Автономный рейд

Таманцев Андрей

Глава третья. Муха и юный химик Полянкин

 

Оказывается, если к руке прикован взрывоопасный чемоданчик, окружающая действительность существенно преображается. Промозглый ветер становится щемяще нежным. Бабы, и ранее-то вполне притягательные, вдруг делаются ошеломляюще прекрасными и отвечают на твои взгляды с изумительной отзывчивостью. Окна домов сияют уютной жизнью в кругу добрых домашних. И даже бурая каша, называемая в столице снегом, чавкает под ногами поэтично.

Особую остроту восприятию придавала глушилка для радиовзрывателя. Ее аккумуляторы почти выдохлись. То есть милиционеры еще вздрагивали от истошного рева, которым их рации реагировали на мое появление, но я-то знал: глушилка может отказать в любой момент. А что затем произойдет, представлять не хотелось категорически.

Вот к чему приводит стремление иметь деньги, не стоя ежедневно у станка. Невольно думалось о том, так ли я жил? Не настал ли момент, когда как раз и будет мучительно больно за прожитые в кайфе годы? А ведь меня предупреждали! Но сколько часов, недель и лет я провел в праздных развлечениях, вместо того чтобы учиться, учиться и еще, и еще учиться!

Учиться взрывному делу, радиоделу, физике, химии и искусству конспирации надо было. Тогда бы не маялся, не зная, куда деваться. Как всегда бывало, когда я чуял на себе внимание сторонников теории «Нет человека — нет проблемы», во рту появился мерзкий привкус меди. Нет, вы подумайте: приговорить к смерти из-за какой-то музейной дряни! Варвары. Подошли бы вежливо, попросили бы спокойно — я, скорее всего, и так бы все отдал.

Зимой прохожие особенно торопливы и, когда тебе некуда спешить, среди них чувствуешь себя совершенно неприкаянным.

Ходу в общественный транспорт, в заведения общепита и во дворы, где могут быть энергоподстанции, мне не было. Радиовзрыватели способны на любые фокусы. Особенно если эти вороги для экономии использовали китайскую продукцию. Случалось, китайский товар срабатывал от искр в системе зажигания авто или на линии электропередачи. Собственно, даже просто на улице мне находиться небезопасно. Ведь любая искра издает еще и радиоимпульс, а трамваи так и сыплют фейерверками. Будто к Новому году репетируют. Странно, раньше мне это зрелище казалось красивым.

Устав месить грязь, я взял в киоске горячего кофе, сосиску в тесте и притулился возле заиндевелого столика. Прохожие шли мимо с такими рожами, будто все они безмятежно счастливы. Сосиска была дрянь, но стоило вспомнить, что она, возможно, последняя в моей жизни, как она стала изумительно вкусной. Впрочем, так случается и когда у тебя весь день во рту куска не было. Где-то высоко в черном небе летел мой заранее оплаченный самолетный ужин.

Оставалось утешиться тем, что не бывает, чтобы вся работа целиком проходила без сучка без задоринки. Где-то, в чем-то, хоть чуть-чуть, но обязательно подставишься. Обязательно. Поэтому непременно нужна заначка — запас времени, денег и прочих ресурсов. С другой стороны, пока не узнаешь, в чем осечка, неопределенность давит. Поэтому когда я еще в аэропорту понял, в чем сегодня вышла промашка, то даже слегка обрадовался. Ясность — она вдохновляет. Главный на сегодня, казалось, прокол состоял в том, что мы с Боцманом недоучли вероятность подлянки от заказчика. Однако этим выводом я не ограничился. Я пошел дальше: только круглый идиот примет за случайность покушение на Боцмана, главного нашего сапера.

У Дока был свой взгляд на вещи, и, пока мы с ним колесили, у него вырисовалась такая версия: кто-то решил слямзить музейную ценность и полтора миллиона долларов. Эти кто-то наняли наше «MX плюс» для перевозки, а потом подменили ожерелье, впихнув вместо него в кейс бомбу. Вероятно, запустить дьявольскую машинку планировалось в момент взлета, когда горючего больше всего, или в полете над горами. Взрыв, катастрофа, пожар — поди разбери в этой каше, кто там есть кто. Ожерелье пропадает, а злодеи получают наличные от страховой компании. Попозже, когда все утихнет, смогут еще и само ожерелье толкануть. Чем не версия? Полтора миллиона баксов — для отморозков достаточная причина, чтобы похоронить кучу людей. Осечка у них вышла из-за того, что тот, кто снаряжал бомбу, не отказал себе в удовольствии попрощаться со мной за руку. Вежливый такой гад. Но бдительная сука Регина запах ВВ просекла, чем и предотвратила злодейство. Правда, пока только в отношении самолета.

Версия как версия, хотя меня смущал малый вес кейса. Я нисколько не сомневался, что там находилась взрывчатка, но для самолета маловато... На что Док, тоже тот еще сапер, сослался на научно-технический прогресс.

Который-де уже такого наизобретал, что нам, давно не просвещавшимся, и не снилось.

И вот теперь я вульгарно не знал, куда деваться. Первое, что приходило в голову, — кинуться к друзьям. К Пастуху, например, в его Затопино, поскольку больного Боцмана тревожить не с руки: наверняка эти деятели его пасут, если уж не поленились подстроить аварию; Док с Артистом тоже наверняка под колпаком. Да и визит к Пастуху не самое мудрое из возможного.

Первые порывы души слишком легко просчитываются противником. Поэтому к друзьям соваться нельзя. Если уж нас решили подставить, то наверняка многое про нас знают. Исходить следовало из того, что следят за всеми нашими. И ждут меня возле них. Если версия Дока хоть на пятьдесят процентов близка к истине, то ради сокрытия концов такого преступления заодно со мной могут положить кого угодно.

Не стоило соваться и в УПСМ: во-первых, кто я им, а во-вторых, им своя секретность ближе к телу. Особенно если следом за мной к ним заявится милиция.

Ей-то уже наверняка обо мне заявили. Нынче я по всем формальным признакам — человек, который свистнул ожерельице ценой в полтора лимона баксов. По всем документам я покинул «Изумруд» с висюлькой царицы Тамары. С коим, получается, и сбежал из аэропорта. Так что если сейчас у меня в кейсе вместо драгоценности — бомба, то весь спрос с меня. Такая работа. Такая милиция. Но если меня сгребут одного, то у ребят будет возможность меня выручить. А вот если я и их за собой потяну, то мы все сгнием в следственном изоляторе. В нашей стране сажать человеков в тюрягу гораздо легче, чем не сажать...

Короче, я обязан суметь выкрутиться самостоятельно. Муха я или кто?

Однако самый существенный наш с Боцманом прокол заключался в том, что мы даже не подумали о маршрутах отхода. Расслабились, забыли, в какое время живем. И вот теперь я мерзну, не зная, куда податься. Разумеется, как у каждого нормального холостяка, у меня имеются кое-какие явки. И кое-что еще. Так что если бы требовалось просто отсидеться, выкрутиться — нет проблем. Даже с комфортом. Но эта проклятая взрывчатка! И эта моя лень, помешавшая как следует изучить саперное дело. Впрочем, как и радио, как и физику, и химию, и все прочее. Ведь я не могу сейчас даже браслетку наручника отпереть, распилить или перекусить. Вдруг от этого включится взрыватель? Очень, знаете, не хотелось остаться как минимум без руки, а то и вовсе без ливера.

И вдруг что-то у меня в голове такое мелькнуло... Когда я пожалел о том, что плохо учил взрывное дело, радио и физику, что-то определенно забрезжило в памяти. Ах да, химия! Есть же, есть у меня один знакомый, который как раз химией увлекается. Мишаня Полянкин. Это вариант.

Осталось только сообразить, кого мне сейчас следует бояться больше: бандитов, милиции или Полянкина?

* * *

Познакомился я с Михаилом Федоровичем Полянкиным года два назад. Тоже зимой и тоже при романтических обстоятельствах. Две девицы трудной судьбы, но легкого поведения заловили его, подвыпившего, неподалеку от платформы Домодедово. Пьяные — всегда желанная дичь для прохиндеев любого пола. А уж нынче охота на них открыта весь год круглосуточно. Желающие поиметь одинокого пьяненького, включая ментов, чуть ли не в очередь выстраиваются.

Вот и эти, хихикая и вихляя прелестями, затащили прилично одетого, нетвердо стоявшего на ногах, но жаждавшего любви Полянкина в темень и там вместо обещанных утех угостили кастетом, чтоб не рыпался, пока у него изымают деньги. Обнаружив, что его карманы практически пусты, и войдя в раж, телки принялись месить его ногами. Забили бы насмерть, если в не самопожертвование одного товарища, то бишь мое.

Неподалеку от того закутка, где Полянкина учили уму-разуму, я караулил клиента. Он посещал маму-старушку, а я обеспечивал безопасность.

Расправляясь с Мишаней, шалавы подняли такой гам, включавший ругань, смачные удары и стоны, что я, естественно, заподозрил во всей этой возне отвлекающий меня маневр. Правило-то при охране VIP-персоны простое: пусть у тебя на глазах хоть детский сад на колбасу режут, тебя это не касается.

Твое дело — хранить тело клиента. Однако Полянкин так жалобно стонал, что мой вышедший к машине клиент проникся сочувствием. Велел спасти. Поскольку с ним были двое «быков», я повиновался. Клиент велел мне доставить Полянкина по месту жительства, а сам с «быками» сгреб шалав и отправился их наказывать. Наказал, кстати, он самого себя: подхватил одновременно СПИД, от чего несколько позже и помер. Мораль: наказывать баб — себе дороже, и чем меньше заботишься о справедливости, тем дольше живешь.

Ну а мне в тот вечерок пришлось попотеть. Мишаня, который к этому времени начал подавать признаки жизни и трезветь, оказался на голову выше меня и толще раза в три. Погрузил я его в машину и довез, следуя его мычанию, до поселка Палаховка. Без особых хлопот довез. Но потом, когда пришлось тащить через весь узкий длинный участок до крыльца, взмок изрядно.

Зато в домике меня ждал сюрприз. Когда я, воспользовавшись ключами и маловразумительными инструкциями Мишани, вспотевший и злой, с трудом открыл дверь ветхого полутораэтажного строения и зажег свет — я обомлел. Решил, что Мишаня по пьяни завел меня куда-то не туда. Было полное впечатление, что в домишке этом лет десять уже никто не живет. Пыль, грязь и запустение на каждом квадратном сантиметре. Будто даже бичи этим сараем пренебрегли.

Но Мишаня, обнадеживающе мне мыча, на карачках дополз до перекошенной двери маленькой, почти пустой кладовки. Из последних сил он нажал и повернул один из торчавших среди ободранных обоев гвоздей, и тогда в полу с легким щелчком обнаружилась щель. Я намек понял, поднял люк и увидал лестницу, над которой тут же сам собой зажегся свет. Становилось интересно. Я сволок Полянкина по трем пролетам, потом помог ему, опираясь на меня, пройти по извилистому коридору и в конце пути узрел настоящую пещеру сокровищ.

Под массивными бордово-кирпичными сводами автоматика почему-то свет не включила. Не рискнув шарить по стенам в поисках выключателя, я воспользовался фонариком. И чего я только не увидал в белом, пляшущем от моего изумления овале: штабеля стройматериалов, которых хватило бы на пятиэтажку; автомашины, включая два «газона», «зилок», «виллис» и, вроде бы, «хорьх» (немецкий вариант «роллс-ройса» времен войны); залежи запчастей, из которых можно, наверное, собрать еще по парочке таких машин; ящики и коробки с медикаментами, бинтами и прочим; массу автопокрышек; штабеля ящиков с консервными банками, многие из которых были бомбажными.

Оружие тоже имелось в разнообразии, включая противотанковую сорокапятку, не говоря уж о мелочевке вроде ППШ и пулеметов Дегтярева. Был там даже авиационный пулемет ШКАС, способный очередью перерезать бревно чище, чем циркулярка. Несколько казематов занимали металло-и деревообрабатывающие станки. Больше половины их покрывала густая смазка, прослоенная, как потом оказалось, газетами разных лет: с 1932 по 1986-й. Имелись отсеки с колбами, ретортами и прочими прибамбасами для химических дел. Виднелись еще какие-то двери и ворота, но слишком далеко я не заходил. Опасался заблудиться. Все содержалось в образцовом порядке на просторных аккуратных стеллажах. Только восхищением я могу оправдать то, что это обстоятельство — образцовый порядок — не насторожило меня в должной степени.

Нагулявшись, насмотревшись, измаявшись от любопытства, я устроил хозяину чертогов водные процедуры вкупе с первой медицинской помощью. С помощью нашатыря и оплеух помог ему прийти в себя. Оклемавшись, но еще не до конца протрезвев, Мишаня проникся ко мне благодарностью и угостил по первому разряду. Вино, настоящее французское бордо урожаев тридцать шестого и тридцать девятого годов, которым он меня потчевал, сейчас можно достать только за бешеные деньги. Немудрено, что оно развязало ему язык и утроило мое внимание.

Когда-то на заре советской власти здесь, в тогдашнем медвежьем углу Подмосковья, располагались склады, а при них — красноармейская часть.

Склады были подземными и очень секретными. Командовал ими дед Полянкина.

Обеспечивал сохранность и тайну всякого хранившегося в обширном трехэтажном подземелье военного барахла. От кальсон до противогазов, от трехлинеек до гаубиц...

Потом подступили немцы.

Пока наши верили, что врага скоро будут добивать на его же территории, имущество не вывозили. Потом хоть и перестали верить, что победа случится не сегодня завтра, все равно не вывозили. Потому как забота о народном добре без приказа — это паникерство и пораженчество. А может даже, и тривиальная измена Родине. Когда же приказ наконец спустили, вывезти удалось далеко не все. Не на чем было. Да и некогда. Начальство драпало из Москвы, а фашистские танкисты уже видели ее в бинокли. Посему велено было все взорвать. Чтоб врагу ни крошки, ни тряпочки. Однако в самоотверженном деде Полянкине заговорили кулацкие крови. Такому легче в гроб, чем от добра избавиться. Он рискнул и взорвал лишь наземные сооружения. Оставил подвалы заваленными, но в целости. Риск его был не в том, что немцы раскопают, хотя вокруг кишмя кишели настоящие вражеские шпионы. А в том, что отрапортовал: взорвано, мол, все. То ли он так верил в нашу победу, то ли наоборот.

Потом он геройски участвовал в войне, инвентаризируя трофеи, поступавшие не только из Европы, но и из Китая.

Параллельно он сумел тихо откопать доступ в казематы и начал набивать их трофейным барахлишком. Особую прелесть этому интендантскому подвигу придавало то, что фактически имеющийся склад юридически напрочь отсутствовал — вот как дед его засекретил!

— Ты думаешь: псих, да? Думаешь, ворюга? — опасно размахивая изумительной красоты и древности бокалом, спрашивал с пьяной обидчивостью Мишаня. — Сами вы все психи. Он добро спасал! Целесообразность, понял — нет? Время было такое: чтобы спасти, приходилось тащить. Причем эшелонами.

Куда деваться? Осознанная необходимость пролетарской сознательности. Свыше миллиона трехсот тысяч жилиз... же-лез-но-до-рожных эшелонов наши вывезли из Германии. Контрибуция — ударная стройка послевоенной пятилетки! Куда все это было девать, а? Кругом же разруха! Кругом же какой пейзаж? Что наши при отступлении не успели взорвать, то немчура изничтожила. А тут — эшелоны, а в них ткани, ковры, фарфор, хрусталь, янтарь, книги, летописи, картины...

Эх, это ж на снег и под дождь нельзя. Погибнет. А за простой вагонов знаешь что? Простой — это саботаж, а за саботаж — к стенке! Вот и приходилось деду эшелонами и колоннами добро сюда везти и здесь сберегать. Дедуля сообража-ал. Если гаечку или болтик тащишь — это всякий заметит. Посадят. А вот когда грузовик или, лучше, автоколонну? Шиш кто чего заподозрит. Усек — нет? Думаешь, ему эти пушки-пулеметы и станки были нужны? Ни фига! Но что он мог поделать, если все в одном эшелоне? Нельзя же одно забрать, а другое бросить мокнуть и ржаветь?! Вот и старался, понял — нет. Присвоил шифр этому складу, высшую секретность, ревизоров возил только ночью и в зашторенных машинах. По спискам все сходилось до гвоздика. Какие могли быть претензии? Никаких. Если какой предмет или вагон оказывался на учете и его требовали, выдавал. Если про что забывали, то, есес-сно, оседало. Ну а потом всякие инвин... ин-вен-та-риза-ции, индустриализации, и все списалось на подотчет тех, кто все равно проворовался или даже оказался врагом народа. Так это дело и замылилось...

После войны дедуля Полянкин долго и плодотворно заведовал некими ХОЗУ, обеспечивая славный советский генералитет пайками, стройматериалами и прочим смыслом жизни. И задолго до выхода в запас каким-то макаром обеспечил себе отвод данного участка под частное домовладение. Для маскировки соорудил из всякой рухляди неброское строение типа дачки. И остаток жизни посвятил тому, что таскал и таскал в закрома все, что мог утащить из подведомственных ему частей, сооружений и ведомств. Все что ни попадя. Похоже, его свело с ума желание во что бы то ни стало заполнить склады целиком.

И сын дедули Полянкина Федор, Мишанин отец, тоже в этой колее действовал. Семейную традицию продолжал. Он, правда, большим командиром предусмотрительно не стал. Всегда довольствовался должностью заместителя.

Зато именно по воровской, по хозяйственной то есть части. Получилась преемственность скопидомства. Болезненного уже потому хотя бы, что использовать то, что накопили два поколения Полянкиных, в те времена не было никакой возможности. Да и необходимости.

Я с наслаждением попивал коллекционное винцо и слушал, поддакивая и поражаясь имеющим у нас место чудесам. Видно было, что владеть в одиночку родовой тайной Мишаня устал. Выкладывал он мне ее с восторгом и гордостью.

Мне по-человечески приятно было видеть, как он радуется возможности похвастаться семейными подвигами и накоплениями. Полянкин даже признался, что верит отцу, который клялся, что он все это собирал и хранил на случай атомной войны. Зато совершенно не представляет, на кой черт все это затеял дед-основоположник.

Любуясь Мишаней, я невольно думал о той эпохе. Тогда даже тысячная доля накопленного могла привести все семейство не просто в могилу, а в жуткие лагеря. Кардинально тогда боролись с «вещизмом». С другой стороны, диалектика в том, что и за колосок, за перемерзшую картофелину с колхозного поля наказание тоже было запредельным. Следовательно, какая разница, за что пропадать? За то, что с голодухи горсть жмыха сунул за пазуху, или за то, что целые казематы барахлом набил? Тут, по крайней мере, грандиозность содеянного предполагала благородное мученичество. Почему и прошел номер.

Да, видать, неизбывна тяга к накоплению, запрограммированная в человеке... Как тут не поверить, что из всех идеологий сильнейшей является та, которая поощряет стремление набрать, накопить и спрятать? На зиму, на старость, на черный день, на молочишко детишкам. Пусть дед тихо почил от старости, так и не вкусив от спрятанных благ. Пусть папаша Полянкин тоже ими не попользовался. Скончался от черепно-мозговой травмы в перевернувшейся по пьяному делу машине еще до расцвета кооперативов и приватизации. Пусть и нынешний хозяин подземного гнезда Полянкиных не отличался мотовством, резонно полагая, что стоит хоть кому-то узнать о его сокровищах, как жить ему останется всего ничего. Но зато, возможно, когда-нибудь некий потомок Мишани войдет в историю как новый Третьяков. Он явит миру экспонаты немыслимой древности и ценности.

Сам же для себя Мишаня, с детства привыкший к сухому тихому уюту кирпичных сводов, вовсю пользовался ассортиментом, упиваясь таинственностью сокровищ. Избавленный от необходимости заботиться о пропитании (подозреваю, дед с папашей припасли на его долю и некие менее габаритные вещицы), Полянкин-младший ударился в изобретательство. В силу необходимости складировать прибывавшие из Германии эшелоны с контрибуцией полностью дедуля Полянкин вынужден был скоммуниздить и оборудование нескольких химических и физических лабораторий. А также их архивы. На тот момент они являли собой завтрашний день науки: ведь немцы, пока воевали, много чего наизобретали впереди планеты всей. Внучку было с чем разбираться. Тут тебе и взрывчатки всякие, и психотропные препараты, и яды в неописуемом разнообразии.

Имеющиеся в подземелье ресурсы позволяли многое, но Мишаня, расконсервировав лишь часть оборудования, сконцентрировался на взрывчатке, сыворотках правды, оружии, ловушках-капканах, замках-ключах и прочих хитростях для всякого рода нападения и, напротив, охраны. Меня особенно порадовало, что, как и я, он с отвращением относится к любым убийствам и основное внимание уделяет причиндалам, позволяющим нейтрализовать противника, не лишая его жизни.

Потом мне несколько раз довелось попользоваться его изделиями и снадобьями, и, должен сказать, все было на весьма высоком уровне. Денег за них Полянкин брал мало, честно предупреждая, если штучка еще не была обкатана. Потом требовал подробного отчета о том, что да как сработало.

Предполагалось, что сам факт изготовления этих уникомов, которые великолепно работают, греет его больше, чем деньги. Я в этом сомневался.

Предполагал, что являюсь для него чем-то вроде подопытного, входящего в систему отработки новшеств.

Официально Мишаня числился то ли завлабом, то ли заведующим отделом в каком-то номерном химическом институте. Благодаря своей одаренности и, наверное, немецким наработкам он стал большим авторитетом в науке. Но потом, когда госзаказы резко сошли на нет, плюнул на этот свой авторитет и прочно ушел в надомники. Его приглашали поработать за границу, сулили немало. Но куда ж он от своих сокровищ? Никуда.

Постепенно, как единственный посвященный в тайну, я стал для Полянкина основным собеседником. Сам-то я практически не пил, хотя рад был перепробовать все имеющиеся в наличии исключительной выдержки коньяки и вина. Зато сам Михаил Федорович, пользуясь возможностью больше не скрытничать при собутыльнике, отводил душу. Ни с кем больше, боясь сболтнуть лишнее, он выпить от души не смел. А пить в одиночку по пресловутой российской традиции стеснялся. Немало обсудил он со мной проблем, сидя за столиком невесть какого по счету Людовика, попивая из бокалов с вензелями самих Медичи. Широколицый, кряжистый, с мощной грудью, обтянутой старого образца гимнастеркой-"чеше" (ч/ш, «чистошерстяной»), он плавно жестикулировал. Объяснял неизбежность деградации нравов в период первоначального накопления капитала буржуазией и знатью.

Конечно, имелись у Мишани тайны, в которые он меня не посвящал.

Например, я никогда не встречал у него дам. А вот следы женских трудов наблюдались. На Полянкине всегда была свежая рубашка. Гимнастерки времен войны, которые он использовал в качестве домашней одежды, были не только чисты. Он не транжирил попросту дедовы запасы. На «хэбэ» и «чеше» замечалась аккуратная штопка. Если случалось припоздниться, он иногда угощал меня ужином, и еда была явно домашней. Притом что я ни разу не видел и следа приспособлений для стирки или готовки.

Кстати, он меня в глубь казематов не допускал, принимая в их самой верхней, приспособленной под жизнь части. И отнюдь не факт, что настоящая его фамилия была Полянкин. Я знал только, что у него есть паспорт на это имя и что паспорт прописан по адресу той самой хибары, что наверху. Успел убедиться в самый первый визит, пока хозяин пребывал в отключке. Да и бог с ним, думал я. Что мне до того, как он решает свои бытовые и сексуальные проблемы? Мне от него ничего, кроме пользы по сносной цене, не требуется.

Ведь и Полянкину обо мне тоже мало что было известно. Я придуривался, общаясь с ним, изображал мелкого прохиндея, искренне восхищенного образованностью и богатством старшего приятеля. Паритет взаимонезнания меня вполне устраивал. До тех пор пока не случилась ситуация, в которой Мишаня вдруг открылся мне с неожиданной стороны.

Однажды, надегустировавшись более обычного, он вдруг набычился и начал бормотать о том, что верить никому нельзя. Что если родная сестра может предать, то уж чужой шибздик-уголовник — тем более. А посему, мол, хотя я, Олег, ничего лично против тебя не имею, но очень боюсь, что ты сболтнешь о моем, так сказать, наследстве. Говоря все это, он нервно крутил в ручище обоюдоострый коллекционный кинжал, изукрашенный золотом и рубинами. Тут-то до меня и дошло: назревает типичная бытовуха. Это когда слово за слово — и собутыльник режет друга, а наутро искренне удивляется, как оно все это вышло, и не верит, когда ему рассказывают — как. Поскольку дело происходило не на типовой кухоньке, а бог знает в какой глубине, имелись основания полагать, что если он меня сейчас прирежет, то наутро обо мне напомнить Мишане будет некому. Меня это не устраивало.

Мужик он, спору нет, здоровущий, но приемов не знает, да и выпил изрядно. Так что я тогда ему ножичком попользоваться не дал, маленько его поучил и больше в гости к нему не захаживал.

А вот как приперло со взрывоопасным кейсом, так я Полянкина и вспомнил. Замерзнув до состояния звонкого пельменя и не желая впутывать в эту передрягу друзей, решил плюнуть на осторожность, поскольку без помощи Мишани мне с взрывоопасным приложением все равно не разобраться. И двинул к нему. Тем более что скоро улицы опустеют и мной начнут усиленно интересоваться как служители правопорядка, так и их антиподы.

...Я купил в газетном киоске конверт, прямо на улице написал на нем затопинский адрес Пастуха, вложил кратенькую записочку с указанием места, в которое собираюсь, и бросил письмо в ящик. Первая заповедь разведчика: держи командира в курсе своих планов. Потом поймал «рафик» с эмблемой какого-то банка и на нем добрался до платформы Палаховка. Отогревшись в машине, я с удовольствием от ходьбы шагал со станции, вглядываясь и вслушиваясь в сумрак. Здесь зима похожа на зиму: снег, как полагается, бел и пушист; ветви деревьев оконтурены светлым, поблескивающим в лунном свете пунктиром. Немного попетляв и не обнаружив слежки, опорожнил в сугроб невесть от чего переполнявшийся на морозце мочевой пузырь. Вот она, солдатчина — облегчился и рад. На природе, при виде леса даже и облегчаешься с душевностью. Забросав снежком свой грешок, отправился на улицу Третью Восьмомартовскую к дому Полянкина. Левой рукой я сжимал ручку злополучного кейса и поддерживал сумку с глушилкой, а правой мягко баюкал в кармане дубленки взведенный «Макаров». Боевое оружие мне было положено в силу профессии, а что номер у Докова ПМ не тот, что в моем удостоверении, — так то дело десятое. Для себя я решил так: если Мишаня проявит враждебность, то его я просто нейтрализую. А вот если у него объявятся помощники — этих уложу всех, к чертовой матери...

Возле знакомой калитки в перекошенном щелястом заборчике я вроде бы невзначай нагнулся и крутанул неприметную деревяшечку, скрытую за сугробом.

Подал Полянкину сигнал, что к нему во двор пробирается свой. Он меня строго-настрого предупредил, чтобы я не забывал о сигнале. У него, дескать, для незваных гостей и мины под снежком припасены. Правда это или нет, я не гадал. Предупредили — и на том спасибо. Всегда готов соблюдать правила чужого распорядка. В Чечне необходимость этого очень популярно объясняли невзрачные такие хлопушки — «пальчиковые» мины. Махонькие, с пистолетным девятимиллиметровым патроном и разрывной пулей. Звук у них тише, чем когда комара пришлепнешь, зато ноги или гениталий — как не бывало. Так что до крылечка я шел осторожно, стараясь не сойти с плохо различимой тропки.

Нехорошие у меня были предчувствия. Противоречивые. Но других вариантов я для себя не видел. Некий хронометр отстукивал безопасные секунды, приближая стрелку к красному сектору. И в то же время ноги наливались тяжестью. Хуже нет этого внутреннего «стой там, иди сюда!». Кто знает, какие сюрпризы ждут своего часа в кейсе, который я тащу? Чем да как встретит меня наследственный жадюга? Тем более что в подземелье у него хватало места, чтобы припрятать не одного жмурика. Но деваться некуда.

От самого себя прежде всего. Самое для меня мучительное — это жалеть об упущенных возможностях. Гадай потом, что было бы, если бы рискнул. Иной раз липнет какая-нибудь лахудра. Ни кожи ни рожи. Только соберешься вежливо отвертеться, как тут же спохватишься: а вдруг это именно Она? Вдруг именно без Нее вся жизнь впустую? Ну и пробуешь. Чтобы потом наверняка знать: зря надеялся.

На крылечке я опять последовал наказу хозяина и, привстав на цыпочки, нашарил и вдавил некий сучок. Только потом толкнул дверь. Она оказалась запертой, как всегда, если приходишь без предварительной договоренности. Но и на этот случай были инструкции. Я, пару раз подпрыгнув, достал с притолоки ключ. Опять поймал себя на мысли, что напряженно прислушиваюсь и приглядываюсь, фиксируя каждое свое движение. Как на тропе войны. Похоже, подсознание очень обеспокоилось и включило старые рефлексы.

Не прибавляя темпа, я осторожно открыл лаз, спустился и вошел под кирпичные своды. Интерьер здесь здорово изменился за тот годик, что я не появлялся. Коридор появился другой. Тоже из красного кирпича, но более светлого и гладкого, чем старый. Сначала ход был прям, как проспект, на пятнадцать-двадцать метров, потом начал делать резкие повороты через каждые два — три метра. Грамотно: тут каждый кирпич может закрывать бойницу, из нее пульнут в тебя в упор, и ты ничего не заметишь. Не говоря уж о минах, газах и прочих возможных сюрпризах, на которые Мишаня был мастер. Пистолет я опустил. Пошел, непринужденно помахивая пустой правой. Эдакий беззаботный.

Я давно уже прикинул, что подземелье выходит за пределы участка Полянкиных — в сторону взгорка, на котором стояли городские хрущевки. Это ж как глубоко нужно было врыть все сооружение, чтобы даже строители, копая фундаменты, ничего не обнаружили? Наверняка и выходов тут несколько. Но куда и как далеко они ведут — то одному Мишане ведомо. Когда дошел до конца коридора, до массивной, как в бомбоубежищах, крашенной суриком двери из брони, дергать ее не стал. Спокойно ждал под обычным, в пожелтевшем пластмассовом корпусе репродуктором. Рассматривал «заплатку» возле нижней петли. Пять кирпичей, заметно более четких и светлых, чем родные. Мастер клал их аккуратно и точно. Минут через пять послышался треск и хриплый, как со сна, голос Полянкина:

— Какой гость пожаловал... А чего не предупредил?

Ни лязга, ни скрипа — дверца приоткрылась легко и бесшумно.

Только сейчас мне пришло в голову подумать: сколько из года в год нужно тратить сил, времени и средств, чтобы содержать все обширное подземное хозяйство в порядке?

Встречая меня, Полянкин радости не проявил. Хмурился, жаловался на насморк, хлюпал носом и тер его платком. Впрочем, он всегда нелюбезен, если прибываешь без предварительного уведомления. И, как всегда, я начал молоть языком, едва переступил высокий порог:

— Извините, Михал Федорыч, за беспокойство! Но деваться некуда. Вы нужны позарез. Если не поможете — кранты. Кроме вас, некому. Это только вы обмозговать сумеете. Прижало меня, значит, так, что хоть репку пой... — Я частил, став, как обычно становился с Полянкиным, суетливым мужичком, работающим на подхвате у более крутых.

Болтлив и легковерен, но не без хитрецы и подловатости, Мишаня давно поверил, что превосходит меня во всем. Сильнее, умнее, богаче и удачливее.

Да и как не поверить, если он старше на пятнадцать лет, тяжелее втрое и выше на четверть метра? От нас, недомерков, не требуют, чтобы мы обманывали. Нам только подыграть, и любой, кто длиннее, поверит, что он — выше.

— Но вы не сомневайтесь, — заискивающе долдонил я, идя за ним следом, сначала влево, а затем и назад, по направлению к дому. — Все как следовает проверял. Никто за мной не увязался. Никаких хвостиков.

Он привел меня в «гостиную». Стоявшие здесь раньше антикварные диванчики и столики исчезли. Появилась выгородка из двух советских еще, но прилично глядящихся диванов, широкого низкого крытого пластиком под мрамор стола и тумбочки-бара на колесиках. Я повесил на круглую стоячую вешалку шапку и шарф, расстегнул дубленку с оттянутым пистолетом карманом и в ней сел на краешек дивана. Кейс, не пряча браслета, положил на колени.

— Ну-ну, — как забавного зверька осмотрел меня Михаил Федорович Полянкин, выпячивая живот. За то время, что мы не виделись, живот у него надулся сильнее, а лицо стало гораздо шире. — Что ж ты, Олег, такого наворотил, что все-таки отважился зайти?

Хозяин насмешничал, при этом налил мне, даже не спросив, кипятку в обычную фаянсовую кружку, пододвинул банку с кофе. Эти жесты гостеприимства обнадеживали.

— Че «отважился»? — на самом деле не сразу врубился я. Порой мне думается, что и не играю я вовсе в простачка, а как раз таковым и являюсь.

— А то! Сперва бежал как оглашенный, будто его резать собирались.

Прятался почти год где-то, а теперь пожаловал. Не боишься, значит? Стало быть, приперло, раз отважился! Я так и знал, что еще свидимся и что я пригожусь.

Кажется, он всерьез на меня обиделся, что я тогда не дал ему себя зарезать. Или намаялся, оттого что не стало слушателя и не с кем было столько времени как следует выпить.

— Так чего мне прятаться-то от вас? — довольно искренне изумился я. — Здорово! Да я от вас-то и не прятался. Наоборот, боялся вас подвести.

Вдруг, думаю, следят за мной? Не-е, не такой я человек, чтобы вас, великого специалиста, каких в Москве других нет, подставить из-за ерунды!

Я тараторил, хотя знал: чем больше говоришь, тем больше вероятность брякнуть лишнее. А с другой стороны, тот, кто больше молчит, тот и больше опасений вызывает, верно? Привлекает больше внимания к каждому своему слову, так? А при моей комплекции и при очень среднем, хоть и весьма специальном образовании чем меньше внимания и опаски провоцируешь, тем дольше живешь. К тому же когда кто-то много натараторил, поди-ка еще выдели из мешанины суть.

— Ты за меня не бойся, — недовольно буркнул Полянкин, набычив лобастую с проплешинами голову. — Обо мне есть кому беспокоиться. Ты лучше скажи: почему убег тогда и чего тебе сейчас понадобилось?

Актерское мастерство мне преподавал старший лейтенант Семен Злотников, у которого лучше получалось входить в дот с гранатометом, чем в образ Гамлета, отмахивающегося от любвеобильной Офелии. Но у Семена незаконченное высшее театральное образование, благодаря чему он не только стал называться Артистом, но и мог рассказать-показать много-много чего интересного. А между прочим, далеко не все учителя сами умеют делать то, чему учат. Сема был замечательный наставник. Я знаю, что я не Смоктуновский и не Гафт, мне и крошечную ролишку не сыграть на сцене. Но только благодаря Семиным урокам я и не тщусь кого-то изображать. Просто выпячиваю ту собственную черту, которая мне в данный момент выгоднее. Или проще. А главное — не вру.

Я действительно люблю иногда поболтать. И умом, коль влип в такую историю, не отличаюсь. А поскольку Полянкин мне действительно позарез нужен, я и сам верю, что у него нет оснований меня опасаться, и его в этом убеждаю. Кого опасаться: болтуна-недомерка, который наивно старается притворяться простодушнее, чем он есть? Ну уж эти-то мои потуги от зоркого глаза Михаила Федоровича не укрываются.

«Что бы ты ни делал, ты заставляешь окружающих вначале подыгрывать твоей роли, потом поверить в нее, а потом так привыкнуть к ней, что она в их глазах из роли уже становится твоей сущностью». Это — тоже из наставлений бывшего лейтенанта Семена Злотникова, то бишь Артиста. Нас тогда очень плотно зажали, и мы путешествовали с ним по Европе, не зная, из-за какого куста по нам шандарахнут из гранатомета.

Но сейчас мне такой правды образа даже и не надо. Я просто хочу, чтобы Михуил ибн Федорович был уверен: он в любой момент и — что особенно важно — легко меня обдурит или согнет в бараний рог. Много ли, мол, надо для хилого дурачка? Пока он так считает, мои шансы выкрутиться высоки. А поскольку поводов убедиться в собственной глупости у меня хватало более чем, я, не боясь переборщить, строил дурачка:

— Чего тогда сбег, спрашивается? Я потому сбег, что за вас испугался.

Во, думаю, обидел хорошего человека, он щас грех на душу возьмет. А кто будет виноват? Я и буду. Лучше, подумал, уйти по-хорошему, не доводить до греха. Пральна?

— Что-то ты шибко много думаешь, — нехорошо усмехнулся Полянкин. — Только, боюсь, не то думаешь. Понял — нет? Ты думаешь, ты Колобок, что ли?

Раз уже от дедушки ушел и еще раз уйдешь?

Не понравился мне такой поворот. Тем более что именно так я и прикидывал поступить в дальнейшем. Но, увы, я чувствовал, что устал. Все ж таки весь день на ногах да по морозу. Очень хотелось расслабиться и подремать. Даже кофе меня не взбодрил. К тому же, с другой стороны, хорошо, что у Михаила Федоровича появился лишний повод блеснуть превосходством в уме. Этому мы оба рады. Он — потому что приятно опять оказаться мудрее другого, а я — потому что поточнее узнал о его умонастроении. При таком раскладе лишней информации не бывает.

— А может, я и уходить не хочу? — растерялся я. — Чего мне уходить, если я только пришел? Но если не вовремя, то я...

— Сиди уж, — как бы добрея, успокоил Полянкин. — Чего ты такой напуганный?

— Похоже, подставили меня... Мы с приятелями подрядились выполнить одну работенку. Отвезти кое-что. Но собака учуяла бомбу. Тогда я и подумал...

— Погоди-погоди, — поморщился Мишаня. — Не части. Давай по порядку.

Все сначала...

Он глядел на меня начальственно, будто я обязан его слушаться. Похоже, принцип у него такой: раз тебе надо, значит, ты подчиняешься. Я не спорил.

Хотя Мишаню, конечно, развезло: «Все сначала». Если все, да еще сначала, то надо от самого рождения начинать: «Слишком маленьким я уродился...» И для почина я протянул ему руку с браслетом.

— А не жахнет ли это хозяйство, пока я исповедоваться буду?

* * *

Слишком маленьким я уродился, чтобы жить легко и просто. Посему большую часть жизни приходилось выкручиваться в одиночку. Человеку нормальному, среднего роста, никогда не понять всего, что чувствует низкорослый, или, если называть все своими словами, недомерок, коротышка.

Наверное, только евреи ощущают нечто похожее. Они знают, каково это: быть по сути как все и всегда хоть чуть-чуть, но другими.

Неприятно думать, что меня гнетет комплекс неполноценности. Надеюсь, что если и есть в моем случае какой-то комплекс, так это комплекс своеобразия. Но не уверен. Хотя многое, что случается со мной, можно понять, только учитывая особенности моего телосложения.

Я — Олег Федорович Мухин. Двадцати восьми лет от роду. Метр шестьдесят два ростом. Бывший школьник, бывший курсант, бывший лейтенант, бывший спецназовец. А ныне свободный предприниматель. Из тех, о ком говорят «метр с кепкой». Вопрос на сообразительность: угадайте с трех раз, как меня звали в школе?

А в военном училище?

А в особом разведовательно-диверсионном отряде капитана Пастухова?

Вот именно.

Всегда и всюду — Муха.

И те, кто меня любил, и те, кому было на меня плевать, и те, кто уважал, и те, кто презирал, зовут меня Мухой. Фамилия точно накладывалась на рост, а я отдувался. Не могу сказать, давно сбился со счета, сколько раз я слышал похвалу:

— Ну, Муха, молодец. Как приложил! Не ожидал...

Или:

— Вы не глядите, что Муха. В деле он — ого-го!

— Ну ты и хитрый! Кто бы мог подумать?

Всего-то четырнадцати сантиметров не хватает мне до нормальных ста семидесяти шести. Но из-за них многие слова, незаметные обладателям среднего роста, для меня хуже серпа у того самого места. Только однажды в жизни я без драки ударил женщину. Она сказала мне в жарком постельном сумраке:

— Ты — прелесть. Вот уж не ожидала от такой шмакодявки...

А раз не ожидала, чего легла со мной? Из жалости? Из любопытства?

Хотя, конечно, бить дам нехорошо. Очень извиняюсь.

С детства учеба не требовала от меня особых усилий: нравилось учиться, вот я и держался в отличниках. Старался не соответствовать прозвищу. Ну и добился: начал фигурировать как «малявка с мозгами». Потом некое время надеялся, что если буду силен и ловок, то смогу заставить относиться к себе с уважением. Качал мышцы, набрался опыта, занимаясь боксом и охотно ввязываясь в драки. Освоил массу подлых приемчиков. Мог осилить практически любого сверстника.

И что? Все без толку. Невозможно заслонить одно другим. Если ты сморозишь глупость, тебе не скажут просто «тупой», обязательно дополнят:

«тупой коротышка». Если ум проявил: «Мал золотник, да дорог». Получалось, что больнее и чаще обижали не тогда, когда язвили, а как раз похваливая.

Как симпатично-то уродца.

Но я адаптировался. Настолько, что считал свою озлобленность нормальной. Считал, что все живут, как я. Днем, на глазах у взрослых, паиньки, а по вечерам с куском кирпича вылавливают обидчиков. Поодиночке.

Моих мозгов тогда хватало только на то, чтобы понять: в группе и попасться легче, и все равно никому доверять нельзя. Ты к нему со всей душой, а он тебе: «Муха» да «Му-у-уха!» В общем, тяжко мне жилось до тех пор, пока не понял: любить и уважать себя за отличную учебу и душевную отзывчивость никого не уговоришь. Никогда. Коль ты с виду муха, то в орлы тебе не выбиться. «Аякс нон каптат мускас!» — на латыни. Одна врачиха научила — «Орел не ловит мух». Это к истории вопроса. Значит, любить не заставишь.

Но вот заставить бояться — можно. Есть такая муха — цеце называется.

Так ей и слона завалить как нечего делать. Жутко ядовитая. Мои собственные способности в этой области дошли до меня в двенадцать лет с небольшим.

Когда я, воюя со всем миром, впервые сознательно хотел искалечить человека.

Человека звали Вальком — то ли от Валентина, то ли от Валерки, уже не помню. Был он старше меня на пару лет и длиннее сантиметров на двадцать.

Так вот, Валек звал меня не Мухой. Он другую кликуху мне приклеил: Клитор.

Я тогда еще не знал, что это такое, но смеялся вместе со всеми. Смеяться первым — самый эффективный способ обуздать злоязыких: они ж не для того тебя цепляют, чтобы ты радовался. И если ты в ответ на укусы смеешься, у них весь кайф пропадает, и они от тебя отстают. Но в данном случае этот прием не сработал. Они видели, что я не понимаю, о чем речь. И им это ну о-очень нравилось.

Пока я выяснил — а было это в те времена непросто, — что такое клитор, время ушло. Объяснять Вальке, что не нужно меня так называть, было поздно.

Он уже и сам привык, и дружков приучил. Почему-то они никак не хотели понять, насколько это не правильно: дразнить и унижать. Почему-то им нравилось делать больно. Все садисты душой рабовладельцы. Унижая — владеют.

Самым кайфом для Валька и его шпаны было позвать меня: «Эй, Клите-ро-о-ок!»

— когда я болтал с девчонками.

Сначала я хотел просто сбежать. Но сменить район и школу матушка не могла. Наш барак уже лет десять как планировался под снос, а снос означал приличную квартиру. Тогда я начал прогуливать школу: пока дразнильщики учились, я гулял, а когда гуляли они — сидел дома. К счастью, меня понял один человек. Яков Львович Гершензон. Историю преподавал. Не он был у нас классным руководителем. Но вот именно он мне меня и объяснил. Специально пришел к нам домой, когда матушки не было, и сказал:

— Ты свою жизнь сам выбираешь. Хочешь сбежать от проблемы — твое право. Но ты вот сначала такую задачку реши. Допустим, идет военная эскадра. Четыре корабля. У самого лучшего скорость — сорок узлов. У второго — тридцать, у третьего — двадцать, а у четвертого — десять. Спрашивается, с какой средней скоростью идет эскадра?

С арифметикой у меня никогда проблем не было, и я быстренько сосчитал в уме, едва успев удивиться легкости вопроса:

— Сто на четыре — двадцать пять узлов. Среднее арифметическое.

— Ну да? Это как же может быть, если четвертый корабль может дать только десять?

— Ну десять. — Мне стало обидно, что так легко купился. — При чем тут это?

— А при том, — вздохнул Яков Львович, — что средняя скорость группы и жизнь племени определяется самыми слабыми. Поэтому гнобить, кусать и унижать самого слабого, медлительного или глупого — закон стаи. Закон природы, которая ни греха, ни жалости не ведает. У нее порядок простой: не можешь выжить — загибайся, но не мешай другим. Иначе как заставить людей делаться сильнее? Уговорами и жалостью? Но можно ли уговорить изначально ленивого человека крутиться быстрее? Нет, пока он сам этого не захочет. А ты представь, что та эскадра не просто так гуляет, а спешит на помощь целому городу? Не успеют — тысячи женщин и детей погибнут. Но достаточно адмиралу бросить самый хреновый корабль, и скорость остальных сразу вырастет вдвое! Ты бы, если в твою маму шли спасать, как решил?

Я промолчал.

— Хотя экипажу тихохода, конечно, обидно, — признал Гершензон. — Но что поделаешь? Во всяком случае, останавливаться, становиться второгодником — совсем глупо. Самого себя топить? Мало того что самый слабый, так еще и самым тупым делаться? И еще. Ошибка думать, что тебе плохо — как никому больше. Ты просто представь себе: сколько тысяч и миллионов мальчишек в мире травят дразнилками. Представь хотя бы тех, кого и симпатизируя зовут «жиденок»?

В общем, убедил он меня. Хотя и не совсем в том, в чем собирался.

В честной драке мне Валька бы не одолеть. Он не из слабаков был, плюс два года и двадцать пять килограммов в его пользу. Но не арифметика, вывел я, тут решает. Я устроил ему засаду между гаражами. Сначала оглоушил (носок с песком), а потом сбросил с крыши гаража кирпич и сломал ему ногу.

Укоротил как бы. Анатомию я тогда знал слабо и перестарался так, что уложил его в койку на три месяца. Переборщил, но не угрызаюсь. Вернее, не очень. А еще точнее: редко. А если уж совсем честно: сейчас меня смущает только то, что все это я из-за самого себя сделал.

Подозрениям Валька на мой счет никто из взрослых не поверил. Отличник, малявка — и такое? Быть того не может!

Зато до ребят предупреждение дошло. С одного раза. Забавно, но если в меня сейчас так прозвали, я бы, может, и не возникал.

Но с тех пор запомнил крепко: если вляпался и тянешь группу назад — выкручивайся сам.

Короче, в военное училище я поступал не только потому, что там пайка и форма, а матушке моей было трудно заработать на двоих. Я туда пошел ради особого армейского братства. Насмотрелся кино и верил, что оно там в обязательном порядке. Естественно, братства в скудной и тоскливой курсантской, а потом гарнизонной жизни оказалось не больше, чем в любом московском дворе. «Кто с нами не пьет, тот против нас». Вообще армия в мирное время в нищей стране — это среднее арифметическое из лизоблюдства и неутоленных амбиций. Банка варенья и чайная ложка дерьма.

Еще я шел в армию наперекор. Потому что предупредили: могут не взять — из-за роста. Взяли. Обучили. Но там-то я и понял, что никогда не стать мне полноценным офицером. Врубаетесь? Рост везде имеет значение, но в армии — особенно. И фразочкой «расчет окончен», и осознанием того, что на правом фланге смешней меня не выглядит никто, я насытился по горло. Все прекрасно знают, что мозги и способности от роста не зависят. Однако если ты невысок, ты всего лишь Теркин, Швейк... Везде, во всем мире так. Ах, да знаю я, знаю, что и Наполеон, и Суворов, и Сталин, и масса других низкорослых докарабкались до самого верха. Но меня-то карьера ради компенсации четырнадцати сантиметров не привлекала. Усилия слишком непропорциональны цели. Мне всегда хотелось сущей малости: быть как все. В единстве формы (роста) и содержания (мозгов). Стать для ближних обычным, а не малявкой, который — смотри ж ты! — может то же, что и нормальные. И даже — сверх того.

С годами желание доказывать недоказуемое пропало. По-прежнему первым и громче всех смеялся я над намеками и подколками насчет своего роста и субтильной на вид комплекции. Но уже не выслеживал обидчиков. Всех не перекалечишь.

Правда, позже, когда попал в Чечню, а там мне выпало попасть в спецотряд Пастуха, повезло. Если такое можно считать везением. На войне армия поляризуется: варенье отдельно, а дерьмо — подальше от боя, поближе к начальству и складам. Нормальный процесс. Не всегда, конечно. Есть варианты. Но все ж таки там от друга, прикрывающего тебе спину, зависела не карьера и не только жизнь. Но и смерть. Кто там побывал, тот знает, какой разной она может быть. К тому же Пастух помог мне осознать ценность моих особенностей. Он меня, именно меня искал для своего спецотряда. Потому что в каждой боевой части, а особенно в спецназе, в разведке, просто необходимо иметь хотя бы одного маленького, узкого и верткого, но умного. Просто ради выживания группы необходимо.

Любого здоровяка можно заменить, взявшись вдвоем или втроем. А малявку как заменишь? Распочкуешься, чтобы в щель пролезть или на ветке притаиться?

Когда меня стали по-настоящему ценить именно за комплекцию, пришло умение ею пользоваться и несколько даже гордиться.

А потом когда Пастух с нашей помощью разоблачил высокопоставленных жуликов в чеченских мундирах, весь наш спецотряд с треском вышибли из армии. За неподчинение боевому приказу. Наверное, я был единственным из нас семерых (нас тогда еще было семеро), кто этому обрадовался. Когда армия решила, что ей без меня проще, я уже знал, что мне-то без нее и вообще лафа. И не потому, что война в Чечне что-то постыдное. Война у каждого своя. О тех, кто других за нефть или свои амбиции на смерть посылает, я говорить не буду. Я о своей войне скажу. О том, почему мне за нее не стыдно, хотя там я в дом, из которого стреляют, предпочитал входить так: сначала граната, потом очередь, а уже потом я.

В сорок первом — сорок четвертом годах наши летчики и свои города бомбили, в которых их же дети оставались. В сорок пятом, когда Берлин громили, тоже гибли женщины и дети. И немок некоторые наши, в тоске по женскому, дрючили почем зря. Чего ж никто Жукова не позорит за это, а?

Потому что была расплата за то, что они делали с нами, потому что никто не хотел в рабство или в лагерный крематорий... А в яме выкупа дожидаться, ишачить за миску помоев на его свободолюбивое горское величество кому-нибудь хочется? А выкуп перед видеокамерой вымаливать? Мне — нет. И помочь тому, кто в ту яму попал, — мой святой солдатский долг. Помочь тем, что есть у тебя, солдата, в руках, помочь тем, что стреляет и режет.

Кто-то, возможно, умеет перевоспитать рабовладельца словами. Я — нет.

Это не к тому, что на войне все можно. Наверное, бывает, что и не все.

Пленных, например, не дело стрелять. У них информации полно. А информация жизней стоит.

Это мое личное, и ничье больше, мнение. Я говорю только за себя.

А вообще-то я все это к тому, что, прежде чем солдата хулить, ты представь себя самого один на один с тем, с кем твой солдат воюет. Вот так — просто: ты в яме, представь, а он, она или они — сверху на тебя мочатся.

Потому что ты пить попросил(а). Потому что беззащитен(тна). Беззащитность — достаточное основание для рабовладельца, чтобы тебя гнобить: насильничать и издеваться.

Представишь это, тогда и решай: Аллочке Дудаевой сочувствовать или той Марии Ивановой, которая в качестве весточки из дудаевских краев палец сына получила. А пока ты решаешь, Иванова мечется, чтобы деньги собрать на выкуп сына. Про голову твоего брата или сына, заботливо снятую на видео, говорить не буду. Такое не каждый представить сможет.

Кстати, многие немцы, чьи дома были разрушены, а семьи пошли по миру, хотя они никакого отношения к концлагерям и печам для людей не имели, искренне себя тогдашних стыдятся. Может, и те горцы, что покрывали соседей-рабовладельцев, тоже этому научатся? Немцев, напомню, в чувство привели бомбежки и солдаты.

В общем, спасибо общественности за поддержку, а армии — за выучку, за то, что свела меня с теми, кому я пришелся по душе. Но воевать мне поднадоело. Уж больно стремно было в девяносто пятом. У него на указательном пальце мозоль, у него под глазом синяк от оптического прицела, он тебя на голову выше, силен как бык, у его мамаши в погребе трое рабов, а ты его утешай за то, что ему четырнадцать или двенадцать лет? Чтобы он в свою безнаказанность уверовал? Нет уж. Вы вначале разберитесь: мы воюем или мы уговариваем, а потом и зовите. Либо солдат, либо уговорщиков.

* * *

Разумеется, всего этого я Полянкину выкладывать не стал. Глупо распахиваться перед тем, кому, может, еще и горло рвать придется. И хотя от усталости и тепла меня очень в откровенность потянуло, сдержался.

Ограничился, кофеек прихлебывая, беглым пересказом истории нашего агентства «MX плюс». Но историю с ожерельем Тамары изложил подробно. Полянкин слушал внимательно и без скепсиса. По ходу моего монолога осмотрел браслет и кейс, отцепил меня от них и ловко подключил глушилку к сети. Наконец-то я смог снять куртку и чуть отойти от жары. Насколько в моей замше холодно на улице, настолько душно тут.

Когда я иссяк, Михаил Федорович насупился, пряча радостно заблестевшие глазки. Сурово отчитав меня и моих приятелей за верхоглядство, принялся въедливо выпытывать: кому я рассказывал о нем и его казематах вообще и о сегодняшнем к нему визите в частности? Настал момент из тех, которыми так густа моя работа: дурить голову тому, кто старается тебя обуть. Хотя сегодня, пожалуй, я с удовольствием бы и без этого. Притомился. В сон тянуло так, будто сотню кэмэ по горам отчапал. А Полянкин все приставал с расспросами.

Сначала я старался спрятать глаза, но потом как можно честнее, едва ворочая вялым языком, забожился, простодушно уставившись на Полянкина:

— А как же! В смысле никому и никогда . Ей-богу! Что я, дурак? То есть, конечно дурак... Что так вляпался... Но не совсем же?! Никому я о вас не говорил, и что я с этим кейсом тут, тоже ни одна живая душа не знает.

Самое смешное, что все это было чистой правдой. Вот много я в своей жизни разного делал, но выдать того, кто мне персонально доверился, никак не могу. Даже самым близким друзьям. Не могу, и все. Слова поперек горла встают. Единственный, кто слышал от меня кое-что о Полянкине, да и то не конкретно, без координат, а как о курьезе жизни, — это Боцман. Он тоже скопидомистый, и я его однажды поддразнил, рассказав, как люди копить умеют. Что до посланного Пастуху письма, так оно еще не дошло. Значит, и то, что никто не знает о сегодняшнем моем визите, тоже правда.

— Это как же тебя твои дружки одного да с такой ценностью отпустили? — не унимался Полянкин.

— Какая ценность, если там бомба? И они ж не отпускали! — Я замялся, как бы стараясь побыстрее придумать убедительное объяснение. На самом-то деле у меня было время версию сочинить заранее. — Я сам! Сам, да. Хотел узнать: нельзя ли как-нибудь так посмотреть, что внутри кейса, чтобы не рвануло? Вдруг там такое, на чем мы еще копеечку ухватим?

— А ты не думал, что за эту «копеечку» тебе шею могут свернуть? — вроде бы из сострадания, но больше от желания показать мне мою же глупость спросил Полянкин. — А заодно и мне вместе с тобой и твоей шайкой, понял — нет?

— Так мы, может быть, еще ничего не возьмем... — искренне удивился я.

— За что ж сворачивать? Но если там бомба, то с того, кто ее всунул, по понятиям можно неплохую компенсацию слупить, верно?

— А что с тебя самого компенсацию со шкурой слупят, об этом ты не подумал? — рассудительно осадил меня хозяин берлоги.

Я чуть не зауважал его за осторожность. Но даже за километр было видно, как ему самому хочется посмотреть: что же там, в кейсе, из-за которого такая суета?

Душевные терзания Полянкина явно были из тех, о которых говорится «хочется и колется». Если он откроет, а там нечто достаточно ценное, то тогда от меня стоит избавиться. Вдруг я все-таки хоть кому-то сболтнул о нем? Хозяева ценности явятся сюда, и тогда дело всей династии Полянкиных пойдет коту под хвост. Но если я о его подвале и на самом деле молчал, то тогда, если Михаил не рискнет открыть кейс, получится, что он глупо отказался от барыша. Решиться при такой скудной информации на риск — глупость. А не решиться — для человека его привычек значит отдать себя на съедение дальнейшим сожалениям. Не одна ведь совесть из отряда грызунов — у жадности тоже зубки ого-го. На моих глазах Мишаня из благообразного Михаила Федоровича превращался в махрового Михуилищу.

Полагаю, сейчас он скорбел, что я, знающий его тайну, зажился на свете. Возможно, он давно ждал как раз такого момента, чтобы и от меня избавиться, и выгоду от этого существенную поиметь. Я тоже жалел — о том, что поленился заблаговременно высветить его подноготную. Ох и достанется же мне за это от Пастуха и всего нашего «MX плюс»!

Так мы и терзались, сидя друг против друга. Пока Михуил наконец не определился:

— Ничего пока не обещаю. Надо сначала твой чемоданчик осмотреть.

Снаружи. Погоди-ка тут... — И пошел к узкой фанерной дверце, за которую раньше меня еще ни разу не приглашал.

Его возросшее вдруг доверие меня весьма насторожило. Но я чувствовал себя усталым настолько, что хоть спички под веки вставляй. Старею, видать.

Уходит выносливость.

Дверца оказалась липовой. За ней скрывалась мощная стальная дверь, как в бомбоубежищах. С хитрыми запорами, которыми хозяин клацал, заслонив их собой. Отворив массивную дверь — так же легко и плавно, как и другие, — Полянкин нырнул в проем, исчез на полминуты, а потом позвал:

— Неси сюда свое барахло. Только осторожно — тут у меня тесно...

Отправляясь к нему со своим багажом, я пистолет из куртки забирать не стал, а вот небольшой ножик, таящийся в ножнах чуть выше кисти на левой руке, снял с предохранителя. Это орудие — трофей, который я прихватил на Кипре у одного соотечественника. Он с дружками так хотел заграбастать наши доллары, что отвязаться подобру-поздорову никак не получалось. В конце концов двумя неопознанными покойниками на тамошнем дне стало больше.

Нож невелик, тонок, чтобы не прощупывался сквозь одежду. Отлично сбалансирован для бросков. Ножны особые: когда изогнешь кисть, рукоятка сама соскальзывает в ладонь. Можешь метнуть, а можешь, если не брезгливый или когда уж совсем приперло, и так.

Был у меня и маленький четырехсотграммовый револьвер SW-380 в кобуре на голени, которым я тоже разжился у Дока. Но на этот кольт я особенно не рассчитывал. Благодаря приборам все обыскивающие научились его находить чуть ли не раньше, чем основной ствол в руке. Но раз есть возможность, надо использовать. Авось и выручит когда-нибудь. Хотя бы ослабив внимание обыскивающего.

Подшаркивая, чтобы показать, как вымотался сегодня, я потащился к новым приключениям. За дверью оказался коридор. А из него — ход в следующий отсек. Помещение немалое, но почти все занято верстаком вдоль стен. Только посредине оставалось сравнительно небольшое место для прохода и для вертящегося стула на колесиках.

Голова Полянкин, удобно устроился. Повернулся налево — папки, бумаги, ручки, повернулся направо — компьютер и десятки телеэкранов вокруг него, которые нынче все выключены. Экраны очень меня огорчили. Укрепили подозрение: не мог Михуил Федорович при таком обилии наблюдательных экранов всюду один успевать. И верстаки такие мастерить, и кирпичи укладывать, и штуки хитрые придумывать, да еще и за окрестностями по теликам приглядывать... А раз не мог, значит, имел помощников, которых предусмотрительно от меня скрывал. Я ведь потому на его одиночество рассчитывал, что тогда, в последний раз, очень легко от него ушел. А теперь то ли обстановка тут поменялась, то ли я и тогда чего не понял. Однако теперь разобрался: могли у него тут быть и не только помощники.

С чего это я вообще решил, что у Федора Полянкина был один сынок? И кто меня убедил, что покойный Федор и внуков не дождался? Ничего не имею против больших семей, но в данном случае эти размышления меня вовсе не окрыляли. Нет, надо было мне посоветоваться с Пастухом о Полянкине гораздо раньше, надо. Да только что уж теперь. Одно утешает: если я тут завязну, ребята мое письмо не завтра, так послезавтра получат, разберутся.

Сразу не увидев в отсеке хозяина, я решил было, что он таится у меня за спиной, в какой-нибудь нише. На этот случай с трудом обратился в слух.

Что-то и реакция у меня нынче совсем вялая. Но голос Михаила Федоровича раздался издалека. То, что я впереди, в углу, принял за густую тень, оказалось проходом в другую комнату.

— Что ты там топчешься? Тащи все сюда! — По голосу Полянкина я понял, что он уже подготовился там к чему-то и сердится, меня дожидаючись.

Порой я изумительно догадлив. Особенно задним числом. Да делать нечего. Пошел. Просторно тут все-таки: пусть я худощав, да ведь у меня и сумка с подзаряженной глушилкой на отлете, и кейс в руках, и пошатывает; но я нигде ничего не задел, не споткнулся. И чисто — ни пыли, ни грязи на бетонном полу. Большое, видать, семейство у Полянкина, есть кому убираться.

В дальней комнате было очень светло. Потолок по всему периметру — в тихо жужжащих лампах дневного света.. Узнаю советское качество. Вдоль стен здесь тоже стол-верстак, но с инженерным уклоном. Паяльники, пассатижи, отвертки, осциллографы, приборчики со стрелочками. А еще большой куб из толстого стекла, внутрь которого засунуты резиновые рукава с перчатками.

— Ставь чемоданчик сюда, — кивнул Полянкин на свободное место по соседству с кубом. — Осторожнее, не задень ничего!

Я расслабился, ибо нападения пока не предчувствовалось, неуклюже поставил сумку на стол и привычно заерничал:

— Не извольте сумлеваться, Михал Федорыч, все будет ништяк! Я и не думал, что у вас тут такое...

— Чего — «такое»? — Стоявший боком Михуил Федорович покосился на меня угрожающе.

— А хозяйство! Да тут, чтоб такую чистоту содержать и прочее, цельную толпу помощников надо иметь, не иначе?

— Дошло наконец, — вздохнул Полянкин, явно потеряв интерес к разговорам. — Я ж тебе говорил, и не раз: обо мне есть кому позаботиться.

И что характерно, сказал он это так, будто не он здесь главный. Или — не один в старших ходит.

Полянкин повозился, подсоединяя к кейсу какие-то провода и датчики.

Похоже, просвечивал. Потом вдруг выругался нецензурно. Схватил кейс и быстро сунул его в массивный железный ларь под верстаком. Крышку ларя запер мощными косынками. Нажал кнопку, и железная махина куда-то провалилась. Я подивился автоматизации, а он беспокойно отошел к стулу на колесиках и сел.

Закурил «беломорину», пустил, прищурившись, дым в потолок и задумался, упорно не глядя в мою сторону. Поскольку ни гордость, ни выдержка в мои доблести для него не входили, я позволил о себе напомнить:

— А что именно вы обложили по матушке, Михал Федрович? И чем, интересно, вас эта матушка так возбудила?

— Ты это... — разозлился он, — волю языку дашь, когда я тебе разрешу!

Приволок мне бомбу на полкило и еще спрашивает. Раньше спрашивать надо было. Не хрен было меня в свои делишки втягивать!

— Ну-у... — Крыть мне было нечем. Похоже, на сей раз влип я в огромную кучу дерьма. Как бы не утонуть в расцвете сил. И, думая об этом, я спросил:

— А если рискнуть?

— Давай, — устало согласился Михуил Федорович, — рискуй. Залезай в ящик, ты там поместишься. Ковыряйся. Только скажи: кому твои яйца потом отдать на память?

Если первое было так, словами, то «кому отдать» явственно говорило: вопрос «кто еще знает, что ты пошел ко мне?» его интересовал всерьез. И я не собирался его разочаровывать.

— Нет проблем: напишу адресок приятеля, он знает, кому их вручить.

Только пока они мне и самому пригодятся. В комплекте с прочим... Ну, Михаил Федорович, неужели вы — вы! — ничего не придумаете? Не может такого быть.

Льстя, главное — говорить с убежденностью. Тогда самый-самый умник тебе поверит.

— Может, парень. Все бывает... Но делать нечего, припер ты меня.

Придется ломать голову. И — быстро. А ты пока подождешь.

— Конечно! Я пока смотаюсь домой, поем, переоденусь. А завтра...

— Никаких «завтра»! — прежде Полянкин говорил со мной хоть через губу, но достаточно вежливо. Как с гостем, пусть и незваным. Теперь его голос звучал с хозяйской категоричностью:

— Ждать будешь тут, у меня. И не пытайся буянить. Ситуацию это упростит, но, думаю, совсем не в нужную тебе сторону... Понял — нет?

— Так чего ж тут непонятного? Я с радостью. Че мне буянить? Ежели, конечно, пожрать дадите. А то я с утра ни маковой росинки...

«Росинкой», похоже, я его доконал.

— Слушай, — почти добродушно попросил он, — кончай придуриваться, а?

Мы оба знаем: ты не такая дешевка, какой притворяешься. Сейчас игра очень серьезная началась. Я, конечно, сам виноват... Но и ты круто завернул.

Теперь сам по себе кейс — не главное. Вот что мне с вами обоими — вместе или врозь — делать?

— А че делать? Ничего не делать. Вы, Михаил Федорович, в доле, я друзей не накалываю. Вы уж извините, если что не так сделал. Но, может, еще и выгодой все обернется? — Я упорно делал вид, что не понимаю угрозы.

Старался, чтобы Михуил ибн Полянкин сказал побольше.

— Кончай. — Он придавил высосанную до мундштука папиросу и встал. — Не мальчик, должен понимать: я тебя почти год ждал, не зная, что да кому ты сболтнешь. И теперь я тебя отпустить уже никак не могу. Не имею права. Так что иди за мной. И... — Он тяжело покачал лобастой, поблескивающей залысинами головой, — очень тебя прошу: не глупи. Все еще может обойтись.

— Не, Михал Федорыч, я в порядке! Надо идти? Куда? Ага, уже иду...

Надо подождать? Я подожду. Какие мои годы! Вот когда меня первый раз в камеру на губе сунули — вот тогда я понервничал, а тут, у вас, я все ж таки надеюсь на обхождение...

Не слушая меня, он только бросал за моей спиной короткие реплики:

«Погоди», «Тут налево», «Стой», «Иди»... В гостиную мы с ним не вернулись.

Кстати, тот люк, через который мы вошли, оказался заперт, хотя я отлично помнил, что не без умысла оставил его полуоткрытым. Мы свернули в еще один новый для меня коридор со штабелями вполне современных картонных коробок из-под компьютеров и запчастей к ним. Потом спустились по довольно широкой, как в хрущевке, лестнице и, миновав несколько стальных дверей, остановились посреди полутемного коридора возле кирпичной стены. Кирпичи были новыми.

Полянкин нажал на что-то, часть стенки отъехала. Внутри была обыкновенная круглая ручка замка. Он повернул ее, толкнул, и кусок стены, в которой я бы ни за что не угадал дверь, открыл нам еще один коридорчик с еще одним стальным люком в конце. Да тут одного железа у него на тысячи и тысячи.

За люком обнаружилась вполне обычная камера: тусклая лампа в нише, забранной стальной решеткой, бетонный пол, топчан с полосатым весьма замызганным матрасом, столик с алюминиевой миской и эмалированной кружкой.

Ох, как сразу есть захотелось — так в животе засосало, что на мгновение я даже перестал гадать: во что же еще я сейчас-то вляпался?