Автономный рейд

Таманцев Андрей

Глава двадцать вторая. Плодотворно только чрезмерное

 

Все-таки ребята нашли друга. Окупаются порой добрые дела.

Месяцев семь назад в агентство, еще на самой заре его существования, пришла бабуся. Измаявшийся от произвола ветеран учительского труда Кристина Александровна Разумовская. Тихо плача от невыносимости быта, она пожаловалась, что соседская болонка регулярно писает на ее дверь. Если этому не положить конец, уверяла старушка, она покончит с собой. Подлые соседи забавы ради выдрессировали свою собаку, и терпеть подобное унижение на старости лет невыносимо. Разумовская разжалобила совладельцев детективно-охранного агентства. Они пристроили под обивку двери электрод.

Так что, когда болонка пристроилась совершить очередное мокрое дело, обивка намокла, цепь замкнулась, и... больше на дверь болонка не писала. А соседи притихли.

И вот эта Кристина Александровна, встретив Хохлова однажды в январе, полюбопытствовала:

— А как там, Димочка, ваш друг Олег поживает?

— Да ничего, — насторожился Боцман. — Нормально вроде. А что?

— Так он уже сделал ремонт?

— Какой? Где?

— Так в квартире Марь Палны. Он же ей помог от плохих квартирантов избавиться. Помните, которые ей всю квартиру загадили? А потом сам же ее и снял. Я к тому спрашиваю, что если он еще не сделал ремонт, то моя племянница...

— Погодите, Кристина Александровна, погодите. А где эта квартира находится?

— Ну я точно не знаю. Кажется, возле «Октябрьского поля». Да-да, там.

Неподалеку от клиники, как же ее? «Андромед!» — вот как. Там мой свояк вылечил хронический простатит. Вы себе не представляете, Димочка, сколько он врачей обошел и сколько мучился, пока ему в этом «Андромеде»...

— Погодите, Кристина Александровна, простите: а точнее? Можно с этой вашей Марией Павловной связаться?

— Ой, да как же с ней свяжешься? Она на зиму к сестре под Харьков уезжает. Телефона там нет. Разве что написать?

Ну это была бы песня долгая — письмо. Тем более что с некоторых пор у совладельцев «MX плюс» пропала всякая вера в отечественную почту. С того момента она пропала, как Пастух получил письмо от Мухи, в котором говорилось, что Олег отправляется в некий каземат некоего Михаила Полянкина. Никакой актуальной информации письмо не дало, поскольку днем раньше Док нашел у себя в кабинете под кушеткой раскуроченную посылку от того же Мухи. В посылке была записка, сообщающая, что от Полянкина Муха, слава богу, сбежал и теперь у него все хорошо, если не считать некоторых сложностей в сугубо личной жизни, в которые он, Муха, никак не хотел бы втравливать друзей. Подлинность послания сомнений не вызывала, однако в свете всех предыдущих событий, о которых друзьям теперь стало известно, оно породило лишь новую тревогу за судьбу Мухи. В самом деле, как это так — отсутствовать столько времени и не захотеть даже повидаться со старыми боевыми товарищами? Нет, что-то тут было не то...

Поэтому Боцман с Доком решили проявить бестактность и все-таки выяснить суть тех самых личных обстоятельств, о которых столь туманно сказано в записке. Найти запасную квартиру Мухи оказалось на удивление просто — конечно, для его друзей просто.

Док, естественно, не мог пройти мимо того самого «Андромеда» в окрестностях «Октябрьского поля», где, по отзыву Кристины Александровны, замечательно лечат хронический простатит. У Дока больше девяноста процентов подопечных маялись от этой гадости. Хронический простатит, «хэпэ», как его по-свойски называют обладатели, настоящий бич тех, кто мерз в окопах, спал на голой земле или просто нервничал по жизни или долгу службы. Этот «ХП» мало того что лишает мужиков радостей секса, так еще заставляет то и дело мотаться в туалет и превращает в дряхлых, психованных стариков. Есть мнение, что в России около половины взрослых мужиков страдают, сами того не подозревая, от «ХП». Что затрудняет и диагностику ПТС, посттравматического синдрома. Док порой просто не мог разобраться: где ПТС, а где проклятый «ХП», потому что герои, жалуясь на раны, на свою простату жаловаться стесняются. Не принято как-то. К тому же лечить ее современная медицина еще не очень умеет. В том смысле, что лечит обычно мучительно, унизительно и ненадежно.

Не успел Док осмотреться в «Андромеде», как увидел знакомое лицо — полковника Николая Мишанина. Хотя Мишанин был из политработников, то есть зануд не только по форме, но и по содержанию, сослуживцы выделяли его из общего ряда. Имелась в нем та душевность, которая и замполитов в рядах атеистов приближает к священникам. Оказалось, что, уйдя в запас, полковник тоже опроверг расхожие шаблоны. Вместо того чтобы попусту нудеть на перемены к капитализму, он занялся конкретным делом. Изобретательством и предпринимательством. С помощью знакомых военных хирургов и инженеров Мишанин сочинил компьютерно-лазерно-магнитную установку для лечения того самого «ХП», который унес жизней больше, чем все мировые войны, вместе взятые, и продолжал осложнять бытие служивого и демобилизованного люда.

Установка получилась уникальная по эффективности. Пришлось организовать и соответствующую клинику.

После первых же приветственных фраз выяснилось, что тихушник Муха уже побывал в «Андромеде», но друзьям об этом не сообщил. Видимо, из врожденного скептицизма, пожелал сначала проверить на себе отдаленные результаты лечения. А поскольку успешное избавление Мухи от «ХП» они с Мишаниным отмечали в расположенной неподалеку запасной квартире Олега, ее координаты в Первом Волоколамском проезде тут же и выяснились.

Дальнейшее было делом техники. Боцман устроил засаду и через день доложил Пастухову и остальным:

— Муха живет там не один. С ним там... В общем, это не женщина и даже не секс-бомба, а целый секс-арсенал. Когда она идет по улице, мужики столбы сшибают, а бабы зеленеют от зависти.

Чтобы примерный семьянин Хохлов мог сказать такое, даже просто подумать нечто подобное, должно было и впрямь иметь место что-то из ряда вон выходящее. Убеждаться в правоте Боцмановых слов отправилась вся компания.

— М-да, — сказал потом Артист задумчиво. — Муха — уже не Муха, а вылитый комар. Даже нет. Он теперь — тень комара. Но я его понимаю. С такой бабой и приворотной химии не надо, чтобы захомутать мужика на всю оставшуюся жизнь...

Док уже ознакомился с присланными Олегом документами об исследованиях Полянкина. Те из них, которые были на русском, привели его в ошалелый восторг. Друзья, которых он в общих чертах просветил насчет опытов, проводимых Гномом, энтузиазма Перегудова не разделяли.

— Док, как ты считаешь, он добровольно с ней? — спросил не менее других впечатленный спутницей Мухи Пастухов.

— Откуда я знаю? — Перегудов развел руками. — То, что он влюблен без памяти, и так видно. А вот почему влюблен — сам или из-за приворотного препарата — вопрос. Судя по тому, как он проверяется и маскируется, рефлексов своих он не утратил. Скорее наоборот. У него появилась некая спокойная такая основательность, да?

— Появилась или этот Полянкин-Подлянкин ему внушил? — засомневался и Артист. — Он же на наши призывы по пейджеру не откликается!

— Я не успел вам сказать, — тут же отвел этот довод Пастух. — В пейджинговой компании не все чисто. Голубковские спецы осторожно проверили ее компьютеры, похоже, что у них там вирус. Хитрый такой: никакие сообщения Мухи к нам и наши к нему он не пропускает. Но у оператора полное впечатление, что сигнал ушел.

— Прохода нет от мерзавцев, — загоревал Боцман. — Но, может, нам все-таки объявиться пред его светлые очи? Так, мол, и так, Муха, мы по тебе соскучились. Как жизнь, то-се?

— Вообще-то у меня были в жизни моменты, — задумчиво сказал Артист, — когда меня никто и ничто, кроме подруги, не интересовало. Абсолютно. Прямо как запой, ей-богу! И все, кто ко мне в этот период лезли, вызывали, мягко говоря...

Пастух кивнул. Боцман слегка покраснел, а Док вздохнул. С каждым случалось что-то подобное, хотя расплачивался потом каждый за это по-разному...

— Если человек любит, — мудро рассудил Перегудов, — то какая разница — почему да отчего? Пусть себе налюбится спокойно. Тем более что мы со своей помощью уже несколько опоздали. Судя по всему, Муха и сам прекрасно выкрутился.

— И все-таки, — с естественной для творческого человека нелогичностью возразил сам себе Артист. — Лирика лирикой, но хочется быть уверенным, что Муха сам эту гурию выбрал, а не химия, которая в нем гуляет. Да и вообще.

Вам не кажется, что в последнее время Муха как бы сторонится нас? В конце концов, одно то, что при всей своей предусмотрительности он понадеялся на почту, вызывает, знаете ли...

— Перестань, — ринулся Боцман на защиту Мухи. — Он вполне нормальный, нет в нем никаких ПТСов. Каждому порой хочется побыть одному. Тем более любовь у него. Оставьте парня в покое!

— А ты как считаешь? — спросил Артист у Дока. — Это случайно не вариант Йоко Оно?

Йоко Оно была той самой возлюбленной Леннона, из-за которой, как считали некогда многие, и распалась уникально дружная и плодовитая четверка «Битлз».

— Знаете... — Док замялся: дружба дружбой, но и привычка хранить врачебную тайну сидела в нем крепко. — О таких вещах заранее точно не скажешь. Я тут перемолвился парой фраз с Мишаниным из «Андромеда». Вы Мишанина тоже знаете, опыта ему не занимать. Так вот он заметил: по Мухе армия и война прошлась, может, даже посильнее, чем по каждому из нас.

— Чепуха, — упрямствовал Боцман. — Нет у него никаких бзиков.

— В том-то и дело, что нет, — подтвердил Док. — А бзики очень помогают жить. Это у нас просто взгляд замылился, мы не замечаем. А Мишанин Муху давно не видел, ему это сразу бросилось в глаза. Все-таки он самый молодой из нас. Самый младший по званию... Плюс рост. Отсюда и некий комплекс «недореализации» способностей.

— Вот любите вы, медики, людей психами выставлять, — пробурчал Боцман.

— Какие у Мухи комплексы? Откуда? Да он за дружбу, за любого из нас — что угодно!

— Оттуда! Душа-то у него есть или нет?! — рявкнул Док. Хоть он и врач, которому полагается смиренно принимать людскую тупость, но ведь не просто врач, а военно-полевой хирург. Значит, умел напомнить сослуживцам о своем звании. — Вот из нее, из души, все и проистекает. Законы психологии еще повесомее, чем закон всемирного тяготения. Ты заметь: у каждого из нас нашелся свой личный бзик. У тебя — семья, сыновья. У Пастуха — и семья, и целая деревня на шее. У меня — бывшая жена и реабилитационный центр. У Артиста — его театральные аферы, которые стоят всех бывших и настоящих жен, вместе взятых... А у Мухи что? Только он сам. Агентство еще толком не раскрутилось. К тому же он, как многие наши мужики, обращение за помощью в душевных делах считает слабостью. Вот и старается решить свои проблемы сам.

В одиночку.

— Вот и дайте ему такую возможность, — угрюмо пробурчал Боцман. — Человек хочет сам в себе разобраться. Да еще и любовь тут... Чего влезать-то?

Пастух почувствовал, что диспут друзей заходит в тупик, и сказал:

— Любовь — это, конечно, святое. Но Муха кое-чего не знает. Здесь ведь не только его личные проблемы. А он не знает, что каким-то боком его приключения имеют отношение и к УПСМ, и к Голубкову, и даже к Грузии.

— И почта! — поддержал командира Артист. — Ты посмотри: письмо Мухи к Пастуху хрен знает где бродило столько времени; посылка к Доку — тоже... С пейджерами сплошная липа... Случайности? Что-то не верится...

Иногда и неверные в деталях предпосылки помогают прийти к верным выводам.

— Короче, так... — выслушав всех, резюмировал Пастух. — Это как день рождения, знаете? На него не приглашают. Друзья сами знают и сами приходят, незваными. Медовому месяцу Мухи мы мешать не станем, но все-таки за ним присмотрим.

— Но, ребята, в таких делах надо быть очень и очень тактичными, — прервал Док. Пастух кивнул согласно.

— Док прав: очень и очень тактично.

Так и решили.

Сложнее оказалось решить, что делать с Гномом и его экспериментами.

Артист предлагал заложить его Голубкову, Боцман хотел по-тихому разорить его гнездо, ликвидировав саму возможность продолжать эксперименты на людях.

Пастух попросил Дока подробнее высказать свое мнение. А тот чуть ли не в молитвенный экстаз впадал, говоря о достижениях Полянкина и о перспективах его работы:

— Вы не представляете, ребята, как это грандиозно! Конечно, это только начало. Но перспективы! Вот представьте: принял таблетку и потом за полгода запомнил университетский курс на всю жизнь. Да какой там полгода — месяц!

Или с моими инвалидами. Ведь большинство из них просто позволили себе внушить, что они — калеки, а следовательно, им все должны помогать.

Нянчить. А тут таблетка, внушение, что ты не обрубок, а полноценная талантливая личность, и — готово! Человек уже не успокоится, пока не найдет свое дело в жизни. Грандиозно.

— Ага, а потом тебе капнули в водопровод, — подхватил Артист, — и передали по радио: голосуй за старого маразматика! Или за того, кого он назовет. И ты вприпрыжку помчишься. Да что там «голосуй». Скажут мать родную убить — убьешь. И ребенка убьешь. По чужим-то детям мы и так уже пуляем. Что, нет?

— Да, конечно. Но ведь это всегда так, за все научные достижения приходится платить. — Глаза Дока помрачнели. — Из любого лекарства можно сделать яд или оружие. Что ж теперь, аптеки закрывать?

— Не понимаю я тебя, — удивился Боцман. — Ты же врач, а такое оправдываешь?

— Ты не меня, — косо улыбнулся Перегудов, — ты прогресса не понимаешь.

Каждый, в ком ожил талант, фанатичен. И вообще — только чрезмерное плодотворно. Живя и работая «от сих до сих», открытий не сделаешь. И вообще — люди все время изобретают то, что умнее их. Что требует ума и совести при использовании. Поэтому и развиваемся.

— Доразвивались уже, — буркнул Боцман. — Вам дай волю, так вы все переиначите. Вот от таких фанатиков прогресса все беды и идут, если хочешь знать.

— И все радости тоже, — напомнил Перегудов. — Вот представь... Человек берет волос из бороды — рыжей причем, — подсоединяет к нему провода и хочет сделать из этого источник света. Кто он?

— Мудак, — самокритично покраснел Хохлов, вспомнив бедную болонку, ставшую жертвой людских страстишек.

— Нет. Это Томас Эдисон. Великий изобретатель. И он сделал-таки прекрасную лампочку после шести тысяч опытов. И ты ею до сих пор пользуешься. Вряд ли ты захочешь отказаться от лампочки только потому, что, изобретая ее, Эдисон чудаковал... Знаешь, великие люди часто кажутся сумасшедшими или аморальными. Вот, — глаза Дока хитро замерцали, — представь: человек берет труп, замораживает его, потом пилит на дольки, как колбасу. Кто это?

— Это уж точно мудак! — убежденно отрезал Боцман.

— Какой ты грубый, — хмыкнул Артист, — и однообразный. Это маньяк.

— Это великий русский хирург Пирогов, — объявил Док. — Он основал «ледовую хирургию». Сидел в морге, сам замерзал, но срисовывал тщательно каждый такой разрез. Его анатомический атлас до сих пор — вершина. Кстати, он и вам, ретроградам, жизни спас. И многим еще спасет, хотя многие современники считали Пирогова чуть ли не святотатцем.

— А зачем он замораживал-то? — осторожно спросил впечатленный Артист.

— А как еще? Если просто так разрезать — расплывается все.

— Ладно, подождем, когда Муха выйдет из «запоя», — предложил Пастухов.

— Потом с ним и посоветуемся, что делать с Полянкиным. Ведь Муха у него был, а мы-то нет.

Так и порешили, не подозревая, что с Полянкиным им придется познакомиться задолго до встречи с Олегом...

Боцман, один раз уже проворонивший неприятности с другом, был полон раскаяния. Он наблюдал за Мухой с предельной осторожностью, но неусыпно.

Деятельность Олега, возобновившего контакты со своим давним знакомым по рынку на «Спортивной» Шмелевым, показалась Боцману странной. А когда выяснилось, что кроме Боцмана за Мухой и Шмелевым следят, по меньшей мере, еще две группы, он поднял тревогу. Но было поздно. Муха отправился в район Абрамцево и там опять исчез. А самое настораживающее заключалось в том, что его богато одаренная подруга исчезла тоже.

Пришлось ребятам нарушить неприкосновенность любовного гнездышка.

Конечно, тайники и ловушки Муха наловчился делать мастерски. Но одна из Особенностей его мастерства в этом деле заключалась в том, что для его боевых друзей все эти хитрости загадки не представляли. Тем более что Муха, хоть его «ушли в запас», первейшую заповедь разведчика: обеспечить друзей информацией, чтобы им не пришлось вслед за тобой блуждать в потемках, — не забыл.

В той квартире в окрестностях «Октябрьского поля», где он жил с подругой до своего последнего исчезновения, ребята отыскали намек на еще один его тайник. Они отправились туда, однако по указанному адресу:

Федеративный проспект, дом 19, корпус 3, квартира 29 — обнаружили пустую и страшно пропыленную квартиру. Причем слой пыли на мебели был заметно толще, чем на полу. Складывалось впечатление, что недавно эту квартиру тщательно подметали. Здесь обнаружился единственный предмет, который напоминал о Мухе, — хитрый и очень дорогой радиомикрофон, оснащенный микрокомпьютером.

Эта система включалась только в том случае, если в зоне достижимости не было детекторов, которые могли ее обнаружить. Боцман эту премудрость разгадал только потому, что сам учил Муху такие устройства прятать. Но больше ничего, никаких захоронок, никакой информации. Если Муха и оставлял здесь что-то еще, то это было найдено и изъято неизвестными подметальщиками.

— Чего теперь делать будем? — спросил Артист, рассеянно поглядывая на оставленные ими в пыли следы.

— Думать, наверное, — предложил Пастух. — О том, например, на кой Мухе была нужна квартира с таким обилием пыли и микрофоном. Он что, сам себя хотел прослушивать?

— Есть! — воскликнул Боцман. — Сейчас приду. Он вернулся минут через пятнадцать.

— Нашел, мужики. Этот домина — он корпус номер три, если идти к нему, как все ходят — от Федеративного проспекта. А если с другого, дальнего конца зайти, то он уже — номер четыре.

Боцман умолк, напрашиваясь на комплимент.

— И что с того? — подыграл ему машинально Артист, как самый отзывчивый на реплики партнеров.

— А то, что тут два дома встык. Следовательно, в этой «стене» две двадцать девятые квартиры.

— Во Муха дает! — оценил Док. — Значит, если он кому-то этот адрес скажет или покажет, оппоненты по указке предателя нагрянут сразу сюда. Муха их услышит — или увидит их следы — и смоется.

— И похоже, — подтвердил Артист, — эта ловушка уже сработала. Причем недавно. Вот почему эти странности с пылью. Да, крепко Олег петлял. Ты был прав, Боцман. У Мухи не ПТС, а нормальное предчувствие. Вот только я никогда не думал, что...

— Что «что...»? — пришел черед Боцмана подыграть.

— Что предчувствие любви, — вздохнул Артист, — приводит к тем же действиям, что и предчувствие опасности.

— Муха среди нас самый молодой, — объяснил ему Док. — Он быстрее адаптируется к новым обычаям.

Во второй 29-й квартире ребята обнаружили тайник, в котором лежали не только беглые заметки Мухи о Катке и Девке, Гноме и Шмелеве, но и план подземелий. На этом плане был нарисован Мухой и тот ход, по которому он оттуда сбежал. И не надо быть разведчиком, чтобы понять: ход, по которому можно сбежать, годится и для того, чтобы по нему прийти. А вот для того, чтобы, отправляясь в гости незваным, не напороться на засаду, предпочтительно быть разведчиком...

* * *

Боцману с Артистом хватило двухчасового наблюдения за тем сарайчиком, в котором некогда находилась запасная тачка Девки, чтобы понять: хозяева казематов сделали выводы из бегства Мухи. Телекамеры, емкостные датчики и хитрая сигнализация свидетельствовали, что ход старательно заблокирован.

— Ну что ж... Теперь все зависит от того, насколько точно Муха нарисовал свои дополнения на плане, — задумчиво проговорил Пастух, разложив чертежи и заметки Олега на столе в офисе агентства «MX плюс». — И насколько точно он понял характер этой Девки.

— Дело даже не в ней, — уточнил Док. — Дело, скорее, в самом характере этого подземного заведения. Психология тюремщиков: они максимум внимания уделяют борьбе с возможным побегом.

— Согласен. — Боцман, уже уловивший, что от него потребуется, доставал из стенного шкафа телекамеру на гибком оптоволоконном кабеле и все необходимые к ней приложения. — К тому же под землей вверх не смотрят.

* * *

Зима в тот год на северо-западе Подмосковья выдалась не очень снежной.

Снег шел часто, но небольшими порциями. Выпадет — подтает, выпадет — подтает. Поэтому перемещаться по нему было легко, не проваливаясь и почти не оставляя следов. В подсвеченном от наста предрассветном сизом сумраке бесшумно скользили четыре силуэта. Так невесомо скользят тени от фар проезжающих за деревьями редких автомашин. Сливаясь с природой, четыре смутные фигуры в зимнем камуфляже, двигающиеся с беспощадной грацией охотящихся хищников, показались бы очень странными на окраине безобидного полудачного поселка. Если бы они кому-нибудь показались. Но удивляться их странности было некому. Бесформенные фигуры тихо плыли, словно не касаясь почвы, потом замирали, концентрировались, приобретая конкретные очертания, и вдавливали себе под ноги тонкие штыри. Благодаря тому что были они сделаны из особо прочного сплава, эти тусклые вороненые «соломинки» прокалывали и просверливали наст и почву, как бумагу. Словно намеревались пустить здесь корни.

— Боцман, есть! — прошелестел голос Артиста между хрипами колготящихся и ночью радиолюбительских станций.

Одна из теней отпочковалась от воткнутого в наст «стебля» и растаяла, а на ее месте материализовалась другая фигура. Она сгустилась из смутной тучки, поводя лупоглазой, как у насекомого, головой. Потом окуляры ночного видения наклонились, и из сумки на боку фигуры выполз тонкий хоботок. Он присосался к «стеблю», влез в него и по нему нырнул вниз, под ноги.

— Пастух! Все точно, — доложил Боцман. — Вижу одного. Дремлет. Загиб через пять-шесть метров точно на север. Дверь — четыре к югу.

— Принял. Артист — десять метров на север. Док — четыре метра на юг.

— Есть, десять метров на север, — будто эхо ответило и тут же повторилось:

— Есть, четыре метра на юг.

* * *

Много чего приходится делать солдату. И бегать, и стрелять, и управлять всякой мото-теле-и электронной техникой. И, естественно, рисковать жизнью. Но самое мерзкое для солдата — то, что противнее, а может, и пострашнее даже, чем посвист пуль над втиснутой в грязь головой, — вид приготовленной к работе лопаты. Копать, закапываясь, окапываясь, откапывая и подкапывая, — страшная, мерзкая и гнусная составляющая доли солдатской. Всегда мерзкая, в любое время года и суток. Но копать ночью, зимой, в лесу, да еще так, чтобы получалось беззвучно, — это вообще адовы муки. Тем более жутко это делать в современном подмосковном лесу. У него своя кошмарная специфика. Артист выковыривал из заледеневшей прелой листвы пластмассовые бутыли, жесткие тряпки страшного вида и вызывающей рвотные позывы осклизкости, запчасти от автомашин, ошметки АГВ, холодильников, телевизоров и унитазов. Все это Артист извлекал совершенно бесшумно. Но — такова сила таланта — владеющие им чувства прорывались в эфир. Они растекались вокруг такой густой злобой, что даже кустарник сочувственно замер, опасаясь нечаянным шорохом спровоцировать свое полное искоренение.

Копать, когда от осторожности и тишины зависит вся операция, бывает поопаснее, чем разминировать стокилограммовый фугас.

— Артист, — ради психотерапии Док решил нарушить радиомолчание. — А что тебя у «Чичиков» доставало больше: пыль или грязь?

Артист сразу вспомнил и плотные, как воды Мертвого моря, клубы чеченской пыли, и скользкие, тяжелые, как тонны свежей рыбы, пласты тамошней грязи. Закон вытеснения сработал: большая ненависть погасила меньшую.

— Понял, — отозвался Артист. — Я в порядке.

Док, привыкший к грязи и нежности человечьих внутренностей, работал спокойнее. Он первым добрался до плотно слежавшихся просмоленных бревен и осторожно приподнял их комбинированными кусачками-разжимателями из арсенала спасателей МЧС. Из недр вырвался желтоватый теплый луч.

Боцман, оберегавший руки для тонкой работы с электроникой, тут же просунул в щель телекамеру на световолоконном кабеле. Осмотрев все внизу, он отложил телекамеру и достал из широко разинувшего пасть спецкофра набор зажимчиков, иголочек и проводков. Часть из них он оставил в руке, кое-что разложил по наружным кармашкам комбеза, а кое-что зажал в губах. Кивнул Доку и нырнул в узкую, дышащую теплом и табачным дымком дыру в земле.

Переводивший дух Док тут же уселся на его ноги, оставшиеся снаружи.

Часовой, располагавшийся в выдолбленной в стене нише подземного хода, был защищен мешками с песком со всех сторон. Откуда бы ни совершилось нападение — слева от ведущего к люку в сарае хода, справа ли от броневой двери подземелья, — он успевал подать сигнал тревоги и положить сколько угодно нападающих. А тревога и шум мгновенно превращали казематы Гнома в неприступную крепость. Муха в своем беглом отчете упомянул, сколько там всякого оружия. Оно, вкупе с покровительством спецслужбы, делало казематы и заключенного в них Муху недостижимыми.

Не повезло часовому. Он оказался слишком хорошо защищенным, чтобы можно было рискнуть и попытаться оставить его в живых. Мало того, с часового не сводила окуляра присобаченная на кронштейне над массивной стальной дверью телекамера. Подключившийся к ее кабелю Боцман получил ту же картинку, которая шла на монитор располагавшегося в глубине каземата диспетчера. Скоммутировав провода и отводы от портативной видеокамеры, Боцман несколько минут наблюдал на ее визире за тем, как доблестный часовой несет службу. А нес он ее прямо-таки с неестественной бдительностью. Так напряженно всматриваются и вслушиваются только перепуганные салаги. И то в первые минуты после того, как останутся на посту в одиночестве. А еще так неусыпно несут службу истовые служаки, которые теоретически чутче и бдительнее любого датчика или робота. Теоретически, потому что в жизни такие часовые не встречаются. Нудное и однообразное сидение усыпит кого угодно. Но этот часовой был иным. Нереальным. Он всматривался и вслушивался в пустоту и беззвучие подземного коридора так, будто здесь вот-вот должна была решиться вся его судьба. Так оно и было. Но ведь он не мог об этом знать! Стало быть, понял Боцман, таково в действии то самое, влюбляющее раба в хозяина снадобье, над которым трудился Гном.

«Сволочь, — мысленно обозвал его Боцман. Он уже вылез из щели. Док с предельной осторожностью зажал между бревнами рычаг, опустил их на место и понес комбинированное приспособление из арсенала спасателей Артисту. Боцман в одиночку, не столько слыша, сколько чувствуя соседство растворившихся рядом друзей, всматривался в экран и вслушивался в тишину линии связи. — Сволочь ты, Гном. Из-за тебя убивать придется!»

Вот чем плохи истовые служаки: их трудно обмануть или поймать на слабости. Их приходится убивать.

Вот чем страшно время, в которое выпало жить Боцману и его друзьям: плодимые общественными катаклизмами мафиози и отморозки ведут свои войны, втягивая в них всех. А закон суматошно мечется над схватками, как бестолковый из-за двуголовости орел. И клюет он обычно больнее не тех, кого следовало. Чтобы выжить, чтобы спасти друга, и нормальным людям приходится уподобляться тем, кто по ту сторону закона. Невелик выбор: либо спасайся беззаконием, либо погибай.

В леске чуть-чуть, еле заметно, посветлело.

«Первый, я — центральный пост, — раздался не по-ночному четкий голос в подключенном к проводам наушнике Боцмана. — Проверка связи».

«Я — Первый, — ответил откуда-то столь же бдительный голос. — Связь в порядке».

«Второй, — позвал голос с центрального поста. — Проверка связи».

Часовой на экранчике видеокамеры Боцмана машинально поправил фасолину микрофона возле губ и отозвался:

«Я — Второй. Связь в порядке. Непонятные шумы по направлению к люку».

«Понял: непонятные шумы в направлении люка. Второй, как давно эти шумы?»

«Минуты три-четыре».

«Понял. Высылаю патруль».

— Пастух! — позвал Боцман. — К Доку и Артисту идут гости.

— Понял, — ответил командир. — Вы там успели?

— Наши маленькие друзья дома, — с натугой ответил Артист, вылезая из хода и укладывая с помощью Дока бревна на место. — Ждут-с.

Боцман отвел глаза от часового в визире видеокамеры и на своем экранчике увидел, как медленно и бесшумно приотворилась на мгновение массивная дверь. Из-за нее выскользнул невысокий крепыш в светлом чистеньком летнем камуфляже. Он настороженно осмотрелся, убедился, что все безопасно и часовой на месте, потом позвал товарища. Дверь приоткрылась еще раз, вышел второй, и стальная плита за ним опять плотно закрылась.

«Четко службу несут, — подумал Боцман. — Что делает с нашими разгильдяями медицина! Страшно смотреть».

Двое патрулей по стеночке, грамотно подстраховывая друг друга, прошли мимо часового и скрылись за углом.

«Я — Второй. Патруль прошел», — доложил часовой диспетчеру.

— Артист, патрули в брониках, — сообщил Боцман. — ПМы в руках на взводе. Очень аккуратные хлопцы.

— Понял тебя, — отозвался Артист с сожалением. И у него до последней минуты была надежда обойтись без стрельбы.

"Понял, Второй... Что там у вас? Откуда свежая земля? — Встревоженный диспетчер не отключился от связи с часовым, и было слышно то, что он говорил патрулю в рацию:

— Какая еще нора?.. Крот? Какие, на хрен, могут быть сейчас кроты? Ты их видишь?.. Уверен, что это они? Февраль же, на хрен. Они спать должны!.. Тепло от ламп? Подтаяло?.. — Голос с центрального поста стал спокойнее. — Ну ладно. Понял. Возвращайтесь".

— Пастух! Они возвращаются, — доложил Боцман и, готовясь, коснулся кончиками пальцев клавиш коммутатора.

— Артист, Док! Готовы? — возникая из мрака рядом с Боцманом, спросил Пастух.

— Так точно, — опять с натугой, теперь оттого, что опять раздвигал и поднимал бревна, отозвался Артист.

— С Богом! — подал сигнал Пастух, берясь обеими руками за рычаг из титанового сплава.

Патрули встали перед камерой наблюдения, закрепленной над дверью.

За массивной сталью чуть слышно клацнул электрозамок.

Боевики вышли из поля зрения камеры и потянули дверь на себя.

Боцман пробежался пальцами по клавишам. Цепь, идущая от телекамеры над дверью в каземат, разомкнулась, и на монитор диспетчера пошла запись с видеокамеры: пустой проход, спокойно, но бдительно несущий в своей норе службу часовой.

А в реальности часовой, машинально проводивший взглядом патрулей, повернулся в ту сторону, откуда они пришли, и увидел, как из-за поворота выскользнули Артист и Док. Его рука, державшая рукоять настороженно взведенного АКМ, сжалась, его губы чуть округлились, набирая воздух для возгласа... Это было последнее движение в его жизни, потому что в тот же момент Пастух налег на рычаг, бревна перед Боцманом приподнялись и разошлись. Тут же в щель просунулся глушитель на стволе его «каштана». Три пули, выпущенные за 0,18 секунды, разворотили часовому кости между виском и ухом. Двое боевиков, бывшие в этот миг по обе стороны порога, услышали вверху шум раздвигаемых бревен. Они подняли головы и начали задирать стволы своих ПМ. Но в них уже стреляли Артист и Док, которым не нужно было больше обращать внимание на часового.

Боевики еще не успели упасть, а Боцман уже спрыгнул вниз и, распахнув дверь, бросился через проходную комнату внутрь, к диспетчерской. Благодаря плану и уточнениям Мухи он ориентировался в подземелье так, точно прослужил тут не один месяц. Внутри все оставалось по-прежнему: сработала психология тюремщиков, которые чисто формально заботятся об обороне, уделяя основное внимание предотвращению побега.

Когда Боцман ворвался на центральный пост, диспетчер, успокоенный благополучно окончившейся проверкой, возился в выдвинутом ящике письменного стола. Он доставал журнал, чтобы записать в отчет о дежурстве известие о преждевременно проснувшихся кротах.

Грохота башмаков Боцмана он почти не слышал из-за больших закрывавших уши наушников. Да и то, что слышал, мог бы принять за шаги возвращавшихся патрулей. Но чутье служаки сработало — когда Боцман миновал порог, диспетчер настороженно повернулся к нему. Ему хватило секунды, чтобы понять, что случилось, и потянуться к пистолету на поясе.

Но иногда секунда — это слишком долго.

Боцман на бегу перехватил «каштан» за глушитель и теперь, как дубиной, дотянулся им до лба охранника. Удар получился так силен, что того отбросило, и он упал на пол вместе с вращающимся креслом.

«Вот что его подкузьмило, — машинально отметил Боцман. — Кресло. Был бы стул, он бы успел достать ствол. А так подлокотники помешали. Цена комфорта».

Боцман только успел убедиться, что оглоушенный охранник жив, как появился Пастух. Он оставил возле Боцмана кофр с электронными прибамбасами, а сам поспешил дальше — в глубь подземелья. Тут же появился и Артист.

— Живой? — спросил он, видя расстроенную гримасу Боцмана.

— Живой-то живой, — ответил тот огорченно, снимая с беспамятного охранника микрофон и наушники. — Но этот тоже упертый. Вряд ли он нам что-нибудь скажет. Да и врезал я ему вроде сильновато.

— Что-нибудь скажет, — не согласился Док, появляясь из-за спины Артиста и доставая из аптечки какие-то тюбики. — Все всегда что-нибудь да говорят.

— Нам всего-то и нужно узнать, как они вызывают сюда Гнома, — утешил Боцмана Артист. — Как тут вообще и где Муха...

— Вроде бы тихо. — Сев на место диспетчера, Боцман осваивал переключатели и всматривался в черно-белые мониторы над пультом. — Одни спят, другие службу несут. Мухи нигде не видно. Ну если они и его зомбировали...

— Тихо, Боцман, тихо, — возясь со связанным языком, урезонивал его Док. Он знал, что после схватки легкий треп — лучшая разрядка. К тому же он четче, чем друзья, понимал суть экспериментов Гнома-Полянкина и не испытывал мистического страха перед угрозой корректировки личности. — Каким бы ни было внушение, но если сам «внушатель» — Гном — будет у нас, мы все сможем выправить. Все выправим. Что бы ни случилось с Мухой, Гном для нас сейчас — самый нужный человек. И вообще: не забывайте лозунг французской революции.

— Это который «Свобода! Равенство! Братство!»? — уточнил Артист.

— Нет. — Сделав «языку» укол. Док легонько похлопал его по щекам. — Тот, который: «Граждане! Встретив что-нибудь непонятное, будьте особенно осторожны. Это может быть произведением искусства!»

— Ишь... — помотал головой Артист. — А как те три «произведения» — в проходе? Может, им чем помочь?

— Там все, им уже не поможешь, — с рассеянной философичностью отозвался Док. — Они свое отжили. Не повезло.

— А ты говоришь «искусство», — непримиримо, но уже отойдя от азарта и ажиотажа боя, отозвался Боцман. — Худо дело, ребята. Я все ихние помещения просмотрел. Нету здесь Мухи.

— Может, где он, там просто телекамеры нет? — с надеждой спросил Артист.

Остальные, включая вернувшегося Пастуха, промолчали.

Нечего им было сказать. Артист не хуже их знал: тот, кто хоть однажды видел Муху в деле, уже ни за что из поля зрения его не выпустит. Тем более там, откуда он уже однажды удрал.