Аршин, сын Вершка

Петкявичюс Витаутас

БЕЗДЕЛЯЙСКИЕ КОММЕРСАНТЫ

 

Вскоре и деньги вышли, и одёжка вся износилась, но зато в саду яблоки поспели. Надумал Вершок съездить на рынок в Палангу. К самому синему морю.

— Говорят, на курорте всегда лишнюю копейку выгадаешь, — объяснял жене Кризас. — А конь дармовой у нас. Колхоз даёт.

Дарата не стала спорить. Нагрузила полную телегу яблок, притащила несколько сыров, завёрнутых в лопухи, масла ком тряпицей обернула, копчёные колбасы с чердака сняла, ломоть сала положила и хлеба каравай.

Как жёрнов, на подводу вкатила.

— Ну, сынок, — сказал Кризас, — учёного из тебя не вышло, но не отчаивайся: и торговый человек паном быть может. Молодой Причкус, наследник Яцкусов, так тот когда-то в Клайпеде такие дела проворачивал, что чуть в трубу не вылетел: лошадей менял, как перчатки, быков на коз обменивал, коз — на кур, а за яйца иголки брал — по двенадцати за дюжину. Миллионами заправлял!.. Вот и мы с тобой завтра в Палангу едем, — продолжал отец. — Только ты уж как следует ночью лошадку попаси: сытый мерин в еде умерен.

— Постараюсь, — промолвил сын и пошёл свою шапку искать.

Ту самую, которой прежде в футбол играл, а теперь ботинки чистил.

Всю избу вверх дном перевернул, чулан перерыл, в хлев заглянул, овин обыскал, потом на сеновал поплёлся. Нету шапки! Шарил-шарил в сене, умаялся, и сон сморил парня. Как убитый заснул бедняга.

Утром отец глаза продрал, повернулся, потянулся и отправился запрягать. Смотрит — ни лошади, ни сына. Полдня пробегал по деревне старик, прежде чем услышал, как сынок на сене храпака задаёт. Мышей распугивает.

Кризас и так и этак Аршина тормошил, пятки ему щекотал, соломину в нос засунул — не может добудиться. Только самого в сон клонит. Разозлился отец, нагнулся да как крикнет прямо в ухо сыну:

— Аршин, каша стынет!

Соня мигом на ноги вскочил, давай ложку искать, но, поняв, что отец подшутил над ним, хотел было снова лечь.

— Лошадь накормлена? — спрашивает Кризас.

— Нако… — экономит слова ленивый.

— Напоена?

— Напо…

— Ну тогда запрягай!

— А где она? — разговорился Аршин. Вся экономия насмарку.

— Как же ты лошадь пас, что не знаешь, где она? — возмутился отец.

— Да я шапку всю ночь искал, — стал оправдываться сын и только тут заметил, что его треух в углу валяется, куры яйца в него кладут, цыплят высиживают.

Аршин шуганул наседку, выпил яйца, хлопнул по колену шапкой и нахлобучил её на голову, Так что уши пополам сложились.

— Можем ехать, — сказал Аршин.

— Можем, — согласился старый Вершок. Только сперва клевера накоси, чтобы в дороге конягу покормить.

— А где коса? — спрашивает сын.

— За стропилом висит.

— А стропило где?

— Под крышей.

— А крыша?

— На стенах.

— А стены?

— На фундаменте.

— А фундамент?

— На земле стоит, — ответил Вершок и за косой полез, не дожидаясь, когда сын спросит, на чем земля держится.

Этого он и сам не знал.

Наточил Кризас косу, пальцем по лезвию провёл и хвалит:

— Не коса, а бритва. Как по маслу идёт, сама косить может!

Закинул Аршин косу на плечо и потопал к лугу. Бросил её в траву, а сам на дереве засел.

Не дождавшись клевера, явился Кризас на луг. С дубинкой в руках.

— Почему не косишь? — задрав голову, спрашивает Аршина

— Да ведь ты сказал, что она сама косить может.

— Я не то имел в виду, оговорился. А чего тебя, дурья башка, на дерево понесло? Что ты там забыл?

— Ну да, — отвечает сын, качаясь На суку, — когда ногу отхватит, так уже не на дерево, а прямо к доктору поскачешь!

Кризас накосил травы, привёл мерина во двор, запряг в оглобли.

Тут и сын ему помог: телегу ломать. Сел на край — подвода скособочилась заскрипела, затрещала, однако выдюжила. Правда, оси выгнулись вензелями. Старый Вершок дёрнул вожжи, подхлестнул лошадку, Аршин по крупу ладонью шлёпнул-и поехали.

С места в галоп на третьей черепашьей скорости. По просёлкам тащились, по большаку рысцой трусили, по шоссе карьером гнали. Наконец захотелось им есть. Животы от голода подвело.

— Может, съедим по яблочку? — вслух размышлял отец, общипывая с каравая корку.:

— Может, потерпим ещё? — рассуждал сын, выковыривая мякиш. — А то сами всё стъедим — ничего на продажу не останется.

Терпел-терпел старик, всё туже и туже поясок затягивал, пока не стал на муравья похож. А когда совсем невмоготу стало, пустил в ход свою неистощимую мудрость. Как утопающий за кирпич, за неё схватился:

— Ежели не хочешь так давать, то продай мне один сыр, — вынул из кармана пятак и протянул сыну.

— За деньги — пожалуйста!

Аршин продал отцу самый большой сыр, а монетку в кошелёк сунул. И за пазуху спрятал.

Вершок поел, набил трубку и попыхивает дымком, сытно поикивая, а сын, того и гляди, окочурится. С голодухи концы отдаст. Плюнул на всё Аршин и вернул отцу пятак со словами:

— А теперь, будь добр, ты мне сыр продай.

Отец два раза не заставил себя просить — взял и продал. Сын тоже наелся, длиннющую соломину вытащил и в зубах ковыряет.

Одна лошадь некормленная подводу тащит. Вскоре захотелось отцу и сыну поужинать. Вынул Кризас тот же медяк и протягивает Аршину:

— Продай-ка мне круг колбасы.

— А ты мне — сала, — говорит сын и платит той же монетой.

Ходил, ходил пятак из рук в руки, пока не остались на подводе только яблоки. Как уксус, кислые. Приехали безделяйские коммерсанты на рынок, задрали оглобли в небо, мерину слежавшейся травки дали и за торговлю принялись,

— Яблочки-скороспелки! Не крупны, не мелки!.. Только из сада, берите кому надо!

Подходят женщины:

— Хороши ли яблоки?

— Лучше некуда! — нахваливает Аршин.

Подбегают дети:

— Не дороги?

— Дешевле не купишь!

Спрашивают люди:

— Каковы на вкус?

— Сам не знаю, — Аршин в ответ. — Мать говорила: есть нельзя, а продавать можно. Курортники всё сожрут!

Люди думают, что парень шутит, окружили подводу и стали яблоки нарасхват брать. Отбоя нет от покупателей.

Оглянуться не успели, как тут же очередь выстроилась, все спешат, торопят, к морю хотят скорей бежать. На солнце жариться.

— Знаешь что, отец? — придумал Аршин. — Ты давай яблоки отвешивай, а я рассчитываться буду.

И начали вместе торговать. Отец — продавец, сын — кассиром при нём: одной рукой плату берёт, другой сдачу выдаёт. Как в раймаге.

Не прошло и часу, как на возу осталось только несколько битых яблочек. Аршин вручил покупателю последние деньги и радостно кричит отцу:

— Можем ехать домой, больше нечем сдачу давать!

— Ты что, свихнулся?! — задрожал Кризас.

Хвать за карман Аршина, а там пусто! Цап за кошелёк, а в нём последний грош остался, который ещё Шарик заработал. И тот ломаный.

Сидят сын с отцом посреди рынка и, как быть, не знают. Тут, на счастье, повстречался им колхозный садовник. Целый грузовик ягод привёз. Он им десятку одолжил. И пятачок на табачок прибавил. Кризас деньги сыну передал и строго-настрого приказал ему:

— Сиди, никуда не отлучайся, карауль лошадь, а я похожу по базару — авось у кого-нибудь ещё рубль стрельну.

Сидит Аршин на телеге, свесив ноги, и голубей считает.

Двадцать два голубя и одного воробья поблизости насчитал. Поскучал И снова пересчитывать начал.

Идут мимо городские мальчишки, видят: не то пацан, не то мужик на телеге сидит; не то в сукно, не то в кожу бычью одет; не то шапку, не то старый мех в руках мнёт, сам ногами болтает и губами шевелит. Голубей считает.

— Эй, детина, тебе кто позволил наших голубей считать? — привязались они к Аршину. Пристали как банный лист.

— А что, нельзя?

— Ясное дело. Плати штраф — по рублю за птицу!

Струхнувший Аршин оправдывается:

— Да я всего десяток и насчитал! Не успел больше.

— Наше дело маленькое, выкладывай десять рублей. — Рады мальчишки, что глупей себя нашли.

Заплатил Аршин десятку и ещё за воробья пятак отдал. А когда отец вернулся, с гордостью доложил ему:

— Ловко я городских провёл, как маленьких надул! Оказывается, на базаре нельзя голубей считать. Их двадцать два тут было, а я всего за десять мальчишкам уплатил. С тем и ушли, дурачьё!

Отец даже ругать-бранить его не в силах. Лёг на телегу, голову рядном накрыл и велел сыну побыстрее домой гнать, пока Аршин и лошадь не проворонил. Да телегу колхозную не проморгал.

Аршин запряг мерина, покрутил вожжами и тронулся в путь: без товаров, без денег и без всякой надежды миллионщиком заделаться. Не солоно хлебавши.

За городом увидел море и решил парень хоть водицей даровой попользоваться. Завёл саврасого на мелководье и стоит посвистывает. Ждёт, чтобы напилась лошадка.

Мерин уткнул морду в море, солёной воды хватил и чуть не взбесился: головой машет, удила грызёт, ногами бьёт. Как будто его овсом кормили.

Ничего не понимая, Аршин нагнулся, зачерпнул пригоршней, хлебнул и едва не подавился. До того невкусная вода.

— Оттого ты и большое такое, что никто из тебя пить не может! — сказал Аршин морю и прочь поехал. Домой, похлёбку есть.

— Оттого ты и дурной такой, что никто тебя с малых лет не драл, — не утерпел Кризас, высунув голову из-под рядна.

Да поздновато хватился. Даже стоя на скамейке, не мог уже дотянуться старик до ушей сыночка. По спине лупил — все руки себе отбил.