Средней Азии: Самарканд, Бухару. Побываем на космодроме Байконур и сможем даже наблюдать за пуском ракеты с искусственным спутником Земли, а возможно, и с космонавтами на борту. В любом случае запланирована ваша личная беседа с космонавтами номер один и номер два Юрием Гагариным и Германом Титовым, первой женщиной-космонавтом Валентиной Терешковой и первым человеком, вышедшим в открытый космос, Алексеем Леоновым. Подчеркиваю – встреча личная. Только вы – и они.

По реакции битлов Васнецов понял: их перспектива захватила. Она им нравится, они хотят побыть здесь (а его могучей, бескрайней стране в самом деле есть чем гордиться!). И продолжал расписывать:

– Далее мы с вами побываем в гостеприимной Грузии, чье вино не хуже, а как утверждают, даже лучше французских вин. Будем на Черноморском побережье Кавказа и Крыма – виды и климатические условия там, поверьте, прекраснее, чем на Лазурном Берегу. Наконец, мы посетим Ленинград и Москву: увидим величественные образцы архитектуры: Кремль, храм Василия Блаженного, университет на Ленинских горах; Эрмитаж, Царское Село; сходим на знаменитый балет и в цирк. А также отправимся в те точки, которые не видел пока ни один иностранец!..

– Ага, урановые рудники, – как бы в сторону буркнул Пол, а затем, нарочито усиливая ливерпульский акцент, чтобы посторонние не поняли, бросил, адресуясь к другим ребятам: – Да он расхваливает свой товар, прям как менеджер в турфирме.

Петр Ильич прекрасно разобрал скептическую реплику музыканта, однако сделал вид, что не заметил ее, и продолжил:

– И если вы, господа, захотите, никто в целом свете не узнает о вашей поездке по СССР. Как я уже замечал, мы в нашей стране умеем хранить секреты. Для всего мира вы отправитесь в Индию и будете там предаваться духовным практикам, – два последних слова «генерал» выделил саркастическим тоном. – А на самом деле совершите самый занимательный вояж в своей жизни, какой только может присниться другим музыкантам, вашим коллегам. Например, «Роллинг стоунз».

– А у нас есть выбор? – с подковыркой спросил Пол.

– Ну, разумеется, – залучился Васнецов. – Или вы полагаете, что попали в барак ГУЛАГа? – И он красноречиво обвел рукой гастрономическое великолепие.

Музыканты заржали. «Генерал» был доволен, что они, кажется, поняли его. А он – их.

– А если кто-то из нас не захочет поехать по СССР? – вопросил Пол. – И будет настаивать на отдыхе в Индии?

– Ну, тогда нам придется для дымовой завесы привлечь мистера Уильяма Кемпбелла. И ему подобных.

Битлы снова захохотали, а Маккартни даже покраснел. Своей репликой Петр Ильич продемонстрировал, что знаком с перипетиями их биографии и даже внутренними дрязгами. Смысл шутки заключался в том, что после выхода пластинки «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера» прошел слух, что Пол погиб в автомобильной катастрофе, а в группе его заменил двойник, некий Уильям Кемпбелл.

Однако Пола не удалось сбить с практической нотки. Он молвил:

– Перспективы прекрасные, картины впечатляющие. Пульмановский вагон, прислуга и все такое… Но бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Что вы потребуете от нас взамен?

И все парни испытующе уставились на Васнецова. Вопрос и в самом деле был важным, если не решающим, и потому Петр Ильич постарался быть если не максимально серьезным, то максимально убедительным:

– Ничего. Ровным счетом ничего. Никаких расписок о сотрудничестве. Ни с КГБ, ни с ЦК. Ни, кровью, с дьяволом. Может, если вдруг вам самим (я подчеркиваю – самим!) захочется спеть перед обслуживающим персоналом или рабочими и колхозниками какого-то местечка – что ж, я возражать не буду. Но вы, повторюсь, ничего делать НЕ обязаны. И я приглашаю вас от всей души: велкам!

«Генерал» радушно обвел стол руками: все это, мол, и угощение, и обстановка, и обслуга, ваше, и так будет весь предстоящий месяц.

Он не сказал всего об одной услуге, которой он ждал от «Битлз» в обмен на гостеприимство. Точнее, о двух. Он надеялся в конце путешествия уговорить их в знак благодарности выступить перед избранной публикой на одной из кремлевских дач, возможно, даже у Генерального секретаря. Продемонстрировать, что советской идеологии и лично товарищам Фурцевой и Суслову абсолютно нечего бояться этих волосатиков – и тем самым добиться, чтобы для советских людей, и главным образом комсомольцев и молодежи, открылись богатства современной западной музыки, литературы, театра. Ведь если юные пытливые умы по-прежнему будут черпать сведения о модных течениях из «вражьих голосов», а не передач Центрального радио и телевидения – неизбежно проникновение в нашу молодежную среду враждебной идеологии, что может, в конце концов, реально угрожать делу мира и социализма. Тем, кому сейчас шестнадцать, как его дочурке Наташе и ее подружке Нине, в восьмидесятом году будет двадцать восемь, а, скажем, в девяносто первом – тридцать девять. Самый возраст для всевозможных свершений. В том числе, извините за каламбур, свержений. То есть революций. И контрреволюций. Ведь перевороты, как известно, бывают не только прогрессивными, но и наоборот.

И еще одну цель преследовал Васнецов: допустим, поездка «Битлз» по Советскому Союзу пройдет успешно, и парни увидят то, что надо – а то, чего видеть не стоит, не разглядят (или благоразумно закроют на это глаза). И тогда члены чрезвычайно популярного ансамбля исподволь, безотчетно, станут пропагандистами идей социализма. Петр Ильич был искренне уверен: мощь, размах и достижения его страны не могут не поразить. Парни обязательно должны влюбиться в Советский Союз, и это чувство непременно отразится в их музыке и их высказываниях – а значит, в конечном счете на миллионах и миллионах поклонников (в том числе среди советских парней и девушек).

Он положил себе быть с музыкантами предельно честным (они, как люди одаренные и независимые, должны особенно остро чувствовать фальшь), поэтому с мягкой, обезоруживающей улыбкой проговорил:

– Можете считать, что я пытаюсь превратить вас в агентов влияния нашей страны. Но становиться ими или нет – это ведь ваше дело, правда?

Битлы переглянулись. По их лицам «генерал» видел, что они колеблются. И решил больше не давить на квартет. Молвил:

– В русском языке есть хорошая поговорка: утро вечера мудренее. Давайте отложим принятие вашего решения на завтра. Вам требуется время подумать, обсудить все друг с другом. Могу вам дать хоть устные, хоть письменные гарантии, что никто против вашей воли удерживать вас на территории Советского Союза не собирается, и мы сделаем все, чтобы ваше пребывание у нас, сколько бы оно ни продлилась, прошло максимально комфортно.

Дальше, согласно операции «Моряк», планировалась безудержная выпивка и более близкое – максимально близкое! – знакомство музыкантов с обслуживающим персоналом. А уж девчонки-официантки должны постараться – и назавтра битлы просто не смогут от них оторваться.

И тут Васнецов дал слабину. Мысленно поздравил себя: самый важный этап операции – вербовка (как он его называл) – позади. Он, кажется, одержал победу. Музыканты почти согласились.

Однако произошло нечто, поставившее операцию под угрозу.

…В то время, пока папаня Васнецов уговаривал «Битлз» в сверкающей столовой, его родная дочь Наташа на пару с верной подругой Ниной Навагиной мерзли и злились в холодной и бесприютной подсобке.

– Можете вернуться в гостиницу, – ледяным тоном сказала им старшая, Аксинья, руководительница их небольшой фольклорно-приветственной группы. По отношению к юным девицам она чувствовала сильнейшее раздражение: соплюшки, столичные штучки и даже не просто москвички, а явно чьи-то дочурки! И держат себя высокомерно и заносчиво, и одеты гораздо лучше – хотя она уже старший лейтенант госбезопасности! И в портовом городе служит, где возможностей достать фирменные шмотки куда больше, чем на просторах страны!

– Мы не пойдем ни в какую гостиницу, – буркнула Нина.

– Почему это? – опешила старший лейтенант.

– Спросите у руководителя операции, генерала Васнецова, – с вызовом молвила вторая девчонка.

– Генерал сейчас занят…

Чем с большим напором действовали малолетки, тем растеряннее держалась «кагэбэшница».

– Тогда можете сказать ему, что мы не подчинились, сразу, как он освободится, – продолжала нагличать Наталья.

– Или в Москву позвоните, прямиком Леониду Ильичу, – подхватила та, которую звали Ниной. – Могу номерок Генерального секретаря дать.

После такого заявления старшей лейтенантше ничего не оставалось делать, как благоразумно оценить диспозицию: «Девки молодые, наглые, явно не из комитета, без погон, наверняка и вправду чьи-то дочки, связываться с такими себе дороже». Потому она плюнула (мысленно) и решила не вмешиваться. Пусть творят, что хотят. Она девчонкам не начальник и за них не отвечает. Васнецов сказал ей с двадцати двух ноль-ноль быть свободной – вот она и будет. Надо воспользоваться случаем и для начала хотя бы выспаться.

Аксинья, строгая, высокомерная и прямая, ушла. И Нина тут же стала один за другим открывать одежные шкафчики. Они не запирались – социализм! Что там можно своровать у официантки!

– Что ты делаешь? – удивленно вопросила Наташа.

Подруга не отвечала. Она вытащила из одного шкафчика официантскую униформу, деловито подбежала к мутному, полуоблезлому зеркалу, приложила костюмчик к себе.

– Великоват, конечно, но сойдет. Давай, ищи себе подходящий.

– Зачем?

– Увидишь. У меня есть план.

– Какой?

– Тс-с. Делай, как я, и все будет хорошо.

Спустя семь минут Нина вытащила подругу из подсобки. Они прошмыгнули полутемным коридором, где валялись ящики картонные – из-под масла и консервов, ящики деревянные – для фруктов и овощей, а также бочкотара, в коей хранились соленые огурцы. Через минуту они оказались на кухне. Здесь одна дебелая женщина хлопотала у плиты, другая со скоростью мысли что-то резала на разделочном столике, а еще две сидели, распаренные, на табуретах и обмахивали себя газетами. Главенствовал над всеми усатый дядя, похожий на гиганта циркача – шеф-повар ресторана «Крещатик», когда-то известный на весь Киев, а теперь, после того, как он отбыл три четверти срока заключения за махинации, выписанный из-за колючки Васнецовым.

– Тю! – воскликнул богатырь-усач при виде школьниц. – Шо за малолетки?

Поварихи также уставились на девушек с нескрываемым интересом. Официантская форма на школьницах болталась – особенно на груди и животе.

– Мы по приказу генерала Васнецова, – смело и даже нагло ответствовала гиганту Нина.

Тут, как по заказу, на кухне появилась метрдотельша Маруся во главе двух официанток в кружевных передничках. Поварихи перестали обмахиваться и повскакивали. Шеф засуетился. На кухне сразу стало шумно и тесно. Девушка-метр громко приказала:

– Подаем первое! Суп-харчо со сметаной – раз. Борщ украинский – два. Солянка рыбная – три. Щи суточные – четыре. И бульон с яйцом для генерала Васнецова!

Нина и тут не растерялась, и пока официантки не спеша разбирали подносы с супами, школьницы вклинились в их ряды и подхватили каждая по порции.

– Э-э, вы куда? – попыталась остановить их Маруся. Она уже видела в момент торжественной встречи этих девиц в псевдорусских костюмах и понимала, что они – из числа своих, допущенных. Однако никаких указаний насчет юниц не получала и потому слегка растерялась.

– Генерал Васнецов велел, – произнесла Нина заветную фразу, и Маруся рассудила: кто знает, а может, произошла неразбериха и несогласованность – такое часто бывает во время спецопераций. И до нее просто не довели информацию в полном объеме. А девчонки и впрямь ударная сила, экстра-профессионалки, специально привезенные руководителем операции из Москвы?

И уже через минуту со страшно колотящимися сердцами Нина с Наташей входили в столовую, где Петр Ильич только что мысленно сказал себе, что операция «Моряк» идет по плану и уговорить музыкантов погостить в Советском Союзе, похоже, удастся. Но при виде собственной дочери с подносом в руках, а следом за нею в роли скромной официантки – внучки члена Политбюро Нины Навагиной Васнецова чуть не хватил кондратий. Лицо его покраснело, и он оказался близок к состоянию грогги: то есть временно потерял способность говорить, мыслить и даже дышать.

Надо сказать, что члены группы «Битлз» также не оставили явление девочек незамеченным. И, хоть одежда на обеих сидела ужасно, их бьющая через край юность и красота образовали вокруг каждой некое сияние, вроде бы ореол. А смущение и неловкость, которые испытывали девочки (обе они покраснели ужасно), придавали им дополнительный шарм. Словом, их девичья нетронутая краса ни в какое сравнение не шла с заученным любезным профессионализмом холодных официанток, дважды профессионалок: в стукаческих и в любовных делах. И если подавальщиц в невидимых погонах битлы без стеснения уже лапали между делом за попы и ноги (те только хихикали), то с юными дебютантками они себя так вести не посмели. И когда Нина ставила рыбную солянку перед будущим сэром Полом, он только робко погладил девушку по руке.

Васнецов – недаром фронтовик, морской пехотинец! – пришел в себя довольно быстро. На явление девчонок надо было как-то реагировать – но как? Выгонять из столовой на глазах музыкантов? Устроить разнос? Взять под арест? Его мозг, как быстродействующая электронно-вычислительная машина, просчитывал варианты. И тут он не разумом, а тем, чего начисто счетная машина лишена, – чутьем, отцовской интуицией – понял, чего хотят и добиваются его девочки. В самом деле: прозвучит, конечно, если они небрежно бросят друзьям-подругам: «А я битлам хлеб-соль подносила!» Но намного более железно (или как там они теперь говорят, в «кайф»?) сказать: «А я с Маккартни и Ленноном чай пила!» И когда Петр Ильич понял чистые мотивы девочек, он совершил то, что не было предусмотрено никаким планом операции: представил их объектам вербовки! Причем он обратился к музыкантам так:

– Позвольте, мои дорогие друзья, познакомить вас с моими дочерьми: Наталья (или Ната) и Нина. Обе настолько любят ваше творчество, что специально сбежали сюда из Москвы, чтобы повидаться с вами. Видите, даже официантские наряды похитили, чтобы еще раз с вами встретиться, я-то им запретил.

Для простоты объяснений Васнецов и Нину возвел в ранг своей дочурки – за что удостоился от нее удивленной и благодарной улыбки. Очень она зауважала «дядю Петю».

Битлам понравилось и даже растрогало то, как генерал представил девочек. Как?! Их знают и любят в советской стране, на этой дикой территории, помеченной девственно белым цветом на картах гастролей! У них есть поклонницы даже там, где ни одной композиции ансамбля не прозвучало в эфире радио и/или телевидения, где не напечатано ни одного их легального диска!

Галантный Пол вскочил, с чувством пожал обеим девушкам руки, а затем выдвинул из-под стола два стула. (Пустые стулья были оставлены в столовой не без умысла, однако предназначались, согласно плану, совсем для других персонажей – податливых официанток.)

– Прошу вас! – мистер Маккартни жестом пригласил девчонок садиться. – Генерал, почему вы скрывали от нас сие чудо?

Васнецов отвечал без обиняков:

– Да потому я девочек от вас утаил, что известно, какая о вас слава идет: плейбои, пишет о битлах буржуазная пресса, вы все – растленные плейбои!

Музыканты заржали, а «дочки» васнецовские покраснели, совсем уже как маков цвет. К их собственному удивлению, они прекрасно понимали английский, особенно в папином исполнении. Да и говор битлов, стоит только приноровиться, становился понятен: огромный сэнкс любимой преподавательнице, молодой репетиторше Эльмире Федоровне, вдолбила им все-таки инглиш!

– Не хотите ли вина, мадмуазель?

Васнецов ответил за «дочерей»:

– Нет, что вы, девочки не пьют.

– Тогда что им налить, генерал?

– Вот этот напиток, он называется «квас», русский народ пьет его с древних времен, великолепно утоляет жажду, вы и сами, мистер Пол, попробуйте.

– Я хочу провозгласить тост за наших дорогих гостей, за мир во всем мире и за английско-советскую дружбу… – начал Васнецов.

– …и за любовь, – тихо дополнил Ринго. Он не отрываясь смотрел на Наташу, которая сидела напротив него.

«Боже мой, я никогда не видел таких девочек, мы переспали со всем Ливерпулем и с половиной Англии, и я женат, давно и безнадежно, но ты… Твои голубые глаза и тонкие черты поразили меня в самое сердце. Боже, как ты юна и прекрасна! Как бы хотел я быть с тобой! Сегодня и навсегда. Ах, почему ты русская и мы так далеки друг от друга?!»

А этот гад, ловелас и дамский угодник Макка без видимого труда и довольно ловко усадил рядом с собой Нину. И Наталья столь же непринужденно оказалась подле Джона…

Да, явление девочек никого за столом и около него не оставило равнодушным, но всех – в разной степени и по разным причинам. У Васнецова, к примеру, на минуту заледенело сердце. Начиналось то, от чего предостерегал Васнецова лично Леонид Ильич во вчерашнем телефонном разговоре по спецсвязи: «И чтоб никаких шашней! Головой мне отвечаешь!» И еще одной заботой на сегодняшний вечер у советника Генерального секретаря стало больше.

А метрдотель Маруся, увидев, что девчонок усадили за стол, удивленно и неодобрительно подняла бровь. Она беспрекословно, подчинившись еле заметному жесту руководителя операции, принесла девочкам по прибору – но выражение недовольства на ее лице не исчезло.

Ринго, явно смущенный вдруг нахлынувшим чувством к Наташе, решил, что ему следует остудиться и слегка прийти в себя. Он воспользовался определенной неразберихой, поднявшейся в связи с явлением незваных гостий, вскочил и, наклонившись к генералу, тихо спросил: «А где здесь туалет?» – но, видимо, его голос прозвучал недостаточно тихо, потому что все вокруг, включая вновь прибывших школьниц, заулыбались.

– Я проведу вас, – с каменным лицом молвила девушка-метрдотель Маруся. А оставшиеся битлы при явлении за столом юных и прекрасных девочек словно подобрались.

– Меня зовут Джон Леннон, – повторил старую шутку Маккартни, обращаясь к Нине.

– А меня Пол, – подыграл ему Леннон.

– Вы нас не проведете! – громко ответствовала Нина на своем довольно сносном английском. – Мы знаем, кто из вас кто.

Все засмеялись, и даже мистер Харрисон, до того сидевший мрачнее тучи, озорно бросил:

– Значит, Пол – это я.

Тут из туалета в сопровождении распорядительницы прибыл Ринго. Это осталось бы незамеченным, когда бы ударник немедленно по прибытии не стал что-то возбужденно шептать на ухо Леннону. Барабанщик учел свою недавнюю ошибку, и теперь его слова разобрать было невозможно – сколько ни напрягал слух «генерал». В ответ на тираду мистера Старра господин Леннон изумленно поднял брови: «Серьезно?» – а потом расхохотался и засобирался в туалет сам.

А вернувшись из комнаты отдыха, он весело показал ударнику большой палец: спасибо, мол, ты был прав, а сам зашептал сидевшему рядом Полу. «В чем же там дело? – терялся в догадках генерал. – Что могли увидеть битлы в туалете смешного?» И когда из летучей экспедиции вернулся, в свою очередь, ухмыляющийся мистер Маккартни, Васнецов – он счел, что парни ценят открытость, да и сами они люди прямодушные – без обиняков спросил Пола, в чем причина недвусмысленных смефуечков?

– Извините, генерал, сэр, – молвил мистер Маккартни, – это вещь интимная, за столом никак невозможно рассказать, особенно в присутствии столь милых юных особ.

И все музыканты дружно заржали, а господин Харрисон, которого уже успел просветить мистер Леннон, отправился в кулуары взирать на что-то (или кого-то).

Редко какое обстоятельство, как известно, выбивает из колеи столь сильно, как смех окружающих, причину которого ты не понимаешь. Особенно когда смех связан одновременно и с чужими культурными обычаями, и с запретной интимной темой. А тут еще девочки за столом… Но бывшего морпеха и старого, битого партаппаратчика Васнецова, начавшего свою карьеру еще при Сталине, трудно было вышибить из седла. И он постарался просто выкинуть неприятный инцидент из головы: мало ли над чем могут гоготать здоровые веселые кони. И напрасно – потому что, как показал последующий разбор событий, околотуалетные хиханьки оказались одним из моментов, определивших провал операции «Моряк». Хотя что мог товарищ Васнецов поделать, чтобы исправить положение, в тот момент, когда событие уже произошло? Разве что отшутиться. Раньше надо было думать, раньше!..

А параллельно разворачивалась другая закулисная история, повлиявшая в итоге на исход операции. Аксинья, девушка с караваем, обиженная самоуправством, которое сотворили две высокопоставленные дочурки, столичные поклонницы битлов, решила отправиться отнюдь не в гостиницу. «Отдыхать на пенсии будем», – справедливо рассудила она, выйдя из генеральского домика. И продолжила работать. А работа ее в данный момент заключалась в том (как она понимала), чтобы заложить своего временного начальника Васнецова, никакого не генерала – своему командиру, и даже больше, чем командиру, начальнику Управления КГБ по Приморью и настоящему полковнику Рыгину. Девушка добралась до здания штаба части и спустилась в особый отдел, который в лучших традициях ВЧК-ГПУ-НКВД располагался в подвале. У Аксиньи имелся допуск к линии спецсвязи, дежурный беспрекословно предоставил в ее распоряжение «вертушку» и вышел из комнаты.

– Товарищ Рыгин? Здравия желаю! – сказала девушка в телефон.

– Да, Ксюша!

В Советском Союзе в ту пору из одного губернского города в соседний можно было дозвониться только после долгого ожидания на почте. А когда вдруг наступал счастливый момент и ты соединялся с абонентом, голос собеседника звучал не громче комариного писка, а порой и вовсе обрывался. В то же время спецсвязь для партийных, военных, оперативных и административных нужд действовала великолепно.

Девушка по телефону слышала все, что творилось на другом конце провода, вплоть до дыхания полковника. Ей на секунду показалось, что она даже ощущает очевидный чесночный запах, всегда сопровождавший его выдохи – по причине большой любви товарища к хохлацкому салу. То, что Рыгин в данный момент назвал Аксинью не официально, а по имени, да еще уменьшительно-ласкательно, означало, что начальник в кабинете один, а возможную прослушку он игнорировал. Или, как он любил повторять, «плевал на нее, потому что сам себе прослушка».

– Здравствуйте, Матвей Ефимыч!

– Как ты там, Ксюша?

Не без скрипа сердешного откомандировал Рыгин Аксинью в распоряжение московского щеголя Васнецова. Ревность – поздняя ревность немолодого служаки к ветреной юной любовнице – мучила его. И ведь мог Матвей Ефимыч спрятать фаворитку, не отдавать ее на поругание столичному ферту – однако справедливо рассудил, что дело дороже девчонки и всяких там чуйств, в том числе собственных. Тем паче, находясь рядом с деятелем, прибывшим с важнейшим спецзаданием (а возможно, в его объятиях), Аксинья становилась источником ценнейшей информации и доверенным человеком. Она и за самого Рыгина нежно замолвить словечко на ушко ферту из Москвы сможет. Ради такого случая самолюбием можно и поступиться, своей девушкой с высоким человеком поделиться.

– Все хорошо, товарищ генерал, – молвила Аксинья. – Объектов мы встретили, с ними работают.

Полковник был единственным в крае человеком (даже первый секретарь крайкома не знал подоплеки!), осведомленным о том, что вовсе не случайно иноземный самолет совершил вынужденную посадку на аэродроме Кырыштым.

– Да что мне объекты! Как ты там сама, говори, Ксюша?

Ревность являлась для полковника одновременно и мучительным фактором, и мощнейшим афродизиаком. Вот и сейчас он в один и тот же момент и страдал, и желал. И заливал жар страданий коньячком, что по голосу без труда определила Аксинья.

– Послушайте, что расскажу, товарищ Рыгин, про вашего Васнецова…

– Ты уже была с ним? – с грозным выдохом произнес полковник.

– Да не была и не буду, успокойтесь вы. Слушайте лучше. Привез Васнецов с собой из Москвы двух девиц…

И далее старший лейтенант рассказала без обиняков, да с прибавлениями о двух девках, прибывших из столицы вслед за Васнецовым, об их поведении и явно особых отношениях с ним. Рыгин вслушивался в слова возлюбленной с профессиональной паранойей энкавэдэшника, который видит заговоры даже там, где нет их и в помине. Но в данном случае… Старый, еще бериевского призыва, чекист без труда связал появление двух юниц в эпицентре операции «Моряк» с конфиденциальной информацией, пришедшей вчера от старого другана из Москвы. А именно: якобы из столицы сбежали внучка члена Политбюро Устина Акимыча Навагина вместе с подружкой-однолеткой и направились в нашенский город Владивосток.

– Послушай меня, моя девочка, – обдал телефонную трубку запахами сала и коньяка Рыгин. Он внутренне подобрался и даже протрезвел. – Послушай сюда внимательно. Ты, давай, с двух этих куриц глаз не спускай. И с Васнецова тоже. И за волосатиками английскими следи. Что там каждый из них делает, как, с кем? При первой возможности мне докладывай, поняла? Я от вертушки теперь никуда не отойду! Тут, знаешь, очень даже интересная комбинация получается!.. Тут можно либо звезду на погоны получить – либо партбилет на стол положить! Поняла?! Давай, Ксюша, действуй, действуй, милая!..

От возбуждения тем простором, что открывала перед ним возможная оперативная комбинация, половая жажда полковника Рыгина к далекой Аксинье сменилась самой натуральной, водяной. Он налил из графина один за другим два граненых стакана и выхлебал их. Откинулся в начальственном кресле под сенью портрета Дзержинского. В голове сквозь неясный туман воображения просвечивали фигуры английских волосатиков, образованного цекиста Васнецова и двух центровых девчонок. Фигуры переплетались, образуя различные сочетания. В сей момент утоленная жажда физическая сменилась жаждой интеллектуальной: работать, работать и работать; строить козни, разыскивать информацию, анализировать ее, провоцировать противника…

И полковник глянул на часы и набрал московский телефон другана из комитета: в столице как раз утро, и тот вкушает в квартире на Октябрьском Поле утреннюю спецколбасу и может спокойно поговорить.

А любовница Рыгина, его ставленница и шпионка Аксинья, находящаяся тем временем в военном городке Комсомольске-17, надела драповое пальто с меховым воротником, повязала на голову шерстяной платок и отправилась из штаба в сторону домика для приезжих. Васнецов приказал отдыхать – но Аксинья найдет предлог, чтобы немедленно приступить к выполнению задания полковника-любовника: глаз ни с кого не спускать.

Гостевой домик, казалось, дремал в окружении засыпанных снегом елей. Синие сумерки потихоньку сгущались вокруг него. Никто в целом мире не подозревал, что за клубок шекспировских страстей сплетается внутри скромного помещения: тут и любовь, и вероломство, и предательство, и хитрость, и подступающая горечь разлуки.

Аксинья, едва вошла в здание и скинула пальто с платком в подсобке, немедленно обрела единомышленницу и помощницу в своих планах: надзирать и стучать. Девушке пригодилась метрдотельша Маруся – тоже явно комитетский кадр (свояк свояка видит издалека!). Последняя была также недовольна тем, как штатская штафирка Васнецов разворачивает операцию: притащил девиц, явно ему знакомых, а то и родственниц!.. Да это ни в какие ворота не лезет!.. Они вместе с объектами за столом сидят, пьют и веселятся – а специально подготовленные сотрудницы, включая Марусю, вместо того чтобы занять положенные им места в эпицентре операции и стать предметом поклонения битлов, ходят кругами и им всем, в том числе пресловутым девчонкам, прислуживают!

Вот и опять: официантки-профессионалки понесли в столовую горячее. Маруся за компанию зашла, словно бы распорядиться, а Аксинья в оставленную подругой щелку смотрела. Действительно, на подавальщиц – обученных, проверенных, высшей пробы профессионалок – волосатики практически ноль внимания. Весь интерес направлен к малолеткам за столом. А те – млеют. И Васнецов с ними заодно. А теперь, слышь-ка, и гитару потребовали!

Ну, за гитарой-то Маруся сбегала. На такую удачу они в своем временном коллективе и не надеялись – чтобы битлы в первый же вечер да по собственной инициативе взялись петь!.. И опять-таки ревность кольнула обеих кагэбэшных девах: не ради них будут распускать веера своих хвостов заграничные трубадуры, не для них! Для каких-то соплюшек собираются петь, подумать только!..

Но служба есть служба, отнесла Маруся в столовую гитару, отдала Васнецову, а сама помчалась в секретную комнату: проверить, идет ли запись, все ли хорошо слышно. Жаль, что пленка будет на пятьдесят лет, а то и навечно, засекречена. Это ж какая сенсация: живой концерт битлов, записанный в СССР, хранится в спецархивах КГБ!

Первым взял гитару не Пол, не Джон, а Ринго. Его любовь сидела напротив, и, чтобы заполучить ее, он готов был совершать подвиги. И драться – со всеми своими друзьями, с КГБ и целым миром. И покорять. И даже отбросить всякое смущение, и рассказывать анекдоты, и радовать, и веселить, и петь!

I’d like to be, —

запел он любимую песенку собственного сочинения.

Under the sea In the octopuss garden In the shade [9] .

И она! Она тоже смотрела на него! Как же она на него смотрела!

«Я не знала тебя раньше, я видела тебя только на фотографиях, на обложках альбомов и в перефотографированных, бледных или слишком черных копиях на фотобумаге. И всегда ты оставался в тени своих друзей, на заднем плане, они фронтмены, они пишут и поют песни, они тянут одеяло на себя, а ты позади них, скромно стучишь в свои барабаны и тарелочки… Но какой же ты, оказывается, красивый! И скромный, и милый, и веселый!.. И как же я не замечала тебя раньше, не знала тебя! И как же я хочу, чтоб ты был со мной – и tonight, и tomorrow, и all the time!»

А потом – ах, он ревнивец! – гитару взял Джон. Он ни на кого не бросал огненных взглядов. Сидел отстраненный и только думал: «Если мы и впрямь останемся в Союзе, как же я буду отдыхать здесь без травки? Впрочем, русским мы, похоже, так нужны, что они готовы отдать нам все, включая своих генеральских дочерей, что уж там травка, они нам и ЛСД предложат или что там у них для внутреннего пользования, какой спецнаркотик в спецлабораториях применяется? Под каким названием? Наверно, не ЛСД, а ВЛКСМ. КПСС».

И Леннон, по-прежнему не включая своего обаяния – если они захотят меня любить, я позволю, но даже ради этих прекрасных девиц и пальцем не пошевелю! – просто, чтобы показать, кто здесь кто, сбацал свою «Come together».

Вечный друг и соперник Макка немедленно, как и следовало ожидать, отобрал гитару. И ответил, разумеется, «Let it be». А потом выстрелил «Yesterday». Его голос, тихий и проникновенный, обволакивал Нину, внучку члена Политбюро Навагина. А еще в состояние экстатического исступления приводила девушку мысль о том, что она слышит песню не по вражьему радио с убеганием волны, не с пластинки, не с шорохом магнитной ленты – а лично, вживую! И даже не на концерте – а просто: он поет для нее. И эта мысль, и этот голос заставляли ее замирать и думать – да за этот голос, за эту песню я готова идти за ним и делать все, что он ни попросит. И у нее даже – слушайте, слушайте! – вдруг что-то стало нарастать, нарастать внизу живота, а потом вдруг достигло пика и оборвалось ночной птицей, оставив восхищение и стыд. И она закрыла глаза, изо всех сил сжала ноги и выдохнула воздух, вцепившись в стол, и даже чуть слышно на выдохе застонала. Боже мой, спасибо тебе, дорогой, далекий, бесконечно талантливый друг! Благодаря тебе я стала женщиной, я, как непорочная Дева Мария, испытала наслаждение, не познав мужчину и даже не трогая себя руками: так вот она, какая, оказывается, эта настоящая любовь!

И только Джордж, красивый и мрачный, ни малейшего участия не принял в трубадурском турнире, и не казались ему прекрасными юные русские девчонки. Он все переживал по поводу подлой измены любимого гуру – что же теперь прикажете делать со всеми его практиками духовного совершенствования?

Песни будущего сэра Пола разбередили душу и обеих красоток-чекисток, Маруси и Аксиньи. Только чувства, овладевшие обеими, оказались ровно противоположными тем, что испытали Наташа и Нина. Если в крови школьниц бурлили любовь, преклонение и восторг, то кагэбэшницы переживали целую гамму негативных эмоций, преобладающими среди которых являлись ревность, ненависть и зависть.

– Какие с-сволочи!.. – прошипела в сердцах Маруся. Она прилипла глазом к щели в двери столовой. Аксинья рядом приникла ухом к филенке: никакие технические средства не заменят простого человеческого участия в вечном деле подслушивания, вынюхивания, подглядывания!

– Мерзавки, пробл…шки!

– Пойдем, покурим.

– Пойдем.

Девчонки отправились в курилку. Аксинья с Марусей были ровесницами – и очень походили друг на друга красотой, беспринципностью и жаждой сделать карьеру любой ценой (необходимость расплачиваться натурой принималась как данность и даже не обсуждалась). И тут их оскорбили в лучших чувствах! Их готовность отдать все никто не востребовал: ни иностранные знаменитые музыканты, ни, на худой-то конец, высокий столичный аппаратчик. Было от чего взбеситься и возжаждать мести! Теперь они стали не просто сослуживицами, но союзницами в большой игре, почти подругами. Впрочем, когда бы изменились обстоятельства, каждая из них, не колеблясь, сожрала бы другую – если б, конечно, это потребовалось ей лично и ее делу.

Аксинья угостила Марусю «Мальборо». Маруся Аксинью – длинными черными сигаретками «Мор». Под спецоперацию удалось закупить за валюту буржуазное курево.

– Какие засранки! Девочки-дюймовочки! Откуда они взялись? – сыграла в наив Аксинья.

– Как, ты не знаешь? – округлила глаза Маруся.

– Нет.

– Та, что белокурая, Наташа – дочка Васнецова.

– Ты что, серьезно?!

– Ну конечно!

– Да как такое может быть?! Как он мог на это пойти?! Взять на операцию ребенка?! Своего?!

– Представь себе! А вторая – знаешь кто?

– Ну?

Тут Маруся выпустила струю ароматного дыма, подобралась к уху подружки и выдохнула туда имя.

– Не может быть! – пораженно отшатнулась Аксинья.

– Я тебе клянусь!

– Да что они там, в Москве… – гневно начала Аксинья и осеклась. Она хотела воскликнуть: «…совсем с ума посходили!» – но подумала, что сия реплика может быть воспринята как критика существующих порядков и высокого руководства, и закончила более нейтрально: – …ведут себя так некорректно.

– Не то слово, не то слово, – горестно подхватила подруга.

И тут Аксинья засобиралась. Нарочито зевнула, сказала, что устала:

– Вчера всю ночь с Васнецовым колдовали над операцией, пойду в гостиницу, сосну – в смысле посплю, – а ты, если произойдет что интересное, дай мне знать, девчонку какую-нибудь из своих пришли, я в сто одиннадцатом номере…

– Да что я буду тебя будить!

– Ничего-ничего, не хочу пропустить, как они в постель лягут, люблю порнуху.

Однако ни в какую не в гостиницу отправилась Аксинья – а снова в штаб части. А там узнала доподлинно, из документов: вчера спецбортом из столицы на аэродром Кырыштым прибыли две девушки: Наталья Васнецова и Нина Навагина. А еще через пять минут Аксинья уже снова звонила во Владик полковнику и любовнику Рыгину:

– Нашлась твоя нимфетка!

Ксюша была девушка образованная и читала в спецхране Набокова, штудировала «Лолиту», втайне сопереживала, вслух плевалась. Но при случае среди своих щеголяла. Рыгин, конечно, книгами не интересовался, но Аксинья ему содержание пересказывала.

– Эта конфетка из Москвы, любимая внучка своего деда, сейчас на объекте!

Несмотря на защищенную линию, девушка-чекист все же избегала называть по телефону имена и должности: никакого тебе «Навагина», никакой «внучки члена Политбюро».

– Ты уверена? – прохрипел полковник Рыгин. Коньяку в его бутылке уже оставалось на донышке.

– Иначе б я тебе не звонила, старый ты пенек!

– Но-но, Ксюха, не зарывайся! Я же тебя учил: тщательно проверять все факты.

– Она, я тебе говорю, алкоголичек ты мой! На объекте кадрится с джазистами волосатыми!

– Та-а-ак… – пробулькал полковник и надолго замолчал – настолько, что в конце концов Аксинья даже не выдержала, дунула в трубку, переспросила:

– Але?

– Тихо, я думаю!

На самом деле Рыгин не думал, а стремительно трезвел. Умение быть, когда нужно, пьяным, а когда нужно – трезвым (и выглядеть, когда требуется, в сосиску, а когда необходимо – как стекло), являлось одной из важнейших составляющих успешной карьеры кагэбэшника.

И еще через минуту полковник переспросил уже совершенно трезвым голосом:

– Ты на все сто процентов уверена, что это она?

– Так точно, товарищ полковник, – вздохнула Аксинья.

– Ладно, дорогая, иди, продолжай наблюдение и, ежели что, немедля звони мне.

Рыгин положил трубку «вертушки». Теперь надо хорошенько подумать: следует ли докладывать в Москву о том, что внучка Навагина нашлась в затерянном в тайге военном городке Комсомольске-17 в компании заграничных музыкантов? А если сообщать, то кому: деду? Или, может, Леониду Ильичу? Или, напротив, Юрию Владимировичу? И если все-таки информировать, то когда: прямо сейчас? Или когда молодые перейдут свой Рубикон? Вопросы, вопросы… Теперь от правильных ответов его карьера зависит – а значит, и любовь к нему Аксиньи. Будет он на коне – и она при нем останется, а после нее – другая молодуха. А если загремит полковник под фанфары – девушка его немедленно бросит, никаких иллюзий на сей счет товарищ Рыгин не питал.

В то же самое время в Комсомольске-17 веселье продолжалось. Впрочем, для кого веселье? Для битлов – пожалуй. Для Ниночки с Наташей – конечно. А для Маруси и для соглядатаек-официанток – тяжкий труд. А для Васнецова – вдвойне. Ему думать приходилось не только о том, как музыкантов очаровать и завербовать, но и о том, как бы дочерей – реальную и названную – в обиду не дать. И только однажды допустил небольшую слабину негенерал: вышел в туалет. Он же не железный, столько коньяку выпить, да еще и бульон с яйцом.

И только там, в уголке задумчивости (как высокопарно называла данное место васнецовская жена), он понял, отчего так смеялись музыканты, каждый по очереди, после посещения данного заведения, и ему стало ужасно обидно. Это он, Васнецов, вернувшись в Москву, подарит реплику своему приятелю, режиссеру Мотылю, ее потом произнесет в фильме «Белое солнце пустыни» Луспекаев и подхватит народ. А все оттого, что очень честно передавала она васнецовские тогдашние ощущения: «За державу обидно». А еще советник Брежнева за время, что останется до его отставки, успеет инициировать закупку на Западе соответствующего оборудования и станет родоначальником производства в СССР туалетной бумаги. И третьего ноября одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года на Сяськом целлюлозно-бумажном комбинате сойдут с конвейера первые в нашей стране рулончики. До того момента пипифакса в нашей стране не было – за исключением гостиниц систем «Интурист» и «Спутник». А советские люди пользовались в лучшем случае газеткой – каковые и теперь были заткнуты за бачок в сортире «генеральского домика» военного городка. И вытирать руки после мытья посетителей гальюна приглашал не специальный диспенсер с бумагой (каковые Петр Ильич видывал и в Англии, и в Америке), а довольно грязное вафельное полотенце. От жгучего стыда стало нестерпимо, и он нашел, на ком выместить свою злость и досаду. Подозвал Марусю, как на грех мелькнувшую в коридоре. Схватил цепкими пальцами за локоток, подтащил к сортиру.

– Это что еще такое?! – зловещим шепотом изрек он, указуя на газетки, а потом на полотенце. – Вы почему не позаботились о надлежащих удобствах?!

– Но вы же ничего мне не сказали!.. – посмела пискнуть девушка-гэбист.

– А вы, что – своей головой думать не умеете?! – еще сильнее понизил голос Васнецов (глаза его метали молнии). – Я отмечу в записке ваше халатное отношение к служебным обязанностям, товарищ старший лейтенант!

«Пиши, пиши, ты мне не начальник, а бумага все стерпит», – подумала Маруся, но вслух благоразумно ничего не изрекла, только надулась: какое он право имеет меня за локоть хватать, в мужской туалет таскать?!

А в столовой тем временем происходило нечто такое, что, если б Петр Ильич знал, он никогда бы не покинул помещения, а предпочел, чтобы у него лопнул мочевой пузырь. Или, во всяком случае, не тратил бы столько времени на нотации Марусе. Ведь стоило «генералу» выйти из трапезной, Пол, самый умный и хитрый из собравшихся, понимавший даже после армянского коньяка, что почем в Стране Советов, быстренько достал из кармана пиджака блокнот с набросками новых песен. Затем вырвал оттуда листок, что-то быстро накорябал и перебросил одной из девушек. Та прочла – и вся залилась краской. До Ринго не сразу, но все-таки дошло, что происходит, и он, конечно, удивился: почему потребовалось писать? Почему бы то же самое не сказать герле, хотя б на ушко? Но все-таки поступил ровно так же, как Пол: вырвал из блокнота товарища лист, написал на нем пару слов и отправил записку второй дочке, Натали. Та прочла, вся вспыхнула, аж до слез, а потом нервно скрутила листок и, потупив взор, одними губами проговорила: «Да». А тут и Пол с прибаутками:

– Конспирация, товарищи, главное в нашем деле – конспирация!

Взял оба листочка, достал щегольскую зажигалку «Зиппо» и поджег их в пепельнице.

Было что скрывать – потому как первая из записок, написанная Полом, гласила: «Я в номере 101, и буду тебя ждать в любое время этой ночи». А вторая, авторства Ринго: «Я – в 104-м, пожалуйста, приходи».

А тут как раз и товарищ Васнецов возвратился, унюхал в воздухе сгоревшую бумагу, но подумал, что так пахнет какой-нибудь сорт английских сигарет, и ничего не сказал. Мягкотелым он бывал, Петр Ильич, одно слово: негенерал!

 

8. Любовь под контролем

День икс. Февраль 1968 года

СССР, Хабаровский край,

военный городок Комсомольск-17

Васнецова Наталья

Что же произошло далее в тот знаменательный день – или уже, точнее говоря, вечер и последующую ночь, – когда английский квартет «Битлз» инкогнито и неожиданно для себя посетил Советский Союз?

Всему на свете приходит конец. Даже столь вкусному и радушному обеду, который устроил в честь музыкантов Васнецов. Приятной во всех отношениях трапеза была для гостей, а еще в большей степени для млеющих от близости кумиров девочек – Нины и Наташи. Но Васнецов, вкушая великолепно приготовленные изысканные спецяства, в то же время постоянно анализировал поведение Битлов, а также размышлял о каждом дальнейшем шаге в проведении собственной, вынянченной операции. Обслуга тоже не расслаблялась, предупреждала любое желание гостей. А табл-ток, направляемый умным и хитрым Петром Ильичом, касался до всего слегка. То русских и советских композиторов, включая Чайковского и Хачатуряна, то успехов в освоении космоса, то войны, что вела американская военщина во Вьетнаме – которую гости, конечно, осудили, но в не слишком сильных выражениях: «Лажу там, конечно, заварили янки». На последнее замечание гневно среагировала Нина. «Как вы можете?! – воскликнула она. – Так спокойно?! В то время, когда во Вьетнаме каждый день гибнут сотни ни в чем не повинных людей?!» Музыканты отдали, конечно, должное экспрессивности девушки, однако развивать тему кровавого дяди Сэма не стали.

Но вот битлы съели уже по куску торта с чаем. Чай был сервирован по-русски – то есть без молока, но с лимоном и в стаканах в ажурных подстаканниках. Выпили по рюмке кедровой настойки на посошок, как это называлось у русских – значение термина Петр Ильич любезно пояснил. Мистер Леннон откровенно зевал. Господин Маккартни, не чинясь, посматривал на часы. Наступало время отправиться по номерам. И тут Васнецов, тонко чувствующий атмосферу благородного собрания, продемонстрировал еще один свой сюрприз. Он шепнул два слова Марусе, и через мгновение на пороге возникли четыре девчонки-официантки. Каждая несла по подносу – а на нем, подносе, возвышались на специальных шляпных болванках великолепные бобровые шапки! В первый момент создалось, благодаря болванкам, впечатление, что Иродиада выносит отцу на блюде голову Иоанна Крестителя – точнее, четыре Иродиады тащат четыре головы – однако из-за деревянной грубости болванок и великолепия головных уборов наваждение тут же рассеялось. Официантки встали каждая против соответствующего музыканта. Эффект оказался громовым. Мистер Маккартни присвистнул. Господин Харрисон привстал со стула. Мистер Старр глуповато осведомился: «Это нам?»

Тонкий ход!

У товарища Васнецова была идея подарить битлам собольи или даже горностаевые шубы – знай, мол, наших. А еще – чтобы официантки надели вышеупомянутые меховые изделия прямо на голое тело (ну, или на купальники) и подарили бы их со своего обнаженного плеча – и уж перед нагими прелестями русских девчонок ни один битл не смог бы устоять! А он забавник был, наш Петр Ильич! Однако по зрелом размышлении от шуб и обнаженных комсомолок решил все же отказаться: не обвинили бы в личной нескромности и разврате. Ну и что, что он личный помощник самого Генерального секретаря! Настучать найдется кому! Таким образом, в окончательной программе операции «Моряк» значилось: выход сотрудниц с подарками гостям. И никаких голых тел. Любовь и даже блуд в Стране Советов могут иметь место, но должны быть стыдливы.

Когда четыре официантки с подносами вышли на позиции, «генерал» встал и уже не совсем трезвым голосом завел:

– Примите от нас в дар… – Покачнулся, потерял нить разговора, однако все же собрался и продолжил: – Мы надеемся, что даже в самый лютый холод этот традиционный русский головной убор, эти ushanki не дадут вам замерзнуть!

Словно бы грядущая поездка битлов по СССР была уже делом решенным! Словно вся заминка перед тем, как отправиться в путешествие, заключалась в том, чтобы как следует экипироваться! Официантки с поясными поклонами протянули каждому, заранее распределенному дорогому гостю роскошный дар. Визитерам подарки чрезвычайно понравились. Они немедленно напялили их, Леннон опустил уши, его примеру последовали остальные, и все четверо стали показывать друг на друга пальцами и ржать. А Маккартни расхулиганился до того, что схватил висевшую на вешалке каракулевую папаху из генеральской формы негенерала Васнецова и, сдернув с себя только что полученную бобровую шапку, нахлобучил головной убор высшего офицера на свой волосатый котелок. Тут уж ржачка началась совсем по-детски непосредственная. Затем будущий сэр Пол попросил у Васнецова звезду с его папахи. Тот усмехнулся, но принялся отвинчивать. Не жалко, все равно форма не его, подлежит после проведения операции сдаче на склад, а уж за утерю звездочки он как-нибудь перед местной финхозчастью отчитается. Маккартни принял красную звезду от негенерала с преувеличенным почтением, словно ему вручали Звезду Героя Советского Союза. Затем нацепил ее на меховую русскую шапку, а оную водрузил на свою башку и громовым голосом, вытянувшись во фрунт, скомандовал: «Отряд! Равняйсь! Смирно!» Остальные трое, и даже независимый Леннон, и глубоко расстроенный Харрисон, повскакивали и, выпучив глаза, отдали пока-еще-не-сэру честь. Затем снова покатились со смеху.

Васнецов наблюдал за гостями со снисходительной улыбкой, как за расшалившимися детьми. Девчонки, Нина с Наташей, смотрели на парней во все глаза: всемирные знаменитости, великие музыканты – а ведут себя как мальчишки! И даже официантки, нарушая инструкцию, не вышли из столовой, столпились в дверях, глазели на битлов, по-доброму пересмеиваясь. И те две, кто сумел договориться, чувствовали даже материнскую нежность, и в хорошеньких головках обеих промелькнуло нечто вроде: «Да они все хороши! Я бы каждому отдалась, не глядя и безо всякого задания!»

Да, господа Леннон и Харрисон также не желали коротать предстоящую ночь в одиночестве. Тем более что советские красотки сами напрашиваются. Нина с Наташей и не заметили, как и мистер Леннон, и мистер Харрисон ухитрились во всеобщей кутерьме шепнуть обслуживающим их официанткам по паре слов. После чего те, потупив глаза послушно и заученно покраснели. Зато переговорчики объектов со специальным персоналом прекрасно видел Петр Ильич и был ими весьма доволен. Единственное, что укрылось от его взглядов, – с кем же вошли в контакт господа Маккартни и Старки? Неужели они не решились воспользоваться великолепной возможностью отведать любви русских девчонок? Но он даже не мог предположить, отчего не обращают внимания на официанток двое из квартета – воистину, родительское сердце иногда бывает слепо!..

Впрочем, после того, как обед закончился и официантки взялись провожать высоких гостей в отведенные им покои, «генерал» главное, о чем позаботился, – о своих девочках и их целомудренности. Он оделся, помог нацепить шубки дочерям – названой и своей – и лично пошел провожать их в ДОС – дом офицерского состава.

На улице сияли и искрились фонари, блистал снег, и пар от дыхания поднимался вверх, к могучим кронам елей и сосен, росших вокруг генеральского домика.

В ДОСе, находящемся на расстоянии пары сотен метров от обители музыкантов, девочкам, даже при всем уважении к неограниченным полномочиям Васнецова, отвели одну комнату на двоих. И без того в гостинице в связи с нагрянувшими отовсюду по случаю спецоперации гостями свободных мест не осталось. Две койки, платяной шкаф, два стула, репродуктор и рукомойник – вот все удобства, на которые могли рассчитывать девочки. Кровати заправлены по стойке «смирно», вафельные полотенца висят ровно посередине их спинок. Туалет – в конце коридора, душ с теплой водой функционирует от двадцати ноль-ноль до двадцати двух ноль-ноль и с семи до восьми утра. Впрочем, даже внучка члена Политбюро посещала пионерские лагеря и спартанской обстановке не удивилась. А дочь простого работника ЦК – тем более.

Васнецов показал им номер, галантно помог каждой раздеться, а затем хитрый родитель, хоть и не вызывали у него девочки особых подозрений, для надежности взял в охапку обе шубки и вышел из комнаты с каждовечерней своей присказкой: «Спокочи ночи, спи до полночи, а с полночи вставай и камни ворочай».

– Папка! – возмущенно закричала ему вслед Наташа. – Ты куда наши шубы понес?!

Однако тот сделал вид, будто бы не заметил гневной реплики дочери, выскользнул из двери – и был таков. Когда Наталья высунулась в коридор, отец где-то вдалеке спускался по лестнице, причем от взгляда девушки его фигура перекрывалась мощным торсом постороннего мужика, следующего по коридору в пижамной паре, с влажными волосами и вафельным полотенцем на плече. Кричать на всю гостиницу показалось ей решительно невозможно, и тогда девушка, вернувшись в келью, гневно воскликнула, отчасти подражая собственной матери:

– Подлец! Как он может так поступать с нами! Каков мерзавец!

– Оставь ругаться на него, это же твой батя, – несколько меланхолично отмахнулась Нина.

– Что будем делать?

– А что ты предлагаешь?

– Я пойду на разведку.

– А какой смысл?

– Ты собираешься торчать весь вечер здесь?

– Хочешь сбежать?

– Конечно! Неужели нас остановят какие-то шубы!

Наташа порывисто подошла к окну, откинула штору ядовито-красного цвета. Их предусмотрительно поселили не на первом, а на втором этаже, не упорхнут, мол, голубки, – однако не учли, что прямо под окном девичьей светелки расстилался покрытый снегом козырек подъезда. Выпрыгнуть туда ничего не стоило. Потом один хороший скачок вниз, в сугроб – и путь открыт.

Наташа решительно рванула на себя створку окна. Захрустела разрываемая бумага, полезла вата, коими персонал воинской гостиницы защищал щели от проникновения лютого Мороза Иваныча. Порыв холоднющего воздуха, крепкий, как коньяк или нашатырь, ворвался в комнату.

– На волю! В пампасы! – вдохновенно процитировала Наташа чрезвычайно популярного тогда в школьных и студенческих кругах «Золотого теленка» и встала на подоконник. Нина не захотела от нее отставать. Сердце у нее замерло, однако она сказала себе «была – не была» – и последовала за подругой.

Неизвестно, что больше двигало девочками в их безрассудном побеге: желание насолить взрослым? Чувство куража, подогретого крымским портвейном (когда Васнецов выходил из столовой, обеим удалось хватить по бокалу)? Стремление не ударить в грязь лицом перед подругой, показаться более удалыми, чем они есть на самом деле? Юношеская тяга ко всему запретному – которая в их случае усиливалась идейными и эстетическими табу? Кто знает, что подействовало конкретно и в большей степени, и что уж тут умствовать! Одно ясно: в их порыве, в их полете страсти именно к музыкантам было не более десяти процентов.

Однако если бы нас попросили нарисовать картину самой яркой, обнаженной и чистой любви – мы б изобразили двух девочек, которые в одних свитерках и юбочках выше колен стремглав несутся по заснеженной аллее военного городка, лица их раскраснелись и полны азарта, и пар поднимается от их фигур в бесконечные звездные дебри дальневосточной ночи…

А в то же самое время негенерал Васнецов возвратился в генеральский домик и совершал обход своих владений. Усталые официантки пили на кухне чай и попытались неловко спрятать порасхищенную с банкетного стола недопитую бутылку армянского коньяку. «Продолжайте, продолжайте», – по-отечески махнул им рукой Петр Ильич. Он, разумеется, подметил, что двух подавальщиц в компании недоставало – и как раз тех, что перемигивались с господами Ленноном и Харрисоном. Цекист покинул кухню. Разумеется, он знал о существовании комнаты с аппаратурой прослушки, но, как порядочный человек, не желал уподобляться беспардонным амурным соглядатаям и просто неспешно прогулялся по коридору. В комнатах, отведенных для мистеров Маккартни и Старра, было до странности тихо. В номерах двоих других битлов, как и ожидалось, раздавались возня и смех. Операция развивалась по плану. Ну, или, если быть честным перед самим собой, почти по плану. Главный разговор, ответ на основной и коренной вопрос: «Поедут ли битлы в тур по России?» – негенерал, верный народному принципу «утро вечера мудренее» – отложил, чтоб спросить ребят на свежую голову. Он, во всяком случае, сделал все от себя зависящее. Теперь должны постараться девчонки, чтобы парни не захотели от них отлепляться. Вот только почему никого не выбрали Пол и Ринго?

Размышляя об этом, в конце коридора очень ответственный работник столкнулся нос к носу с Марусей. Девушка сделала вид, что встреча произошла нечаянно, однако она, разумеется, Васнецова ждала. «Ах», – молвила она, чуть не налетев на него. А потом, потупившись, вдруг сказала:

– Вы меня извините, Петр Ильич.

– За что?

– За то, что я недосмотрела. За туалетной комнатой. Я постаралась все исправить, насколько смогла. Хотите посмотреть?

– Нет, не хочу, – улыбнулся негенерал.

– И все же… Может, вам опять не понравится? К тому же завтра… Вдруг они туда снова пойдут? После завтрака? И опять хихикать будут – я же слышала, не маленькая, поняла, над чем… А я им в их персональных умывалках так же, как тут, устроила. И вам в номере тоже. Давайте поглядим. Ведь если что опять не так, я смогу, наверное, успеть переделать. До утра время еще есть. Надо, чтоб без сучка все прошло, а то и вправду подумают, что мы дикие.

– Ну ладно, – согласился Васнецов.

Как-то случилось, что ближайшей к ним оказалась именно его комната, и они с Марусей вошли в нее и заглянули с инспекционной целью в ванную комнату.

Газеты оказалась заменены на срывы бумаги из близлежащей типографии – девственно чистые, не обезображенные свинцовыми отпечатками букв и фотокарточек.

– Я в райцентр за ней посылала, – похвасталась Маруся. – Главного редактора «Ленинского знамени» с постели подняли.

– А специальная туалетная бумага где? Ведь именно ею, знаете ли, сейчас пользуются на Западе?

– Я обзвонила все склады Владивостока, Хабаровска и Комсомольска, – с готовностью доложила девушка. – Нигде нет ни одного рулончика. А из Москвы, даже спецсамолетом, все равно завезти не успели бы.

– Ладно, сойдет пока и так, – советнику Брежнева ничего не оставалось делать, кроме как скупо похвалить старшего лейтенанта. – Но теперь ты понимаешь, что в нашем деле мелочей не бывает?

– Так точно!

– И чтобы к нашей поездке все было исправлено!

– Слушаюсь, Петр Ильич. А разрешите спросить?

– Спрашивайте.

– Битлы точно по стране поедут?

– А вот это пока не ваше дело, – нахмурился товарищ Васнецов.

– Виновата.

– Ничего. Молодец, что стараешься.

От похвалы девушка зарделась, а потом указала на два вафельных полотенца, висящие рядом с умывальником: «Вот».

Васнецов хотел было сказать, что ценит, когда работники умеют не просто признавать свои ошибки, но и оперативно исправлять их. Однако пристально глянул на подчиненную – а она… Она смотрела на него так откровенно, со столь очевидным вызовом, загородив своим телом выход из тесной ванной, что Петру Ильичу просто ничего не оставалось делать, кроме как обнять обеими руками девушку за талию. Та чуть задрожала, но одновременно и обмякла в его объятиях.

– Ох, я так волновалась из-за своих ошибок, – промолвила она и преклонила голову на грудь Васнецову. Снизу вверх глянула на него зовущим и все разрешающим взглядом – и тот, разумеется, поцеловал ее.

…Поэтому не только по-английски шептали голоса в ту ночь в комнатах генеральского домика. В одной из них, не стесняясь, говорили по-русски и даже стонали, взрыкивали, задыхались. И наплевать на прослушку – Васнецов хорошо знал советские повадки – если не рушится семья и нет заявлений в партком, блуд не только возможен, но порой необходим для установления более тесных контактов внутри трудового коллектива. А Маруся вообще воспринимала постельные рапсодии с вышестоящими начальниками как средство номер один для заглаживания собственных ошибок и продвижения по службе. А с Петром Ильичом (теперь – с Петенькой) ей вообще повезло: шутка ли, из Москвы, из ЦК, личный помощник самого Брежнева! Да он такое ускорение может ей придать – полетишь на седьмое небо, на околоземную орбиту!

– Милый, какой же ты сильный, – поэтому шептала она, – какой красивый…

 

9. Предначертанное расставание

Те же персоны, то же место

А время – пятью часами позднее

Не зря, ох, не зря крутились в ту ночь в гостевом домике Комсомольска-17 гэбэшные магнитофоны! Много, очень много интересного они записали – не слыханного в комнатах, где маршалы останавливались и главкомы, а вот музыканты, тем более англичане – до сих пор никогда.

Несся шепот из номера сто четыре:

– Моя дорогая, я буду нежен, аккуратен, я исцелую тебя везде, я подарю тебе радость, одну ее, только ее, ну, вот видишь, как хорошо, только радость, только любовь и ничего, кроме любви!..

Ему вторила комната сто один:

– Я заберу тебя с собой, мы будем вместе под небом Альбиона бродить под шотландскими дождями и по Тауэру, и загорать на Брайтоне, и поедем на Лазурный Берег, и в столицу хиппи Сан-Франциско, и я представлю тебя королеве, и ты, только ты, будешь моей королевой…

А в то же самое время Аксинья из штаба докладывала Рыгину:

– Они легли.

И Рыгин решил, что делать, и отважился действовать – совершил отчаянный поступок – эх, грудь в крестах или голова в кустах! – набрал по «вертушке», напрямую, номер Устина Акимовича Навагина, члена Политбюро, личного друга Генерального секретаря. Сейчас в Москве шесть вечера, будем надеяться, он в кабинете – а потом не забудет его, верного владивостокского служаку.

– Устин Акимыч, это полковник Рыгин, начальник УКГБ Приморья. Я решился побеспокоить вас в связи с делом чрезвычайной важности. Оно касается вас лично.

– Слушаю.

– Речь идет о вашей внучке, Нине…

– Что с ней?!

– Она жива-здорова, но она в беде.

– Что с ней? Почему Владивосток?! Она же в Киеве, на экскурсии!

– Никак нет, товарищ член Политбюро!

И далее открытым текстом: операция «Моряк», Васнецов, буржуазные музыканты, дом приемов, девочки, объятия…

– Что?! – взревел Устин Акимыч, потребовал подробностей – кто и почему позволил, а потом бросил трубку и стал звонить лично Леониду Ильичу.

 

10. Отступление (типа Льва Толстого)

Прошло сорок с лишним лет

Наши дни

Синичкин Павел Сергеевич

– А что было дальше?

– Дальше… – старый партаппаратчик слегка завис. – Что было дальше…

Мы на самой малой скорости прогуливались с ним по асфальтированным дорожкам дачного поселка Щербаковка, где он доживал свой век. Кажется, восьмидесятичетырехлетний старец обрадовался возможности излить душу и разоткровенничался.

– Мне Леонид Ильич под утро позвонил прямо туда, в домик… Он был страшен в гневе… И до конца жизни так меня и не простил. Но и не преследовал, слава богу. Хороший был человек. И мудрый.

Внешняя канва жизни Петра Ильича была мне известна. В шестьдесят девятом его вывели из аппарата ЦК. Он стал трудиться на незначительных партийных должностях. Потом дослужился-таки снова до загранки – его отправили в представительство СССР при ООН. Однако настоящую карьеру Васнецов сделал уже при Горбачеве. Короткое, самое последнее время существования партии был даже членом Политбюро. С 1991 года – персональный пенсионер. Дачу у него не отобрали.

– А что битлы?

– А что – битлы? – ответил вопросом на вопрос негенерал. – Посадили их в тот же самолет. И утром отправили в Токио. А потом они полетели в Дели.

– А почему же они никогда ни словечка не рассказали о той истории?

– Мы им велели молчать. Сказали, если они молвят хоть одно слово о том, что случилось, мы обнародуем пленки с записями их ночных забав. А они все женатыми тогда были… Да и не нужен им был ярлык агентов КГБ.

– Вы говорите: мы велели молчать. Мы – это вы лично?

Старик задумчиво пожевал губами, пошевелил мохнатыми седыми бровями. Потом признал – что ему теперь терять, чего уж стыдиться на пороге гроба!

– Да, сказал им я.

– А девочки?

– Что – девочки?

– Как отреагировали они? Плакали?

– Они к тому времени уже летели спецрейсом в Москву.

– А потом? Вы с ними никогда не обсуждали то, что случилось?

– Никогда.

– А как сложилась судьба обеих?

Опять – губами пожевал, бровями пошевелил.

– Это – отдельная история. Длинная.

– Я не спешу.

– В другой раз.

– А что стало с прочими участниками операции?

– Кого вы имеете в виду?

– Ну, тех стукачек, к примеру – Марусю, Аксинью.

– Это тоже совсем другая история, – отчеканил Васнецов, – и я ее рассказывать вам не намерен.

– А, вот интересно, полковник Рыгин?

– Устин Акимыч полковника Рыгина не забыл. Он добился, чтобы того перевели в Москву, в центральный аппарат КГБ. Ушел в резерв генералом. Да вскоре умер. Инсульт, года четыре лежал в ЦКБ парализованный.

– Вы по битлам скучаете? – спросил я неожиданно для самого себя. Получилось довольно глупо. Но Васнецов вдруг ответил по-молодецки бодро и с улыбкой:

– Конечно, скучаю.

– А почему?

– Знаете, если б та поездка «Битлз» по СССР, что мы с Леонидом Ильичом планировали, состоялась, все у нас в стране пошло бы по-другому…

– Что вы имеете в виду?

И Петр Ильич вдруг начал страстно объяснять – мне, досужему частному сыщику, который пытался разговорить его совсем по другой теме. Выступал он прямо как по писаному – словно с трибуны съезда партийного вещал:

– Видите ли, Павел, выстраданная нами с Леонидом Ильичом операция «Моряк» стала своего рода апогеем в развитии Советского Союза. Именно тогда Страна Советов дошла до высшей точки своего подъема, когда всем нам на короткое (к сожалению) время вдруг стало казаться, что лучше и краше нашей державы ничего на свете и нет. Что нам все подвластно: и космос, и Мировой океан, и к Кремлю стекаются народы, а даже в райцентрах лежит свободно в магазинах мясо и масло… Но вот провалилась вербовка битлов в феврале тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года – из-за пустяка, из-за ерунды! Из-за глупости девичьей, из-за стукача Рыгина! И вскоре все в стране, словно цепляясь одно за другое, покатилось к черту… И закончилась наша история тем, что под католическое Рождество девяносто первого года, специально будто в подарок западным лидерам, Горбачев спустил развевавшееся над Кремлем красное знамя… И впрямь, Паша! Вы посмотрите сами: битлы взлетели над Кырыштымом и взяли курс на Японию в феврале тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, а спустя месяц, двадцать седьмого марта, погиб Гагарин. А еще ровно через год, в феврале шестьдесят девятого, взорвалась на Байконуре Н1 – будущая лунная ракета «Раскат». И стало ясно, что мы не станем первыми на Луне. И уже в июле следующего, шестьдесят девятого, американцы, высадившиеся на поверхности естественного спутника Земли, окончательно и бесповоротно поставили крест на нашем лидерстве в космосе… А до того, в августе шестьдесят восьмого, Политбюро решило ввести войска в Чехословакию – и эта акция хоть и закончилась в военном отношении блестяще и продемонстрировала могущество Советского Союза, показала всем (включая и меня), что с надеждами на реформы и на социализм с человеческим лицом покончено. И сразу начался отнюдь не расцвет искусств (а он, как я надеялся, случился бы в результате поездки битлов по стране), а, напротив, зажим во всех сферах. И большинство мало-мальски заметных художников были не мытьем, так катаньем вышвырнуты из страны: Ростропович, Вишневская и Солженицын, Любимов и Аксенов, Войнович, Бродский и Гладилин… А оставшиеся либо фиги режиму показывали, антисоветчину сочиняли, либо настолько фальшиво осанну пели, что блевать от них хотелось… А отсюда – эрозия и постепенный крах наших идей. Если в шестидесятые в социализм верили десятки, даже сотни миллионов людей, то в восьмидесятые не верил уже никто. И ничем не закончились экономические реформы Косыгина… И хватил удар дорогого Леонида Ильича, после чего он окончательно потерял критичность мышления и стал по-детски радоваться каждому новому орденочку… А потом посыпалось, полетело, словно с горы: Афганистан и бойкот Олимпиады. Смерть дряхлого Брежнева. Воцарение на краткий, в историческом плане, миг еще более дряхлых Андропова и Черненко. Затем – антиалкогольная кампания и безуспешная попытка ускорением и перестройкой подстегнуть стареющую клячу экономики… А потом, несмотря на перестройку, которую мы с Михал Сергеичем запустили, оказалось, что болезнь зашла слишком далеко и ничего изменить нельзя. Чернобыль, «Адмирал Нахимов», бунты и кровь на окраинах, демонстрации в столицах… И закончилась история тем, что над Кремлем мы в бессилии спустили алый стяг… Что ж! Как человек, бывает, к своему пятидесятилетию достигает пика сил, возможностей и желаний – так и наша страна к пятидесятому году своего существования, аккурат к приезду битлов, достигла максимального могущества – после чего стала сдавать, коснеть, впадать в лихоманку и лихорадку, чтобы помереть, в итоге, в девяносто первом, на семьдесят четвертом году жизни…

Хоть и касался спич Петра Ильича совершенно чуждых для меня тем типа истории и политики, я заслушался. Умеет излагать мощный старик! И совсем он не в маразме. Однако я-то не историк. И не корреспондент. Я обычный частный сыщик. И меня интересовали иные, более приземленные темы.

 

11. Утро после трудного дня

Сорок два года назад. Февраль 1968 года

СССР, Хабаровский край,

военный городок Комсомольск-17

Васнецова Наталья

Она провалилась, улетела, – а когда вынырнула из черной-пречерной ямы, в первую секунду не могла понять: где она? А потом вдруг увидела чужую постель и себя в ней, и свои разбросанные вещи на полу, и рассвет, чуть брезжущий за казенными гардинами, – и в мгновение все поняла. И ее обожгло острой краской стыда: она! В постели! У мужчины! У иностранца! И пусть он знаменит, пусть он мечта всех девчонок на планете, и пусть он вчера шептал ей о любви – но все равно: какой позор! Как она позволила ему?! Как она позволила – себе?!

Номера, в которые поселили битлов, оказались двухкомнатными. Помимо спален, были здесь еще небольшие гостиные – с диваном, журнальным столиком и электрическим самоваром. И вот оттуда слышались чей-то негромкий голос и гитарный перебор. Наташа не стала одеваться. Она просто закуталась в простыню. В конце концов, он видел все прошлой ночью и трогал всюду. И его прикосновения, надо признаться, были прекрасны – не то что дрожащие лапанья похотливых одноклассников. Ей и стыдно было, и не хотелось с ним расставаться, и хотелось чего-то еще, большего, по сравнению с тем, что она получила прошлым вечером.

Девушка отворила дверь в гостиную. Он сидел в кресле, с голым торсом, босой, но в джинсах. В пепельнице дымилась сигарета. На коленях он держал гитару, притоптывал босой ногой, наигрывал и напевал. Он увидел ее, расплылся в улыбке: «О, Натали!» А ей опять стыдно стало – что он подумает о ней, обо всех советских девушках в ее лице! Но он не дал ей возможности помучиться угрызениями. Немедленно воскликнул: «Я написал песню! Я посвящаю ее тебе, Ната!»

И, безо всякой паузы, не давая ей возможности вклиниться с вопросом или разговором, заиграл и запел: обычным, ничуть не выдающимся, но берущим за душу баритоном. А она села на диван и стала жадно впитывать его слова, его песню – ей, конечно, уже посвящали стихи, одноклассник бросил однажды в почтовый ящик Васнецовых целую поэму. Но что тут сравнивать! Тут для нее пел и играл один из битлов песню, написанную лично для нее! У кого хочешь могла голова закружиться – у нее и закружилась. Она прослушала сонг в тумане восхищения и стыда, запомнила только пару слов: «Натали», «сноувайт», «сноу-гёл», «сноу-вайф».

А потом – случаются ведь в жизни великие озарения, не все дурочкой, малолетней жертвой ей себя чувствовать! Она схватила с письменного стола листок и карандаш, положенный здесь на случай, если кого-то из московских генералов и конструкторов осенит гениальная идея о повышении обороноспособности Отечества. Даже в самом страшном сне не мог предположить начальник ФХЧ (финансово-хозяйственной части), что любовно заточенные карандаши будут использоваться в генеральском домике для записывания популярных песен, с помощью которых вероятный противник разлагает как собственную, так и советскую молодежь. Да еще записывать их будут – на казенной бумаге! – из первых, что называется, уст!

И Наташа попросила:

– Спой еще раз.

И когда он охотно вновь стал петь, бросилась записывать за ним и слова и аккорды песни – зря она, что ли, на УПК занималась стенографией и машинописью, а помимо фоно осваивала еще и гитару. И когда он закончил – песня уже была схвачена – заперта в клетку букв, слов и аккордов.

– Подпишись, – сказала она ему, протягивая листок. И он подписался, и поставил число, и сверху написал: «Для Натали, моей дорогой русской Белоснежки». А когда царственным жестом протянул ей назад листок, сказал:

– Ну вот, можешь считать, что ты себя обеспечила.

– Почему это? – не поняла она.

– Мои автографы уже недешево стоят у знатоков. А тут – целая песня.

– Не забывай, что ты находишься в Советском Союзе, – усмехнулась девушка. – Здесь автограф модного буржуазного музыканта не может принести ничего, кроме неприятностей.

– Тогда давай листок назад, – предложил, улыбаясь, он. – Я подарю эту песню какой-нибудь другой девчонке.

– Нет уж! Что подарено, то подарено! А если ты эту песенку еще кому-нибудь посвятишь – я тебя из-под земли достану и выцарапаю оба твоих бесстыжих глаза!

– Ах, так! – воскликнул он.

– Да, так! – сказала она.

Он вскочил и заключил ее в свои объятия. А потом позволил соскользнуть простыне, отбросил ее, подхватил Наталью на руки и отнес в постель.

…И сколько она потом ни интересовалась дискографией «Битлз» – сначала как цельной группы, а позже каждым музыкантом в отдельности, ни разу ей не довелось услышать еще раз ту песню, что она записала ледяным морозным утром в феврале шестьдесят восьмого года. Скорее всего (заключила она, понимая его и вправду легкомысленный характер), он о своем потенциальном хите просто-напросто забыл. Так и остался листок, заложенный в ее «Энциклопедический словарь» на букву «б» («Битлз»), единственным свидетельством того, что песня «Сноувайт Натали» когда-то существовала на свете.

 

Часть II

Дочка

 

12. Пограничный жезл

Двадцать четыре года назад. Август 1986 года

СССР, Черноморское побережье Кавказа

Монина Юлия Валерьевна

Звезды насмешливо перемигивались в вышине. До рассвета и тепла (по словам поэта) оставалось еще тысячелетие, однако южная ночь оказалась столь горячей, что порой думалось: пусть она длится! Пусть и вовсе не рассветает!

Время от времени по черной поверхности моря проносился ослепительный прожекторный луч: доблестные советские пограничники следили, чтобы никто не проник на территорию социалистического лагеря, а еще пуще – чтобы никто его, лагерь, не покинул. Когда луч подбегал ближе, обнаженные парень и девушка пригибались и полностью скрывались за огромным валуном – казалось, специально созданным для того, чтобы уберегать от посторонних глаз контрабандистов и влюбленных. Их и не замечали. А может, видели – но патрулю было лень идти и выгонять молодежь с берега. Советский Союз потихоньку рассыпался, об этом пока еще никто не подозревал, но даже элементарные процедуры, как то: проверка документов у подозрительных лиц в пограничном районе – исполнялись через пень-колоду, а порой не выполнялись вовсе.

Юноша по имени Михаил чувствовал себя здоровым, веселым и бодрым – как только может чувствовать себя восемнадцатилетний парень после трех ну очень близких встреч с прекрасной девушкой. Из благодарности за ее податливость и страстность он даже готов был выслушать странный и казавшийся бесконечным (хоть и занимательным) рассказ подруги.

Переживания Юлии в то же самое время были, как водится у девушек, гораздо многообразнее и сложнее. Она, конечно, любила красавчика Мишу и была счастлива от того, что добилась своего и он принадлежит ей. Довольно приятным оказалась для Юлии-Джулии и телесное родство с ним. Однако сейчас, дойдя до самой крайней близости, она особенно остро понимала, что Михаил – довольно ограниченный и недалекий шалопай – ей, по большому счету, совсем не пара. И еще она чувствовала, что, возможно, сегодняшняя первая ночь станет для них обоих и последней. Кому, как не случайному попутчику, поведать историю, которую не рассказывала еще никогда и никому.

– Ну, ты заливаешь!.. – воскликнул наконец Мишка.

– В каком смысле – заливаешь? – голос Юлии заледенел.

– Ты прям писательница настоящая! Тебе бы романы строчить заместо Дюма.

– Не веришь?! – Девушка вдруг рассвирепела.

– Чему верить-то? Охо-хо! Этой бодяге про битлов?

Юлия вскочила с подстилки, схватила из-под ног огромный округлый камень и даже слегка обозначила замах в сторону возлюбленного.

– Ты не веришь?! Ты – мне?!

– Э-э, потише!

Юлия нагая, с камнем в руке, выглядела по-настоящему разгневанной, словно амазонка или Артемида. Впрочем, юноша слыхал только, причем краем уха, про амазонок, а в античных богах совершенно не разбирался, и об Артемиде понятия не имел. Однако чутье подсказывало: он очень легко может получить сейчас булыжником в висок.

– Все-все-все! – пошел он на попятный. – Я верю тебе, верю!

– А я, – девушка по-прежнему выглядела разъяренной, – не верю тебе и в искренность твоих извинений, лживая свинья! Ну-ка, становись на колени! Проси пощады!

– Что ты творишь! – проворчал парень и вполголоса добавил: – Бешеная…

– На колени! – воскликнула девушка. – Не понял, что ли?

– Да что ты, что ты… – не на шутку испугался юноша.

– Я тебе сказала: на колени!

– Брось, Юлия…

– Хоть брось, хоть подними! Я сказала: на колени! И проси прощения!

– Ну, ладно, если тебе так хочется… – проворчал Михаил.

Он встал, одеяло упало с его плеч, и он, красивый, узкокостный, идеально сложенный, опустился у ее ног на колени.

– Вот так-то… – прошептала она. – А теперь повторяй: я – больше – никогда – не буду.

И вдруг она увидела, что у коленопреклоненного Миши стал восставать его, так сказать, нефритовый стержень. Может, он был, подобно многим красавчикам, человеком слабым и склонным к мазохизму – а может, на него подействовало лицезрение голой, совершенной и разгневанной Юлии во весь ее рост. Неважно почему, однако факт оставался фактом: эрекция у юноши становилась все мощнее. А уж когда он смиренно произнес: «Прости меня, подлеца…» – и вовсе достигла апогея.

– Ноги целуй королеве, – царственно произнесла девушка.

Он наклонился и покорно стал покрывать ее ступни поцелуями. Тут желание снизошло и к ней. Она запустила руки в его волосы и стала ерошить их. Он схватился руками за ее бедра и стал торопливо целовать Юлины голени, затем колени, а потом начал подниматься своими губами все выше, выше…

…Сколько еще оставалось до рассвета? И вправду тысячелетие? Или полчаса? На юге никогда точно не скажешь. Здесь вам не средняя полоса, когда день загорается (а потом затухает) не спеша, медленно, словно делая всем большущее одолжение. Тут рассветает в полчаса – равно как и темнеет. Часов наша парочка не наблюдала, просто потому, что у обоих они отсутствовали, и на мгновение и им, и ею (вот еще одна награда за плотскую любовь!) вдруг овладело восхитительное чувство, будто они находятся вне времени и даже вне пространства. Впрочем, пространство все-таки о себе напоминало булыжниками на берегу, которые они стали ощущать (после того, как вернулись из путешествия на звезды) каждый всем своим телом. Парень достал сигарету, прикурил, с гордой усталостью выпустил дым. Потом передал ее девушке – в те времена курили, как и пили, практически все.

– Ну, что там было дальше? – вдруг спросил он.

– Ты ж не веришь, – ехидненько заметила она.

– Почему не верю? – Он постарался говорить как можно убедительнее. – Очень даже верю.

– Ладно, забудь. Дальше придумывать надоело.

– Значит, все-таки вранье, – удовлетворенно сказал юноша. – Но ты, однако, талант. Звучит очень складненько.

– Я в твоих комплиментах не нуждаюсь.

– Да ладно, трави дальше. Правда интересно.

– Оставь, пожалуйста, свой снисходительный тон. И жаргона я не люблю. Не «трави», а рассказывай.

– Ну, рассказывай.

– И без всяких «ну»!

– О, простите, моя королева, – воскликнул парень, – извините недостойного раба вашего. – Он понадеялся, что самоуничижение сработает еще раз и ему снова обломится – однако преодолеть законы природы не в состоянии даже самый гиперсексуальный юнец.

– То-то же, – промурлыкала она.

 

13. Под венец

Восемнадцатью годами ранее

Апрель 1968 года

СССР, Москва

Васнецова Наташа

Валентина Петровна Васнецова всегда старалась поддерживать со своей дочерью Натальей тоже Петровной доверительные отношения. И девочка охотно шла ей навстречу, делилась, рассказывала. О многом – однако все-таки не обо всем. Поэтому, к сожалению, для матери оставалось тайной за семью печатями то, что произошло с Натальей на далеком забайкальском аэродроме Кырыштым. Хотя по настроению, то слезливому, то радостному, она догадывалась – что-то произошло. Как назло, хранил молчание и муж. У него вообще начались неприятности, Петр Ильич стал раздражителен и хмур – жена опасалась спросить его лишний раз, подогревать ли суп, не говоря уж о более сложных и отвлеченных материях.

Тем ценнее оказался момент, когда Наташа, вернувшись в субботу из школы, вдруг, даже не переодевшись в домашнее из школьной формы, пришла к ней на кухню и сказала:

– Мамочка, я хочу с тобой поговорить.

– Конечно, милая.

Васнецова-старшая как раз раскатывала тесто: надо же хоть чем-то поднять настроение мужу, побаловать его на выходные любимым «наполеоном» на четырнадцати коржах.

А Наталья села на табуреточку за кухонный стол и вдруг зарыдала. Она закрыла лицо ладонями и плакала, плакала… Валентина Петровна кинулась к ней, прижалась – жаль не могла обнять, руки все в муке.

– Ну что ты, миленькая, что ты, – причитала она, словно дочка была неразумной детсадовкой. – Все пройдет, я с тобой, ну что случилось, до свадьбы заживет…

При слове «свадьба» девочка стала рыдать еще горше, и в душу матери закрадывались смутные и горькие подозрения. Нет, не может быть!..

– Что, милая, что? – спрашивала она, обнимая дочь, и плевать, что измазала ей плечо мукой, отряхнем. – Что-то было, да?

Девочка быстро и отчаянно закивала, и внутри у Васнецовой-старшей все обмерло. И еще у нее, наверное, появилась способность к ясновидению, потому что она спросила:

– Там, на Дальнем Востоке?

Дочка опять стала отчаянно кивать, словно торопилась признаться во всем, пока хватает духа.

– Это – один из них, да? – прозревши сердцем, спросила мама.

– Да-а-а… – проныла сквозь слезы Наташа.

– Ох, мерзавцы! Что за подлецы! – воскликнула Васнецова-старшая. – И что теперь? Есть последствия, да?

И сердце у нее совсем уж наполнилось горем и печалью, потому что ее любимая маленькая девочка вновь кивнула.

Матери захотелось взвыть, надавать пощечин дочери, удариться головой о стену – но разумом она понимала: ничего подобного делать не следует, поэтому только оторвала свои руки от Натальи и впилась ногтями в собственные ладони. Боль привела ее в чувство, исцелила от гнева, а тут и девочка ее маленькая перестала рыдать, и тогда Валентина бодро сказала:

– Ладно. Что случилось – то случилось. Давай пить чай.

– К черту чай! – экспансивно воскликнула дочь. – Не хочу я ничего!

– Ну, будет, будет. Произошедшее еще не повод от маминого чая отказываться. «Наполеон» пока не готов, но ничего, я конфеточек шоколадных купила.

– А обед? – вдруг улыбнулась заплаканная Наташа.

– Обед, как ты сказала, ко всем чертям! – бодро воскликнула мать. – Будем пить чай и объедаться сладеньким!

А потом, когда слезы пролились, рыдания окончились и состоялся катарсис (выражаясь по-научному, а в переводе: очищение, освобождение от скверны), обе женщины, юная и мудрая, обнялись и утерли друг дружке слезы. Они ощущали небывалое родство друг с другом – чувство, которого стремятся добиться от своих зрителей-слушателей театральные режиссеры, буржуазные политики и религиозные деятели, – ради чего и затевают те самые катарсисы. Сейчас взаимопонимание, взаимопрощение и душевность словно пронизывали атмосферу на четырнадцатиметровой кухне Васнецовых.

– Что будем делать, Наташенька? – с особенной, чрезвычайно теплой интонацией поинтересовалась мама.

– Ну… Ну, можно ведь избавиться… – Ната и сейчас смущалась, но, надо заметить, до совместных слез с матерью она бы и выговорить не смогла ни слова на сию щепетильную тему. – Ты ведь сможешь договориться так, чтобы мне не было больно? Под наркозом?

– Ты что же, аборт хочешь делать? – тихим, сострадательным шепотом спросила старшая Васнецова.

– А что еще-то? – растерянно вопросила Наталья.

– Не надо, милая! – Мать умоляюще сложила руки перед грудью и подалась вперед, к дочери. – Прошу тебя, не надо! Не отмолишь ведь потом, и Бог накажет!

Если б не общий, один на двоих, плач, вряд ли их разговор протекал бы в столь мягкой и доверительной манере. Тема, верно, осталась бы той же – да о чем еще им сейчас говорить! – однако и слова, и интонации оказались бы другими: возможно, более резкими, более непримиримыми. Но теперь мама с дочерью беседовали как соучастницы, как заговорщицы, как бесконечно близкие друг другу люди.

– Бога ведь нету, – довольно жалко проговорила комсомолка.

– А кто знает, доченька, кто знает, – вздохнула член КПСС с 1957 года и секретарь партийного бюро факультета.

– И что же мне делать? – растерянно прошептала Наташа. – Рожать?

– Рожать! – безапелляционно проговорила Валентина Петровна.

– Но как? – поразилась девочка. – А школа? Институт? И – без мужа?

– А что институт?! – бодро воскликнула мать. – Подумаешь! Я тебя тоже, знаешь ли, на третьем курсе родила. И ничего – мы с папой справились. И теперь справимся. Будем помогать тебе. Мы с Петром Ильичом, знаешь ли, о внуках подумывали. Правда, не рассчитывали, что так скоро. Ну, ничего – как говорят в тюрьме: раньше сядешь, раньше выйдешь!

– Неужели ты действительно хочешь, чтобы я родила?

– Естественно! А со школой и вузом мы утрясем. Понадейся на нас с папой. Да и с мужем твоим будущим, сердцем чую, тоже все устроится.

– Как? – недоверчиво улыбнулась Наталья. – Как с ним устроится?

– Давай все ж таки почаевничаем, и я тебе объясню, что к чему.

Небольшую паузу, которую взяла Валентина Петровна, пока ставила на конфорку чайник, вытаскивала из холодильника и выкладывала в вазочку конфеты, она использовала, чтобы обдумать: готова ли ее дочь к тому, чтобы воспользоваться маленькой женской хитростью? Пойдет ли она на нее? Или со свойственной юности нетерпимостью и максимализмом отринет предлагаемый матерью компромисс, лукавство и даже, как ни крути, обман? «Я никогда не узнаю об этом, пока не скажу», – подумала Васнецова-старшая и, разлив по чашкам чай, спросила:

– Вот интересно, в школе или на факультативе есть какой-нибудь мальчик, который тебе нравится?

Дочь на секунду задумалась, а потом покраснела.

– Ну… Да… Есть.

– А ты ему нравишься?

– Я не знаю, мама.

– Впрочем, это не имеет значения. Мальчишки в таком возрасте любят обычно всех женщин вокруг. А ты у меня девушка видная. Да что там – настоящая красавица. Наверняка он по тебе сохнет. Да они, мальчишки ваши, все до единого спят и видят, как к девчонке под юбку залезть. Среди них только выбирай подходящего.

Столь откровенно мать с дочерью не разговаривали еще никогда. Разумеется, в свое время старшая (она же современная женщина, идет вторая половина двадцатого века!) объяснила младшей о месячных и откуда берутся дети, однако разговора о половой жизни между ними не происходило. И теперь Васнецова-младшая только краснела, пораженная тем, что мама называет, не чинясь, вещи своими именами. Плюс к тому – какой же у матери, оказывается, неприглядный и жесткий взгляд на взаимоотношения полов! Взаимоотношения, которые до той поры рисовались в воображении Наташи подернутыми романтическим флером. Там, в ее в мечтах, был коленопреклоненный, как Онегин, юноша, и беготня по песку на французском песчаном побережье под музыку «Истории любви» или «Шербурских зонтиков». Напомним, на дворе стояли шестидесятые годы прошлого столетия, и великая сексуальная революция только начиналась на Западе, а в пуританском СССР ею даже не пахло. Поэтому откровенные – и ничего больше! – слова матери показались девочке до предела циничными.

– Мама!.. Да откуда ты такое взяла? Они хотят нас? – только развела руками Наташа. – Откуда ты наших мальчишек знаешь?

– А то я других не знаю! Все они одинаковые. Ты конфетки-то ешь. Полезно, говорят, для умственной деятельности.

– Умственная деятельность! – с горькой усмешкой воскликнула дочь. – Зачем она мне?!

– Что значит – зачем?

– Мой удел теперь – пеленки.

– Ерунда! Чем больше человек загружен, тем больше он успевает! Я на себе проверила. Думаешь, легко нам с папой было тебя рожать-купать-пеленать – и в вузе учиться одновременно? А ведь никаких бабушек-дедушек у нас не было. И ничего. Вырастили ведь! И красивой, и умной…

– Да уж… – саркастически, самокритично прошептала девочка.

– А умственная работа тебе сейчас нужна не для того, чтобы тригонометрические уравнения решать. А чтобы будущность свою обеспечить. Итак, вернемся к мальчику, который тебе нравится. Кто он?

– Что конкретно тебя интересует?

– Все. Как зовут? Красив ли? Рост? Телосложение? Родители?

– Его родители для тебя, конечно, важнее всего, – хоть и в откровенном разговоре, но кольнула маму дочка. – Происхождение! Уровень!

– Да, это немаловажный фактор, – охотно согласилась старшая Васнецова.

– Зовут его Валерой. Высокий. Симпатичный. Учится без троек. Но он, знаешь ли, в школе редко бывает.

– А что такое? – озабоченно переспросила мать. – Болеет?

– Нет, он спортом занимается. Он у нас хоккеист. В ЦСКА играет. Не в главной команде, а в какой-то молодежной. Или в юношеской. Не понимаю разницы. Но все равно, он рассказывал, что у него две тренировки в день. Хоть и учиться успевает.

– Великолепно! – от души воскликнула Валентина Петровна.

– Вот только родители у него подкачали, – с сарказмом заметила девочка.

– Что ты имеешь в виду?

– Они не нашего круга, – насмешливо пропела Наташа.

– Что это значит?

– А то, что отец у него на заводе работает, а мать – вообще, кажется, уборщица.

– Ну и что здесь такого? Откуда ты вообще это взяла, доча? «Нашего круга, не нашего круга»? Мы разве с папой тебе хоть когда о чем-то подобном говорили? Мы – советские люди, по Конституции мы все равны, и кичиться, что у тебя мама, к примеру, доцент в вузе, а папа – партийный работник, по-моему, просто глупо! Ведь это ж родители, только и всего! Не ты сама! А у вас, детей, – все в ваших руках. И я, если хочешь знать, очень рада, что твой избранник свою жизнь строит сам. Пробивается. Он не из тех, кто кичится своими высокопоставленными мамами и папами, а сам – пустое место. Ноль на палочке! Поэтому я очень рада, что твой Валерий – из обычной, нормальной советской семьи.

– Да никакой он не «мой»! – Хоть разговор с матерью и складывался задушевно, а девочка все ж таки взъерепенилась. – И никакой не избранник! Он для меня вообще никто! А я для него – тем более!

– А будет – кто, – без тени сомнения провозгласила старшая Васнецова.

– Ты что, меня за него замуж выдать хочешь?

– А ты? – напрямик спросила мать, пристально глядя дочери в глаза. – Ты хотела бы за него замуж?

Разговор их, смазанный совместными слезами, происходил в такой тональности и с той степенью откровенности, что не могла дочка и теперь возмущаться или отшучиваться.

– Ну, положим, я б за него хотела, – призналась она после паузы, пряча глаза. – Но разве я нужна ему? Тем более, – девочка усмехнулась, – с довеском?

– Вот это мы с тобой сейчас и обсудим, – деловито кивнула мать.

А дальше все пошло если не как по маслу, то практически в полном соответствии с Валентининым планом.

– Ваши мальчишки, – говорила Васнецова-старшая, – одновременно и желают, и стесняются вас, девчонок. И чем больше влюблены, тем больше стесняются.

– Ма, откуда ты все знаешь?!

– Я пятнадцать лет на преподавательской работе! А чем мои первокурсники от твоего Валеры отличаются? Ничем! Думаешь, они не влюбляются? В том числе и в меня?

– Ох, мамочка!

– А что – в меня уже нельзя влюбиться?

– Конечно, можно! Просто ты меня поражаешь своей откровенностью.

– Жаль, не было времени поговорить с тобой раньше. Ты не обращалась – я думала, ты не хочешь, чтоб тебе лезли в душу.

– А я думала, что моя жизнь тебе неинтересна.

– Да как ты, доча, могла такое вообразить?! Да ты мне до самой последней клеточки интересна!

– Спасибо, мамочка.

– Итак, что я хочу посоветовать: тебе придется сделать первый шаг самой. Что, стесняешься?

Девочка молча кивнула.

– Ну, тогда представь, что он – инвалид, которого надо перевести через дорогу.

Когда Валерий отказался прийти к Наталье домой на вечеринку, она подошла к нему на перемене вплотную и, глядя в глаза, строго вопросила (правда, покраснела ужасно):

– Ты что – мной манкируешь?

– Я… да я… просто в тот день я занят…

– Чем ты, спрашивается, занят?

– От тренировки буду отдыхать.

– На пенсии отдохнешь. Ты должен прийти. Ты мне нужен. Понял? Я хочу тебя видеть. Усвоил? Чтоб был! Свой взнос на тортик отдашь завтра.

– И танцевать его пригласить ты тоже должна сама, – сказала мама. – Не дожидаясь всяких там белых танцев. Сразу. Пока какая-нибудь шустрячка не увела.

И Наташа в тот вечер так прижалась к Валере всем телом и грудью, что он аж весь задрожал и даже попытался подальше отодвинуться от нее, смущаясь своей немедленной эрекции. А она легко коснулась его щеки своей щечкой – и тогда он ее поцеловал.

Шторы были задернуты, чтоб не проникал долгий свет апрельского вечера, а рядом толкались в медленном танце еще две пары. Потом, когда все-таки стемнело, Наташа с Валерой вышли на балкон и продолжили целоваться там, и она даже позволила ему залезть рукой к себе под платье…

– А после, – советовала мать, – ты ему скажешь следующее. Сделай вид, что ты очень пьяна и потому с ним совершенно откровенна…

– …Знаешь, Валер, я не создана для долгих отношений. Я никогда не выйду замуж. Мне это не нужно. Я сторонница быстрых связей. Как у Коллонтай. Теория стакана воды, знаешь? В общем, понравился парень – я с ним буду. А разонравится – уйду. Знаешь, сейчас в Англии и Америке появилось новое движение, хиппи называется. Они там спят друг с другом – когда захочется и с кем захочется. Мне эта философия очень нравится. И сегодня я люблю тебя. И хочу быть с тобой. А что будет завтра – кто знает…

– Неужели он может увлечься мной после такого? – изумилась Наташа. – Я ведь настоящая проститутка получаюсь!

– Еще как увлечется! – ответила Валентина Петровна. – Да каждый мужчина мечтает это услышать. Хотя бы раз в жизни. Так называемый сильный пол вообще крайне туп. Во всяком случае, в том, что касается любви. И с ними надо действовать строго от противного. Говоришь совсем не то, чего они от тебя ждут. Строго наоборот тому, чего ты сама хочешь добиться.

– …Нет-нет, Валерочка, ты не понял. Ты мне очень нравишься. Но я никак не могу прямо сейчас. Я все-таки сегодня хозяйка. Надо и о других гостях думать. А то неудобно получится. Завтра. Давай не будем спешить, ты придешь ко мне завтра, и мы сделаем все как надо, с чувством, толком, расстановкой… И со страстью!

– А ты что, не девушка?

– Ну, конечно же, нет, мой милый! – хрипло рассмеялась она.

Наташе понравилась роль роковой, развязной женщины. Она вошла в нее и стала восторгаться тем, как она ее играет.

– Ну а дальше предоставь все мне, – сказала мама.

…Наташа с Валерием встретились назавтра у нее дома сразу после школы, и она постаралась помочь ему – в меру своего опыта, ограниченного единственной (зато какой!) ночью в генеральском домике военного городка Комсомольск-17.

Весь следующий день он ходил ошалелый, затуманенный и не верил своему счастью в виде любви без обязательств, что ему обломилась. И не мог дождаться конца тренировки, ведь она снова пригласила его к себе.

А когда они опять лежали в постели в ее комнате, голые, и отдыхали после первого раза, вдруг щелкнул замок, хлопнула дверь. И через минуту к дочери заглянула мать, и тогда Валера не нашел ничего лучше, как вскочить и натянуть свои сатиновые семейные трусы. Он так и предстал перед будущей тещей: худой, взъерошенный, испуганный, атлетичный. А Наташа только и успела, что в ужасе залезть с головой под покрывало. О неожиданном возвращении они с мамой не договаривались. И хоть девушка понимала: то, что мать их застукала, есть часть плана, ей стало ужасно стыдно, и сердце отчаянно колотилось. Мама оценила диспозицию, метнула молнию в полуголого Валерия, заявила ледяным тоном: «Понятно», – и величественно удалилась.

– Давай, живо, собирайся и уходи! – Наташа высунулась из-под одеяла. – Бегом, бегом!..

А Валентина Петровна отправилась в ванную, включила воду и стала в сердцах ожесточенно стирать в тазике заранее замоченное белье.

Тайно и трусливо парень выскользнул за дверь.

А Наташа весь вечер плакала – теперь не над своей жизнью, которая была разбита беременностью, а над тем, что Валерка ушел от нее и больше никогда не возвратится.

– Вернется-вернется, – убеждала ее мама.

И она оказалась права. Следующим днем была суббота, и вечером вдруг, без звонка, заявился Валера Монин. В галстуке, с конфетами и цветами, пылающий алым с головы до ног. Он пришел просить руки Наташи. Слава богу, дома не было Петра Ильича.

Васнецова-старшая отослала дочку на кухню и выслушала позицию жениха наедине. Он готов жениться на Наташе. Прямо сейчас, немедленно. Не откладывая в долгий ящик. И даже не дожидаясь, когда они окончат школу.

А когда Валерик закончил свою благородную речь, Валентина Петровна иезуитски улыбнулась ему:

– Посуди сам, зачем ты нам нужен?

Она говорила потенциальному зятю ровно противоположное тому, что внушала дочери. Ей: «Все советские люди равны». Ему: «Мы вращаемся в разных сферах». И поди разбери, где она откровенна, а когда лукавит? Наверное, всего было понемножку в обоих случаях. Итак, она дала ему отповедь:

– Наташин папа – ответственный работник ЦК, советник самого Брежнева. Я доцент. У нас квартира, дача, машина, у мужа личный шофер. Прости, Валера, ты мальчик, я вижу, хороший, но почему, спрашивается, Наташа должна выходить за тебя? Только оттого, что ты затащил ее в койку? Уж как-нибудь мы с ней это переживем – если ты, конечно, ее не обрюхатил, тогда разговор пойдет другой. А сейчас – что ты можешь предложить нам, кроме своей неземной любви? Извини за откровенность, но зачем ты нам?

– Я хоккеист, – залепетал парень. – На следующий год буду выступать в команде мастеров.

– Хоккей – дело, конечно, хорошее. Но у нас в стране спорт – любительский. А чем ты будешь заниматься? Кем работать?

– В Институт физкультуры поступлю…

– И будешь потом работать в школе физруком? – саркастически осведомилась Валентина.

– Но команда мастеров! – снова воскликнул юноша. – Это же поездки, и за границу тоже! А я на хорошем счету. Может, меня в сборную Союза возьмут!

– Н-да, хорошая перспективка… Рагулин – Фирсов – Ромишевский… Ладно, не буду я свою дочку неволить. Удастся тебе уговорить Нату – я против ее решения не пойду. Даже несмотря на то, что вы молоды очень.

Когда он ушел, мама сказала девочке:

– Пусть теперь за тобой побегает. Но ты носом крути недолго, чтоб он бегать не устал. Мужчины – особи ленивые.

…Свадьбу сыграли в ресторане «Прага» сразу после выпускного, двадцать седьмого июня тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Банкет был скромный. Родственники со стороны жениха – отец, мама, тетка, двоюродные сестры – изо всех сил старались соответствовать, пошили новые костюмы и платья, но все равно провинция перла изо всех щелей. Со стороны невесты тоже, впрочем, общество особенно не блистало. После краха операции «Моряк» Петра Ильича Васнецова вынудили уйти, и он переживал тяжелые времена в почетной ссылке, заместителем главного редактора журнала «Молодой коммунар». Поэтому присутствовал только один фронтовой друг Петра Ильича – а практически все более поздние приятели от семьи отвернулись. Родственники же Васнецовых из городов Липецк и Елец своей провинциальностью недалеко ушли от семьи Мониных.

А в ноябре у молодых родилась дочка. Назвали ее Юлией, и Наталье ничего не стоило убедить неопытного Валеру (который в ней души не чаял), что девочка появилась на свет раньше срока – семимесячной.

 

14. Конец пятерки

Прошло тринадцать лет

Москва. Август 1981 года

«Великолепная пятерка» явилась к своему лидеру при параде. Точнее, они без него были великолепной четверкой – и образовывали пресловутую ледовую дружину лишь вместе с ним, Валерием Мониным. В тот год популярность хоккеистов ЦСКА и сборной Советского Союза затмевала даже… Впрочем, их и сравнить было не с кем. Алла Пугачева еще не стала суперзвездой, лишь недавно фильм про женщину, которая поет, вышел. Шум шестидесятых вокруг поэтов – ах, Вознесенский! ах, Рождественский и Евтушенко! – уже погас. Звучал Высоцкий, но уже посмертно. А во всех телевизорах царили они, тройка нападения Монин – Серов – Парамонов и защитники Сидоров и Кузьмак. А еще, конечно, публика любила Ирочку Роднину.

Однако сколь ни будь ты популярным, порядок есть порядок, и нарушать его благодаря славе или деньгам получалось не всегда. Вот и они, великолепная четверка, сильно скучавшая по своему лидеру, центру нападения Валерке Монину, явилась навестить его в госпиталь имени Бурденко в неурочный, закрытый для посещения час. И никакие мольбы, апелляции к их славе, предложения дать рубль или автограф, или даже три рубля и четыре автографа не смогли поколебать ни снежную королеву в бюро пропусков, ни стойкого оловянного солдатика на вахте.

Что оставалось делать? Не зря же они приехали на белой «Волге» защитника Сидорова, вырвались, можно сказать, чудом со своей базы, нарушая спортивный режим! Хоккеисты подошли к решетке, ограждавшей территорию госпиталя. Защитник Сидоров – второй в сборной после Монина озорник и фулюган, косая сажень с пудовыми кулачищами, столкновения с которым боялись даже хваленые канадские профессионалы, – оглянулся по сторонам. Друзья заслонили его от нескромных взглядов прохожих могучими телами. Сидоров взялся за железные прутья толщиной с его же нетонкий палец. Крякнул и раздвинул пару железяк. Поднатужился немножко и расширил проем. Остальным парням не привыкать было ужом просачиваться, словно меж Сциллой и Харибдой, мимо пары грозных канадских или чешских защитников. Один за другим они проскочили на территорию госпиталя. А когда пролезли все (Сидоров расширил дырищу до своих габаритов), бросились бежать по направлению к корпусу, где помещалось травматологическое отделение – а стартовой скорости, что на коньках, что без оных, самым тренированным парням в Союзе было не занимать.

Потом они гуляли с Валеркой по госпитальному парку. Монин еще прихрамывал и опирался на палочку, однако настрой у него был боевой. Много хохмили и смеялись. Затем сели на лавочку и слегка нарушили спортивный режим – что такое пара бутылок пива, «гэдээровского» дефицитного «Радебергера», для пятерых молодых здоровых мужиков! А потом Валера вдруг сказал:

– Знаете, что, товарищи? Хочу, чтобы вы об этом первыми узнали, и от меня, а не от тренера или какой-нибудь сявки в клубе… Я собираюсь уехать.

И он таким тоном произнес это слово «уехать», что товарищи почему-то однозначно поняли, что Валерий имел в виду, и только добрейший и слегка туповатый Сидоров переспросил:

– В каком смысле?

– В смысле – из Союза.

– Тебя, что, на работу за границу посылают?

– Не посылают. Я уезжаю сам. Если хотите – бегу.

– Как это?

– Да ты чё, Валер?!

– По-моему, ты себе здесь, в госпитале, голову отлежал.

– Или перегрелся.

– Ничего я не перегрелся и не отлежал! А говорю только потому, что вам, чертям, доверяю. И предлагаю: айда вместе, а? Вы подумайте: нам по тридцать лет. Мы уже сходим или вот-вот сойдем. Коньки – на гвоздь, клюшки – на дрова. И – что? «Волги» наши сломаются, и никто нам новые не даст. Квартиры облупятся, а денег на ремонт не будет. Дочки вырастут, замуж станут выходить, а денег свадьбу устроить не найдется. Забвение и нищета – наш удел.

Все дружно загомонили:

– Да ладно, чего там!

– Не пропадем!

– Тренерами пойдем. Будем опыт свой передавать.

– Мы ведь все уже майоры, армия позаботится!

И только единственный капитан ЦСКА и сборной Парамонов, покусывая губу, молвил задумчиво:

– А что, ты думаешь, нас на Западе кто-то ждет? Как мы там будем? Без языка, без связей? Что делать станем? Мы там скорей начнем с голоду подыхать – как Белоусова с Протопоповым, как Корчной или Солженицын.

– Нас все там знают! – парировал Монин. – Все! Мы пятеро в зале хоккейной славы в Канаде числимся. Того и гляди, в музей восковых фигур попадем. И если вы только захотите, все у вас будет. Вы ведь не хуже меня играете. И наград у вас не меньше. А я, между прочим, стану получать там, в Канаде, знаете сколько – за год?

Он никак не мог удержаться, чтобы не похвастаться. По сути, вся их жизнь была игра, а в игре просто необходимо постоянно соперничать с другими, даже если эти «другие» – твои товарищи по команде.

– Ну?

– А вы представьте: за год – единица и шесть нолей. В американских долларах.

– Шесть нолей? – переспросил Сидоров. – Это сто тысяч, что ли?

– Выше поднимай. Шесть нолей. То есть миллион.

– Ой, да ты брешешь! Столько даже Эспозито не получал. И Бобби Халл.

– А вот мне обещали – причем не только за игру, но и потом, за тренерскую работу.

– Это тебе за предательство обещали! – в сердцах воскликнул Парамонов. – Ты, между прочим, офицер Советской армии. И коммунист. Ты, что, не понимаешь, какой шум по радиоголосам начнется – с целью опорочить нашу страну? И это после того, сколько Родина для нас сделала!..

– Ша, Парамончик! – остудил его самый немногословный и авторитетный в пятерке и в сборной игрок – Вася Серов. – Не мельтеши, не на партсобрании. Я не понимаю, Валер, для чего ты нам-то рассказал? Ты же нас подставляешь! Потому что если мы знали про твои планы и не донесли – будет считаться гораздо хуже, чем если вовремя не разглядели предателя.

– Пятерку расформируют точно, – вздохнул Кузьмак.

– По гарнизонам рассуют, – покивал Сидоров. – Поедем играть в Читу да в Алма-Ату.

– Мужики! – вскричал Монин. – Да вы что?! Я ж вам сказал, не чтоб подставить! А чтоб вы сами подумали, определились. Вы гляньте – у каждого из нас целая куча золотых медалей, а как мы по сравнению с теми же Кеном Драйденом или Филом Эспозито живем!

– Так ты только из-за жратвы, что ли, убегать собрался?! Ради вилл и лимузинов?

– Ладно, проехали. Я вам ничего не говорил, а вы ничего от меня не слышали.

– Конечно, не слышали. Не пойдем же мы тебя сдавать.

– Только, по-моему, Мон, ты не туда рулишь.

– Да ты подумай еще, Валерка…

– Все, я говорю – проехали.

И они, четверо – в шикарных штатских костюмах, а один – в пижонской «олимпийке» – отправились в корпус, вызывая у встреченных больных и медперсонала ступор от восхищения и гордости: вот она, ледовая дружина, гуляет, как самые простые больные и посетители. Сержанты и прапорщики, особливо в белых халатах, да женского пола, все как одна оборачивались вслед столь великолепным представителям мужской породы: красивым, мужественным, богатым и знаменитым. Да они здесь живут, как сыр в масле! Куда стремиться! А этот Монин толкует об эмиграции!

Друзья проводили своего форварда до палаты. С уважением посматривали на высоченные потолки, металлические лестницы, гулкие коридоры и толстенные стены «военной гошпитали», основанной еще Петром. Госпиталь выглядел столь же внушительно, как они сами, или как держава, что их выкормила. Крепко пожали друг другу руки, а с партнерами по нападению, Парамоновым и Серовым, даже на прощанье обнялись.

…Случился ли тот разговор в действительности или нет, никто в точности не знает. Но факт остается фактом: на кубок Канады, проводившийся в одноименной стране, Монина не взяли. По официальной версии – из-за незалеченной травмы. Неофициальную, собственную версию событий хотел (вроде бы) озвучить сам Валерий. И даже ехал с дачи в Москву на пресс-конференцию с западными корреспондентами, где собирался рассказать всю правду о себе и о том, что он выбрал свободу. Но на тридцать четвертом километре Ленинградского шоссе белая «Волга» с номером 00–17 МОС (у всех ведущих хоккеистов номера личных машин соответствовали номерам на фуфайках), которой управляла жена Монина Наталья, вдруг выскочила на встречную полосу и лоб в лоб столкнулась с «КамАЗом». Хоккеист и его супруга погибли на месте.

1986 год. Черноморское побережье

Монина Юлия Валерьевна

Так, во всяком случае, рассказывала о происшедшем дочка погибшего, восемнадцатилетняя Юлия Монина, которая, если верить ее словам, являлась незаконным ребенком одного из битлов, а официально прямой наследницей самого знаменитого хоккеиста СССР. Она сгружала (как принято было тогда говорить) невероятную информацию о себе своему мимолетному любовнику Михаилу на скалистом берегу, в бухточке на Черноморском побережье.

Но вот стремительно посинел, побелел, а потом и покраснел восток. Луч солнца, пока еще не видимого, упал снизу на легкое облачко, парившее чуть выше горизонта, а вскоре и оно само, светило, показалось из-за моря. И тогда Джулия прекратила свои речи – для того, чтобы в последний раз, может быть, в своей жизни предаться любви с Михаилом.

 

15. Дискотека имени Леннона

Тремя годами ранее

Май 1983 года. СССР, Москва

Монина Юлия Валерьевна

У хиппов было два центровых места для встреч. Во-первых, Гоголя́, то есть памятник Гоголю на одноименном бульваре. Во-вторых, безымянная стекляшка на улице Кирова – расположенная через улицу от знаменитого чайного домика.

С тех пор много утекло автомобилей по улице Кирова, ныне – Мясницкой. И советская забегаловка, где некогда подавали засохшие сочники, а из титана наливали в граненые стаканы кофе с молоком, стала теперь модным кафе, где летом сидят под зонтиками, а кофе приготовляют как минимум двенадцатью способами. Чайный домик долго, все девяностые, простоял в лесах, а потом его, наконец, открыли – свеженький, отреставрированный, в виде, о чудо, магазина «Чай-кофе». И по улице Мясницкой, бывшей Кирова, в наше время свободно расхаживают, к примеру, готы с подведенными глазами и крашеными черными ногтями. И розово-черные эмо. И просто модные мальчики и девочки в джинсах, приспущенных настолько, что спереди видны пупки с пирсингом, а сзади – трусы и порой даже начало черточки, разделяющей две булочки. И многие юные, экстравагантно одеваясь, воображают, что бросают вызов системе, капитализму, глобализму и вообще миру взрослых.

Примерно так же четырнадцатилетняя Юлия Монина в далеком восемьдесят третьем думала, что выказывает протест закосневшему старшему поколению, выходя на улицу в хипповом наряде.

Наряд включал в себя фирменные левисы (то есть джинсы «ливайс»), вываренные до белесого цвета, тщательно прорванные в трех местах, а затем, с распонтом дела, небрежно заштопанные. Юлия, кстати, являлась несказанно богатым подростком. Благодаря деду, Петру Ильичу Васнецову, работавшему в столице желтого дьявола, самом Нью-Йорке, она имела ни много ни мало – целых ТРИ ПАРЫ джинсов. Одни, вышеупомянутые, драные и чиненые – хипповые. Другие – цивильные, в каких не зазорно и в библиотеку, и в театр сходить. Ну и наконец – повседневные для лета, вельветовые.

К тому времени цены на джины на московском черном рынке достигли уже двухсот рублей за пару. В те позднесоветские годы, когда проезд в метро стоил пятак, примерно двести рэ средний москвич зарабатывал в месяц.

Даже на фоне прочих хиппарей Юля одевалась более чем хорошо, потому временами мучилась дилеммой: а правильно ли протестовать против советских порядков своим внешним видом – и в то же время использовать номенклатурные привилегии, которые обеспечивал не вылезающий из загранки дед? Пока она – слаб человек! – не могла отказаться от фирмы и перейти на поганые самостроки или джинсы из магазина «Рабочая одежда». А на ноги, прикажете, чоботы «скороход» надевать? Сейчас в роли Юлиных шузов выступали кроссовки, но не приевшиеся «Адидас», а, спасибо деду с бабкой, мало известной в СССР американской компании «Найк». А нежный торс прикрывала ковбойка (тоже, между прочим, фирмовая, деда из Нью-Йорка привез), расстегнутая и завязанная узлом на животике. Никакого лифчика девушка принципиально не носила, и множество встречных мужчин ныряли своими взглядами в вырез Юлиной рубашки.

Наряд дополняла холщовая сумка – к сожалению, самострок (то есть пошитая одним знакомым на домашнем «Зингере»). Вдобавок имелись все положенные аксессуары: хайратник – то есть цветная ленточка, обручем охватывающая длинные и небрежно ниспадающие на плечи волосы. Затем ксивник – самодельная мини-сумочка, сшитая собственноручно из лоскутков, вешалась на шею. В ксивнике хранились документы – в Юлином случае тот, коего она стеснялась, – щенячья карточка, то есть свидетельство о рождении. На обоих запястьях – никаких часов, к черту! – висели фенечки (кажется, единственный термин, сохранившийся в лексиконе с тех баснословных времен и даже не переменивший своего значения): разноцветные тонкие бисерные браслеты.

Однако в ту пору, более четверти века назад, одеваться подобным образом означало проявлять бóльшую смелость, нежели нынче. Столь вызывающий наряд автоматически приписывал Юлю к племени неформалов. Неформалам завидовали, ими восхищались, но в то же время мало кто осмеливался следовать их примеру. А ведь, кроме хиппи, в столице мира и социализма водились еще панки, люберá, металлисты и даже нацисты. Из них самыми зловредными, конечно, считались неофашисты. С недавних пор эти омерзительные парни демонстрации двадцатого апреля, в день рождения Гитлера, пытались проводить – их неизменно разгоняла милиция.

Но и беззубым хиппарям тоже от властей доставалось. Их задерживали активисты-дружинники и рядовые полиса (то есть милиционеры), их тягали в ментовки, на них писали телеги в школы и институты – и, как следствие, исключали из комсомола и вузов. К тому же хипповское племя было весьма немногочисленным. На фоне студенчества и трудящейся молодежи, выступающих в костюмчиках или, на худой конец, в аккуратных джинсах, хиппари в своих провокационных одеяниях действовали, словно красная тряпка на быка – на бабок, милицию, комсомольских активистов и других добропорядочных граждан.

Хорошо еще, если нотации будут читать или плюнут вслед. А то ведь могут, к примеру, и обрезать волосы парням – как недавно проделала директриса из Юлиной школы. Прям-таки стояла на входе рядом с дежурными – и над каждым пацаном, казавшимся ей долговолосым, учиняла расправу: отхватывала ножницами клок шевелюры. Многие пострадавшие в знак протеста явились на следующее утро стриженными наголо – однако их вызов смешным казался: цели-то своей директриса достигла.

Вот и теперь Юлия чувствовала себя, выходя на улицу, отчасти бомбисткой-народоволкой. Нынче она в первый раз оделась целиком и полностью в соответствии с хипповой модой. И теперь ей казалось, что она в своих одеяниях чуть ли не по тонкой проволоке идет. Однако девушка миновала пару кварталов, отделявших дом, где она проживала, от Бульварного кольца, – никто из встречных особо на нее не глядел, и она постепенно успокоилась. Юля шла тусоваться – тогда термин не проник еще широко в родную речь и был понятен лишь неформалам, в основном панкам и хиппи. В качестве плейса для тусовки ей, конечно, географически удобней было кафе-стекляшка на Кирова, всего пять минут ходьбы от дома – однако сегодня Монина условилась с друзьями быть на плешке (или на Гоголя́х), то есть у памятника Гоголю. Она даже обошла забегаловку по противоположной стороне улицы, чтоб никто из здешних ее не увидел и не затормозил. По скучной улице Кирова – одни конторы вокруг! – девушка дошла до площади Дзержинского, а там, у «Детского мира», ей подвезло, подошел троллейбус второго маршрута. Она впрыгнула в него. Платить, естественно, не стала. В те времена кондукторов из общественного транспорта давно сняли, платили по-коммунистически, в кассы. Контролеры, и без того редкие, с неформалами, в том числе с хиппами, предпочитали не связываться.

Движение по центру Москвы еще не было закручено в одну сторону, и Юля проехала по проспекту Маркса (теперь Охотному Ряду и Манежной площади) мимо гостиницы «Москва» и Госплана (ныне Госдумы), затем мимо и факультета журналистики, и Манежа. Потом свернули направо, на Калининский. Миновали Библиотеку имени Ленина. Юля заулыбалась, вспомнив игру, что они придумали с ребятами-хиппами Ковриком и Стосом: по-своему именовать станции метро и достопримечательности столицы. Библиотека Ленина превратилась у них в «Дискотеку имени Леннона», станция «Ждановская» – в «Жбановскую», а «Площадь Ногина» – в «Лошадь Ногина». И так далее: «Семеновская» стала «Саймоновской» в честь дуэта Саймон и Гарфункель, «Колхозная» превратилась в «Ковбойскую» и даже невинная «Октябрьская» – в «Октоуберскую» или же «Октобер-стейшн».

Публика в полупустом троллейбусе обращала внимание на улыбающуюся, с вызовом одетую девчонку. Женщины в основном глядели с осуждением, а мужики, особенно те, что помоложе, с интересом. Но никто, слава богу, не стал нотаций читать, жизни учить.

Вышла Юля в начале проспекта Калинина, на Арбатской площади – а там уж до Гоголей оставалось рукой подать.

В то же самое время на автобусе триста сорок шестого маршрута Бурый, Ботва и Пешак подвалили к метро «Ждановская». Бригадир объявил общий сбор. Встречаться договорились в целях конспирации уже в Москве. И одеться он приказал поцивильнее, чтобы сразу внимания к себе не привлекать. Никаких клетчатых штанов, кепок и черных галстучков. Чтоб из толпы не выделялись, сказал бригадир, но все были подготовлены.

Подготовлены – значит, собираются на дело. Это хорошо. Бурый прихватил кастет, Ботва сунул в карман металлическую расческу, ручка которой была превращена в лезвие, а Пешак надел широкий солдатский ремень – его пряжка была заточена. Впрочем, даже безоружными парни выглядели внушительно. Накачанные, мощные, косая сажень в плечах. Пассажиров в вечернем поезде, идущем в центр, было немного. Но кто бы здесь ни находился, взглядом на троице не задерживался, отводил глаза – не ровен час, прогневаешь бандитов. Это парням было приятно. Для того они и трудились по вечерам в потных качалках, чтобы ни одна борзота на московских улицах не посмела бы на них потянуть. Да и потом – они путяги в этом году кончают. Им всем в осенний призыв в армию идти. А чтобы там выжить, надо быть сильным. На того, кто силен, никто в казарме не посмеет залупнуться: ни хохлы, ни чурки, ни чучмеки. Никому мало не покажется, включая афганских духов.

– Я на практике вчера был, – сообщил Пешак.

– Ну и че?

Пешак учился на повара, что являлось постоянным поводом для дружеских подколок: «Он в кулинарном техникуме учится, гы!» Вот и сейчас:

– Тебя че, борщ тренировали варить? – усмехнулся Бурый. Среди троицы он явно был лидером: самый сильный, самый умный и бесстрашный.

– Или компот? – подхватил Ботва. Он играл вторую скрипку: вечно с удовольствием продолжал и развивал начинания Бурого. А Пешак представлял собой вечного козла отпущения. Он даже, казалось, исполнял эту роль с удовольствием. Иначе не затевал бы вызывавшие насмешки разговоры об общепите.

– Не, мы фарш делали.

– Из кого? – сострил Бурый.

Ботва охотно рассмеялся. А Пешак, кажется, даже не понял шутки. Во всяком случае, не отшутился. Где ему! Он гнул свое:

– Фарш, конечно, говяжьим называется, только мы туда хлеба дополна натолкали. Больше, чем мяса. И лука насыпали.

– Фарш говнюжий, – опять сострил Бурый. И Ботва опять закатился.

– А там такой чан огромный – выше меня ростом, – все продолжал толковать свое Пешак. – А Василич и говорит: ты, давай, прыгни туда, ногами примни. Ну, я и залез. Прямо в сапогах. Хожу, ногами хреначу, приминаю.

– Ф-фу, никогда в столовых есть котлеты не буду, – решился на самостоятельную реплику Ботва.

– А это не для столовой, для кулинарии, – серьезно пояснил Пешак.

– И там брать не буду.

– Зато мне Василич кусок шейки дал. Я матери отнес, она обрадовалась. Рубль дала.

– Мелко плаваешь, Пешак, – заметил Бурый. – Даже в магазинах мясо по два рубля кило.

– А на рынке все десять, – заметил Ботва.

«Что-то разборзелся сильно Ботва», – почуял Бурый и немедленно приземлил своего вечного второго:

– Ты-то откуда знаешь? Можно подумать, ты когда-нить че-то на рынке покупал! Хо-хо не хе-хе?

– Петрушку только, наверно, и покупал. Двадцать копеек пучок. – Пешак тоже не упустил своего шанса кольнуть приятеля и тем попытаться хоть на минуту уйти с позиций вечно третьего.

Так они и ехали до самого центра – не садились, возвышались во всю силушку своих мускулистых фигур. И немногочисленные пассажиры вагона, что следовали в город с рабочей окраины – сотрудники проектного института «Альтаир», преподаватели и студенты Московского института управления, девчонки, выбравшиеся со станции «Кировская» погулять по вечерней столице – отводили от них глаза и думали: «Ну и рожи! Протокольные! Не попасться бы им в темном переулке!»

Правда, нужно отметить, что свой разговор, в отличие от гопников будущих поколений, парни хотя бы не уснащали матюгами. Не было принято в те времена прилюдно грязно выражаться – можно было и в отделение попасть, и даже пятнадцать суток огрести. И еще – несмотря на весь свой устрашающе мускулистый вид, вряд ли парни представляли даже в пресловутом темном переулке особую угрозу для многочисленных цивильных москвичей и гостей города. У троицы, как и у других сверстников из славного подмосковного города Люберцы, были иные враги.

…Иногда Евгения выгоняла на улицу словно какая-то сила. Он выходил, садился в свой «Москвич» и заводил мотор. Женя любил просто кататься. И наплевать, что сгорает драгоценный бензин, за которым приходилось часами на колонках в очередях выстаивать. И что расходуется аккумулятор (который не купишь днем с огнем), а также истираются колодки, изнашиваются сайлент-блоки и стареет крестовина, которая, как известно, на станциях техобслуживания на вес золота. Но парень не мог отказать себе в удовольствии. Он устраивался в водительском кресле, и его прямо-таки распирала гордость. Еще бы! Ему двадцать – а у него уже своя машина! Собственная! Личная! Совсем другим человеком себя чувствовал. Ему уже было недостаточно лихо подкатывать каждый день к институту и горделиво небрежно отъезжать от него (порой подвозя ту или иную студентку или даже двоих-троих). Теперь он зачастую выезжал и вечерами. Ибо чего греха таить: что он представлял собой пешим порядком? Самая обыкновенная внешность, средний рост, обычная, далеко не фирмовая одежда. Таких в толпе – десяток на дюжину. А будучи верхом – он оказывался, во всех смыслах слова, на коне. И не только он катался по вечерним московским улицам. Такси да и частный извоз не слишком были развиты в то время в столице всего прогрессивного человечества. Потому не пассажир тогда машину и цены выбирал. Напротив – водитель высматривал клиента. Кто-то из шоферов искал среди голосующих тех, кто выглядит побогаче. Другой охотился на не ведающих столицы провинциалов. Ну а Евгений (только тс-с!) нацеливался на девчонок. Он готов был с хорошеньких и денег не брать, лишь бы только они… Ну, вы понимаете… Вот и в тот теплый весенний вечер молодой человек вырулил на «Москвиче» со двора своего дома на Юго-Западе: не только пофорсить, но и в поисках приключений.

…Юлию Монину в хипповской среде любили. Называли, следуя песне «Юрайя Хип», по созвучию – Джулай Монинг. Ласковая кликуха у нее была, не то что Самовар или Гамнюк. А любили ее за то, что никогда не понтовалась, хотя девка, сразу видно, не простая. С первого взгляда: из центровой семейки, обеспеченной. И образованная. Не только «Мастера и Маргариту», допустим, читала, как все, но и Новый Завет. И когда возникал спор теоретического замеса – к примеру, существует ли братская любовь, могла такого выдать, что только держись. Но Джулия не понтилась. Когда капуста у нее на кармане была – отдавала в общий котел. Когда не было – не чуралась пойти у прохожих поаскать. И портвешок пила вместе со всеми из горла, не брезговала. Вот только ханкой не пыхала. И не давала никому из парней: ни по любви, ни по дружбе, ни за компанию. Берегла себя – молодая еще была. И корефаны, что гужевались вокруг, тоже ее берегли. Такое, значит, было у них в системе чудо природы (как о ней злоязыкая Томка Вертолет сказала) – хиппи-девственница.

В тот вечер на плешке у Гоголя оказалось не особо прикольно. Ну, поиграл немного на гитаре Джексон, попел свое, коронное, «Чистопрудных лебедей»: «И от обиды ли, не знаю, в пруд, как в чернильницу безмерную, устало шеи окунали, как Лермонтов, перо, наверное…»

Собрались было портвея выпить, но башлей ни у кого не было и даже аскать показалось лениво. Так и сидели: кто прямо на асфальте, кто – на спинках лавочек, опустив ноги на деревянные седалища. Настроение – вялое. Не было куражу даже полисов задирать: ни на памятник лезть, ни воздушные шарики к дверям близлежащего отделения привязывать. Просто – трепались. Как часто у парней бывает, соскользнули на темы плотской любви. Джулия давно подозревала, что многие из мальчишек объявили себя хиппами лишь за тем, чтобы на халяву пользоваться девчонками под флагом свободного секса. Вот и сегодня солировал Печень. Юлия готова была поклясться, что у него, с его прыщами, сроду никакой любви не случалось – ни свободной, ни с обязательствами. Однако в теоретической части парень оказался подкован. Пересказывал с пузырями на губах и довольно близко к тексту основополагающий труд сексолога Кинси. Тут девушка впервые услышала диковинное слово – «куннилингус». Но в целом времяпрепровождение вышло довольно скучным. У памятника не было ни Коврика, влюбленного в Джулию, ни Стоса, по которому вздыхала, в свою очередь, она сама. Хотя оба обещали сегодня прийти – да много ли стоят обещания хиппарей, этих самых разнузданных анархистов современности! И даже шокировать своим внешним видом мало кого получалось – разве что провинциалов – гостей столицы, случайно забредших туда, где сроду не было больших промтоварных и продуктовых магазинов, и совсем уж диких лимитчиков из Люблина да Бибирева. Коренные-то москвичи к хиппам давно привыкли – вроде как одна из достопримечательностей типа голубей на бульварах.

Конечно, окажись рядом теоретик-марксист, доктор исторических наук, навроде родного деда Петра Ильича Васнецова или бабки Валентины Петровны – они в два счета объяснили бы махровую тоску собравшихся узколобостью их невнятной идеологии и обреченностью их движения с точки зрения всемирно-исторической. Дедуля сказал бы внученьке – мягко, как умел только он: «Да что ты, деточка!.. Нашла, кому подражать! Хиппи! Да ведь ты как минимум на пятнадцать лет опоздала. Я бы не удивился, если б ими матерь твоя, покойница, увлеклась – году в шестьдесят восьмом. Да, слава богу, мимо прошла. Потому что ты у нее рано родилась. А сейчас на Западе хиппи-то и не осталось. Доживают свой век последние коммуны где-то в Индии, и все. А вы – хороши, передовая молодежь! Хоть бы что-то новое придумали, а тут на тебе: выкопали из нафталина старые рваные джинсы! Я образно, естественно, выражаюсь. А если называть вещи своими именами: вы подражаете движению, вышедшему в тираж даже на Западе».

Разумеется, на все двести процентов оказался бы прав, как всегда, любимый дедуля – да ведь только не было его с Джулией рядом. Обретался он вместе с бабулей в городе Нью-Йорке и даже не знал о последних увлечениях внучки. А ведь ее тяга к асоциальному явилась не чем иным (если уж проводить марксистско-ленинский анализ), как реакцией на предательство самых любимых. Сначала предали мать и отец: ушли в результате автокатастрофы, когда ей еще двенадцати не было, туда, откуда не приходят письма и посылки, откуда нет возврата. А потом за ними в далекие края и бабка с дедкой последовали. И хоть от тех доходили время от времени весточки и подарки – обижалась на них Юлия куда сильней, чем на родителей. Все ж таки уход первых не зависел от их доброй воли и находился всецело в руках Господа. И страдали они там, на своих небесах, наверное: грустили по своей оставленной на земле дочери. А вот бабка с дедкой выбрали город – «Большое Яблоко» – исключительно по своей воле. Ну да, товарищ Васнецов – он, конечно, верный солдат партии, куда пошлют, туда и едет. Но ведь не в Стерлитамак его отправляли. Мог бы и отказаться от Нью-Йорка ради любимой внучки. Или пробить, чтобы ее тоже с ними взяли. Но нет – поехал служить Отчизне на самом передовом рубеже, в представительстве при ООН. Туда, где нет очередей за колбасой – да и гадости, что продается в СССР под видом колбасы, тоже нет. Туда, где вообще нет очередей, а на месячную зарплату можно купить аж три двухкассетника. А Юлия оказалась одна-одинешенька в самом центре Москвы – не считая срочно вызванной из города Ельца малограмотной тетушки, бабкиной двоюродной сестры. На нее, незнакомую деревенскую тетку в платочке, спихнули воспитание внучатой племянницы. Бабка боготворила девушку, слушалась ее во всем и ничего не запрещала. Разве что нудила по поводу ее прикида: «У нас в таких обносках только пастух-пьянчуга на улицу выходил». Джулия слушала старухин бубнеж, а поступала по-своему. Вот и получайте, со сладострастием думала Юлия всякий раз, когда надевала непотребные (по словам воспитательницы) джинсы и выходила хипповать на улицы вечерней Москвы. Вы же сами этого хотели! А кто хотел? Кто – получайте! Конечно же, бабка с дедом, любимые Петр Ильич и Валентина Петровна.

…Бурый, Ботва и Пешак соединились со своими у метро «Кропоткинская». Всего их оказалось библейское число, тринадцать. Четыре тройки и один бригадир. А со стороны метро «Арбатская», как пояснил Бугор, выступала другая команда. Из переулочков возле улицы Метростроевской – третья.

Всем трем колоннам бригадиры цель поставили одну – чистить страну и город от плесени. А конкретно – разогнать хиппов на Гоголях. Радостно и азартно колонна промаршировала по вечереющему бульвару. Аж руки чесались – давно пора вдарить по волосатикам. Да не отлавливать их по одному, по двое, а рубануть всех вместе.

Остановились с тыльной стороны памятника. Бригадир сунул четыре пальца в рот, свистнул пронзительно. Ему отозвался свист с внешней стороны Бульварного кольца, а потом еще один – с внутренней. «Пошли, пацаны!» – скомандовал бригадир.

Волосатиков удалось застать врасплох. А даже если б нет – хиппи оказались вояками слабыми, металлистам не чета. Защищать ни себя, ни герлов своих сроду не умели.

Вот и сейчас: парням волосатым надавали пенделей, посрывали с них фенечки, отобрали фирмовые значки. Изъяли у тех, у кого были, корята и котлы, у одного даже пластиковая японская «Сейка» оказалась. Одному, чрезвычайно обросшему, обрезали клок из гривы. А вообще даже обидно – зачем готовились! Ни один хиппарь сопротивления не оказал. Девчонки и то были боевитей. Царапались, кусались. С одной, самой юной, даже они трое, Ботва, Бурый и Пешак, не сразу совладали. Они ее схватили и быстренько под белы рученьки в глубь бульвара потащили, в самые кусты. А она вдруг извернулась и своей ножонкой – бац Пешаку по самому больному месту! Тот согнулся и взвыл. Ботва – ну хохотать над ним, а деваха у него из-под рук вырвалась и – хренак когтями ему по морде, всю расцарапала!

Парни рассвирепели. Ботва девчонку схватил, обе руки ей за спину заломил. А Бурый рубашку на ней разорвал. Беленькая грудь в прорехе стала видна. Мотается туда-сюда, напрашивается, чтоб стиснули. Но Пешак, который едва от удара в мошонку отошел, вместо того в пятак герле со всей силы съездил. Девчонка из рук Ботвы выскользнула и кулем на землю рухнула. Брякнулась всем телом – и лежит, недвижимая.

– Ты чё, дурак совсем? – проворчал Бурый в сторону Пешака.

– А чё я-то?

– Да ты, может, убил ее! По мокрому делу пойти хочешь?!

– Да нормально с ней все! – стал оправдываться поваренок. – Девки – они, как кошки, живучие!

Они втроем стояли перед телом девчонки. Откуда-то доносились отдаленные вскрики заканчивающегося побоища. Сквозь кусты кто-то ломился – то ли убегал, то ли догонял. Лежащая на земле хипповка не шевелилась. На душе у всех троих вдруг аж жарко стало. Да не хотели они ее убивать! «Ты чего, эй?!» – тронул хиппушку носком своего ботинка Ботва. А Пешак – тот нагнулся и осторожно потряс ее за плечо. И тут девка вдруг ожила, словно кошка, подпрыгнула на месте – только что лежала и вот уже на ногах, а потом заехала Пешаку локтем по подбородку – и наутек. Едва они втроем сообразили ее схватить – кинулась через кусты. Парни бросились за нею – а она уже возле бульварной ограды. Сиганула через нее и оказалась на проезжей части. А там – светло, фонари и машины ездят.

…Что может быть приятнее, чем колесить ночью по родному городу! Весна в тот год выдалась ранняя. Из приоткрытых форточек авто веял по салону ласковый ветерок. И пусть центр Москвы не чета заграничным городам – глухой и темный. Ни реклам тебе, ни подсветки. Так у Евгения в машине фары имеются. А понадобится – дальний свет включим.

Женя пронесся по улице Горького – она же Тверская, она же – Пешков-стрит. Возле «Интуриста» свернул направо – тогда еще движение по Манежной, что называлась в ту пору проспектом Маркса, открыто было, напомним, в обе стороны. А затем парень, сам не зная того, повторил путь Джулии, совершенный пару часов назад, – только он преодолевал его с большим комфортом, на водительском кресле личного автомобиля. Свернул на проспект Калинина, а потом, неожиданно для самого себя, решил продолжить путь по бульварам – словно сама судьба направляла его. Евгений промчался в тоннеле под Калининским, а когда вывернул на Гоголевский бульвар, прямо под колеса его «Москвича» кинулась девушка в штопанных джинсах, в порванной на груди ковбойке. Она отчаянно размахивала руками. Парню ничего не оставалось делать, как изо всех сил нажать на тормоз и даже крутануть рулем, чтобы объехать девчонку, если вдруг не успеет затормозить. Но «москвичок» повел себя как надо: встал, словно вкопанный, как сивка-бурка вещая каурка – и прямо перед самой чувихой. Правда, от неожиданности и стресса у Жени, как у последнего чайника, заглох мотор.

В сердцах парень выскочил из кабины и напустился на герлу:

– Ты куда прешь?! Тебе что, жить надоело?!

Девчонка выглядела довольно жалко: наряд хипповый, растерзанный: волосы встрепаны, рубашка разорвана, и нос, кажется, разбит.

– Простите… – прошептала Юлия жалобно. – За мной гонятся!

И правда: у металлической ограды бульвара остановились трое молодчиков. Лиц их в вечернем сумраке было не различить, но фигуры смотрелись устрашающе. Однако на проезжую часть парни выскакивать не решались, замялись, задумались. Но потом оценили диспозицию: водитель «Москвича» – один, не милиционер, да и вообще мусорами не пахнет. И тогда они сиганули через ограду и бросились к Юле, Евгению, автомобилю.

Медлить было нельзя. «Садись!» – крикнул водитель девчонке. Та не заставила себя упрашивать, распахнула пассажирскую дверцу и скользнула на сиденье. Хором хлопнули обе дверцы. Женя завел мотор и ударил по газам. «Москвич» рывком дернулся с места. Последнее, что увидел водитель на месте происшествия: перекошенное злобой лицо одного из подонков и его пятерню, стучащую по боковому стеклу.

Птичка выскользнула из рук.

Девушка запрокинула голову. Иначе капли крови из разбитого носа падали бы на джинсы и сиденье. Евгений глянул в зеркало заднего вида. Погони не было. Да и на чем им гнаться!

Возле метро «Кропоткинская» «Москвич» повернул налево и притерся к тротуару. Рядом парил огромной суповой чашей, отдавал вечеру свое тепло, бассейн «Москва». С небес на всю округу разносился механический голос: «Сеанс заканчивается! Просьба освободить воду».

В полутьме машины Евгений достал из кармана носовой платок, протянул девчонке. «Спасибо», – покорно всхлипнула она и приложила его к носу.

– Сейчас пройдет, – молвил парень. – Ты только сиди спокойно и головой не тряси. Слушай, а может, тебя к врачу отвезти? Как ты? Голова не кружится?

– Не-а. Все в порядке.

– А то давай в травмпункт.

– Не надо.

– Ты чё, хиппуешь?

Девушка не ответила.

– А чего этим козлам от тебя надо было?

Чувиха сказала зло:

– А что вам всем, парням, от девчонок обычно нужно?!

– Ну, мне от тебя ничего не надо. Если не хочешь к врачу, отвезу тебя домой. Куда ехать?

– Я здесь недалеко, в центре, живу. Сама доеду. На метро.

И девушка вдруг решительно открыла дверцу. Евгений не возразил и не попытался ее удержать. Хотя хотелось. Девчонка очень ему понравилась. Он даже, кажется, в нее влюбился. Как, впрочем, влюблялся по первости во многих. Однако влюбленность, как правило, кончалась, когда предметы воздыханий и желаний начинали говорить или творить явную тупость. А они говорили (или творили) ерундень очень часто. Слишком часто. Но эта девчонка не из таких.

– Тебя как зовут? – спросил он. (Пассажирская дверца по-прежнему оставалась полуоткрытой.)

– Юлия. А что?

– Ничего. Просто познакомились. Я – Евгений. Телефончик свой оставишь?

То, что он не стал удерживать ее, произвело эффект. Любая девушка, если ее отпустить, захочет остаться.

– Черт, – вдруг сказала она, – у них моя сумка. А там кошелек.

– Денег много?

– Копеек восемьдесят.

Кровь у нее перестала идти. Носик был красным и распухшим.

– А что-нибудь еще в сумке было? Документы?

– Нет, слава богу, ксива при мне, – девушка похлопала по самостроченной кенгурушной сумочке на груди. – В сумке еще книжка была.

– Какая?

– Павел Вежинов. «Барьер».

– Вернемся?

– Зачем?!

– А зачем люберам Павел Вежинов? Выкинули, наверно. Поищем.

– Не хочу! – Девушку аж передернуло.

– Ладно, пусть читают. Будем сеять среди люберов разумное, доброе, вечное.

Юлия слабо, но улыбнулась.

– Ладно, поехали, – сказал он. – Я же предложил довезти тебя до дома. Тем более ты в центре живешь. Не бойся, я к тебе приставать не буду. Хватит с тебя на сегодня. Куда рулим?

– Я на Чистых прудах живу. Неподалеку от Грибоедовского загса.

– В загс я тебя тоже не поведу. Во всяком случае, пока.

Девчонка в ответ не отшутилась – хотя по жизни, судя по всему, на язычок была остра. Однако сейчас ей явно не до хохмочек: стресс.

Всю дорогу промолчали. На светофорах парень исподволь рассматривал ее. Лицо красивое, тонкие черты, породистые. Правда, почти всю дорогу девчонка сидела, отвернувшись от него. Разглядывала в боковое стекло Бульварное кольцо с таким интересом, будто раньше его никогда не видывала. Левой рукой стискивала на груди порванную рубашку, а правой прижимала к носу платок. А когда, минут через пятнадцать, доехали до места, девушка вернула платок и вдруг разразилась приступом рыданий.

– Ну, будет, будет, – парень неловко обнял ее за плечо. Девушка отплакалась, а потом снова взяла у Жени утирку – теперь уже не юшку, а слезы вытирать.

И вдруг разразилась сбивчивым, торопливым монологом, в котором фигурировали парни-придурки, которым она забила стрелку на Гоголях, а они не пришли, а другие бросили ее один на один с проклятыми люберами. А потом жаловалась, что любера едва не сломали ей нос, а потом на деда с бабкой, которые бросили ее в Москве и уехали в Нью-Йорк, а потом на своих родителей, которые тоже оставили ее в одиночестве, переселившись после автомобильной катастрофы в мир иной…

Впоследствии Евгений не раз и не два говорил себе, что основную роль в его многолетней любви к Юлии сыграл материальный фактор, а также ее высокий социальный статус. Еще бы! У нее отдельная пятикомнатная квартира – почитай, в самом центре Москвы. Погибший отец был знаменитым на весь мир хоккеистом. Дедушка – доктор исторических наук, широко известный либерал, а теперь еще и дипломат Васнецов. Бабушка – тоже докторица наук. И это знакомство ему, специалисту по марксистско-ленинской философии и политэкономии, будет весьма полезно для карьеры. Сейчас парочка докторов проживает в Нью-Йорке, откуда регулярно пересылает со всевозможными оказиями внучке штатовские шмотки – а заграничную жратву и выпивку Юлия может покупать в «Березке» на чеки «Внешторга».

Однако Евгений был вовсе не таким меркантильным, каким хотел казаться, пусть даже в собственных глазах. И правда заключалась в том, что он на Юлю запал.

Они заехали к ней во двор старинного дома на Бульварном кольце недалеко от «Кировской».

– Спасибо тебе, – сказала она, покидая его – теперь уже, кажется, бесповоротно.

Многих, ох, многих девчонок возил на своем «москвичонке» Евгений. Он находился в постоянном активном поиске: и секса, и дружбы, и понимания, и любви. У мужчин, как известно, эти чувства нечасто персонифицируются в одной-единственной особе. Зачастую – распределяются по нескольким девушкам. Потому от одной Евгений получал плотские удовольствия, от другой – высокоумные разговоры, от третьей – материнскую заботу. И когда обычно прощался, с одной расставался с облегчением: наконец-то избавился! Другую отпускал, испытывая благодарность, предвкушая новую встречу, но тут, с Юлей… Наплевать, что она странно одета, избита… Он ОЧЕНЬ не хотел, чтобы она уходила. Почему, он не мог понять. Любовь, что ли, с первого взгляда, неужели так бывает?

– Я провожу тебя до квартиры, – предложил он.

– Нет! – воскликнула она даже испуганно.

– Ну, как хочешь. Скажешь наконец свой телефон?

– Да. Записывай.

– Я запомню.

– Двести двадцать восемь… – продиктовала она.

– Я позвоню завтра.

– Звони, – она равнодушно дернула плечиком. А потом выскочила из машины, хлопнула дверцей и побежала к подъезду. И ни разу не оглянулась.

А Евгений вылез из авто и еще долго стоял во дворе, глядя на окна, зажегшиеся на четвертом этаже. «Она дома, наверное, совсем одна. Она сказала, пэрентсы погибли. Бабка с дедом в загранке. Интересно, что она делает: поставила на плиту чайник? Или мыться пошла? Или плачет втихомолку?» Ему очень хотелось, но он не стал подниматься за ней. В любовной игре нельзя поступать так, как тебе хочется. Нельзя переть напролом. Должны быть отступления, и ложные выпады, и обходные маневры – все, как в фехтовании или самбо. Поэтому Евгений сел в машину и поехал к себе, в съемную квартиру на Юго-Западе. И позвонил Юле только назавтра. И уговорил на свидание в ближайшую субботу.

Нет, если бы он не влюбился в нее, не прикипел сердцем – в первый же вечер, – ему на фиг не нужны были бы ни чеки, ни высокопоставленные бабка с дедкой, ни квартира на Чистых прудах. Он полюбил ее – сразу, бесповоротно и навсегда. И хотел, чтобы она каждую минуту была с ним. И мечтал сделать ей предложение. И впоследствии неоднократно делал его. «Возьми меня, мою руку. Возьми мое сердце. Все возьми». Да только она отказывалась и отказывалась. Сначала ссылалась на молодость: ей всего пятнадцать, их даже не распишут. Потом – на необходимость выучиться: я не хочу, как моя мамочка покойная, с первого же курса погрязнуть в пеленках! Наконец, и вовсе произнесла болезненную почти правду: ты, Женька, парень хороший, умный, честный, добрый, смелый. Я тебя бесконечно уважаю. Мне приятно, когда ты рядом. Но у меня нет к тебе любви. Нет страсти. Я не дрожу, когда ты рядом. А я хочу гореть!

В этой отповеди содержалась изрядная доля правды – однако все-таки не вся. Да, девушка не любила своего верного ухажера. Но ей было приятно, что он – под рукой. На него всегда можно было положиться или повесить неприятное поручение. Ему можно позвонить, если вдруг появляются проблемы – от запущенной курсовой до – даже! – нескладывающихся отношений с красавчиком Мишей. Словом, Евгений был для Юлии удобным, приятным, надежным другом. Ну и запасным вариантом. Вот только в самый нужный момент его рядом не оказалось.

 

16. Падали две звезды

Прошло три года. Сентябрь 1986 года

СССР, Черноморское побережье Кавказа,

затем – Москва

Монина Юлия Валерьевна

Трудовой семестр подходил к концу. Через два дня автобусы отвезут студентов на станцию, а спустя полтора суток в плацкартных вагонах они приедут в Москву. Джулия уезжала вместе со всеми. Евгений, как командир отряда, оставался еще на неделю.

Он подошел к ней, когда она выходила из столовой после ужина.

– Погуляем после отбоя?

– После отбоя бойцам полагается спать, – лукаво пропела Юля. – Тебе ли, командиру, этого не знать.

– Я тебе разрешаю.

Быть командиром Евгению явно пошло на пользу. В голосе и манерах появилась твердость. И непререкаемость, даже сталь.

– Да, сэр. Не могу не подчиниться, сэр.

Они пошли на берег моря. Стемнело. Евгений взял с собой фонарик. Однако от моря и от звезд над берегом распространялся мерцающий сероватый свет, и парень погасил луч. Как всегда в августе, по небу, словно кремни в зажигалке, чиркали метеориты. «Если упадет звезда, пока я объясняюсь, – вдруг пришло ему в голову, – все у нас будет хорошо». Они присели на камень. Он оказался теплым – скалистый берег весь дышал жаром, словно остывающая печка.

– Скажи, – спросил Евгений осторожно, – что у тебя с Мишкой?

– А что?

– А то, что он тебе совсем не пара.

– Я сама знаю, – отмахнулась Юлия. – А чего ты-то беспокоишься?

– Ты знаешь – чего. Я люблю тебя.

– И при этом трахаешь дуру Жанку.

– Только потому, что ты с Мишелем.

– Значит, если я попрошу, ты Жанку бросишь?

– Считай, что уже бросил. Заметь, я даже не прошу тебя избавиться от Мишки.

– Еще б ты лез в мои дела!

– Хотя нет, прошу. Потому что предлагаю тебе выйти за меня замуж.

«Ну, где же вы, звезды, давайте, падайте! Освящайте наш путь!»

– Замуж… Не рано ли? Я ведь только на второй курс перешла.

– Согласись: мы с тобой идеальная пара.

– Ну, соглашусь, – вздохнула Юля.

– Согласись: мы, если будем вместе, сможем горы свернуть.

– Ну, наверное.

– Так давай же будем вместе, черт возьми!

И тут звезда, наконец, упала – чиркнула по небосводу.

– Давай еще немного подождем, а? – искательно промолвила она.

– Не нагулялась? – вдруг вырвалось у Евгения злобно-ревнивое.

– Можешь считать и так, – дернула плечиком Юлия.

– Знаешь, – сказал он почти угрожающе, – больше я никаких предложений тебе делать не буду. Или сейчас – или никогда.

– О! – воскликнула она. – Ты мне уже угрожаешь. Что же будет в браке?

– В браке со мной у тебя все будет хорошо, – твердо молвил Евгений. – Ты только скажи да!

Он не стал посвящать Юлию в свои планы и расчеты. Однако он должен был жениться, и прямо сейчас. Для того было два важных резона. Во-первых, Евгений оканчивал аспирантуру. Брак нужен, чтобы остаться в Москве. Во-вторых, его посылали в Париж – изучать тамошнее рабочее движение, и уже намекнули, что оформление пошло бы куда веселее, если бы он пребывал в законном браке.

– Давай подождем, – упорствовала она. – Хотя бы до того момента, когда я институт окончу. Если у тебя, конечно, не пропадет к тому времени желание.

– Нет, дорогая, – непреклонно качал головой Евгений. – Я не могу больше ждать.

– Ну, что ж делать. Это твоя проблема.

– Тогда мы больше не увидимся, – быстро закончил парень.

– Тебе не кажется, что ты сам себя наказываешь?

– А вот это не твое дело.

– Неужели мы правда расстанемся? И ты никогда не придешь ко мне? – провоцирующе прищурилась она. – И не позвонишь?

Он угрюмо выпятил челюсть.

– Нет. Нет. Никогда.

И тут, словно издеваясь, упала еще одна звезда.

– Женечка, миленький, хороший мой, родной! Ну, давай еще повременим, а?

– Нет. – Он вскочил. – Ты должна сказать мне да. Прямо сейчас.

– Женечка, ну мне всего восемнадцать лет, я еще не…

Он не дослушал.

– До свидания.

Повернулся и пошел по камням в сторону от моря.

– Женя, постой! – выкрикнула Юля.

Он остановился, в надежде обернулся.

– Ты даже не проводишь меня?

Он буркнул:

– Сама найдешь дорогу. Не маленькая.

И пошел – упрямо выпятив челюсть. Вырвав, как ему казалось, эту занозу из своей жизни навсегда.

 

17. Яблоко от яблони

Прошло два месяца

Октябрь 1986 года

Москва

Он сдержал свое обещание. Не звонил и не приходил. Без Евгения Юле стало не то что скучно, но явно чего-то не хватало. Словно убрали одну из колонн, поддерживающих ее жизнь, и дом покосился. И еще она стала раздражительной, злой. И даже кидалась и на бабулю, и на деда, Петра Ильича. (Они к тому времени вернулись в СССР из своего Нью-Йорка, и дед занял видную должность в ЦК – Горбачев его всячески продвигал.) Потом появились признаки, Юля сходила к врачу, и оказалось: у нее беременность шесть недель.

Тогда-то девушка и бросилась к бабуле. А Валентина Петровна – как и восемнадцатью годами ранее со своей дочерью Наташей – категорически запретила девочке даже думать об аборте.

– Представь, если б твоя мать так поступила? – воскликнула она патетически. – На свете никогда бы не было тебя!

– Может быть, от этого всем было бы лучше! – буркнула девушка.

– О чем ты говоришь?! Что за пораженческие настроения?! Надо бороться!

И настропаленная Валентиной Петровной Юлия стала бороться. Первым делом отправилась, конечно, к отцу будущего ребенка.

Мишель лежал на своей койке в общаге, в трениках с пузырями на коленях и в не слишком свежей майке-алкоголичке (то есть вовсе без рукавов). И хотя был будний день, половина третьего, он пребывал подшофе, о чем свидетельствовал портвейный дух, распространяемый над кроватью.

– О-о, какие люди! – прокричал он, завидев Джулию, однако даже не сделал попытки привстать с кровати.

«Какая сволочь! – подумала она. – И какой красавчик! Убила бы его за эти кудри льняные, есенинские, за сладкий рот, за длинные ресницы!..»

– Чем обязан визиту столь высокородной дамы? – продолжил куражиться Михаил – по-прежнему лежа ничком.

– Ты бы хоть привстал! – брезгливо бросила она. – Для порядка!

Парень сделал вид, что пытается оторваться от кровати, чуть приподнял свой узкий зад, но потом со стоном, якобы в изнеможении, плюхнулся назад.

«Лет через десять кудри его поредеют, – вдруг подумала Юля, – уже сейчас вон залысины. Глаза выцветут и потускнеют. А лицо станет как свекла – любит он закладывать за воротник. В довершение картины нос покроется красными прожилками. Умом парень не отличается, трудолюбием тоже, учится через пень-колоду. Что остается? Обаяние, артистизм? Ими сыт не будешь… Зачем, спрашивается, моему ребенку такой отец? А с другой стороны, ведь это – его ребенок… И я любила его, да и сейчас, чего уж таить, сердце обмирает, несмотря на все его многочисленные недостатки».

Сесть он ей предложить не удосужился. В поисках места она сняла с единственного в комнате стула гитару, переложила на пол. Села.

– Э-э, – запротестовал Мишель, – гитаре не дело на полу валяться. Давай-ка ее сюда. Или, может, лучше ты ко мне приляжешь?

– Не дождешься, – буркнула Джулия.

А он равнодушно бросил: «Не хо – как хо», что означало: «Не хочешь – как хочешь».

– Паяц, – устало молвила она.

Он в ответ защипал струны гитары, запел дурашливым голосом на мотив хора из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда»:

Наш колхоз, наш колхоз Выполнил план по надою коз! А «Заря», а «Заря» Плану не дала ну ни… Абсолютно!

«Обаятельный и артистичный, – подумалось ей. – Ну, и красивый. И это, конечно, все, что есть в нем хорошего. Просто шут. Гороховый. Но, может, он переменится, когда узнает о ребенке?»

– Ты чего пришла? – вдруг полюбопытствовал Мишель.

– А ты что, не рад?

– Почему же? Просто счастлив.

– Сейчас ты еще больше обрадуешься.

– Ну?

– У меня будет ребенок.

– Поздравляю, – бросил он равнодушно и опять запел, и опять дурашливо, бренча струнами – теперь на мотив битловской «Girl»:

Я вам рассказать хочу одну исторью, Как меня завклубом совратил, Обещал купить он мне бутылку водки — Даже четвертинки не купил! О, герл!

И в равнодушии, и в песне Юле послышалась издевка – особенно гадкая оттого, что мелодия была битловской. Сволочь Мишель знал тайну ее происхождения – проговорилась, дура, проболталась! – и теперь специально дразнил. Глаза девушки наполнились слезами.

Наконец он брякнул последний раз по струнам и прикрыл их ладонью.

– Ну, и чего тебе от меня надо? – спросил высокомерно, словно был большим начальником, а она – назойливым просителем.

– Ничего. Кроме того, чтоб ты знал: ты – родной отец ребенка.

– Ты уверена?

– Пш-шел ты в баню, Миша, – она в ярости вскочила со стула.

– Могу помочь тебе деньгами.

– Лучше штаны себе купи, дебил!

– Ты же сама меня всегда их снять просила, – глумливо ответствовал он.

И тогда Джулия, не помня себя от злости, схватила лежавшую на его пузе гитару – Мишель не успел помешать ей, – взялась за гриф всеми десятью пальцами и обрушила инструмент на железную спинку кровати. Гитара хрястнула, жалобно зазвенела. Парень прикрыл лицо и вжал голову в плечи – испугался, что второй удар последует по его черепушке.

Изломанная гитара полетела в угол, а Юля припечатала:

– Чтоб ты сдох! – И вышла из комнаты.

После того визита Джулия настоятельно стала думать о том, как ей повторить подвиг любимой мамочки – в срочном порядке выйти замуж, пока еще пузо на нос не полезло. Кандидатура подходящая имелась – Евгений. И насколько Мишель по всем статьям был плох (однако у него было единственное достоинство: ее к нему тянуло), настолько многолетний Юлин ухажер имел в противовес ему полный набор плюсов: умен, трудолюбив, честолюбив, на хорошем счету у начальства, делает карьеру – и лишь один минус: он был ей не люб. Но, с другой стороны, что такое любовь? Эфемерное чувство. Она, как известно, приходит и уходит – а кушать хочется всегда. Ведь ее папочка покойный, великий хоккеист Валерий Монин, кажется, так и не узнал, что Юля – не родная его дочь. Евгений тоже может до конца своих дней оставаться в неведении, что он воспитывает чужого ребенка.

Юля никогда раньше не думала, что способна на такую рассудочность. Еще полгода назад она бы назвала ее подлой. А вот теперь, глянь-ка!.. Наверное, обязательства перед будущим младенцем делают принципы более эластичными.

Евгений, правда, сдержал свое обещание – то самое, что дал на морском берегу. Юля его отвергла – и он, вернувшись в Москву, перестал появляться и звонить. В чем, в чем, а в гордости ему не откажешь.

И снова, уже второй раз на протяжении недели, она сделала шаг первой.

Едва только дверь его квартиры открылась – Джулия поняла, что она напрасно сюда приехала. Потому что отворила ей не кто иная, как сволочь Жанка, с которой Евгений коротал время – пережидая (по его словам), покуда Юля отлюбит своего Мишеля. И вот теперь эта неразборчивая грымза стояла на пороге, как полновластная хозяйка, что подчеркивал халатик, а также яростное блистание толстого обручального кольца на безымянном пальце правой руки.

– Заходи! – пропела Жанна.

Она, разумеется, узнала гостью и не могла не ведать, какие чувства питал к ней муж, и теперь явно возмечтала насладиться торжеством по полной программе. Тут бы Джулии развернуться и уйти – но проклятое любопытство и приступ безволия заставили ее принять приглашение, скинуть плащ и сапоги, покорно надеть тапки и проследовать вслед за Жанкой на шестиметровую кухоньку.

– Тебе, конечно, Женя снова понадобился? – подъелдыкнула Жанна. – Должна тебя огорчить: его нет в Москве. Хочешь чаю?

– Нет, спасибо.

– Может, водочки?

– А где Евгений? – вопросом на вопрос ответствовала Джулия.

– В Париже, – с торжеством объявила хозяйка.

– А что ж ты не с ним?

– Пока не положено. В следующий раз.

– Квартиру сторожишь?

– Ну, мы уже в кооператив вступили, скоро заселение, трехкомнатная, кухня десять метров, в доме улучшенной планировки, в Крылатском.

– Поздравляю. Значит, ты его пока у себя прописала? – уколола Юля Жанку. Глаза у той дернулись.

– Ты думаешь, все вокруг такие, как ты? – прошипела она. – На квартиры пятикомнатные мужиков ловят? Мы жилье, между прочим, снимаем.

– Ох, Жанка, брось собачиться, – вздохнула гостья. – Ты уже победила. Я пойду. А ты Евгению, когда он из своего Парижа вернется, расскажи, что я заходила. Пусть он мне позвонит. – И по лицу соперницы поняла, что ничего та, конечно же, не передаст и никуда Евгений, как следствие, звонить не будет.

На третьем месяце беременности Юля осталась совсем одна – без мамы, папы и хотя бы потенциального кандидата в будущие отцы. Только она сама, да еще бабушка с дедушкой. Юная девушка и двое пожилых людей – вот и все наличные силы для противоборства судьбе.

 

18. Одиночка

Прошло пять лет

Август 1991 года, Москва

В графе отец стоял прочерк. А дочку Юля назвала Мишель.

Ее долго отговаривали в загсе, даже отказывались регистрировать девочку. Но Джулия уперлась: «Хочу – и все. По какому закону запрещено?» Конечно, не стала распространяться перед загсовыми тетками: почему-то уверилась, что будет мальчик, и выбрала ему имя, и именно Мишель, а не Миша. Мишель – в память о той ночи на берегу моря, когда ребенка зачинали, и тех песнях, что тогда пел смазливый дурак, будущий отец, не захотевший, в итоге, стать отцом. И еще Мишель – напоминание о семейной тайне, о битлах: как-никак один из них карапузику приходится родным дедушкой. А когда вдруг родилась девочка, получилось, что Мишель в женском варианте даже лучше, чем в мужском: «Мишель, ма бель…» – чем не колыбельная для хорошенькой малютки?

Жизнь матери-одиночки, конечно, была сложна. Что говорить! Ночные крики, отупение и постоянное желание уснуть, и мечта просто погулять по улице (а не нестись в молочную кухню или с коляской в детскую поликлинику). Все через это прошли – а кто не прошел, того никакие слова, описывающие сей кошмар, не проймут.

Однако Джулии все-таки пришлось легче, чем миллионам советских мам, имевшим несчастье родить, когда советская эпоха начала трещать и рушиться. У нее был дедушка (прадед, возлюбивший новорожденную Мишель страстно, нежно и пылко). Человеком Петр Ильич Васнецов был непростым. Он преодолел опалу и почетную ссылку в Нью-Йорк. И теперь, при Горбачеве (с которым они подружились во время поездки последнего в Америку), он стал ни много ни мало секретарем ЦК КПСС и правой рукой секретаря Генерального. Как следствие – Юли с младенцем не коснулась нехватка всего и вся, характерная для страны на рубеже восьмидесятых и девяностых. Не пришлось Джулии стоять в очередях ни за яйцами, ни за подсолнечным маслом – которые растягивались прямо на улицах на четыре-пять часов. Девушка даже (в отличие от прочих москвичей, не говоря уж об иногородних) сыр и ветчину видывала, и суп варила из настоящей курицы (ее приносила бабушка и почему-то называла «академической»).

А с ребенком ей помогала та самая тетка из Ельца, что безуспешно пасла Юлю, когда та была девочкой. Поэтому не сразу, но step by step молодая мамаша приспособилась и даже академку не стала брать, летом на госдаче с Мишель перекантовалась, а в сентябре в универ вернулась. Словом, все шло прекрасно (за исключением того, что дед постоянно работал, серел, худел и спадал с лица) – до одного раннего августовского утра, когда Джулию разбудил звонок в дверь.

Девушка вскочила. Накинула халатик, понеслась к двери. Сердце испуганно колотилось. Глянула в глазок – и остолбенела. На пороге стоял дед.

Юля распахнула дверь.

Дед оказался, несмотря на то, что день обещал быть жарким, солидно экипирован: плащ, твидовая кепка. В руках – небольшой чемоданчик.

– Что случилось? – округлила глаза внучка. – Заходи!

– Некогда! – отмахнулся Петр Ильич. – Твердолобые комуняки взяли власть.

– Что?!

– Они свергли Горбачева, заперли его на даче в Форосе. Путч. Называется ГКЧП – Госкомитет по чрезвычайному положению. Янаев, Язов и прочие.

– О господи!

– Не волнуйся. Мне почему-то кажется, что они – ненадолго. Но дров наломать могут.

– А ты? Ты куда собрался?

– Перехожу на нелегальное положение, – улыбнулся Васнецов. – Не бойся, тебя они не тронут. Да и меня на самом деле вряд ли. Я просто перестраховываюсь. Береженого бог бережет. Но ты на всякий случай будь осторожна. На улицу не выходи. Они вводят в столицу войска.

– Боже ты мой!

– Да, все по-серьезному. Здесь кое-какие документы, – дед протянул Юле чемоданчик. – Спрячь их и никому не показывай. Лучше даже не открывай. Все, я побежал.

И он в буквальном смысле слова – побежал. Как мальчишка, понесся вниз по лестнице – бодрый, крепкий, подтянутый, слегка за шестьдесят. И не скажешь, что дед, не говоря уже: прадед.

Джулия бросилась к телевизору – услышать последние официальные новости.

 

19. Какая встреча!

Прошло четыре дня

Август 1991 года

Москва

Подчиняясь не разуму, но инстинкту, Джулия одела Мишель и вышла на улицу. В воздухе уже витало предощущение свободы. Никто ни о чем толком не знал, но все вокруг тем не менее говорили: кончено. Путч провалился. Свобода. Свобода. Свобода!

Эйфория захлестывала москвичей. Ни разу за свою двадцатидвухлетнюю жизнь Джулия не видела в Белокаменной столько радостных лиц. Впрочем, она и после так много счастливых ни разу не видывала. На самом деле тот день оказался лишь мимолетной паузой в череде серых будней, занятых выживанием. А тогда ведь мнилось – конец пути. И самое трудное и страшное – позади. И впереди – торная и солнечная дорога, где будет свобода, умные и смелые руководители, полно денег и продуктов.

Незнакомые люди в тот день поздравляли друг друга – пока еще сами не зная с чем. Все и вправду были счастливы.

– Мам, куда мы идем? – затеребила Джулию маленькая Мишý.

– Гуляем.

– А уже можно гулять?

– Можно.

– Войны больше не будет?

– Не будет.

Последний вопрос девочка задала громко, его расслышали прохожие – и улыбнулись. Чуть ли не впервые Юля видела, что незнакомые улыбаются незнакомым. Хотя бы даже ребенку.

Ноги сами привели их с дочкой – по улице Кирова, мимо магазинов «Фарфор» и «Книжный мир» – к Лубянке. Отчего-то казалось, что там теперь совсем безопасно. Все три прошедших дня Джулии было страшно даже выглядывать на улицу. Напряжение витало в воздухе. И она не могла рисковать собой, потому что не могла рисковать Мишель. Она слушала западные голоса – как делала это девочкой в восемьдесят первом, когда погибли родители. «Свобода» и «Голос Америки» сообщали о баррикадах. О танках, которые перешли на сторону народа России. О тысячах людей, безоружных или со столовыми ножами и охотничьими ружьями, что собрались вокруг Белого дома. А ей оставалось только слушать – и завидовать тем, кто выстроился в живую цепь, защищая своими телами обиталище российского правительства, а по сути – свободу, как они ее понимали.

Она не вышла на улицу вчера и позавчера, чтобы разделить с народом бой. Можно сказать, струсила. А можно сказать – не захотела приносить себя (и Мишель) в жертву. Однако Джулия решила разделить со всеми, уже несоветскими советскими людьми праздник.

Лубянка, то есть тогда еще площадь Дзержинского, оказалась полна народу. Море людей! В первый момент толпа – там, где Юля привыкла видеть лишь кружение автомобилей вокруг памятника – оглушила девушку. Она остановилась на углу здания КГБ, на том месте, где в площадь впадала улица Кирова, неподалеку от музея Маяковского. Стала осматриваться.

– Мама, это очередь? – спросила натренированная советским бытом Мишель. Люди, стоявшие вокруг, опять заулыбались. Усмехнулась и Джулия.

– Нет, миленькая, не очередь.

– А что?

– Демонстрация.

Это слово Мишель тоже знала и понимающе кивнула: «А-а».

К центру площади толпа густела. У постамента железному Феликсу виднелся грузовик с людьми и микрофонами. На памятнике висели, цепляясь, двое-трое молодых людей. На груди у бронзового чекиста красовался рукописный плакат ХУНТЕ ХАНА. Дальше растекалось людское море. Оно заполняло всю площадь – от «Детского мира» до Политехнического музея, от конструктивистского фасада метро «Дзержинская» и улицы 25-го Октября – до комплекса зданий КГБ, затворившего собой истоки улиц Дзержинского и Кирова.

А совсем рядом с Юлей, прямо на подоконниках зарешеченных окон КГБ, сидели люди – в основном пацаны. Цоколь еще вчера страшного здания был расписан белыми красками: СВОБОДА; КП-СС (на месте двух последних букв – эсэсовские молнии) и еще почему-то АЛИСА. Мемориальную доску в честь Андропова перечеркивала свастика.

А у памятника шел митинг. Оттуда неслись вдохновенные – и тогда еще совсем не приевшиеся слова: «Демократия!.. Свобода!.. Да здравствует свободная Россия!» И вся толпа подхватывала: «Свобода! Свобода! Россия!» А потом из центра митинга неслось: «Ельцин! Ельцин!» – и все опять скандировали, повторяли фамилию. Потом вдруг: «Запретить КПСС! Фашисты!..» и люди вокруг, и даже она, стали дружно кричать: «Фашисты!»

– А это кто – фашисты? – поинтересовалась Мишу.

– Плохие люди, – пояснила Юля.

– А почему их все сюда зовут?

– Их не зовут, их стыдят.

– А-а. Мама, а возьми меня на ручки. А то мне плохо видно.

– Ну, полезай.

И вдруг кто-то – не в микрофон, не с центра площади, а рядом, в толпе, вскричал: «Смерть чекистам!» Последний лозунг был вдруг подхвачен толпой. «Смерть! Смерть! Долой! Долой!»

– Господа, – вдохновенно воскликнул кто-то совсем рядом, – хватит! Сроем эту поганую Лубянку с лица земли! Вперед, друзья! На приступ! Ура!

И все, кто был рядом, хором закричали «ура!» – и вдруг качнулись в сторону Джулии и маленькой Мишель.

– Вперед, штурмуем! Ура! – воскликнул тот же человек, и многоголовая толпа вдруг хлынула прямо на девушку с ребенком на руках. Джулия даже не успела испугаться. Вместо того она мгновенным озарением вдруг увидела, ЧТО случится дальше.

Итак, сейчас вся эта толпа ринется на штурм КГБ. Она выломает двери и не встретит никакого сопротивления. Здание окажется безлюдным и хмурым. Тысячи людей растекутся по пустынным коридорам, спустятся в подвалы, начнут ломать двери в кабинеты. Потом из разбитых окон на улицу полетят бумаги. В конце концов в здании начнется пожар…

Но для начала толпе, бросившейся было на штурм Лубянки, придется затоптать оказавшихся на ее пути Джулию и маленькую Мишель. И Юлия тоже очень ясно представила, как все будет: сейчас люди просто собьют их с ног. С дочкой на руках Юля не сможет бежать или сопротивляться. А толпа не даст им подняться. Люди пробегут по ним, забьют, затопчут… И Юлия в преддверии ужасного и неотвратимого конца только и успела что спустить на землю дочь, и попыталась защитить ее своим телом. И – закрыла глаза.

И вдруг кто-то совсем рядом воскликнул: «Долой Феликса!» Другой мужской голос поблизости поддержал: «Долой Дзержинского с площади!» А третий выкрикнул: «Сроем к черту поганый памятник!» Первый снова откликнулся: «Долой Дзержинского!» И сначала те три голоса, а затем многие вокруг стали скандировать: «Долой! Долой!» – и развернулись уже не к зданию КГБ, а лицом к бронзовому Дзержинскому.

Момент для штурма цитадели КГБ был упущен. Внимание толпы – отвлечено. Цель – достигнута. И Юля с дочкой были спасены. Девушка очень остро ощутила это. Ее стало знобить. Она стала выискивать глазами тех, кто своими лозунгами отвлек внимание многоголовой гидры от мысли о штурме здания – и тем спас ее с ребенком. И вдруг она увидела, что по направлению к ней пробирается сквозь толпу не кто иной, как старый ее приятель и неудавшийся муж Евгений. Он подошел, улыбнулся Мишель и горячо заговорил, обращаясь к Юле:

– Не могу сейчас уйти с вами, можешь считать, что я здесь – на работе. Но я тебя никуда теперь не отпущу. Я заеду к вам домой. Завтра. Ты живешь все там же?

– Там же. А твоя жена?

Он махнул рукой.

– Считай, у меня ее нет.

И назавтра он, как сивка-бурка вещая каурка, стоял на пороге ее квартиры с розами в правой руке. И, глядя на него, – Женя снова, как некогда, излучал безоговорочную влюбленность, – Юлия каким-то прозрением, интуитивной вспышкой поняла: «Он – мой. Теперь он будет моим, и я его никогда и никуда не отпущу!»

А потом он повез ее в ресторан «София» (что находился на площади Маяковского) и там заботливо подкармливал деликатесами – черной икрой во льду, мясным ассорти с шипящей сковородки. И рассказывал Юлии о своей жизни – кажется, без утайки, – и делился с нею планами на будущее – а планы его, все как один, были связаны с Джулией. С Джулией и Мишель.

 

20. Опять Васнецов исполняет роль комментатора

Наши дни

Синичкин Павел Сергеевич

– В жизни любого общества и любого государства случаются моменты, – рассуждал Петр Ильич Васнецов, прогуливаясь рядом со мной по улочкам дачного поселка Щербаковка, – когда они (общество и государство) словно замирают в нерешительности прежде, чем пойти тем или другим путем. Словно бы они находятся на распутье. На развилке. Один из таких моментов был, как я уже говорил, связан с приездом в нашу страну битлов. Я уверен: если бы осуществился наш с Леонидом Ильичом план и они проехали бы по СССР – вся история страны могла бы пойти по иному руслу!

Я ничего старику не ответил, да он и не нуждался в моей реакции, толковал о своем.

– Второй пиковый момент – тот вечер двадцать второго августа девяносто первого года. Ведь если б тогда внимание толпы не отвлекли (в том числе и Евгений, будущий муж моей внучки Юлии), не переключили на памятник Дзержинского, на его снос, что бы тогда произошло?

Он задал свой риторический вопрос как опытный трибун, явно не ожидая ответа. А я все-таки вылез:

– Никто не знает, что было бы. История сослагательного наклонения не имеет.

– Молодой человек! – остановился в возбуждении старец. – Конечно, вы правы! Абсолютно правы! Но все же!.. Мы ведь не фантазируем, мы опираемся на факты, исторические сведения, источники!.. Так вот, я больше чем уверен: если бы тогда толпа пошла на штурм штаб-квартиры КГБ – народ безо всякого сопротивления захватил бы ее. Никто не мог, да и не хотел тогда защищать чекистов, даже они сами. А если б заняли Лубянку – тогда бы достоянием гласности стали если не все тайны режима – самые одиозные документы к тому моменту уже уничтожили, – но многие, очень многие не успели. И они оказали бы такое воздействие на публику, что это привело бы к самым радикальным последствиям. Поверьте мне!

– Ну, и какими же, интересно, могли быть последствия? – спросил я, подыгрывая ему.

– Первым и главным, – немедленно ответил бывший партийный лидер, – было бы полное запрещение, как преступных организаций, КПСС и КГБ. Вторым следствием стало бы – я в этом убежден! – принятие закона о люстрации. То есть ни один человек, связанный в прошлом со спецслужбами, никогда не имел бы права стать государственным чиновником. А так как в ту пору просто не имелось тех, кто с ними, партией и комитетом, не был связан, пирамида власти вся бы переменилась. Вся! Потому что и тогдашнему кумиру, вождю демократов, Ельцину, пришлось бы уйти в отставку. И уж тем более всей той шелупони, что его окружала. Кого бы, вы спросите, в таком случае призвали б на царство? Я не знаю. Можно только гадать. Тех, кто тогда был не запятнан связями с КГБ и КПСС, можно по пальцам пересчитать… Что ж, вероятно, им стал бы кто-нибудь из варягов… – вздохнул Васнецов. – Новых варягов двадцатого века.

– Что случилось, то случилось, – пожал я плечами.

Болтал старик, конечно, захватывающе, заслушаешься. Но меня куда больше интересовали не история, не аналитика – а события, имевшие место в совсем недавнем прошлом. Зачем мне домыслы Васнецова! Что с них взять! Если бы да кабы, да во рту росли б грибы. Или – если бы у дедушки были колеса, он был бы не дедушка, а трамвай.

 

Часть III

Внучка

 

21. Почти свидание

Наши дни

Синичкин Павел

С тех пор, как нашу коммуналку на Пушкинской расселили, я нечасто бывал в центре. Намеренно. Потому что каждый раз, как приезжал – расстраивался. Москва изменялась, модифицировалась, трансформировалась – и теперь переродилась окончательно. Ничего общего с тем городом, где я жил и который хорошо помню, не осталось.

В магазине на углу Пушкинской и Столешникова, куда я бегал за пивом (порой в тапочках), расположился многотысячедолларовый бутик. В бывшем букинистическом – на пересечении Столешникова с Петровкой – поместился еще один. Между ними – целый строй других бути-, блин, – ков.

Простые смертные туда не ходят. Нет, ты, конечно, можешь зайти. Но продавцы и охранники встретят тебя такими кислыми рожами, что даже толстокожий парень вроде меня почувствует себя неуютно. В советских «Березках» чеки просили на входе предъявить. По-моему, так было честнее. «Господа, покажите свои платиновые карты, золотые не предлагать». Хотя даже если бы у меня имелась золотая или платиновая кредитка, легкий газовый шарфик ценой в три штуки долларов – на мой взгляд, полный бред. Равно как и вьетнамки за тысячу евро.

Поесть простому человеку тоже негде. В кафе «Зеленый огонек» теперь разместился банк с тщательно вымытыми ступенями. Вместо подвала, где я порой приникал жаждущими устами к «Жигулевскому» из щербатой кружки (а то и из литровой банки), появилось кафе, в котором пенный напиток стоит триста рублей. Куда-то провалилось кафе-автомат напротив ЦУМа с очаровательными глазированными сырками. Исчез помещавшийся на углу Кузнецкого ларек с жаренными в масле пирожками – десять копеек штука. Да и сами пирожки за гривенник тоже, конечно, сгинули. Наверное, эмигрировали.

Города моего детства не стало.

Публика тоже разительно переменилась. На месте сумасшедшего Вовы, который последовательно обходил все учреждения в центре (в каждом кабинете он жестами стрелял сигареты), – теперь разгуливает блонда с пакетами от Шанель и Луи Вьюитона. На том самом углу на Петровке, где одноногий инвалид Василич вечно чинил свой «Запорожец», – стоянка, где красуются «Порши», «Бентли», «Феррари».

Я не стану уверять, что очень уж любил ту, прошлую Первопрестольную. Но она, не очень чистая, не слишком трезвая, затрапезная, дурно одетая и порой подванивающая, была близка мне и понятна. И еще она была непритязательной, добр