Автономный рейд

Таманцев Андрей

Глава семнадцатая. Время и мочегонное — лучшие лекари

 

Я рассчитывал, что большая часть тех, кто следовал за нами от дома Шмелевых до «Южной», ждет меня внизу, на перроне метро. В сутолоке перехода они прицепили мне радиомаячок, который я успел «передарить» какому-то дядечке. Он уже спускался по эскалатору вниз. Но под землей от радиопеленга мало толку. Сигнал экранируется. Стоит оторваться, удрать на другую станцию, и хрен тебя кто засечет. Поэтому они просто обязаны были послать лучших заранее вниз. В метро не так-то просто следить незаметно, нужны классные спецы. Значит, наверху они оставили максимум парочку в переходе.

Ну и машина должна иметься где-то по соседству. На тот случай, если объект уйдет на транспорте. Это если Шмелевых обложили по всем правилам.

Самое простое и надежное в такой ситуации — уходить дворами, в которых негде развернуться на авто. Если меня запустили в метро, вряд ли наверху осталась группа захвата. Значит, имелся шанс без особых проблем взять языка наверху и спросить у него, кому обязан Шмелев таким вниманием. Вот я и метнулся мимо турникета к выходу, а там по переходу — вверх. Двигался полубегом, поэтому поспешавшую за мной парочку обнаружил быстро. Молодая женщина в спортивном прикиде и бичеватый мужик за сорок. Торопились они врозь, охватывая меня в клещи. Остудить преследователей труда не составляло. Но я боялся, что машина с группой захвата неподалеку. Не хотел открывать боевых действий первым. Да еще и не зная с кем. Микрорайона шмелевского я совсем не знал, несся наобум, мысленно вспоминая автомобильную карту.

Где-то там, за домами, должна быть «Чертановская», торговый центр и масса ларьков.

Чувствовал, что зверею. От усталости и перенапряжения, наверное.

Мало мне своих заморочек, так еще и Женька подсиропил.

Но с друзьями всегда так. Радости уравновешиваются заботами.

И все-таки достали меня ролью загнанного зайца! Хорош я сейчас: взмыленный, неуклюже придерживающий на бегу норовящую улететь широченную шляпу, с выскочившим из воротника, развевающимся за спиной шарфом. Очень, должно быть, похож со стороны на испуганную, впавшую в панику беспомощную дичь.

Я споткнулся, захромал, резко сбавив скорость, и начал сворачивать наперерез мужичку, когда прямо передо мной мягко засветился плафон в салоне какой-то иномарки. БМВ. Молодой изящный мужик раскладывал на заднем сиденье какие-то свертки. Погоня, увидев мою слабость и подворачивающийся мне шанс, прибавила ходу. Но — все еще молча, все еще без оружия в руках. Не милиция.

Те бы уже давно разорались или даже стрельбу открыли. Им, коль они передо мной обнаружились, скрывать от населения нечего, да и не умеют теперешние менты в массе своей тихушничать. Те, кто умел, ушли туда, где поденежнее или почище. А эти, мужик с бабой, тихо стараются взять, не привлекая внимания к себе. Либо урки, либо федералы из органов.

К милиции у меня отношение осторожное. Но не такое, как у Шмелева. Мне с ней дело иметь не страшно, а хлопотно. Она для меня — та же армия, в которой я хоть и бывший, а все ж таки офицер. Слишком много моих однополчан стало мильтонами, слишком тяжела и паскудна нужная их работа, чтобы я всерьез мог воевать со своими. Меня коробит, когда солдат зовут «мусорами» или «ментами». Не на облаке живу, никого не идеализирую. Но — коробит.

Предпочитаю знакомое с детства «мильтон». Все-таки не «мент». Приложить, если кто-то из них обнаглеет, — это одно, а вот калечить или поносить не могу. «Свои» они мне, так иху мать, власть советскую.

Органы — другое дело. Я сам себе орган. Тут мы на равных: они — те же урки, только при погонах и должностях. Однако если урки на закон плюют, но озираются, то эти — нет. Наоборот, он сам перед ними юлит. Да, хорошо бы с какой-нибудь такой «конторой» подружиться (кроме, конечно, родного УПСМ).

Лучшая крыша из возможных. В свете вышесказанного я демонстративно притормозил возле «бээмвухи» и вроде бы полез в салон. Ключи торчали в замке зажигания, что означало дополнительные возможности.

— Стой! — наконец выкрикнул бичеватый, но не в полный голос. А так, для понимающих, в чем смысл ситуации. — Лежать! Руки за голову! Стрелять буду!

Молодой хозяин машины решил, будто эти крики касаются лично его, и очень привычно повалился на пол салона. Подивившись его прыти, я испуганно бросил сумку рядом с машиной, задрал руки и повернулся к преследователю, наставившему на меня ствол.

— Не стреляйте! Что вам надо?! Я тут ни при чем. Я юрист, член коллегии адвокатов! — Я старался и держаться и думать соответственно: "Я маленький, взъерошенный. В панике. Руки трясутся. Чего тебе меня бояться?

Ты такой большой и сильный! Опытный очень. Я же от тебя убегал? Убегал.

Значит, боюсь без памяти!"

Он поверил. Пистолет держал уже стволом вниз, приближался хотя и настороженно, но вполне распахнуто. Женщина, увидев, что опасного сопротивления нет, резко сбавила шаг и оружия не достала. Далее все происходило, как в тренировочном зале. Когда его левая рука стала обхлопывать мою левую подмышку, я зажал ее предплечьем, одновременно врезая ему щепотью правой под ухо. Есть там точка, от удара по которой мышцы шеи сжимаются спазматически, забрасывая голову назад. Затем, повернув его к себе спиной, не обращая внимания на вывалившийся из его ослабевшей руки белесый ТТ, достал свой ПМ. Прихватив горло бичеватого в замок, я наставил «макарку» на опомнившуюся даму. Она уже и молнию куртки расстегнула, и левую руку за пазуху сунула. Света от лампы над подъездом и от окон мне хватало, чтобы видеть все четко. Я крикнул ей:

— Стоять! Руки вверх!.. Тебе, дура, что, стрельбы не хватает?.. Иди ближе. Да шевелись ты, пока ментовки не понаехали!..

Пошла живее. Выходит, я прав: шуметь и привлекать внимание им не хочется. Выправка у нее заметно строевая. Пока идет, бросаю быстрый взгляд назад. Так и есть: наш молодой человек зашебуршился, пытаясь что-то достать из-под водительского сиденья. Возвращая взгляд к женщине, бросаю ему через плечо:

— Ты бы лежал, а? Не по тебе базар!.. — И дамочке: Ну, шевелись, ты, кривоногая! — Пусть обидится и думает не обо мне, а о том, почему я ее кривоногой назвал. Судя по тому, как и какими микрофонами они нафаршировали шмелевскую квартиру, по изрядно истершемуся ТТ — не высокого класса исполнители. Или фирма бедная. Или руководитель странный. Или специально подставляются.

— Руки на капот, сука! Левой рукой документы, живо! — И в тот момент, когда она машинально опускает глаза на свою грудь, сую левую руку в нагрудный карман ее еще бесчувственного напарника, потом во второй. Сгребаю все обнаруженное вместе с бумажником и без всякой нежности роняю тело на тротуар. Швырнув добычу на заднее сиденье машины, подхожу к женщине вплотную:

— Не глупи: стреляю в живот! Она выкладывает перед собой на капот нечто, напоминающее служебное удостоверение.

— Теперь оружие, — командую я. — Правой рукой! Медленно!.. Отходи от машины. Повернись спиной.

Выкладывает пушку. Тоже ТТ.

Прижав ствол к ее затылку, обшариваю грудь, бока. Так и есть, еще один пистолет на пояснице. Сначала выдернул и сунул себе в карман этот ПМ, потом вытащил из кармашка на ее ремне электрошокер, а из нагрудных карманов остальные документы и какой-то приборчик. Из джинсов, ощущая ее тугое тело, достал связку ключей и пакетик с жучками. Рассовывая трофеи по своим карманам, попятился к капоту. Швыряю ее ТТ в кусты, потом — в другую сторону — ТТ мужика. Он уже хрипит и шевелится, приходя в себя. Обшариваю его карманы, прибавляю к своей добыче газовый баллончик, рацию и аналогичный пакетик с жучками. Потом возвращаюсь к тетке и прошу ее по-хорошему:

— Теперь успокойся. Скажешь, что преследуемых оказалось слишком много.

Ксивы твои тебе нужны? Говори — некогда!

— Нужны. — И она напрягла плечи, чтобы, вывернув мою руку с пистолем вверх, добраться до моей челюсти.

— Будешь дергаться — пристрелю. Говори адрес или телефон, чтобы мог вернуть по-тихому. А начальству скажешь, что была пустой. Быстрее, пока напарник не очухался!

Повторяя про себя названный ею номер, я вернулся к машине и стволом пригласил молодого человека на водительское место.

— Я могу и без тебя обойтись, но тогда ты свою тачку хрен уже увидишь.

Повезешь?

— Без проблем, шеф! — Видимо, он наблюдал за происходящим, и это его впечатлило. Как только он освобождает пол, укладываю туда свою сумку:

— Тогда без фокусов.

Он уселся, а я, стоя рядом, переложил ПМ в левую руку, а правой стиснул ему шею. Загривок у него накачанный, но при моей хватке только пальцы свести — и одеревенеет. Прижав чуть-чуть, чтобы дать ему это ощутить, скомандовал:

— Рук с баранки не снимай. Медленно объезжай ее — справа. Так... Еще немного. — Когда мы отъехали метров десять от женщины, я юркнул на заднее сиденье и, захлопывая дверцу, разрешил:

— Давай вперед. Быстро до улицы, но там — очень постепенно. Очень!

Выруливай на Варшавку и — к «Тульской». Все понял?

— Абсолютно!

Больно, до ссадины, стукаю его стволом:

— Не трогай зеркало! Чем хуже ты меня запомнишь, тем целее будешь.

— Извини, шеф.

Развалившись у него за спиной, зажигаю плафон и просматриваю документы. Женщина везде, в том числе и в паспорте, зовется одинаково:

Лариса Павловна Курбанова. А вот что касается должности... Она одновременно оказалась и лейтенантом угрозыска, и капитаном внутренних войск, и капитаном из службы охраны президента, и капитаном отдела внешней разведки ФСБ. Все липа. А значит, я имел полное право им сопротивляться. Уже легче.

С мужиком маленько по-другому: он то Свиридов, то Дмитриев. Но набор тот же. Вот еще совместители на мою голову! В реквизированной мной у парочки рации вначале кто-то кого-то материл и посылал писать рапорта, потом приказывал не спускать глаз, а потом потонул в шипении. Забросив трофеи в сумку, я ощупал хозяйские свертки, сваленные на заднем сиденье. Что-то твердое, прямоугольное. Спросил у водителя, чтобы разговор завязать:

— Слушай, а ты кого возишь?

— Я-то?.. Вице-президента банка «Молодая Россия», а че?

— Там, в Чертанове, кто живет: он или ты?

— Не, никто. Это я к дружку заезжал, кассеты брал. А че?

— Не дергайся. — Я через плечо обшарил его карманы.

Слава богу, хоть у этого все было на одно имя и на одну должность.

Визитку его я на всякий случай прихватил с собой. Мы немного попетляли по окрестностям Варшавского шоссе, и ничего подозрительного я не заметил. Но когда включил детектор для обнаружения электроники, его зашкалило. Неужели это активизирована изъятая мной у оперативников техника? Нет, детектор показывал, что маяк где-то в машине.

— Скажи-ка мне, приятель, — свирепея, попросил я водителя, — какую гадость ты здесь включил?

— Че? Ни фига я не включал!

— А то я не вижу? Не зли меня.

— Ну не знаю, не знаю я... А! Так это ж спутниковая охрана! Она всегда работает. У нас тут передатчик где-то, даже я сам не знаю, он на спутник передает. Это чтобы можно было найти машину, если угонят.

Тьфу, дьявол. Я тут кручусь-проверяюсь, а меня спокойненько на экране компьютера отслеживают.

— Рули к метро.

В первом же удобном переходе, в нише, осмотрел себя детектором — чисто. Некоторое время посидел на мраморной скамеечке, поглядывая на поезда и прохожих. Счастливые они люди. Как это здорово: брести, не глядя по сторонам и не озираясь, думая о чем-то приятном и делая только то, что хочется. По крайней мере, по вечерам и в выходные. После разговора с Женькой Шмелевым меня потянуло проинвентаризировать все имеющееся у меня барахло, что можно — реализовать без неприятностей и вернуться с имеющимся капиталом в нормальный бизнес. В торговлишку. Или в рекламу. Знаю одного головастого журналиста, который имеет хорошие идеи, но не умеет найти для них спонсора.

Если обеспечить его капиталом, то через годик-два можно будет неплохо жить на проценты. Если в еще и При была рядом, ничего больше и не надо.

Ладно. Как поет Алла Борисовна, это — завтра, а сегодня...

А сегодня нужно и самому выпутаться, и как-то со Шмелевым разобраться.

Не оставлять же супругов в положении живца.

«Живец живца любит до конца». Я зевнул и помотал головой.

Какая только чушь с недосыпа в голову не взбредет. Решено: на сегодня закруглюсь, завтра переговорю с При и ее шефом, сдамся им с добровольной и чистосердечной явкой, заложу Каткова, благо все его признания на бумаге и даже отксерены на всякий случай. А потом пару дней буду отсыпаться. Хотя нет, нужно еще с Евгением определиться. Может, мне генерал Ноплейко и в этом поможет? Но уж после этого — обязательно в спячку.

Я съездил на Курский вокзал, оставил там, в ячейке, лишнее, позвонил в адресный стол УВД и с помощью подаренного одним благодарным клиентом пароля выяснил адрес того телефона, который мне дала спортивная Лариса. Он совпал с адресом ее прописки. Значит, деваться некуда, надо ехать. Такие дела нужно распутывать сразу, пока все совсем не перепуталось.

Жила Лариса Павловна Курбанова на улице Стрелецкой, за Сущевским Валом. Купив на вокзале фонарик и батарейки, я доехал на такси до Полковой и пешочком, не спеша, вернулся на Стрелецкую. Окна были черны, но и времени почти полночь. Ее домашние могли уже спать. Преодолев кодовый замок и поднявшись на третий этаж, активизировал и сунул в замочную скважину трофейный микрофон. Выбрал, судя по величине, какой помощнее.

Послушал, как фырчит холодильник и барабанит по раковине вода из протекающего или плохо завернутого крана. Людских голосов, скрипов и дыханий не ощущалось. Выбрав из ее связки подходящие ключи, вошел тихонько.

Постоял в прихожей. Пахнет табаком, пудрой. Людей не чувствуется. В чем я и убедился, пройдясь по однокомнатной квартире лучом фонарика. Бедновато она живет. И одна.

Пока дожидался Ларису Павловну, успел слегка вздремнуть.

Вероятно, уж очень подробный рапорт заставили ее писать. Странно еще, что не сопроводили до дома, дабы убедиться, что документы ее в целости. А может, она и не стала врать, раскололась, не доверяя моему обещанию. Кто этих женщин-службисток поймет? Дверь она открывала какой-то отмычкой, очень раздраженно. Надеясь преподнести сюрприз, я не стал сразу объявлять о своем присутствии. Дал ей возможность расслабиться, сходить в туалет. После этой процедуры люди становятся гораздо миролюбивее. Потом хозяйка закурила на кухне и пошла в ванную.

Я тихо, как мышка, сидел между боковиной развернутого двуспального раскладного дивана и стенкой. Думал о том, как деформировалось после знакомства с При мое восприятие окружающего. За чахлой дверцей раздевается и моется баба, которая, возможно, в приступе благодарности за возвращенные документы не откажется от удовольствия. А мне хоть бы хны. То есть ну вот почти и не возбуждает перспектива. То есть возбуждает, но только на уровне физиологии. А душа молчит. В смысле — она не против, но только если уж очень будет нужно по делу.

Лариса Павловна босиком дошлепала до комнаты, зажгла свет и остолбенела, увидев на столике напротив двери кучку своих и соратника корочек и ключей. Отмычку, которая была у нее на кольце с ключами, я отцепил. Хороший инструмент, лучше моего. Приватизировал в качестве гонорара за свое великодушие. Я встал, хотел похвалить расцветку полотенца, в которое она была обернута от подмышек до колен, — люблю сочетание зеленого с красным — но, вместо того чтобы пролить слезы радости и восторга, она метнулась в прихожую. Вот и делай после этого добро людям.

Появилась через несколько секунд, наставив на меня давешний истертый ТТ.

Держала двумя руками, не обращая внимания на то, что полотенце ослабилось и вот-вот соскользнет. Симпатичная женщина. Метр семьдесят пять, поджара, на вид моложе своих двадцати девяти по паспорту.

— Кончай пялиться! Клади на пол — левой рукой — оружие!

Ага, нашла дурака. Пока она плескалась, можно было у целого полка оружие обеспатронить. Впрочем, в спешке и злобе она могла и не заметить разницы в весе.

— А поцеловать? — попытался я напомнить ей знаменитый анекдот про осеменителя. — Я ж все вернул. Почти. Лариса Павловна, давайте дружить!

— Заткнись! Оружие!

— А вот и не отдам! — сварливо отказался я и уселся на край дивана, нога на ногу. Помотал ступней в носках — обувь я воспитанно снял, хоть и не оставил в прихожей. И добавил миролюбиво:

— На кой тебе мое оружие? Ты чего за мной бежала — поговорить? Вот я и пришел — поговорить. В неформальной обстановке.

Она спокойно приблизилась и, прицелившись в мое колено, нажала курок.

Боек радостно клацнул. Тогда она боком подошла к столу и взяла трубку телефона. Полотенце наконец-то соскользнуло на пол, и я восторженно прицокнул языком. Женщинам нужно иной раз напоминать, что они — женщины.

Восхитившись, я красноречиво показал ей ее шокер. Эта хренотень размером с электробритву способна ударом тока в десять тысяч вольт весьма болезненно обездвижить человека. Не удержался и добавил:

— Если мне придется это применить, то боюсь, что потом не удержусь от фамильярности.

Только тут до нее дошло, что к чему. И все же она вытащила обойму, чтобы убедиться в ее пустоте. И снова вместо благодарности — грубость:

— Сволочь! — Она отложила бесполезную железку ТТ и нагнулась за полотенцем. Попа у нее была жилистей, чем у При, но тоже хороша. И вот что интересно: все меня обзывают именно сволочью. Не может же такое количество совершенно незнакомых между собой людей ошибаться или брякать такое слово просто так. Значит, есть, есть во мне нечто именно сволочное. Может, биография?

— Господи! — взмолился я. — Да в чем же я виноват, в конце концов?! Я, что ли, за вами гонялся?! Я, что ли, первым начал оружием махать? Я, наконец, что ли, вдвоем на одного напал? Имей же совесть! А будешь грубить — уйду. И трофеи свои заберу.

— Где мой «Макаров»?

— Ото-о ж!

Я слышал, что у оперативников есть такая манера: иметь с собой левый ствол, как бы ничей. Чтобы им можно было в случае чего безнаказанно воспользоваться. То ли для поражения противника, то ли чтобы, подсунув его трупу, обосновать необходимость самообороны. Вероятно, ТТ у них и были такими, левыми, а вот «макарка» являлся ее табельным, подотчетным оружием.

Но, видя растерянность обескураженной голой женщины, которой от меня и у себя дома нет покоя, я и в самом деле почувствовал себя сволочью.

— Верну, верну. Вы извините, Лариса, может, я того, неделикатен... Но тоже, знаете ли, мы ведь не на танцах познакомились.

— Что вам нужно? — устало спросила она и отправилась на кухню. — Идите сюда, я там не курю.

По дороге она зашла в ванную и накинула халат, длинный, но с разрезами. И на том спасибо. Впрочем, из-за халата она как-то особенно явственно вспоминалась голой. Наверное, я об этом думаю из-за того, что долго не видел При.

— Просто хотел бы знать, почему и зачем вы за мной гнались.

— Приказали, вот и погнались. Однако.

— Кто приказал?

Она молчала, сосредоточенно куря, словно ожидая, когда отвяжется надоевший муж. Нам обоим было ясно, что, если дойдет до силовых методов, я с ней справлюсь. Во всяком случае, именно сейчас. Говорить об этом смысла не было. Я подошел к ней, вытащил из-под стола табуретку, сел напротив — близко, но не касаясь ее коленями.

— Лариса Павловна. Так получилось, что я совершенно ни в чем не виноват. Просто пришел в гости к приятелю. Тоже очень порядочному человеку.

Законопослушному. Налогоплательщику, если это вам что-то говорит. И вдруг я нахожу на себе маячок. Вдруг за мной кидаются двое вооруженных людей, у которых потом обнаруживается куча поддельных документов. Они мне угрожают!

Но я сдерживаюсь. Я допускаю, что они люди подневольные. Выполняют чей-то приказ. Я стараюсь нанести им минимальный вред. В том числе и служебный.

Полагаю, что теперь я вправе в виде ответной любезности получить хоть какие-то объяснения. Вы согласны?

Она задавила в пепельнице окурок, но тут же прикурила другую сигарету.

Мы поиграли в молчанку. Долго. Наконец я дал себе слово, что, если сосчитаю до трехсот, а она не заговорит, буду давить.

Потом решил сосчитать еще до двухсот. На ста восьмидесяти шести она вздохнула и улыбнулась, искоса, с усталым лукавством осмотрев меня:

— Почему выбрали меня?

Я не сразу понял, что она имеет в виду.

— Да я не выбирал. Так получилось, что он оказался ближе. Его нейтрализовал, остались вы.

Ее обидело, что я, решив допросить ее, как бы счел ее менее сильной.

Вот только всякой этой феминистки мне сейчас и не хватает.

— Допустим, я согласна. Но сказать-то мне нечего. Вы правы. Чин у меня небольшой, человек я подневольный, знаю мало... Послали на наружное наблюдение в помощь МВД. Потом дали ваше описание. Приказали проводить до метро и там постеречь. Потом вдруг приказали задержать и выяснить личность.

Старшим был Дмитриев. Вот и все.

— Вам что-то говорит фамилия Катков?

— Нет. Не говорит.

— А Ноплейко?

— Тоже нет. Хотя... Вроде бы есть такой генерал. Заведует какой-то конторой.

— А Девку знаете?

— Такую знаю. То есть слышала.

— Что слышали?

— Что она имеет небольшую бандочку из своих любовников. Рекетирствует.

— Лариса, давайте поговорим как коллеги. Я — из фирмы Ноплейко. Ведь и раньше бывало так, что начальство выясняет, кто умнее, а мы, пешки, отдуваемся... Почему бы нам не поделиться — кулуарно — информацией? Вы, собственно, какими вопросами занимаетесь — ваше подразделение?

Она прикурила еще одну сигарету и уселась, тщательно прикрыв колени, на дальнюю от меня табуретку.

— Контрразведка... Внутренние, знаете ли, расследования. — Она еще была настороже, но уже не столь мрачно. Все-таки попасть в межведомственную разборку — совсем не то, что нарваться на вербовку оппонентов. О вербовке, даже если чистосердечно во всем признаешься, никогда тебе не забудут.

Одними объяснительными со свету сживут. Попробуй, например, доказать, что партнер, Дмитриев, сам нарвался, а не ты его подставила. На карьере после этого можно ставить крест. Тем более женщине. А если вот так, тет-а-тет, установить контакт со смежниками — за это могут еще и похвалить.

— Так за кем же вы возле «Южной» наблюдаете?

— Ну... Точно я не знаю. Наружка ведь. Куда пошлют. Нам же ничего толком не объясняют. Наше дело следить... Вроде бы есть сигнал, что идет утечка оружия в Чечню. Еще несерийного. Из какого-то НИИ... Все, больше не знаю. А вы тут как?

— Еще сам не знаю. Нет, правда! Просто зашел, как уже говорил, просто в гости к старому приятелю. А тут оружие, значит. Чечня... А Девка может иметь к этому отношение?

Она пожала плечами, встала и начала что-то доставать из холодильника и с полок:

— Кто его знает... Есть хотите?

— Ох, извините, но как-то не сообразил что-нибудь прихватить с собой.

— Ничего. Ну так будете есть?

— Извините, но не откажусь.

— Разносолов не обещаю. Так, что-нибудь на скорую руку... Вообще-то у Девки есть дела с Кавказом. Ее регион. Думаете, что это ее канал мы выследили?

— Не могу сказать точно, но... А вы не слышали, что Девка кого-то напряженно ищет?

— Нет.

— А милиция?

— Обычные перехваты. Грабиловка, бытовые убийства. А что?

Вот это мне Принцесса впарила на прощание залепуху, так впарила! Если бы на меня действительно устроили облаву со всех сторон, то уж сотруднице наружки ФСБ Ларисе это наверняка было бы известно. Конечно, и она могла врать. Но я видел, насколько она вымотана. В таком состоянии искусно врать крайне трудно. А самое главное, что подтверждало ее слова и обнаруживало ложь При: у тех, кто шел за нами со Шмелевыми от их дома, было время рассмотреть меня во всех подробностях. Зная о моем розыске, зная обо мне хоть что-то, они бы никогда не послали на мое задержание всего двоих, да еще обычных, наружников.

Мы ели, беседовали. Лариса даже достала бутылку «Котнари». Настоящего.

Оказалось, что в спецуху она попала вслед за мужем. Когда завод, где она после университета работала в юротделе, завял, он ее туда устроил. А потом он сгинул. Подробностей ей не сообщили, но судя по реакции начальства, погиб при исполнении. А если судить по слухам, донесенным ей доброжелателями, его сдали по чьей-то ошибке. Была у нее мать, жившая с братом в другом районе. Был друг — из женатых сослуживцев. Случалось чувствовать себя счастливой, хотя от работы особого удовольствия не получала.

Слава о Девке, по ее мнению, идет нехорошая. Начинала она в КГБ, вроде бы в Грузии. Из тех кабинетных кадровичек, которых брали ради статистики, — мол, женщин в СССР не зажимают.

После всяких сотрясений и реорганизаций попала Девка в оперативницы.

Подсунули ее какому-то авторитету, который занимался контрабандой стратегических материалов. Она там прижилась. А когда авторитета завалили коллеги по криминалу — заняла его место. До Ларисы доходили слухи, что Девка вроде бы легализовала свои дела и от спецслужб отошла. Насколько это возможно.

О генерале Ноплейко она слышала еще меньше. Когда-то он служил в системе гражданской обороны. Но после того как в Чернобыле посылал солдат почти голыми руками разгребать радиоактивные завалы, его заметили.

Повысили. Как о человеке, о Ноплейко говорили, что он из тех редких начальников, которые могут подчиненному в морду дать, но перед верхними не предадут.

Хорошо мы с ней поговорили, хотя тайн служебных она мне не выкладывала. Да они мне и не нужны были. Хотя, с другой стороны, если бы я разболтал кому о нашем разговоре — неприятностей ей бы хватило. Я ей тоже кое-что о себе рассказал. О спецназе и Чечне. Но без имен. Около трех ночи мы оба раззевались, и возникла некоторая неловкость. Мне было бы проще поехать к себе, то есть к Катерине. К тому же хотя «естество» было не против, но сердце не лежало к попыткам на большее сближение. Но после вина и душевного разговора меня разморило. На то, чтобы встать, одеться и уйти, сил не было.

В книжках и в кино в таких ситуациях женщина оставляет мужика ночевать, а потом сама к нему в постель приходит. Но у меня такого еще никогда не было. Вот не идут бабы в первый раз сами ко мне в постель.

Самому по первости приходится лезть, рискуя нарваться на оплеуху.

— Вам пора? — выразила Лариса свое отношение к этим перспективам, и я охотно согласился.

Откланялся, вернув ее ствол и пообещав положить патроны в ее почтовый ящик внизу.

...Вернулся я в Катину квартиру выжатым лимоном. Кое-как разделся, из последних сил сложив брюки по стрелкам, поставив будильник на десять, и вырубился. Внутренний будильник, как ни старался, мне в себе воспитать не удалось. Но зато воспиталось другое. Если я успевал сформулировать вопрос на той секундной грани, которая отделяет явь от сонного небытия, то наутро получал от подсознания хороший совет.

На этот раз мне спросонок думалось о При. Проснулся я с бодрой радостью и решением довериться ей. Но это, увы, не подсознание брало слово.

Это кобелиное во мне проснулось, после того как отдохнул. Не было у меня еще в жизни женщины, о которой бы я мечтал с таким нетерпением. Все ж таки профи есть профи. Или учат их этому, или это талант от Природы. И вот, даже зная всю лживость При, я продолжал надеяться на чудо и на хотя бы минимальную взаимность.

Каких мне усилий стоило не позвонить Принцессе — немыслимо объяснить.

Как у наркоши по дозе, так все мое тело корежилось и выло, лишь бы ее голос услышать.

И все-таки я удержался.

Решил, что слишком все непонятно и запутано с Принцессой, ее САИП, Гномом и Девкой. Тут мне без совета с Пастухом и ребятами никак не обойтись. А поскольку несколько моих осторожных призывов, посланных им на пейджер, отклика так и не поимели, я снарядил из львиной доли захваченного у Девки и Гнома посылочку и с краткой запиской отправил ее в реабилитационный центр. В тот самый, в котором Док возвращает сознание искалеченным жизнью и смертями солдатам. Отправителем указал урюпинский филиал общества дружбы «Россия — Лихтенштейн». Юмор.

Док поймет.

А пока, еще не придумав, как бы мне так с ребятами пересечься, чтобы их не подставить, решил заняться Шмелевым. Хороший такой есть принцип у прагматиков: одно дело за раз. Вот я одним этим делом и решил пока заниматься. Любовь подождет.

Говорят, именно временем ее лучше всего и проверять, проклятую.

Временем и мочегонным, как посоветовал мне Гном-Полянкин.

Я изрядно попетлял на всякий случай по городу, прежде чем подобраться поближе к дому Шмелевых и позвонить ему. На свидание со мной они опять отправились вдвоем. И хвост, естественно, за ними. Одной из следивших была Лариса. Вот этого я уже не понимал. Я мало знаю об организации слежки, но элементарный здравый смысл подсказывал, что, если человек засветился, его к тому же объекту нет смысла приставлять. Это же как афишу вывесить. Или у них с людьми острейшая нехватка, или я не знаю что.

Оделись Шмелевы по моему совету так, будто на дачу собрались.

Все такое потрепанненькое, только лопат да граблей не хватает. Оно и к лучшему. Когда я их в переходе на станцию «Библиотека имени Ленина» детектором осмотрел, нашел только по одному маячку на каждом. Маячки те я переадресовал другим, а мы с Верочкой и Женей, используя толчею, смылись и уединились в тихом и пустом служебном местечке под лестницей. Я его еще в те блаженные советские времена нашел, когда не знал, где зимой с девушкой уединиться.

Там, под лестницей, мне Евгений свою сделку века и обрисовал.

Обратился к ним дальний родич Веры Ильиничны — он тоже, как и она, из Воронежа, но только в столицу попал раньше. Сразу после института блеснул какой-то секретной разработкой электронной, вот его и пригрели на номерном заводе. Обратился он к Шмелевой потому, что, мол, обнищал совсем в своем военно-промышленном комплексе, а ничего, кроме как оружие изобретать, и делать не умеет. Вот и захотел для укрепления материального благополучия загнать какой-то интересный снаряд. Не чертежи секретные, а само изделие, заныканное им при испытаниях. Все равно кому, лишь бы заплатили не меньше десяти кусков. Сам покупателя найти не мог: слишком-де на виду он, под колпаком у первого отдела. Вера стала от родича отмахиваться, но Евгений, мучимый совестью за то, что разорил семью и оставил супругу ни с чем, отважился попробовать.

Обратился к Хрящу, которому во времена оные платил за крышу на «Спортивной». Тот его вывел на чеченцев. А те, когда ознакомились с информационной листовочкой, которую засекреченный родич на этот случай приготовил, восторженно пообещали за снаряд аж семьдесят пять тысяч! От таких перспектив у Шмелева последний глаз стал квадратным, и бросился он искать спонсора. Потому как не хотел сводить родича с покупателем. Потому как конспирация. И потому как знал, до чего легко в нашей стране игнорируют посредников при окончательном расчете. Ему нужны были еще семь тысяч — три он от чеченцев в виде аванса уже получил, — чтобы заплатить родичу за снаряд. Тот настаивал, чтобы деньги и товар были обменяны одномоментно, из рук в руки, баш на баш.

Что за снаряд — Женя толком объяснить не смог, а единственная листовка осталась у покупателей. Нечто самонаводящееся, бронебойное.

Излагал мне эту историю Шмелев с жизнерадостной наивностью идиота. Я, мол, даю ему семь тысяч, он берет у родича снаряд за десять, тут же отдает чеченцам за семьдесят пять, из коих двадцать одна — моя.

— Триста процентов за пару дней, а? Максимум за неделю! — блажил этот взрослый ребенок, и я заподозрил, что Вера не случайно упомянула о том, что Жене что-то в голове оперировали. Видать, все ж таки ему там либо что-нибудь вырезали, либо повредили, либо добавили...

Трудно поверить, что нормальный человек полезет торговать оружием. Да еще с бандитами. Да еще с чеченцами. Да еще секретным оружием. Бред какой-то. Меня решил подставить? Но на кой это Шмелеву? Да и знал я его бесхитростную физиономию наизусть. Оставалось списать все на ситуацию, когда люди как бы сходят с ума из-за денег.

— А, Олег? Рискнем?! Если нельзя, но очень хочется — можно попробовать, а? — заглядывал мне в лицо своим единственным глазом наивный здоровяк.

Супруга его стояла рядом с опущенными глазами, явно понимая, в какую клоаку затягивает их обоих новоявленный оружейный коммерсант. Вот она — типичная бабская тупость. Видит, что мужик сует голову в петлю, но заворожена, как кролик перед удавом. В таком состоянии бабы, бывает, и бутылку к празднику зашитому алкашу приносят. Чтобы отметить его воздержание. Я помолчал для вежливости. Потому что дело для меня это было ясное, проблему такую я давно себе решил кардинально: хочешь покончить с собой — твое право. Но без меня. И без моих комментариев.

Но тут не чужой ведь человек, да и Веру было жалко. Я отступил от принципов, хотя и знал всю бесполезность слов:

— Женя, ты целым из этой истории не выйдешь! Считай, что Хрящ тебя уже продал с потрохами. Ну ты подумай сам, ради бога! Ты бы за пятнадцать кусков снаряд отдал?

— Ну, поторговался бы, конечно.

— Нет, скажи: отдал бы?

— Ну, конечно. Все равно — прибыль. Но они ведь сами только полета предложили, это уж я до семидесяти пяти довел!

— Вот-вот. Сами! Потому и пообещали, что платить не собираются. Да и не могут они тебя после такой сделки в живых оставить. Это ж не ящик с патронами, которые по всей стране растекутся и на которых имен нет. Ты для них — след, столбовая дорога к ним! Ты подумай: для чего они эту штуку покупают?! Да за такие деньги можно роту гранатометами на целый год обеспечить! — Я говорил, но видел, как глаз прежде рассудительного Женьки лишь все сильнее наливается кровью. — Это какое-то покушение, к бабке не ходи. В таких случаях концы рубят кардинально. И тебя убьют, и Ильиничну твою. А вначале на куски порежут, чтобы узнать имя вашего родича.

— Да брось ты! Сейчас на любом базаре можно пулемет купить чуть ли не в открытую! — Женька просто оглох, а Вера лишь затравленно посматривала то на него, то на меня. — Ты ж пойми: я ведь слепну! У меня на второй глаз перекинулось. Еще год-два — и без провожатого ни шагу! Что мне, в метро милостыню просить?.. Да я потому тебя и прошу — ты ж спецназовец, неужто мы с тобой этих чурок не одолеем? Разговор-то простой: деньги на бочку, а тогда и товар.

— Верочка, — решил я обратиться напрямую к женскому разуму. — Но ты-то понимаешь, что в лучшем случае — если очень повезет! — вас всех ФСБ повяжет? Ведь за вами уже следят! Вы ж в микрофонах, как урки во вшах. Это же такой срок! Куда ему, слепнущему, еще и в тюрягу?

— Умник! — рассвирепел Шмелев. — А жрать нам что — законы твои?

— Тише, тише, — высказалась наконец и она. — Услышат же.

— Где они были, твои законы, — послушно сбавив голос до шепота, талдычил Шмелев, — когда меня среди города калекой сделали? А жрать-то мне теперь что?

— Ну с этим нет проблем. Я тебе эти деньги, семь тысяч, лучше на дело дам. На раскрутку. За пару лет можно неплохо наторговать. Ты же умеешь этим заниматься — ну и занимайся!

— Дашь? Давай! — ухватился Шмелев, и я заподозрил подвох.

— Дам, но так, чтобы ты не мог в эту аферу влезть. По тысяче в месяц.

Идет?

— Да иди ты со своими подачками! — обидевшись, что сорвалось меня надуть, махнул он рукой и потащил жену прочь. — Пошли, мать, обойдемся!

Больше от меня ничего не зависело. Я, как будто одеревенев, смотрел вслед еще одному другу, которого заглотнула жадность, и ничего не мог поделать. А может, и не просто жадность, а страх перед искалеченной жизнью?

Перед нищетой? Но разве не лучше бичевать, чем идти, как овца, на заклание ко всяким Хрящам?.. Стоп, сам себе думаю, как любит приговаривать Артист.

Не про меня ли речь? Не продаю ли я сам тоже свою жизнь — только за ласковые и патриотические призывы? Не втягивает ли и меня При в аферу, как этот самый родич супругов Шмелевых?

В общем, было мне о чем поразмыслить, ворочаясь ночью на Катерининой кровати. Но стоило мне задремать под утро, как и она сама явилась из рейса.

Не будя меня, Катюша продлила пребывание сына у бабуси еще на пару дней.

Вот эти-то пару дней мне и пришлось ее ублажать. Не скажу, что было трудно, напротив, Катя в постели человек нежный, и, в общем, досталось ей все то, что у меня к При накопилось, аж распирало всего. Но — скучновато себя чувствовал, не скрою. Как-то разом все женщины, кроме При, сделались пресными. Зато Катерина расцвела:

— Какой ты стал мечтательный, Лешенька! Люба моя, наконец-то ты вошел в солидность.

Катя была из той, третьей части моей жизни, в которой я, Алексей Демшин, служил сотрудником посреднической фирмы, бравшей у заводов задвижки для нефтеперерабатывающих и качающих предприятий и обменивавшей их на топливо, а топливо потом продавало и, рассчитавшись с производителями задвижек, имело на этом прибыль. Жуткая работенка, доложу вам: сплошные командировки. А сделки долгосрочные, навару мало, кидают часто...

— ...Бросай ты эти скитания, а? — рассудительно уговаривала Катенька.

— Живи у меня. Мне тут работу предложили в столовой. Сейчас вагоны пустые ходят, народ лишний. Ездить не буду. По вечерам и выходным — дома. Летом дачу поднимем. Парники сделаем. Разве не проживем? Еще как проживем!

Вот она — железобетонная мудрость. Тихо жить, никого не трогая, ничем не рискуя.

Отчего же так скучно и тошно соглашаться с ней?

— Ну что ты молчишь? — ластилась Катерина. — Нет-нет, перестань, не надо — я устала.

Вот: «устала». А мне что, узлом завязать?

Ну и как с ней после этого жить? Водку пить и по рыбалкам шататься, чтобы желание утихло?

То ли дело моя При, которая, как пионер, всегда готова.

Впрочем, с этим — моя она или чья еще — вопросов почти что и не осталось. Сердцем чувствовал: раз я отмалчиваюсь, решила При от меня отпочковаться. Ничего не поделаешь. Это их, женская мудрость. "И спрашивала шепотом: «А что потом, а что потом?..» Все кончается. И напоследок, как правило, боль от разрыва, неминуемого рано или поздно. Боль, которая всегда прямо пропорциональна радости от близости. Но вдесятеро сильнее. Кто разок такое пережил, очень хорошо всегда предчувствует повторение. А на мазохистку При не походила...

Я не лез к ней не из гордости. Говорил ведь уже, что, если мне нужно, я и в ножки готов поклониться. Просто знаю: любовь бесполезно выпрашивать.

Уши, хвосты щенкам и зависимость от бабы-профессионалки нужно рубить разом, не растягивая муку.

Пока Катерина отсыпалась после рейса, я от нечего делать почитывал копии бумаг, которые отослал Доку.

Все в них подтверждало давно ведомое миру: секс и власть — главные людские радости. Деньги в основной список входят лишь постольку-поскольку, как материальное обрамление двух основных радостей. А уж карты, водка, наркота и прочие заменители — вообще для тех, у кого нет ни того, ни другого, ни третьего. Но почему-то именно тех, кто предпочитает пользоваться этими природными радостями (сексом и властью, а также властью в сексе и сексом во власти) во всей полноте, в обычной жизни чаще всего называют извращенцами. Больше того, они и сами себя таковыми ощущают.

Задним числом мне стало понятно, над чем Девка, притворяясь младшим научным сотрудником Мариной, иронизировала, лежа со мной в постели. Гном же все предельно популярно изложил в докладной записке на имя генерала Ноплейко. Его чудо-снадобье, о немецком происхождении которого Полянкин, естественно, не сообщал, сулило переворот в деле воспитания и перевоспитания. Хотя, в сущности, такое уже давно известно под названием «приворотное зелье».

"На первом этапе, — писал Гном-Михуил, — мы научимся обеспечивать прочную сексуальную зависимость объекта от субъекта.

То есть достаточно будет нашему сотруднику (или сотруднице) незаметно угостить объект соответствующим препаратом и оказаться у него на глазах и в пределах достижимости в тот момент, когда препарат начнет действовать, и после этого объект просто не сможет жить без благосклонности субъекта. А следовательно, будет неукоснительно выполнять любые его распоряжения и пожелания.

На втором этапе — мы сможем обеспечить верность объекта и обезличенным, словесно выраженным и даже абстрактным принципам. Таким, как страсть к честному служению Родине, выполнению морального кодекса строителя новой России..."

После чтения подобного мое желание прибыть на встречу с генералом Ноплейко, и так-то не шибко горячее, быстро приблизилось к точке замерзания. Ведь им ничего не стоило устроить мне ловушку и зарядить «верностью абстрактным принципам». А мне хватало и того, что меня зарядили желанием видеть, слышать и чувствовать Принцессу.

Клин клином вышибают.

И я решил попробовать вышибить любовную тягу, несколько ослабевшую благодаря посильной Катюшиной помощи, верностью суровой мужской дружбе.

Коль сам Шмелев не хочет взяться за ум, коль и его жена предпочитает катиться по наклонной, то почему бы мне о них не позаботиться. И я позвонил Ларисе Курбановой. Попросил ее устроить мне встречу с кем-нибудь из тех, кто ведет дело Шмелева. У меня, мол, есть к ним деловое предложение. Но тут я несколько ошибся. Не учел, что предновогодние пьянки — святое дело и для шпионов, и для контрразведчиков. В стране, традиционно опережающей весь мир по числу выходных, отпусков и праздников на душу населения, под Новый год о работе никто думать не желал. Кроме главбухов, готовящих ежегодный баланс.

Коллеги Ларисы что-то тянули, не спеша выясняя, кому идти на встречу со мной и стоит ли вообще кому-то из них ко мне идти.

Поэтому я спокойно присматривал за Шмелевыми и теми, кто за ними следит, аж до 26 декабря.

От Екатерины мне к этому времени пришлось уехать в очередную командировку. Почувствовал в ней похолодание: притомленная моими сексуальными домогательствами, она намекнула, что временно раздумала строить со мной совместную жизнь. Решила, что мне нужно еще поработать над собой и чуток остепениться. Читай: сделаться тихим, сидящим по вечерам дома и пристающим не чаще раза в неделю импотентом.