Апрель. Книга первая

Петренко Сергей Семенович

Часть 1. Альт

 

Ничего не знаю, ничего не помню, не вижу, не слышу! — говорил я тем, кто пытался меня задержать, выбегавшего из дома ранним-ранним утром в солнечный выходной. Говорил я тихо, так что люди вокруг думали, будто я мурлычу какую-то песенку. Они отмахивались от меня, а я проносился мимо по старым деревянным ступенькам. Как сказала однажды бабушка — точно утренняя горячая булочка, падающая с противня. Не поймать.

На самом деле они меня и не пытались удержать. Дедушка, если оказывался внизу, шутливо расставлял руки. Иногда он ловил меня, приподнимал и переносил через порог, но теперь я стал тяжеловат для него. Мне кажется, изменился не я, а дедушка, он теперь всё больше сидит и смотрит в окно, и я каждый раз мельком вспоминаю об этом, когда бегу; эта мысль, как потемнелое, запятнанное зеркало в углу: оно на миг отражает что-то такое, чего мне не хочется видеть… и я сразу забываю.

Весь выходной у меня в ладонях, я могу смотреть на него, как на большое, сочное яблоко, которое ещё предстоит съесть, и можно думать о том, с какого же боку его надкусить сначала: с ярко-красного или с желтоватого, с маленькими серыми крапинками и буроватыми прожилками. Начать с самого вкусного, или отложить на потом?

* * *

В королевстве рассказывают эту Историю то так, то эдак, но я и сам не знаю, где у неё настоящее начало, потому что, если попробовать его поискать — можно потеряться во мгле других, более древних историй, и болото времени незаметно утащит нас с головой.

Можно начать с середины, середина ничем не хуже. Начать, например, с того, как Брэндли Водохлёб не на шутку увлёкся воздушными кораблями.

Брэндли происходил из старинного рода Хлюпастых, хозяйничавших на большущих Морхлых Болотах. Говорили, что Брэндли спознался с болотными ведьмами, а те свели водяника с шайкой Бродяг.

Бродяги — вот была легенда! Загадочные личности, появлявшиеся то там, то тут, в уединённых местах; на древних, полуразваленных кораблях времён Волны, случившейся при Северных Бородатых Мохоногах. Бродяги эти вроде бы оказывались совершенно безобидными, ни на кого не нападали, не грабили (ну, разве что утащат с чьего-то огорода пяток морковок да кочан капусты, да и то — застать их за этим делом никто не заставал, может, сами же деревенские и присочиняли, для пущей приятности размеренного существования).

Едва юному водянику исполнилось двенадцать, он исчез из дома, наделав изрядного переполоху. Да что там — Чёрный Гнилень самолично ходил к ведьмам, и те разводили для старейшины рода огонь под Большим котлом. Бродяг с Брэндли не высмотрели (куда там!), но сомнений ни у кого не возникло.

— Да вы не беспокойтесь, — сказала старшему Хлюпастому Большая Ха. — Не могли они малого силой увести. Не таковские они. Им до вас дела нет.

— Мне до них дело будет, — значительно проскрипел Гнилень.

— А я вам больше скажу, Хозяин: малый ваш, по всему похоже, к Бродягам, небось, тайком от них же и пробрался. Небось, нашли его, когда уже поздно было.

— Ишь, заступница! — разбух от злобы Гнилень. Да тут же увидел льдистые огонёчки в пустых глазках ведьмы. Такой-то поди, погрози…

Сами Бродяги строить воздушные корабли, как известно, не могли. Да и никто не мог, если уж говорить о Настоящих воздушных кораблях. В небо поднимались разнообразные корабли Скальной столицы и Одинокого Угла, их видели едва ли не каждый день все жители равнин. Но эти корабли были не Настоящие, а спросите любого юнца из рыбацкой деревушки, и он вам объяснит, что «новоделы» сами никогда взлететь не смогут, потому запускают их с воздушных гаваней, со скал или с гигантских катапульт. Хорошие корабли — наполовину «заморские», наполовину из кедров Срединного леса, — взлетали и с земли, но только в сильный ветер. И уж никто из здравомыслящих капитанов не поднимал в воздух своё судно без «ветряного мага» — таких, рассказывали, специально готовят в школе ветряных магов, в Лисипке.

Настоящие воздушные корабли считались большой редкостью. Все они были построены несколько веков назад, а о том, каким образом появились они в Обитаемых землях, легенды ходили разные. В семье Хлюпастых рассказывали, например, что огромный флот принесло ураганом из-за Великого океана. Это был чудовищный ураган, и маленький Брэндли ужасно любил слушать историю о Волне до неба, которая шла стеной с Запада в венце из молний. Море тогда на несколько бесконечных минут отхлынуло от берегов, и над Болотами нависла тишина. У многих водяников заложило уши, и они в испуге метались туда-сюда, а некоторые в панике совали головы в ил (чего, вообще-то, водяные давным-давно уже не делают).

Небо стало очень-очень странным — кто смотрел вверх, рассказывали, будто небо загустело и натянулось, висело над головами, как плавательный пузырь громадной рыбы. Всем было страшно — думали, небо прорвётся, и то, что сверху, обрушится на землю.

Потом упала Волна. Прибрежные города погибли. За одну секунду их совсем не стало. Города и посёлки, расположенные подальше, в половине дня пути от берега, были тоже разрушены, но в них ещё остались живые люди. Они видели, как со стороны океана, из-за Волны, вырвалось странное облако. Оно пронеслось над равнинами и обрушилось на лесистые отроги северных гор.

Уцелевших воздушных кораблей из облака над Волной было мало. Тот, кто находил такое сокровище, мог считать себя и своих детей сказочными богачами и всю оставшуюся жизнь получать хорошие деньги, перевозя по воздуху богатых особ и срочные грузы; либо мог продать корабль за баснословную сумму. Корабли переходили из рук в руки часто очень сомнительными, а то и просто преступными путями. Многие потом исчезали; а те, что остались, Государь попытался взять под свою охрану, но вскоре после этого был убит.

Случилось однажды, что братья, не поделив наследство по уму, разобрали корабль на части. Каждый из них попытался потом достроить свою половину из обычных материалов. Наняли лучших мастеров. Так и получились «ненастоящие» воздушные корабли — они планировали с экипажем и грузом на борту, но сами отрываться от земли не могли.

Тогда в леса северных гор бросились полчища «искателей». Они правдами и неправдами добывали обломки воздушных кораблей и продавали их за бешеные деньги мастерам-строителям. Ко времени рождения Брэндли в стране было около трёх десятков кораблей-новоделов, в лучших из которых было до половины древесины от Настоящих кораблей с Запада. Части эти тщательно скрывались, маскировались, чтобы охотникам за летучей древесиной было труднее их уворовать.

К слову, материалы эти, да и сами Настоящие корабли вовсе не отличались по весу от обычных. Пробудить их волшебные свойства, поднять в воздух могла особая магия. Откуда секреты заморских магов попали к здешним корабелам — в точности неизвестно, но полагают, что не все прилетевшие из-за океана погибли. От них-то и выведали секреты. Самих чужаков никто будто бы не видел — во всяком случае, никаких достоверных свидетельств нет. А слухи ходили — самые разные, диковинные и совершенно противоречивые. Говорили даже, будто Бродяги — и есть те люди из-за моря, которые выжили после Волны. Корабли свои они кое-как починили, но очень странно — кто видел, рассказывали, что суда эти уж больно ветхи, пробоины не заделаны, мачты как были сломаны, так и остались торчать обломками; щелястые борта жутко скрипят, то и дело какая-нибудь деревяшка и вовсе отваливается.

Когда корабль не выдерживает и рассыпается окончательно, Бродяги с помощью верёвок и гвоздей собирают из груды драгоценных останков странные сооружения: то ли плоты, то ли сараи, то ли что-то ещё диковинное, ни на какую привычную постройку не похожее. Путешествуют Бродяги скрытно, и чаще — «стаей», видимо, для безопасности. Появляются вдруг, невесть откуда, в пустынной местности; обыкновенно — среди лесистых холмов, чтобы удобнее было прятать свои «летающие сундуки».

* * *

Чёрный Гнилень очень сердился. Поделать с ведьмами он ничего не мог, а сами ведьмы болотных жителей не боялись, однако ссориться с Хлюпастыми им тоже радости мало — соседи удобные, с понятием, все старинные привычки друг друга знают. Поэтому-то Большая Ха сказала гостю, чтоб тот обождал. А сама вышла из хижины, припала к колодцу, истаяла, комком серого тумана просочилась по болотным подземным протокам…

На самом краю болот, у холмов, жила девочка-хромушка. Чудная такая девочка. На одну ногу хромая, на один глаз косая, ходила летом и зимой в ветхом платьице, а кто её первый раз на снегу видел, думал: пропащее дитё, ещё до ночи схрупает её Мороз.

Но «дитё» не пропадало; только, выбираясь к человечьим тропам, накидывало на хрупкие плечики тяжёлую кожушину, чтоб человеков не смущать. Косы она странно заплетала: до плеч волосы прямо лежали, а от плеч тугими хвостиками мотались. В косичках ленточки — синяя и зелёная. На ногах зимою валенки болтались, но тоже — больше для виду.

Рассказывали, ехал однажды через холмы чужой человечина на санях, догнал девчонку. А девчонка как раз без кожушины шла и без валенок. Пригласил человечина её к себе в сани, горячим питьём угостил, под шубу упрятал. Доехали до постоялого двора. Человечина девчонку в комнату увёл, велел чан большой с горячей водой ставить.

Утром хозяин двора, не достучавшись, дверь с петель сбил, ни девчонки, ни человечины не нашёл. Коней с санями по-честному в город вернул, родичам, и деньги, что при человечине были. Родичи только спросили, что и как.

— Так ведьмы ж… — объяснил хозяин.

…Позвала Большая Ха девчонку:

— Ты водяника заморочила?

— Че морочила? Ниче не морочила. Всё рассказывала, как сама знаю.

Большая Ха зубы на нижнюю губу положила и шипит:

— Ну, тогда началось.

А Большая Ха знала, что говорит. Потому что сама девчонке когда-то расписала, как первый раз всё увидела.

…Ночь. Вылезала из-за гор луна — здоровущая, ноздреватая, даже запах ночных трав от неё менялся, острый делался, будто с перцем. То, что в тень ушло — ещё чернее становилось, чего сияние коснулось — то будто из мармелада сделано. Аж лизнуть хочется. И весь мир будто в дырках. Каждая дыра — нора, из норы что угодно вылезет, или сам ныряй в те места, куда ногами не дойдёшь.

Небо странное. Далёкое-далёкое. Ну, то есть оно и всегда далёкое, но так оно просто далеко, а тогда как бы слоилось: ближняя даль, а за нею — дальняя даль, и всё это без края — хоть лети всю ночь, и всюду — свои звёзды.

Жуки ночные орали, как резаные. Наверное, очень им воздух и свет нравились.

И тут из-за холма, заслонив луну, вынырнули эти. Гуртом. Десяток их или больше. Ни на что не похожие развалюхи: не то корабли, не то сараи. Беззвучно над высокой мягкой травой скользнули, пронеслись, уселись в редколесье.

Пока по небу летели, думалось — луна в их дыры просвечивает. Но корабли опустились, а два-три слабых огня сквозь ветви и траву всё маячат.

Большая Ха сама хотела подойти к Бродягам поближе. Посмотреть. Потрогать заморские деревья, которые летают. Ей казалось, они на ощупь — как те самые вещи, что иногда так хочется унести из снов.

Не пошла. Почему не пошла… Вроде понятно, словами не расскажешь.

* * *

Кто говорит, будто ведьмы летают? Ничего они не летают, вовсе. Скользят они. Над самой землёй, над водой стоячей, над травою. Иногда, если туман — над туманом; тогда поднимаются выше — выше кустов, переносятся через овраги, над самыми верхушками деревьев. Бывает, ведьмы катаются на ветре. Когда буря, ураган, мгла. Ведьмы умеют становиться лёгкими. Очень-очень лёгкими. Но всё-таки они не могут летать.

* * *

Девчонку звали Дзынь. Это целая история, хоть и небольшая.

Однажды к Рогатой косе причалил корабль. Много дней держался глухой штиль. Такой мёртвый, что даже ветряной колдун на корабле ничего не мог поделать, и капитану пришлось посадить «Лунную бабочку» у края болот, между топями и морем. Он, конечно, мог посадить «Бабочку» в море, дождаться ветра и идти по воде; но, во-первых, «Бабочка» слишком долго оставалась в воздухе, пересохла и требовала кое-какой работы в доках. Водяные обычно не брались за «человековскую возню», но могли поспособствовать, да и случай оказался особый. К тому же, цель путешествия была довольно далеко от моря, в Цветочной долине, оттуда даже реки не текли, поэтому «Лунной бабочке» всё равно пришлось бы ждать большого ветра.

«Лунная бабочка» была как раз одним из тех удивительных кораблей, что по слухам состояли из заморской древесины не меньше чем наполовину. Неудивительно, что юный водяник Брэндли в тот же вечер вертелся у причальных мачт. От немедленной авантюры с проникновением на борт его удерживала одна мысль — хозяином «Бабочки» был, по слухам, известный живодёр и скряга Буций Лух, любивший распускать руки. Кулаки у него были тяжёлые, и говорили, что двоих чем-то не угодивших матросов он лично прибил, а ещё изуродовал юнгу-сироту только за то, что тот пробежал прямо перед его носом. Юнга ослеп на оба глаза и потом утопился, так что жертв Луха по-настоящему было трое. Как бы ни был сказочно богат Лух, у правосудия давно чесались по нему руки, поэтому говорили, будто Буций последние года три носа не кажет из своего замка на горе Шикелетине. Само собой, поднять руку на младшенького Хлюпастого — это вам не сироту изувечить, но ведь всё это объяснять предстоит потом… Вот Брэндли и вертелся вокруг да около, облизываясь и сопя.

В сумерках водяник заметил ещё одну невысокую фигурку неподалёку — она сидела на кочке, ссутулясь и самозабвенно ковыряя в носу. Брэндли всегда хотел найти себе хорошего приятеля для игр и путешествий, но такого всё не случалось встретить, поэтому каждый раз, завидя незнакомца своих лет, Брэндли внутренне замирал в ожидании чего-то удивительного. Вот и сейчас…

Но это, во-первых, оказалась девчонка. И что за девчонка — вся какая-то серая, как изъеденное молью чучело мыши; кривая, с дурацкими косами.

Увидев водяника, девчонка перестала возиться в носу, вытерла пальцы о грязь под ногами и добродушно улыбнулась. Брэндли пришлось тоже улыбнуться — хотя бы из вежливости: уж кем-кем, а грубияном, задирой и драчуном он не был.

— Ждёшь? — спросил водяник. Девчонка непонятно чмокнула губами и снова улыбнулась, задумчивей, и перевела взгляд на «Лунную бабочку».

— Щас он придёт, — сказала она.

— Кто?

— Хозяин. — И вытянула губы, дунув так, что послышался звук, как будто ветер ворвался в длинную, гулкую трубу.

— Ведьма! — крикнули на корабле. Встревоженно и обрадованно. Брэндли вспомнил, что самые древние ведьмы очень хорошо умеют призывать ветер. Управлять им — нет, но звать бурю, непогоду…

— Ты вовремя пришёл, — сказала девочка загадочно. Брэндли подумал и решил, что, пожалуй, да — сейчас уж что-то да начнётся… и вдруг испуг ледяной волной окатил его:

— Хозяин?! Лух!!

— Кто? — засмеялась девчонка.

— Буций Лух!

— Ба Цзинь Лун! Он очень старый и совсем не страшный.

С «Бабочки» по трапу мелкими шажочками сошёл, почти сбежал маленький старичок в халате. Старичок был почти лысый, со сморщенным тёмным личиком и чудными косичками волос, почти как у незнакомой девчонки.

— Ох! Какие гости! — негромко воскликнул он, кланяясь. Девчонка встала и тоже кивнула. Старичок, казалось, был человечиной, но очень необычным.

Так Брэндли оказался на «Лунной бабочке».

Ба Цзинь привёл гостей в свою каюту. Ступив за порог, водяник вздрогнул от неожиданности — на полу, на толстом ковре сидел мальчик, тоже человечий и совершенно слепой. Он был тоненький; сидел, скрестив ноги, а ладонями упирался в ковёр. Глаза его, большущие и как будто не совсем человечьи, смотрели на Брэндли непонятно — водяник чуял, что мальчик слепой, но что-то он этими своими удивительными глазами видит.

Ведьмучка ткнула Брэндли острым пальцем под ребро, чтобы он не загораживал дорогу.

Попался, подумал водяник. Сейчас ветхий старичок Ба Цзинь сгребет в охапку девчонку, они превратятся в мерзкого Луха…

Слепой мальчик неожиданно и звонко рассмеялся.

— Аль? — удивился Ба Цзинь.

— Я чувствую ветер. Очень много ветра, он совсем рядом, его надо только чуть подтащить.

Старичок заулыбался.

— Как замечательно. Сейчас я принесу чай.

И тут Брэндли разволновался ещё сильнее. Он понял, что слепой мальчик — это и есть ветряной корабельный маг.

Потом оказалось — не просто ветряной маг, а один из лучших. Ба Цзинь сказал это при нём, спокойно и запросто. Мальчик, которого старик звал Алем, видно, и сам прекрасно всё знал.

— На магов никто не учится. И опыт с возрастом тут ни при чём. Ты либо чувствуешь ветер, либо нет. Это как со слухом и голосом, только ещё сильнее разница.

— А я слышал про школу ветряных магов в Лисипке… — сказал водяник… и тут же понял, что зря. Мальчик Аль чуть вздрогнул, хоть лицо его и не изменилось, зато сам хозяин Ба Цзинь даже как будто сгорбился. Ведьмучка, кажется, тоже ничего не знала про школу.

— Я могу вам рассказать, — проговорил Аль медленно. — Не вижу особенных причин скрывать от вас, только… это плохая тема для первого чая. На самом деле это вовсе не школа…

Старичок мелко и часто закашлял. Аль замолчал, задумчиво улыбаясь; тогда Ба Цзинь стал готовить чашки, обливая их кипятком. Крошечные чашки иногда тонко позвякивали, девчонка то и дело касалась ногтем края чашки и слушала. Она так увлеклась, и обнаружила, что все замерли и смотрят и слушают только её. Она подняла чашку к лицу.

— Дзынь! — сказала она.

— Цзынь? — переспросил старичок-хозяин.

— Это её имя, — сказал Аль.

…Они втроём вышли на палубу. Ба Цзинь проводил их и что-то тонко крикнул — как чайка, подумал Брэндли, — человеку на вантах, потом спустился вниз.

— А почему, — спросил Брэндли, — нельзя вынуть из корабля все летучие части, сделать из них судно поменьше, зато оно будет совсем летучим.

— Им нельзя будет управлять, — откликнулся Аль. — Части «забудут» своё предназначение. Ты слышал легенду о Доме Сумасшедшего Ацки?

— Слышал, конечно.

— Так вот, его замок стоял близко от дорог, которыми добытчики обломков переправляли мастерам найденные в лесах куски кораблей. Ацки скупал добычу поплоше — дешевые обломки, вплоть до щепы, — у тех, кто не хотел или не мог сам доставлять её крупным скупщикам. У него была идея — построить летающий замок… или хотя бы дом.

— И у него получилось!..

— Получилось. Только дом вышел неуправляемым, появлялся то тут, то там, и поделать с этим ничего было нельзя. Ацки предлагали за дом большущие деньги, но он отказался. Люди стали считать его сумасшедшим; думали, будто он сам виноват, что Дом переносится куда попало. Потом Ацки совсем пропал, и больше не видели ни его, ни Дома.

— Аль, а ты видел… — Брэндли поперхнулся, поправился: — Ты встречал Бродяг? Почему они летают вместе, стаей? Как ты думаешь?

— Я видел Бродяг.

* * *

В нашем городе самые красивые мостики. Перила у них необыкновенные, столбики резные, между ними — переплетение цветов и листьев; зверей, настоящих и волшебных; всяких замков и завитушек. Если смотреть с нижних улиц, когда солнце восходит, можно разобрать слова вычурными буквами и даже целые стихи, в которые складываются узоры перил. Поэтому многие мосты и мостики называются по этим строчкам. Например, в мостик у моего дома вплелась такая фраза: «Осенние золотые листья усеяли голубую ленту ручья у тихих, высоких деревьев, остановивших небо».

Я не знаю, откуда взялись эти строчки, кто их придумал. Говорят, это был странноватый, или даже немного сумасшедший архитектор, он спрятал в нашем городе целую книгу своих стихов. Есть несколько списков «мостиковых стихов» — но ещё ни у кого не получилось так соединить все строчки, чтобы получилось единое, большое стихотворение, о котором бы все сказали: «Да, это именно оно, всё именно так и должно звучать!»

Мой мостик — «Осенний».

И он — особенный.

Мой дом стоит у овражка, сбегающего почти с самой вершины Холма. Ореховый ручей журчит громко, протекая под моими окнами; я слышу его всегда — а когда не слышу, я знаю, что наступила настоящая зима.

Но дело не только в этом. Над моим мостиком есть ещё три. Они — выше. Самый высокий — Майский Звон, — кажется тоненьким и хрупким. Почти точно под ним — мостик Цветочниц-Одуванчиков. И ещё ниже — Гребешок.

В день Карнавала Августа этот неприметный овраг с каскадом мостиков становится самым удивительным местом в Городе. Потому что с них устраивают прыжки. Участвуют ребята не старше четырнадцати лет и легче сорока килограммов. Вообще-то прыжки с мостиков запрещены Мастерами. Но по рекомендации Старшего Часовщика прыжки разрешают — один день в году. Часовщик решил, как нам рассказал учитель рисования Денник, что лучше проводить «это безобразие» один раз в году, под присмотром лекарных колдунов, чем запретить совсем — и тогда всё равно будут прыгать, но только «с более печальными последствиями». И Часовщик сказал, что если сами ребята будут соблюдать запрет весь год, кроме Карнавала Августа, то соревнование останется, а за победу в нём положены замечательные призы… Угадайте, какие? Ну конечно, летучки! Это такие небольшие дощечки с петлями для рук. Они сделаны из настоящего заморского летучего дерева и стоят бешеных денег. Если схватиться за петли, поднять летучку над головой и быстро-быстро побежать с холма — так, чтобы ветер засвистел, — то скоро почувствуешь, что ноги едва касаются земли…

С летучками и прыгают с Майского Звона. В день соревнований их выдают участникам, те тренируются с утра и до пяти часов вечера. А в семь часов вечера начинается финал. Прыгуны, схватив летучку, бросаются с перил Майского Звона. Самое опасное — эти первые мгновения, когда ты падаешь совсем по-настоящему, и, кажется, ничто тебя не спасёт, а летучка — обыкновенная доска. Земля несётся на тебя… Нужно не одуреть от страха. И метров через двадцать начинается волшебство. Летучка «просыпается», почувствовав воздух. Ты и сам становишься легче, почти как во сне. А доска, будто зонт в сильный ветер, тянет вверх. Перед самым Одуванчиком летучка относит тебя чуть-чуть вперёд. Тут надо подогнуть ноги, оттолкнуться от перил второго мостика и прыгнуть дальше. Или, если не получилось, если промахнулся, то хотя бы просто стать на ноги на мосту. А не шлёпнуться в овраг и не шандарахнуться об перила каким-нибудь не тем местом. Перила, конечно, накрывают набитыми травою мешками, но всё же…

После Одуванчика ты отталкиваешься от Гребешка, а потом точно так же летишь к Осеннему. Самым шиком считается, коснувшись перил последнего, четвёртого, мостика, отбросить летучку; удержав равновесие, пробежать по перилам и спрыгнуть на траву у самого ручья.

Теперь я вам открою мою тайну… Ну, это я так для красивости написал, на самом деле я ни от кого особенно не скрываю.

Я боюсь прыгать с мостиков. Дело в том, что прыгать надо обязательно с самого верхнего, Майского. Потому что между остальными расстояние маленькое, летучка не успеет почувствовать воздух и не удержит тебя. Те, кто прыгают первый раз, сильно-сильно отталкиваются от перил и стараются приземляться на дно оврага, минуя мостик. Тогда ты почти наверняка довольно мягко коснёшься травы у ручья. А ещё — пока не привык, надо обязательно привязывать к летучке верёвку и наматывать её на ладони, чтобы, если пальцы разожмёшь, не шмякнуться. Но всё равно это очень страшно. У кого есть своя летучка, те идут на Косогоры. Там хорошо — ты бежишь по склону, почти не чувствуя земли, а потом начинаешь перелетать небольшие буераки, и в конце — планируешь с откоса, уже почти ничуть не боясь.

У меня нет друзей с летучкой. Вот в чём беда. Чудак Чумчум устраивает полёты на Косогорах, и половина городских мальчишек и девчонок соберётся там, чтобы побегать с летучками. Чумчум делает это уже второй раз. Но на прошлой неделе я пришёл слишком поздно. Летучек было семь, а желающих попрыгать с ними — семьсот, если не больше. Я посмотрел на эту сумасшедшую толпу орущих, визжащих и бестолково толкающихся ребят, мне стало грустно… и я ушёл, даже не стал смотреть, как они прыгают.

А вчера случилось маленькое чудо… или даже большое. Только я боюсь про это думать — вдруг ничего не получится.

Я встретил очень странного человека. Он был грязный и оборванный. Он стоял у ручья, как будто в нерешительности: будто хотел умыться, но то ли опасался воды, то ли не хотел, чтобы грязь испортила ручей. Я немного расстроился — не понравилось, что бродяга торчит тут, у моего ручья.

Увидев меня, бродяга испугался. Он попятился в тень мостика. Приложил руки к груди, потом крепко сжал губы и коснулся их указательным пальцем. Я почему-то сразу перестал на него сердиться и кивнул. Подумал, что бродяга не хочет, чтобы его видели. Ну и ладно, у меня тоже бывает такое настроение, я же понимаю. Я кивнул и зашагал в обход…

Вечером я вернулся на это место. Шёл я осторожно, чтобы не напугать бродягу. Но его нигде не было. И следов никаких. Ручей весело щебетал у моих ног, я подумал, что сегодня его плеск — словно настоящая песня. Мне иногда хотелось петь, но я стеснялся. А ручей как будто пел за меня. И воздух вокруг как-то по-особенному тёк — я чувствовал его всей кожей, даже сквозь одежду.

У мостика я присел, опустил ладони в воду. И замер. У края воды, почти занесённый илом, лежал удивительной формы кусок дерева — это был треугольник с волнистыми краями. Поверхность деревянной штуковины тоже была какой-то странной; я не сразу сообразил, что это выпуклые буквы.

Руки у меня дрожали, когда я вытаскивал её из воды. Я чувствовал волшебство так, что хотелось вопить, смеяться и плакать сразу. Пришла мысль, что кто-то сейчас будет идти мимо и решит отнять у меня это сокровище — но тут же я и понял: никто не сумеет, не сможет отнять. Потому что эта находка — не просто кусок дерева с воздушного корабля. От неё струилась сила, и она уже соединилась со мной, узнала, приняла меня. Теперь я её друг, и если кто-то захочет унести волшебную доску, она снова вернётся, сама.

* * *

Я не хотел учиться летать на виду. И не потому, что боялся. Это раньше, когда видел других ребят, прыгавших с досками, — боялся. А теперь, когда у меня в руках моя летучка — совершенно исчез страх. Теперь даже непонятно, как это было раньше.

Пробежав вниз по ручью, я замер перед длинной, с изгибами, деревянной лестницей. Она тянулась по склону ещё дальше, к самому подножию Холма. Ступеньки шатались, а некоторые и вовсе рассыпались — здесь мало кто ходил. Давным-давно; наверно, когда ещё мой прадед был мальчиком, там, «под горой», добывали руду. Лестница вела в заброшенные рудники.

А ветра нет совсем, подумал я. Давай…

И шагнул через две ступеньки. Сердце бултыхнулось тугим комочком, наконец пришёл страх — ничего не получится… И время как-то странно растянулось или даже попятилось: я всё ещё не коснулся ступенек, падал — и стоял, а ступеньки были всё там же, внизу, в полуметре подо мной…

Тёплый ветер подул в затылок, потом облетел вокруг и растрепал волосы на лбу. Ступеньки оказались чуть дальше внизу… я сжал внутри себя воздух — просто не сумел вдохнуть. Потому что я не опускался вниз, как это делали все, у кого была летучка. Лестница уменьшалась. А держаться за летучку было совсем не трудно — всё равно, что просто нести её в руках.

Город подо мной оказался таким… Я не представлял, что это будет так. Даже слёзы текли (хорошо, что не нужно никого стесняться)… Я знал, знал, что наш Город очень красивый. Я знал, что он ещё красивее сверху. Но такое я представить не мог…

Как странно. Какой мальчишка не мечтает о славе?.. И я думал, как бы здорово было, если бы у меня появилась летучка, и я бы прыгал лучше всех, и все ребята завидовали бы. А теперь я не хотел летать на виду. Не хотел участвовать в соревновании. Победить — это запросто. Потому что никто из ребят не может так летать. Потому что они всё равно не летают по-настоящему. Они прыгают. Я же могу делать всё, что захочу. Хоть кувыркаться в воздухе целый час, и мне не нужно ждать ветра.

И не нужно, чтобы кто-то на меня смотрел. Как раз потому, что они будут завидовать. И будут выстраиваться в очередь и подлизываться, чтобы я дал подольше полетать на доске. Будут обижаться и ссориться. Да нет, мне не жалко; я знаю, что с такой летучкой ничего не случится. Но это будет по-другому, совсем не так, как я хочу.

Вот бы встретить человека, с которым можно летать весь день, просто так…

…А пока я убегал каждый день — рано-рано утром, — за Город, на Нижние холмы. Я просыпался часов в шесть, и бабушка не взаправду охала — что со мной такое?! Я хватал бутерброды и летучку.

— Бабушка, не бойся!

Она смеялась. Она ни о чём не спрашивала больше.

Я возвращался поздно, когда солнце уже скрывалось за Городом. Запад впереди светился алым, башни Города чернели, будто кто-то нарисовал их сажей прямо на небе; только изредка там вспыхивали искры — закатный луч отражался от позолоты шпилей или распахнувшегося где-то окна.

Бабушка с дедушкой смотрели в это время «картинки-истории» в рамке. Картинки были скучные, про любовь. И, по-моему, совершенно одинаковые. Старенькая рамка уютно мерцала, порою от неё к стене проскакивали синие искры. Когда я был совсем маленький, я любил на них смотреть. Однажды я попробовал поймать искорку в ладонь, но искорка проскочила насквозь, уколов меня, будто иголками. Я испугался и долго не подходил к рамке, а потом как-то сам собою страх прошёл.

Я подбирался к бабушке сзади, обхватывал её шею руками и тихо шептал:

— Что, кроме всегдашнего?

— Не уморился? — так же тихо, одними губами спрашивала она.

— Не-а… Я там выспался. В траве, на холмах.

— Поешь-то сперва.

— Не, не хочу сперва. Потом.

И бабушка перечисляла те дела, которые оставили для меня. Если надо было что-то купить, приходилось бежать в дальнюю лавку «Колокольня», потому что ближняя, «Песочница», была уже закрыта, а в «Колокольне» отпускали и за час до полуночи. Мне жутко хотелось слетать в лавку с доскою, и однажды я решился. Взял сумку на ремне, повесил через плечо. Было уже совсем поздно, половина одиннадцатого. Я нарочно так тянул, чтобы на улицах стало пустынно. Если даже кто-то заметит, то не разберёт толком, что да как.

Дорога вела в гору. Я опустил летучку перед собой на высоту бёдер, чуть подтолкнул вперёд. Она понимала. Она заскользила над мостовой, а я бежал следом, чуть опираясь на неё, как будто помогал набирать скорость качелям. Потом лёг на летучку животом и полетел вниз — там, у Серебристого мостика, улица чуть опускалась. Потом снова вверх — и уже очень быстро, и уже не касался мостовой ногами! Летучка взяла выше, выше, я раскинул руки…

И тут что-то дёрнуло меня за щиколотку.

Рывок был сильный, летучка выскользнула, я упал на одно колено, но не расшибся. Потому что рядом со мной очутился человек. Он поддержал меня, подставив ногу. Летучка пролетела ещё пару шагов, замерла и тихо опустилась на мостовую, сделав вид, будто она — самая обыкновенная.

— Ку-ку! — сказал человек. — Приве-е-ет!

Он выглядел, как сумасшедший. Как ни странно, я успокоился — от сумасшедшего можно просто удрать. У него были длинные руки, болтающиеся, точно у куклы, которую дёргают за верёвочки. Он ухмылялся, рассеянно блуждая взглядом.

— Я давно тебя иска-а-ал. У тебя моя доска-а-а…

— Фига с два! — крикнул я, отпрыгивая. — Уж точно не твоя!

Глаза психа остановились. На мне. Ухмылка осталась, но она превратилась в какую-то задумчивую, словно этот тип и правда размышлял о чём-то.

— У меня есть документ, — сказал он уже почти нормальным голосом. — Видишь? — Он вынул из кармана пиджака кусок толстого пергамента. Во второй руке оказался маленький фонарик. Псих посветил на пергамент, и там проявилась странная восьмиугольная звезда. Сияющая… — И здесь — тоже.

Он направил луч на летучку. И… на одном крае доски высветился точно такой же знак. Я оцепенел.

— Да не бойся, — прошептал он. — Не отниму.

Взял мою руку. Я так ослаб, что даже не подумал вырываться. Ладонь у него была горячая, как клешня вулканного огнерога.

— Нам нужно поговорить. Прилетай завтра днём, в любое время, к башне Тогородора. Знаешь её? Войдёшь во двор, там мы и встретимся.

Я кивнул. Мир рушился, я ничего не чувствовал. Конечно, я знал эту башню, только…

— Меня разве пустят? Это же башня Высшего Мастера.

— Пустят, — снова усмехнулся он. — В любое удобное для тебя время…

Повернувшись, он зашагал — неуклюже, как на ходулях, — в темноту.

* * *

День был невероятно солнечный. Ярко сияли даже камни стен и булыжники мостовой. Листья на деревьях блестели липким соком. Ветер уносил солнечный жар, и мне хотелось плакать оттого, что я иду по улицам в логово врага — именно так я называл вчерашнего кривляку! — а мог бы лететь сейчас, купаясь в ветровых потоках…

Я сделал всё, что мог. Спрятал летучку. Всё равно почти не спал. Мне казалось, спрятал надёжно, но когда речь идёт о Мастерах из Башен — в глубине души осознаешь, какой ты наивный и беспомощный.

У нас в Городе всякие начальники-управители стараются зря не вмешиваться в дела простых людей. Есть магистрат, есть стража, есть суды… Но обычный человек вроде меня или бабушки с дедушкой почти не обращает на них внимания. Я слышал рассказы чужестранцев о том, что у них всё по-другому. А почему — не особенно интересовался. Помню только, что от рассказов тянуло страхом и злобой. Было неприятно про такое думать, и я забывал. Но Мастера — они же оттуда, из чужого мне мира. Кажется, я первый раз это почувствовал так отчётливо. На самом деле они ведь могут всё, что захотят… И счастье ещё, что правителям и важным господам прежде не было никакого дела до моей жизни.

Калитка во двор башни была не заперта. Внутри оказался небольшой сад и дорожка, вымощенная белым камнем. Дальше, почти у самых стен башни, блестело зеркало прудика. У воды стояло кресло, а в кресле сидел старик. Других людей я не увидел. Было тихо, только птицы перекликались в ветках.

Старик, одетый в белое и сам белый — длинные волосы и борода, и даже кожа какая-то очень уж белая, — он почувствовал меня… да-да, именно почувствовал, не увидел, он слепой, догадался я. Он повернул ко мне длинное лицо, и я понял, что у него хорошее настроение.

— Какое чистое утро, Аль, — произнёс он. — Ты в нём — как светлая птичка. Свободная, чудесная птичка — но Троготт тебя испугал ночью, да? Твоё сердце бьётся, как будто тебя поймали и хотят посадить в клетку. Но ты свободен, Аль. Можешь играть, летать — никто не отберёт у тебя твою волшебную игрушку, никто не придёт к тебе и не потребует ничего. Мастера, Аль, не создают своё могущество из радости и свободы летающих мальчиков. Они только предлагают.

Я молчал. Пересохло во рту, да и не знал я, что нужно сказать.

— Если бы ты не был так напряжён, напуган — я показал бы тебе сад, башню, город… Город с башни так прекрасен, ты… Ах, да; ты наверняка уже поднимался выше самых высоких шпилей!.. Но, если захочешь — если тебе будет грустно, одиноко, если захочется спросить о чём-то важном, а рядом не окажется человека, способного выслушать и тем более понять… Приходи сюда в любое время. Тебе откроют. Или прилетай. Ты любишь читать? У меня прекрасная библиотека, сам я букв различить не могу, приходится приглашать чтеца… Ты мог бы брать книги из башни домой. В удобное для тебя время… Ты так стиснул губы, Аль… Ты, наверное, охрип, выпей воды. Я хочу услышать от тебя хоть слово — наверняка твой голос мне понравится…

Это было невыносимо глупо — но я не мог говорить. Чем больше слов произносил старик, тем сильнее сжимались, словно сведённые судорогой, мои губы. Я кивнул, понимая, что Мастер этого не видит. Надо было сказать: до свидания, мне пора идти. Но как?! И уходить молча… невозможно.

Он замолчал, прислушиваясь к чему-то. И кивнул:

— Ничего-ничего. Это всё неважно. Приходи… — Взгляд Мастера, сковывавший меня, изменился. Я понял, что позади кто-то есть. Повернулся, обмирая… — Нимо! Прошу тебя, проводи… нашего гостя. Его зовут Аль.

Солнце ударило всей июньской силой — и сияли у дорожки кусты неведомого растения золотистыми и белыми соцветиями и блестящими, будто мокрыми, листьями; слепили дрожащие блики в пруду; и пронзительно синело небо. А среди всего этого стоял он. Нимо.

На нём была одежда… я не знаю, как назвать этот цвет. Сперва показалось, что она белая, но когда Нимо чуть шевельнулся, я понял, что золотистый оттенок — не от солнечного света, а на самом деле. Но он лёгкий, исчезающий… Я вспомнил словосочетание «белое золото». Никогда не видел такое; а может, видел, но не знал, что это — оно. Но слова эти были лучше всего.

Нимо, тонкий и лёгкий, как наваждение, взмахом руки позвал за собой. Раздвинулись кусты; время растворилось, как на границе сна — и я уже стоял за оградой. День потускнел, как будто погасили половину светильников. Улицы были пусты. Мысли кристально чистые и какие-то хрупкие, точно корочки наста над пустотой растаявших сугробов… Откуда эта снежная фантазия?.. Я опять подумал о Нимо и понял, что не знаю, мальчик он или девочка? Он нереальный, как призрак, и вместе — может быть, больше настоящий, чем весь мир. Когда он открыл для меня двери и отодвинулся, пропуская — и сад, и тропинка, и небо, и ограда сделались зыбкими, далёкими, неясными.

* * *

Ветер налетел — свежий и незнакомый. Брэндли привык к запахам болот. Привык узнавать, откуда дует ветер, по запаху — морскому, солёному, или пахнущему снегом с гор. Этот ветер был другим. Он ворвался, как будто распахнули дверь в душной комнате. Он, ветер, и сам удивился — куда это я попал? Пах смолистыми деревьями, хватал с земли мелкий, летучий мусор — матросы ругались, кому-то запорошило глаза.

Ругался боцман — на команду, на морских чертей: корабль оказался недостаточно готов, и непонятно было, что делать — поднимать паруса или ждать, пока ветер не станет ровным.

— Вертится, как юла, — смеялся Аль. — Как щенок у ног.

Брэндли таращился на Аля. Волосы мальчишки плескались, словно невидимые чертенята плясали у него на голове. Аль вытянул губы «трубочкой»; водяник подобрался, ожидая свиста — но звука не было. Аль обеими руками обхватил себя за плечи, чуть покачиваясь из стороны в сторону. И тогда протянулся тихий и непрерывный свист — откликнулся ветер: сверху, откуда-то от самых трюм-рей. Сперва Брэндли решил, что тон звука не меняется. Но он медленно-медленно дошёл до такого низкого, что водяник изумился — как может ветер рычать, словно дракон?

— Мы отправляемся немедленно, — объявил водянику Ба Цзинь. — Такой ветер, мы не можем сомневаться.

Брэндли кивнул — зачарованно и грустно. Он уже двинулся к трапу, но поискал глазами Дзынь. И не увидел бы её, но ведьмучка запела — хрипло, как будто скрипело дерево. Дзынь взобралась до фор-стеньги и висела там, как-то по-звериному зацепившись ногой и рукой, другую руку и ногу отставила в сторону. Брэндли стало страшно, только непонятно — отчего. Дзынь полетит на «Лунной бабочке»…

Водяник отодвинулся, прислонившись спиною к фальной лебёдке. Ему хотелось съёжиться, быть крошечным и незаметным, на какое-то время просто исчезнуть, чтобы всё случилось помимо его воли. Он не виноват, он ничего не решал — просто так вышло.

…Ближе к ночи небо очистилось от облаков, только далеко над скалами висела обширная туча. Сизым брюхом она касалась трёх пиков, и всё это вместе было как чудовищный треножник демонов, под которым вот-вот должен разгореться огонь. Брэндли пожалел, что солнце не садится на востоке — тогда бы оно, оказавшись между тучей и скалами, устроило грандиозную феерию пламени…

Ведьмучка, подкравшись неслышно, пихнула его в бок:

— У тебя на носу сопля! — и расхохоталась. Брэндли дёрнул локтем… ох, нет; конечно, это опять её дурацкая шутка! Третий или четвертый раз за день. Водяник уже почти привык. И даже не злился — у Дзынь была манера вот так шутить наедине. Человековские дети, насколько он их знал, разыгрывают друг друга в компании, чтобы над одним посмеялось побольше народу. Дзынь делала всё наоборот. Это было… странно.

…На рассвете «Лунная бабочка» оказалась по ту сторону гор.

В каюте воздух застоялся. Когда Брэндли вышел на палубу, что-то показалось неправильным, и, как нарочно, водяник глубоко вдохнул… и выпучил глаза от ужаса — подумав, что всё внутри сейчас разрежут крохотные льдинки! Чудилось, будто воздух превратился в поток острых, как лезвия, льдинок.

«Бабочка» плыла неимоверно высоко.

Водяник никогда не видел, чтобы корабли поднимались в такую высь.

Белые сверкающие гроздья кристаллов — скалы во льду, — остались далеко позади и внизу. Они замерли неподвижно. Они виделись отсюда совсем не такими, как с болот. Там горные хребты были мягкого тёмного цвета — от укрывших подножия лесов, а вершины — угрюмо-мглистые. Здесь — царство контраста, сверкание льда и чёрные трещины до самой сердцевины тьмы. И воздух был таким же.

Водяник в смятении закрыл глаза. Что там, впереди? Дымка облаков и просыпающееся солнце, больше Брэндли не рассмотрел. Так высоко… и так неподвижно. Весь мир — словно громадный хрустальный шар, а в самой серединке на ниточке подвешен корабль со съёжившейся пылинкой — малюсеньким водяником, вцепившимся пальчиками в леер у самой границы бездны… Леер-струна чуть-чуть гудит, звенит, и Брэндли страшно — порвётся в любой миг. Но оторвать от него пальцы и сделать шаг назад — никак.

Палуба стала наклоняться… Темнота.

…Брэндли понял, что его перенесли в каюту. Кто-то сухо шуршал, зажурчала вода — кипяток, понял по звуку водяник. Звякнула чашка. Долгий, умиротворённый вдох. Выдох.

Легче пуха конёк Сел на ветерок. Красный сок По травам тёк. Стрёкот, цокот, Острова Видно Летят

Что за дурацкие стишки? — подумал Брэндли. Потом голос Аля продолжал что-то декламировать, но слова стали совсем уже непонятные, и водяник успокоился. Наверное, стишков таких и не было, это из бессмысленных звуков в голове сложились несуразные слова.

Распахни окно! Блеск небес Даль летит На тебя Звон сквозь сон Проведёт Нас вдвоём На Острова

Ему и правда приснился мгновенный сон — будто он смотрит на окно, закрытое шторами. И тут откуда-то вбегает в комнату кто-то, раздёргивает эти занавесы — тяжёлые, золотые, будто налитые мёдом соты… и в комнату врывается свет, и плывут в этом сиянии далёкие, зелёные холмы — всё выше и всё дальше, а над ними, прямо на Брэндли, скользит огромный, пылающий парусами корабль.

Водяник вздрогнул; сильно, как будто пихнули. Сел на постели, вытаращил глаза:

— Что это?!

— Книга Бродяг. — Аль и правда держал в руках книгу. В тёмно-жёлтом, потрескавшемся кожаном переплёте.

— Ты её читал?! — изумился Брэндли. И тут же ахнул про себя — какой же он идиот!

— Я читал её… давно. Сейчас я вспоминал… На самом деле она на чужом языке. Нимо успел мне рассказать из неё немного, но даже из этого я помню только обрывки. Я помню, как звучали эти стихи, но точные слова не даются мне.

Водянику ужасно захотелось выспросить Аля обо всём. Кто такой Нимо? Что это за книга такая? Куда они летят? И самое главное — услышать историю самого ветряного мага! Но он боялся… кто знает, каким-нибудь неловким вопросом не испортит ли он всё?

— А где Дзынь?

— Она ушла. Ночью ушла.

— Как?! — растерялся Брэндли. — Прямо… с корабля ушла? Зачем?

Аль пожал плечами.

— Она ушла, едва горы проплыли под нами. Ба Цзинь так сказал. Она будто увидела что-то внизу. Засмеялась и прыгнула.

— Почему же он её не остановил?

— Зачем? Она же ведьма. Когда хочет — уходит.

Брэндли почувствовал растерянность и обиду. Будто его обманули, бросили. Ведьмучку он почти не знал, но всё-таки она оставалась самым «домашним», самым привычным ему существом на этом чудном корабле далеко-далеко от дома. Заманила меня, подумал водяник. Я и сам хотел… Но разве я бы решился… без неё на такое.

— А где мы сейчас?

— Сейчас? — Аль сморщил переносицу, потёр пальцем висок. — Думаю, над Дикоречьем. Ветер пахнет сосновыми лесами, озёрной водой, но в нём уже есть струйки с пыльцой из Цветочной долины.

— А вы торгуете пыльцой?

— Это страшная тайна! — нахмурился Аль. Но тут же рассмеялся. — Ну конечно! Самое выгодное и приятное занятие для тех, кто знает дорогу и способен одолеть этот путь. Знаешь, сколько кораблей разбили бури над Костяным хребтом? — Водяник помотал головой. — Не меньше пяти. А теперь думай сам, если их всего десятка три было! Какою бы сказочной прибылью ни манила Пыльца, немногие рискнут кораблём. Но это такое искушение… — Аль закончил шёпотом: — Летать в Цветочную долину!..

* * *

Ведьмучка, щурясь, наблюдала за густыми, волокнистыми струями тумана. Казалось, посередине леса овальным пятном лежит голова седого великана, а его волосы упали на деревья, на поляны; упали и плывут, удлиняясь, распускаясь.

Ночной ветер нёс «Лунную бабочку» осторожно и тихо — так женщина вносит свечку с крохотным огоньком на фитильке в спальню к ребёнку. Ветер дремал — он был околдован картинками из сонных видений Аля.

Ведьмучка вскрикнула несколько раз ночной птицей. Раскинула руки. Засвистела — тихо, протяжно; почувствовала, как ветер встрепенулся в забытьи, тут же ласково хлопнула по нему ладонями — полно, лети спокойно, а то Аль проснётся, встревожится.

Оглянулась, прыгнула — и полетела вниз, в туман.

Под головой косматого туманного великана пряталось лесное озеро с чёрной гладью воды. Ведьмучка падала в него, соскальзывая с упругих лоскутов тумана. В смоляной тьме мелькнули звёзды, потом погасли, небо перевернулось: вот оно было вверху — и вот оно уже внизу, и вот снова вверху. Ух! Ведьмучка уселась на скользкий от тумана и плесени пень-выворотень, переводя дух. Прислушалась: знакомо скрипела старая ракита, жалуясь на обожженный молнией бок.

Долго сидела, скрючившись, маленькая ведьмучка. Щипала губу, сопела — думала. Ничего не надумала… нет, надумала — что надо совета и помощи просить у Большой Ха.

Большую Ха мало кто знал из неведьм. Старшие из водяных знали, ясное дело. Старый людской король знал, а молодой, скорее всего, даже не слышал о ней. Откуда ему? Старый король обошёл, объехал, облетел всю страну — а новый сидит сиднем. Колдуны когда-то знали Большую Ха — но колдунов давным-давно не видали в Болотных Украинах, никто их тут не замечал со времён Волны. Ведьмучке доводилось читать человековскую сказку о том, что колдуны сгинули, когда все вместе встали против Волны в надежде магией остановить стихию… Как же!

Однажды ведьмучка пересказала легенду Большой Ха, и та ехидно засмеялась.

— Есть такая человековская поговорка: «носить воду решетом».

— Зачем?

— Низачем. Собрать колдунов вместе и заставить их делать одно дело — так же трудно, как вычерпать решетом воду из колодца.

А сейчас белые глаза Большой Ха уставились на ведьмучку. Дзынь говорила о мальчишке, ветряном маге. А Большая Ха молчала и смотрела. Долго-долго. Мало кто знал Большую Ха, но не было никого даже среди ведьм, кто мог спокойно выдержать её взгляд. Кроме Дзынь. Никто не знал, почему ведьмучка не боится Большую Ха. Даже сама Ха.

— Я пойду в человечий город, — сказала ведьмучка.

— Вот как?

— Я хочу найти место, где делают ветряных магов. — Большая Ха промолчала. — Ты почему молчишь?

— Ты странная. — Ведьмучка засмеялась. — Такая же странная, как я… Знаешь, почему мы не ходим к людям в города?

— Там мало тумана и влаги, и много огней, железа; подземные реки далеко и заслонены камнями, а ещё ихние маги убивают нас.

— Правильно. Хотя тех магов, которым это под силу, я не видела давно… очень давно. Но главное, в людских городах много, слишком много еды.

— Человековской еды?

Большая Ха долго и хрипло смеялась. Даже до писка в груди — давно не случалось ей так забавно поговорить.

— Нет. Нашей еды.

Ведьмучка таращилась на неё, и это ещё больше веселило Большую Ха.

— Моя маленькая, забавная… Как же мне не хочется это говорить… Помнишь, как зимою тебя подобрал человечина на санях? — Ведьмучка молча наклонила голову. — Конечно, я знаю об этом. Любая ведьма хотя бы раз… Расскажи мне, что случилось в трактире?

— Горячая вода… — прошептала Дзынь. — Я никогда не сидела в горячей воде. А он… сделал целый большой чан горячей воды и посадил меня туда. Мне стало так странно… Поплыл туман… пар. Я видела какие-то места. А потом он вынул меня, и он тоже был горячий. Я обхватила его, потому что… Кажется, мне стало холодно, страшно холодно. Я испугалась, мне никогда не было так холодно. А он был горячий. Я грелась, пока не заснула. Потом видела странные сны… Ужасные сны.

Большая Ха кивнула:

— Самое страшное, что ты была не собой.

— Да… Даже мысли были чужими. Я была большущим, неуклюжим человечиной, я вспоминала разные непонятные места и каких-то других человечин, которые были мне противными, но тому, большому человечине они нравились. Потом… я увидела себя — голую и жалкую, как раздавленная лягушка. Мне захотелось ту, другую, оттолкнуть, но тут человечина пересилил меня… Понимаешь?! Я испугалась. Никогда человечина не мог пересилить меня, я же сильнее. И мне стало так жутко, что я потерялась в человечине, и долго-долго его сны мучили меня, я будто куда-то шла… то я думала, что уже стала просто собой, то снова оказывалась человечиной… Потом я нашла омут, замечательный, чёрный омут посреди замёрзшей реки. Я кинулась туда, и только один миг был ужас и холод — а потом я поняла, что всё стало хорошо и по-прежнему. Но я ещё много дней сидела под корнями вяза…

— Ты съела его, — покивала Большая Ха. — Иногда мы съедаем человечину. Ты испугалась, потому что не знала, как это бывает. Взрослого человечину есть не так приятно, потому что в них много дурных памятей. Я знала немало ведьм, которым это нравится — человечина упирается своими памятями и долго не хочет становиться нами. Случалось, мы брали маленьких, у которых уже есть память, но мягкая, светлая, податливая. Они сами хотели стать нами — им интересно. Взрослых, старых человечин плохо съедать — их дурные памяти портят нас. Я знала одну, она сошла с ума от чужих памятей и ушла к человечинам. Она долго мучилась, пока их маг не разорвал её горячим железом.

…Плохо, когда вокруг мало болот и много еды. Мы не можем удержаться, едим их и жиреем, и сходим с ума. Город опасен. — Большая Ха помолчала. — Но ты всё равно пойдёшь туда, я знаю.

* * *

Случалось, что во сне начинался страх высоты. Или… не знаю, как правильно его назвать. Может быть, страх падения или страх пространства? В какой-то миг я начинал чувствовать, как натянулись нити сил. Этот страх никогда не обнаруживался, пока я летал низко над холмами, кувыркался, скользил над откосами, сияющими от залитой солнцем травы. Но вот я взлетал выше, поднимался над крышами и чувствовал неуверенность. Легкость и беззаботность исчезали, а чтобы подниматься ещё и ещё, я должен был сжимать в себе какие-то пружины, иначе воздух переставал меня держать. Но желание продолжать полёт было сильнее, и крыши или холмы оказывались далеко-далеко внизу… Иногда сил хватало подняться так высоко, что от бесконечности пространств я словно превращался в неудержимый комок энергии, в музыку, заполнявшую весь мир. Случалось, я так и не находил границ и исчезал за пределами.

* * *

Они летели ещё один день и ещё одну ночь, а наутро водяник увидел бескрайнюю равнину, зелёную от трав, белую от тумана, с синими жилками рек. Корабль висел неподвижно — так подумал Брэндли, пока не посмотрел вниз. Впереди и справа была только равнина и небо. А слева на горизонте виднелось что-то непонятное.

Вышел штурман с трубой, стал изучать это самое непонятное — далёкое, протяженное, скрытое дымкой. Брэндли робел в обществе взрослых человеков на корабле, как будто они в любой момент могли опомниться, заругаться: мол, как же так, кто позволил, откуда посторонние детишки на «Бабочке»?!

Штурман был высоченный, в чудном, долгополом сюртуке, на вид таком жестком и блестящем, что Брэндли казалось — если ткнуть в него пальцем, раздастся жестяное звяканье. Лицо человека — тоже длинное, худое, «лошадиное», — заворожило водяника; он пялился, пока из-за ворота сюртука не высунул мордочку крысюк штурмана и не показал ему маленькую фигу.

Брэндли снова всмотрелся в дымчатую полосу… и вздрогнул: ну, конечно же! Это были ещё горы. Они вырастали, почти отвесные, из зелени равнины, и вздымались на невероятную высоту. Ветер дул прямо оттуда.

Водяник увидел матросов — их сразу стало как-то много на вантах; водяник не разбирался в парусной премудрости, но ясно было, что корабль начинал какой-то маневр, часть парусов убиралась, кто-то отрывисто командовал. «Бабочка» сменила курс. Пойдёт против ветра, понял Брэндли.

Горы вырастали. Брэндли не мог оторвать взгляд от каменной стены впереди. «Бабочка» неслась прямо на неё, боцман сорванным голосом кричал на матросов… Но он же знает, что делает, ошеломлённо уверял себя водяник…

Вдруг «Бабочку» швырнуло ударом ветра, она почти легла на левый борт. Закричали разом несколько голосов, но водяник уже ничего не понимал — бесконечные минуты висел между небом и землёй, не зная, падает он уже или каким-то чудом остаётся на корабле.

«Раззява» прямо по курсу! — холодно сказали почти над самым ухом.

— Я понял. — Чистый, почему-то весёлый голос Аля. И… стало тихо. Тихо-тихо. Точно заложило уши. Водяник сжался, недоумевая, пока не увидел обвисшие паруса — ветер пропал, как будто корабль накрыли стеклянной банкой.

«Бабочка» двигалась по инерции — медленно, величественно, — прямо в узкую щель между скалами.

Скалы по обе стороны разошлись, и Брэндли представился занавес — когда-то, очень давно, ещё совсем маленьким был он на представлении человековского театра. Брэндли плохо запомнил представление, больше — яркие костюмы актёров, их громкие голоса, звон каких-то блестящих инструментов… и занавес. Очень долго маленький водяник считал, что занавес сделан из малахита. Такой зелёный камень лежал у деда на столе, Брэндли касался его пальцами и гадал, как человековские мастера сумели сделать огромную, движущуюся махину…

Долго-долго было очень тихо. И посреди этой тишины вдруг заскрипели «крылья». Водяник перегнулся через леер, чтобы лучше рассмотреть: он знал о такой штуке, но первый раз видел, как корабль выпускает «крылья» — небольшие деревянные лопасти выдвигались из бортов метра на два справа и слева. Их всегда делали только из «летучей» древесины, и кораблей, у которых имелись «крылья», было мало — три или четыре.

«Лунная бабочка» тихо поднималась вверх. Равнины остались далеко внизу, за скалами. Впереди, как в чаше, в кольце неприступных гор лежала потаённая страна, затерянный мир.

Без ветряного мага туда подняться нечего и думать, сообразил водяник. Холодный воздух с ледяных вершин всегда тёк вниз. Сейчас Аль остановил его движение, но давалось мальчишке это трудно — Аль стоял, вцепившись ладонями в фок-мачту, закрыв глаза и запрокинув лицо. Рот его был открыт, как будто Аль кричал беззвучно.

Водяник, пошатываясь на затёкших ногах, двинулся к нему.

— Эй! — окликнули справа. Наверное, боцман. — Мелкий! Не лезь к мастеру!

Брэндли не послушался. Прижался лицом к локтю Аля — ледяному, в пупырышках.

* * *

…И вот тогда Дзынь впервые поняла, что совершенно не знает, как одеваются человековские дети!

Если бы не Большая Ха, ведьмучка, не задумываясь, шагала бы по городу, пока не разыскала школу ветряных магов. А там уж… И плевать на то, что думают и как смотрят на неё люди. Так ей казалось.

У Города-На-Холме она была до рассвета. Посмотрела на здания, утонувшие в сонном беззвучии… От них тянуло спёртым человечьим теплом… И поняла, что в город ей очень-очень не хочется.

Он был, наверное, красив. Башенки и мостики, высокие стрельчатые окна в деревянных и каменных домах. Сады. Причудливые флюгеры, черепица крыш, разноцветная — Дзынь видела это даже в полусвете конца ночи.

Дзынь всегда считала, что не зависит от людей. Они ей безразличны, она их не боится, не любит и не ненавидит. Иногда изучает или балуется с ними. Дзынь верила в это, пока людей было мало, и они приходили на её территорию — путниками, гостями.

Они мне ничего не могут сделать, подумала Дзынь — и сердито пнула правой ногой левую. Потому что твердила это, как заклинание, уже в двадцатый, наверное, раз. И решила дождаться рассвета, вспомнив, что люди настороженно относятся к темноте, а заодно и к тем, кто не боится ночи.

Утром по дороге прошли самые разные люди. В город и из города. Некоторые обращали на ведьмучку внимание, но чаще её просто не замечали. Сперва Дзынь радовалась этому, потом ей сделалось почему-то неуютно. Кажется, люди считали странную девчонку слишком незначительным явлением. Да к тому же…

— Мам, — сказал маленький мальчик на телеге, въезжавшей город. — А вон дулочка!

Дзынь обернулась… И ей стало холодно… А потом она с бешенством втиснула кулак в дёрн между коленками. Я тебя высосу, мелкий какашник! — прошипела она беззвучно, отворачиваясь. Большая Ха была права — в городе ведьмучке придётся очень-очень трудно.

…Раньше Дзынь почти не имела дел с детьми. По болотам и в лесу путешествовали взрослые, их она встречала на постоялых дворах и на дорогах, за кострами бородатых охотников украдкой наблюдала из тьмы подлеска. И считала, что дети — такие же точно человечины, только вертлявые и мелкие.

— Эй, ты! — ухватила она за рукав конопатого пацана, раза в два её шире. — Где тут у вас одёжой торгуют?

Пацан раскрыл в изумлении рот — Дзынь аж захотелось пальцем ширнуть: вдруг оттуда, как из дупла, птица какая выпорхнет!

— Во! — выдохнул он. — Ты откуда такая взялась, кикимора?

Ведьмучка другой рукой защемила ему шею, подтянув лохматую голову поближе к себе.

— Не ёрзай. Отвечай тихо, о чём спрошено, и скачи себе.

Парень перепугался, вспотел. Ещё бы — такая хилая на вид мелюзговина…

…— Нет у нас никакой школы ветряных магов, это легенда. Ну, подумай же, девочка, зачем устраивать школу, если всего-то кораблей три десятка, и на каждом из них давным-давно есть свой мастер ветров?

— Но где-то же их учат!

— Если кто и учит, то каждый маг своего ученика сам. Да и то, не слышал я, чтоб детишек в маги брали… Девочка, ты про летучки-то знаешь? Доски такие особенные. А делают их из заморских деревьев, и детишки, пока не подрастут и не отяжелеют, прыгают с ними — про наш карнавал Августа ты тоже не слыхала? Откуда ж ты заявилась, такая… В день карнавала детишки всей толпой идут соревноваться на мосты. Как будто даже поверье у них есть, что лучших прыгунов на корабли летучие берут. Только сказки всё это. Я помню, как лет пять назад Мурзук Брюходав, купивший у наследников старого Робита обломки «Голубой Ящерицы», и вправду заявился на конкурс и присматривал там себе способного ветряника. Да так и ушёл ни с чем…

— Почему ни с чем?

— Да потому что, детка, всё это полная ерунда — насчёт детишек-магов, вот что я тебе скажу! Наука управления ветрами слишком сложна для малолетнего шалопая. Мурзук потом нашёл мага настоящего; из тех, что учились не один десяток лет, да не в школах — забудь ты эту чепуху!

* * *

Не знаю, спал я этой ночью? То казалось — лежу, и в комнату дышит чуть прохладный, душистый ночной воздух, просеянный через сито лунных лучей. Но вот лучи вздрагивают, а с ними вздрагивает всё пространство, и я начинаю падать. Падаю… А потом снова оказываюсь на своей постели. И вдруг чудится, словно кровать — не моя. И комната… Всё очень похоже, но совсем другое. А как я тут очутился? — начинаю вспоминать. И вспоминается многое.

Будто убегал из дому, зажав летучку локтем, и через пару мгновений я уже на мостике, «Осеннем». Лунные лучи делали летучку почти живой — от неё к серебристому диску в вышине тянулись тугие нити. Нити дрожали, дрожала доска, а ещё — она чуть светилась. Светилось таинственное клеймо — теперь оно было другим, и нельзя понять, отчего это я решил, будто печать на пергаменте чудного чужака и на моей летучке — одинаковые? Сейчас… кажется, это была корона — три тонких луча, будто мечи…

На мостике я останавливался, вытягивал перед собой руки и отпускал летучку. Она повисала в воздухе, чуть покачиваясь. Я взбирался на перила, потом осторожно ставил одну ногу на летучку, замирал так… Наверное, я даже не боялся — скорее, хотел растянуть мгновения, когда ещё не знаешь: неужели всё взаправду случилось?!

Потом я вставал на летучку обеими ногами. Сердце холодело — летучка теперь не упадёт, но сумею ли устоять на ней я?

Но я не падал. Что-то изменялось — во мне или в окружающем. Если говорить словами из учебника — исчезал мой вес, инерция.

Ночной полёт над Городом — это совсем другое. Днём меня уносил ветер, я опирался на тугие тёплые или холодные течения; так, наверное, делают и птицы. А ночью меня поднимали и тянули лунные лучи.

Я думаю, если бы расслабился, забылся, улёгшись грудью на летучку, то не упал бы, а поднимался выше и выше, пока луна не слизнула бы, как искорку-пылинку. Несколько раз я закрывал глаза — и всегда оказывалось, что Город ушёл вниз. Чтобы опуститься, приходилось цепляться взглядом — за башни Мастеров или за огоньки в Дозорной каланче. Если забудусь, и Город растает внизу, опуститься уже не получится, подумалось. Но почему-то я не испугался. То есть страх был, только какой-то ненастоящий, отстранённый.

Потом я летал совсем низко, над мостовыми; мелькали надо мной тёмные пятна окон, мостики, своды аркад, ветви древних деревьев. Светилось одно окно в ратуше, и я нахально заглянул туда — тучный краснолицый человек перекладывал какие-то листки, что-то записывал в книгу. Вдруг он поднял лицо… и я обмер. Я решил, что он видит! А самое ужасное — я был совершенно голый!

Секунда, две — и я нёсся в небесную черноту. Отдышавшись, стал вспоминать, зачем и когда снял одежду. Может быть, решил искупаться в крошечном пруду у фонтана, посреди красивого сада? Или хотел лучше чувствовать ветер и луну?

Хуже то, что я не помнил, где оставил одежду. Бабушка станет расспрашивать, но это ладно. А вот если мои шорты и рубашку в самом деле обнаружат в саду у господина городского судьи… Между прочим, Инья, его дочь, учится со мной в одном классе, она вполне могла их запомнить. Правда, Инья совсем не вредная, но всё же…

Я решил слетать и проверить.

Теперь я не стоял на доске, но вцепился в неё пальцами, вытянул ладони вперёд, превратившись в стрелу — и воздух засвистел, а лунные лучи, точно жёсткие травинки, щекотали и кололи мне кожу.

Почти у самой цели меня накрыл страх — что, если Инья тоже не спит? Она выйдет зачем-нибудь в сад… Ну и пускай, озорно подумал я. Нефиг бродить по ночам! А то и не такое можно увидеть.

Но до пруда я так и не долетел. Вспомнил о старом Мастере, о странном разговоре в его саду, о Нимо…

Я, конечно, знал, что ночью всё выглядит иначе. Можно не угадать полузнакомую улицу или дом. Но не найти башню Тогородора!

Их четыре, башни Мастеров. Две стоят пустые, третья принадлежит Мастеру Воды. Четвёртая, башня Мастера Тогородора, была самой высокой.

Но это днём. Сейчас все башни казались одинаковыми. Я растерялся, но только на пару секунд. Опустившись у самой ближней, сразу понял, что это не она. В крошечном дворике царило запустение…

Как здорово, подумал я, что можно прилетать сюда, если захочется побыть одному или поиграть в магов, в заброшенный замок. А ещё… если бы у меня был друг, такой, от которого не бывает тайн, с которым интересно всегда! Мы бы придумали такое!..

Снова вспомнился Нимо. Впрочем, зачем я ему? Он, наверное, внук самого Высшего Мастера. Или… ученик. Таких, как он, запросто пропускают к королю.

Как он открывал тогда калитку в стене! Я вспомнил! Не было в том месте никакой калитки, то есть она была, только рядом, а Нимо почему-то прошёл по траве мимо. И стена расступилась перед ним. А у меня в те минуты вид, наверное, был одурелый.

…Но что за чертовщина! Я облетел уже четыре башни, и ни одна из них не была той самой. Сами башни похожи, вот только ни сад, ни пруд, у которого днём я увидел Мастера, не находились. Всё оказалось брошенным, другим.

Позже я долго бродил без цели, перелетал через ограды или чересчур длинные дома. Ощущение пустоты высосало силы, не хотелось ни скользить над улочками, ни подниматься в высоту. Даже то, что на мне не было одежды, казалось скорее забавным — если кто-нибудь увидит, пусть думает что угодно, почему я должен бояться?

Проснувшись, я, конечно, не понимал, что было взаправду. Летучка лежала на стуле, я мог дотянуться рукой. Под солнечным лучом блеснула на ней тонюсенькая паутинка — и вспомнилось свечение клейма-короны. Одежда моя была на месте, но всё равно я верил, что половину ночи провёл, летая и бродяжничая.

* * *

Брэндли думал, что Долина Цветов — это такое огромное поле, всё покрытое цветами. По полю бесконечной цепочкой идут девушки и собирают лепестки цветов. Красные бутоны — в красные мешочки, синие — в синие, жёлтые — в жёлтые. У каждой девушки к поясу привязано несколько таких мешочков, и, сорвав цветок, она сравнивает его с цветом мешка — ведь у каждого цвета бывает множество оттенков.

Когда мешочек наполняется, девушка свистит в дудочку, которая висит у неё на шее на цепочке, и тут же с края поля несётся мальчишка. Он должен быстро — пока лепестки не испортились, — доставить их в сушильню. Там из цветов струями горячего воздуха удаляется влага. Другие лепестки, наоборот, закладывают в прессы давилен и сразу выжимают сок. Иногда сок высушивают, а иногда — оставляют дозревать в чанах. В некоторые чаны добавляют специальные порошки, щелочи или кислоты, чтобы улучшить или изменить цвет. Иные варят, а некоторые цветочные порошки ещё и прожаривают на противнях в печи. Чего только не делают в Долине Цветов с нежными лепестками…

Так было написано в увлекательных книгах о путешествиях в библиотеке отца, Сидоруса Водохлёба.

Долина Цветов казалась накрытой туманом. Или это были облака?.. Когда «Лунная бабочка» коснулась плоской вершины небольшого холма, Брэндли понял, что с земли туман не выглядит плотным — только в распадках над самой травой протянулись кое-где белые, густые, как молочный кисель, клочки. Холмы и низина пестрели цветами — самыми разными, — но водянику представлялось, что цветов должно быть ещё больше. Трава зеленела ярче — свежая, чистая, она как будто торопилась вырасти после обильного дождя. Там, где дымка над долиной рассеивалась, солнце прорывалось всей силой, изумрудное сияние трав прямо слепило. А ещё — водяник тихо ахнул, — там и тут висели кусочки радуг — побольше и совсем крохотные. Отовсюду доносилось журчание: ручьи, множество ручьёв — одни стекали с гор, другие пробивались из-под земли. Порой сила воды оказывалась такою, что родники превращались в фонтанчики.

Тоненькая черноволосая девочка и старичок — крохотный, просто карлик, — оказались единственными, кто пришёл встретить корабль.

— Пойдёшь со мной или останешься? — окликнул Аль.

— А куда? А где цветы?

— Цветочные поля там, за теми холмами, — махнула рукой девчонка. Старичок рассеянно улыбался и будто бы витал мыслями в своём далёком мире, а девочка то и дело останавливала взгляд на водянике — видно, ей ужасно хотелось понять, что это за странный гость такой?..

Из-за холма вырвалась стайка ласточек — стремительных чёрных птиц. Они словно ждали ветра; а может, прилетели с ним или принесли — внезапный, пахнущий снегом и чем-то глубоким и тайным. Одна, похожая на тёмную звезду, птица едва не задела волосы Аля; он вскинул руку, и тогда ласточка мгновенно развернулась; водянику почудилось, будто ей не пришлось даже описывать в воздухе дугу: она ударилась обо что-то невидимое и, возвращаясь, снова молнией пронеслась над пальцами мальчика.

— Аль, — прошептал Брэндли. — Это ласточки. Ты же их помнишь?

* * *

Как шёл к башне, я не запомнил. Не знал, который был час, и не обратил внимания, встречались люди на пути к вершине Холма или нет. Я взял с собой летучку, но если бы меня спросили, поверил ли я в то, что загадочный слуга Мастера больше не станет предъявлять права на неё — я бы только пожал плечами.

Если говорить правду — самая тайная, самая волнующая мысль была о Нимо.

Наверное, у Нимо есть своя летучка — мне трудно поверить, что высший Мастер не достал бы для него летучку. Но в голове сами собой придумывались всякие ситуации — например, Нимо почему-то не может сам летать. Может быть, он боится высоты? Так ведь бывает, и ничего ужасного, нужно только, чтобы рядом оказался тот, кто не будет насмешничать и упрекать, а просто покажет, как это здорово — летать! Если нужно, я приделаю к летучке верёвочную страховку, как и положено, вообще-то, по правилам, чтобы случайно не выпустить летучку из рук. Мы уйдём далеко на косогоры, где никто не видит, и будем вместе сбегать с поросших мягкою травою склонов. А потом… Нимо однажды оторвётся от земли, и глаза у него будут счастливые-счастливые. Горячий ветер поднимет нас, и мы полетим рядом… а потом возьмёмся за руки — я ведь могу летать, держась за летучку одной рукой!

А может быть, Нимо не отпускают летать одного далеко? Если я покажу, как замечательно умею управлять летучкой, старый Мастер отпустит нас в дальний поход на несколько суток вдвоём. Мы соберём рюкзак и будем лететь, пока солнце не сядет, а едва оно коснётся горизонта, поднимемся ещё выше и увидим, как оно раскрасит облака. Потом отыщем уютное местечко и устроимся на ночь в какой-нибудь пещере в горах или на берегу ночного озера. Хорошо бы полетать и ночью, и ещё — встретить рассвет; но это случится в другую ночь, потому что сначала мы устанем с непривычки…

Потом я подумал, что у Нимо может оказаться обычная летучка, не такая, как у меня. Ведь я ни разу не слышал, чтобы где-нибудь существовали летучки, с которыми можно делать такие удивительные вещи…

И тут я замер. Простая и очень неприятная догадка ударила, словно камень, упавший с мостика. Моя летучка — она на самом деле принадлежит Нимо. И её дали зачем-то мне. Но почему?! На вид Нимо никак не старше и не тяжелее меня, он запросто мог бы летать ещё года два наверняка. Может, так случилось, что Нимо потерял летучку или её у него украли, а теперь её нужно вернуть, но Мастер и Нимо не хотят меня огорчать и пытаются сделать это деликатно?

На миг захотелось заплакать, когда представил, что летучки у меня не будет. А если ещё окажется, что Нимо и Мастеру я совсем не нужен… Верну летучку, они поблагодарят, даже подарят что-нибудь в утешение — пусть даже другую, но самую обычную доску-летучку… И всё. Сказка кончится. Летать по-настоящему я уже не смогу. Останется — сбегать с холма или прыгать с мостиков и обрывов вот так, по-дурацки, как все эти нахальные, глупые пацаны, которым самое главное — повыделываться; показать, что они круче других.

Я ещё могу передумать, уйти. Никто не говорил, даже не намекал, что летучку надо отдавать. Просто унести её и спрятать, пока не выясню наверняка, зачем я понадобился Мастеру.

Но теперь я уже стоял у калитки сада, надо мной протянулась тень башни, и я знал, что не поверну назад. Несколько секунд я, задрав голову, смотрел на башню, словно пытался угадать, что там творится внутри. На самом деле, я не помню, о чём думал эти мгновения.

Калитка отворилась. Меня ждал Нимо.

Да, точно. Тогда я ещё не понял, а теперь знаю — он как-то угадал, что я приду, и ждал.

— Аль? — спросил он очень тихо, почти шепотом. — Ты… входи.

Взгляд у него был каким-то странно сосредоточенным. Словно он хотел увидеть во мне что-то очень важное, но боялся оказаться невежливым, и поэтому отводил глаза — и снова…

А на летучку он даже не взглянул. Будто не заметил даже.

Я переступил порог и увидел мёртвую ласточку.

Она лежала у самого края дорожки на ярко-зелёной траве. Мне вдруг стало так страшно, что я вздрогнул — словно прислонился к ледяной стене.

Эта ласточка… она была… я на миг представил мальчишку с летучкой, который почему-то упал.

— Что с тобой? — напряжённо и звонко спросил Нимо. И протянул руку, но не коснулся меня — пальцы замерли, хотя я почувствовал даже их тепло.

— Тут… — Я охрип. — Ты не видишь?

Нимо покачал головой.

— Почти ничего не вижу. Это всё лебеа. У нас кончился порошок стэнции, а без него…

— Стэнции? Это лекарство? Тебе нужно достать лекарство? Разве Мастер не знает? Давай, я сбегаю… слетаю… А если Мастер напишет записку, что от него — будет, наверное, ещё лучше?

— Аль, ничего… Лебеа — не болезнь. Я привык — это уже много лет. Много-много лет. Стэнции нет здесь… нигде. Мы искали.

— А что это, Нимо? Это…

— Это такие цветы. Они не растут по эту сторону Океана.

Тишина сделалась страшной.

— Мальчики! — окликнул Мастер. Он стоял на пороге башни. — Вы оба тут? Что-то случилось?

* * *

— Нинье… Ну, то есть Мастер… Он не полностью слепой. Он просто плохо видит.

— От старости, — ласково и всё-таки как будто чуть встревоженно засмеялся Мастер.

— Не от старости, — строго сказал Нимо. — Не надо Алю говорить неправду. Ты же испытывал на себе заменители стэнции и ещё всякую сомнительную магию вдобавок. Из-за чего у тебя испортилось зрение, теперь даже Троготт наверняка не скажет.

Старик опустил голову. Нимо коснулся меня — и тут же отдёрнул ладонь.

— Аль… Ты должен сразу узнать. Невыносимо будет потом… и сейчас… обманывать тебя.

— Что ты оттуда? Из-за Океана? Вы прилетели тогда, на кораблях, да? Я догадался…

— Не только это, Аль… Это даже не главное, не важное.

Он замолчал. Сжал губы, отчего лицо стало такое… я бы решил, что забавное, если б не всё это. Он был такой… странный. А глаза — серые, большие, такие живые, я бы ни за что не поверил… Он закусил губу, и я отвёл взгляд — всё-таки нехорошо так пристально разглядывать человека, если он тебя не видит.

— Я последний ветряной маг, Аль. Из тех, что прилетели с Волной. Последний настоящий.

— А другие? Те, что сейчас летают на кораблях?

— Они взрослые. Взрослые не могут так чувствовать воздух, не могут говорить с ним. Они всего лишь управляют примитивными приборами и амулетами с накопленной силой. Они, по правде, вовсе даже не маги.

— Но это же… что плохого, Нимо?

— Ветряной маг должен летать и сам, Аль. И он должен оставаться ребёнком. Всегда. Поэтому там, у нас, на Островах, тот, кто… оказался ветряным магом, может принять Букет Лебеа — это такой сложный состав из трав, минералов… Но девочкам и взрослым, даже если они маги, его пить нельзя — они умирают. А мальчики… перестают взрослеть. Только у Лебеа есть ещё одно плохое свойство — от него постепенно пропадает зрение. И Лебеа нужно выпить только один раз, а стэнцию — траву-противоядие, для того, чтобы глаза продолжали видеть, — надо принимать каждый месяц. — Он прерывисто вздохнул. — У меня был большой запас. Хватило на семь лет. А потом…

— Нимо…

— Я теперь даже не помню, когда я родился, Аль. Я нарочно не считаю время, чтобы… Потому что я никогда не чувствовал себя взрослым. Мне кажется, время застыло и превратилось для меня в один бесконечный день… или теперь ночь. Я никогда не понимал взрослых и почти не участвовал в их делах и разговорах. Только ветер, и небо, и корабли, и ещё вот Нинье… Он с другого корабля, он спасся, потому что ветер его подхватил и не дал разбиться. Но он не пил Лебеа…

— Это был один из первых моих полётов, — грустно улыбнулся Нинье. — Как у вас говорят — практика… Нимо, я хочу признаться тебе хоть теперь…

— Что?! — Нимо вскинулся, изогнув брови. — Что? Ты…

— Я пробовал… Чуть-чуть. Но было уже поздно. Прошло четыре года после Волны, когда я понял, что должен решиться. Это было жутко… страшнее, чем риск… умереть от Лебеа. Помнишь ту ночь — ты думал, у меня лихорадка?.. Потом я сказал себе, что, может, всё к лучшему — как бы мы жили тут? А теперь я стал Мастером Тогородором, и…

Нимо наклонился, спрятав лицо в ладонях.

— Нимо…

— Уйдите! Дайте, я хоть пореву…

Мастер виновато отвернулся, отступил. А я… я не мог. Всё слишком быстро и сильно менялось, и минуту назад я не знал, кто такой Нимо — мальчик или… непонятно кто. Но сейчас… Я тронул короткий рукав его рубашки… странно, именно сейчас почему-то заметил, какая она необычная — я не видел у наших ребят ничего похожего.

Нимо поднял лицо. Клянусь, я понял: на какой-то миг что-то случилось у него с глазами — он увидел меня! Он округлил рот, и словно хотел вскрикнуть, и схватил меня за плечи… и глаза у него стали большущие, как…

А потом волшебство исчезло.

Он выдохнул и приложил ладони к глазам. И улыбнулся.

— Вот ты какой… Я… запомню. — А потом добавил: — Значит, ещё можно…

У меня тогда первый раз мелькнула эта сумасшедшая мысль…

* * *

— Считается, Островов за Океаном больше нет. Теперь про это сочиняют легенды, даже наши, кое-кто… будто боги уничтожили Золотых магов за их эксперименты с подземным огнём. Я в это не верю, я вообще не очень-то верю во всяких богов, которым молятся… Это у нас наследственное. — Нимо улыбнулся.

— Что?

— А, ну это… не верить священникам.

— А твои родители? Они… остались… ты не знаешь, что с ними?

Нимо закрыл глаза.

— Я… их не знаю.

— Но ты же говорил, что… Прости…

— Я тебе расскажу… потом. Чуть позже.

— Ладно. А ваши корабли… Никто не пробовал вернуться?

* * *

Они вошли в маленький домик на берегу ручья, текущего меж холмов. Сильно запахло яблоневым деревом. Финетта открыла дверцу высокого и узкого шкафа, похожего на башенку или напольные часы. А за нею оказалось множество совсем уже крохотных дверок; в лицо водянику пахнуло прохладой, как будто из шкафа сочился сквозняк. Финетта, встав на цыпочки, достала из самого верхнего отделения мешочек.

— Это золотая, — и подала Алю. Достала второй. — Синяя. В этом году — необыкновенной глубины. Даже дед удивился, правда, де?

Старик тихонько засмеялся. Улыбнулся и Аль, погладил мешочки ладонью, передал Брэндли. Водяник, обмирая, принял сокровище. Мешочек обычной пыльцы из Долины стоит огромных денег. А эта…

— Аль, — сказала Финетта. — И ещё… возьми.

Откуда-то — Брэндли даже не уловил, в какой миг, — на её ладошке появился маленький мешочек, этакая ладанка на шнурке. Аль протянул обе ладони — они чуть заметно дрожали.

— Она… — Мальчик облизнул губы. — Белая?

— Ага.

— Финетта… — Она приложила пальцы к его губам.

* * *

Дзынь знала — за нею следят. Знала вчера, знала позавчера. Но позавчера ей не было дела до чьих-то глупостей (а разве не глупость — следить за ведьмучкой?)..

Позавчера Дзынь ещё пыталась следовать первой идее — разыскать место, где из мальчиков делают странных существ, управляющих ветром. А мальчики при этом становятся слепыми. Её не удивляло, что такое место окружено плотной завесой тайны, — но не бывает таких тайн, которые человечины могли бы уберечь от ведьм, если те возьмутся за дело всерьёз. Мудрые человечины это знают и не станут зря кочевряжиться. А для дураков у ведьм есть много ключиков…

Вчера вечером она отыскала человека, к которому сходились все самые важные, невидимые и тонкие нити власти в Городе-на-Холме. Человек этот жил в небольшом доме поблизости от ратуши, был не старым и не молодым, лицо носил неизменно спокойное и благообразное, улыбался встречным детишкам, рассыпая тоненькие стрелочки морщин вокруг внимательных глаз. Ух, и глаза у него! Ведьмучке они нравились, и она же испуганно отвела взгляд, опасаясь, что не удержится, застрянет в них подольше, а тогда выбор простой — или убраться подобру-поздорову из Города несолоно хлебавши, или выпить эту человечину немедленно, сразу.

Следить за главным человеком оказалось интересно. В городе всё необычно — тут легко спрятаться, но легко и попасться. Ведь каждый миг из-за угла выныривает какая-нибудь очередная неожиданная человечина, в тёмных с виду оконцах поблёскивают глазцы бдительных старушек и любопытных детей. Открываются и закрываются двери. И происходит ещё куча разных неожиданностей, которых в Болотах и даже в лесу, как казалось ведьмучке, гораздо меньше.

Предугадать всё это было невозможно. Не стоило даже тратить на это время, и Дзынь просто представила себя маленьким юрким зверьком в чужом лесу, чьи единственные защитники — быстрота и незаметность. Дзынь скользила по улицам из тени в тень; встретив чей-нибудь удивлённый взгляд, застывала неподвижно, пока любопытная человечина протопает мимо. Прохожие очень скоро забывали, что же привлекало их внимание, а Дзынь забывала о них ещё быстрее.

Интерес к «главному человеку» у Дзынь появился неожиданно — человек этот попадался на глаза ведьмучке и прежде, но по-настоящему она зацепилась за него на площади перед ратушей, поджидая там хоть кого-нибудь «важного», значительного. Человек вышел из своего домика с корзиной, накрытой белой холстиной. Вопли и беготня ребятни, катавшейся на «колёсиках» затихли. Многие, особенно младшие, побросали дощечки и подбежали к человечине. Тот молча поставил корзину на мостовую, повернулся и ушёл, захватив холстину с собой. Детишки, как стайка разноцветных птиц, набросились на корзину, расхватывая из неё какие-то штуковины, — и тут же принимались жевать. На мордочках всех участников странного пиршества Дзынь видела такое наслаждение, что немедленно подошла к одной девчушке.

У девчушки в розовом сарафанчике в каждой руке было по пирожному. Заметив Дзынь, она протянула одно ведьмучке. Дзынь удивилась — наблюдая за человековскими детьми, она привыкла, что те не очень-то любят расставаться с добычей, будь то игрушка или лакомство.

— Я не хочу есть, — сказала Дзынь.

— Ты — приезжая! — уверенно заявила девчушка. И откусила от пирожного из другой руки. — Ужасно вкусно!

— Зря, — сказали сзади. Это был мальчик, постарше девчушки раза в два. — Никто не знает, когда Слон снова испортит столько.

Дзынь поняла, что мальчик — брат.

— Это — испорченные пирожные?

— Ага, — кивнул мальчик. — Но это Слон так говорит. Он говорит, что они немного слаще, или немного суше, или орехи чуть горчат. Но все знают, что ни в одной кондитерской ни за какие деньги не купишь таких обалденных сладостей, как те, что раздаёт Слон, если ему взбредёт в голову, будто они получились неудачными.

Дзынь покачала головой — действительно, удивительно.

— А кто он вообще такой, этот Слон?

— Аптекарь и кондитер городской управы. Он делает свои порошки и сладости только тем, кому захочет.

Ведьмучке стало интересно…

Она принялась следить за домом Слона. И примерно тогда же всерьёз обратила внимание на то, что за нею тоже наблюдают.

Это было… захватывающе. Никто никогда не играл с ведьмучкой в такую игру. Пожалуй, Дзынь была не прочь растянуть её надольше, и тут желание поиграть сталкивалось с желанием разгадать тайну Аля. Если Дзынь выведает, почему ветряной маг перестал видеть, наверное, найдётся способ вернуть ему зрение. Любой колдун понимает, что самый правильный и надёжный способ отменить какое-либо действие — это проследить всю цепочку; от самого начала, первого толчка, ставшего причиной.

Дзынь могла бы спросить у Аля — но не хотела, чтобы он догадался о планах ведьмучки. Аль умный. Обмануть его будет непросто. Но был ещё один способ узнать всё, самый легкий, самый надежный, самый… Думая об этом, ведьмучка начинала дрожать, и горячие волны пробегали по телу, а потом горло пересыхало. В такие минуты она могла с собой не справиться. Нужно было не поднимать глаз. Но и не зажмуриваться — это тоже опасно, потому что можно соскользнуть в то место, которое нечаянно представишь. Особенно, если рядом окажется ручей или колодец… или даже подземная река.

— Господин С… Одоринус!

— Да? — Голос Слона. Удивительно тихий, и при этом — чистый, словно он поёт шёпотом.

— Вы можете посмотреть, что с моим Топиком? Со вчерашнего дня не ест ничего и лежит… — Этот голос — девчоночий. Дзынь слушала, распластавшись на крыше; потом Слон-Одоринус и девчонка с пёсиком на руках вошли в дом, а ведьмучка через форточку перебралась в соседнюю комнату, несколько секунд сосредоточенно искала способ не только подслушать, но и подсмотреть; наконец шмыгнула на чердак и пальцами, впиваясь в доски, как в глину, чуть-чуть раздвинула потолок в углу. Щель получилась совсем крохотная, всего лишь маленькому паучку пролезть…

В комнате был полумрак. Дзынь подумала, что светлее здесь не бывает вообще никогда. Тяжёлые занавески оставались полураздвинуты, но свет, проникавший сквозь стекло окна, казался каким-то мутным, словно преодолевшим плотный дымовой полог.

— Положи его в этот ящик, — велел Одоринус. Девчонкин пёсик недовольно тявкнул. — Становись сюда, к стене.

Вместо того, чтобы лечить собаку, Одоринус занялся девочкой. Он взял её запястье и кончиками пальцев легко провёл от ладони к локтю. Потом так же нежно, едва касаясь, тронул шею — там, где билась едва заметно артерия. И быстро, даже мгновенно наклонился…

Ведьмучка задохнулась от удивления — такой быстроты она не ожидала, не могла объяснить и не могла простить. Дзынь смотрела во все глаза, ей хотелось перепрыгнуть в другой угол, чтобы лучше разглядеть, понять, что происходит, — и чувствовала, что именно в тот момент, когда она прыгнет, Одоринус совершит самое важное…

Он выпрямился. Махнул рукой, словно вытирая губы. Дзынь впилась взглядом в девчонку — конечно, Одоринус не мог быть вампиром, но ведь что-то же он сотворил сейчас?

Глаза девочки ещё больше удивили Дзынь — казалось, она видит нечто недоступное, далёкое, светлое, как сон. Или… вспомнила о чём-то, таком волшебном и приятном, и теперь стоит, заворожённая, оцепеневшая…

Одоринус отвёл девочку к дивану и легонько толкнул, чтобы она села. Потом… Дзынь почудилось, он достал из рукава какой-то сверкающий камень. Открыл шкафчик в стене и спрятал камень в шкатулку. Потом занялся пёсиком.

…-Ничего страшного, вот это нужно добавлять в еду или в питьё два раза в день по десять капель. Уже завтра он будет бегать, как ни в чём не бывало, но капли давай, пока не кончатся, чтобы выздоровление было полным.

— Спасибо, господин Одоринус! До свидания!

На залитой солнцем улице девчонка сделалась совсем обычной — казалось, она не помнит ничего из того, что очаровало её несколько минут назад.

Одоринус… Он смотрел ей вслед… То есть со стороны это так казалось. На самом деле Одоринус уже забыл про девчонку. С ним что-то происходило — для ведьмучки это представлялось так, как будто Одоринус изнутри превращался в другого человека.

И, забыв об осторожности, Дзынь забежала вперёд и заглянула ему в глаза.

* * *

— Входи, Троготт.

— Я не один…

— Слышу, слышу… Садись, девчушка, или, если хочешь, стой, как тебе больше нравится… Маленькая ведьмочка, так ведь? Как славно…

— Чего вам тут «славного»? Думаете, мозги мне закрутите? Вот щас выпью тебя, хрыч старый, и выплюну! Чего вы тута с детьми творите?

Старик беззвучно затрясся от смеха.

— Троготт, дорогой мой, какое чудо! Девчушка, подойди, прошу тебя! Выпей меня…

Дзынь, зеленея от бешенства, встала перед стариком, и…

— Ты слепой, что ли?! Чёртова берлога…

— Да не злись ты так, милое дитя! Скажи, что тебе нужно — неужели же тайну лебеа? Или ты решила, будто Троготт делает с детьми что-то дурное?

— Мне плевать на ваши тайны… Аля вы ослепили?

— Он. — Старик вытянул длинный, костлявый палец в сторону Троготта-Одоринуса. — Выпей его, деточка, уничтожь поскорее, ибо надоел он мне, оборотень несчастный, почти так же, как сам я себе…

— Кто-то из вас врёт… — прошипела ведьмучка. — Вроде есть враньё, вроде нету… Зачем играетесь, Большую Ха позову — худо вам будет!

— Смех у нас, ведьмочка, милая, смех сквозь слёзы… Потому как плакать мы устали; давно устали, тебя тогда на свете не было… Так что не лжём мы, но говорить по делу разве возможно, когда ты так ненавистью пыхаешь? И тайн у нас страшных нет, хоть и не показываем мы всем нарочно, кто мы есть…

— Вы — Бродяги?! Из-за Океана?

— Из-за Океана, да. Только бродяжили не мы, другие, я их и след потерял. Давно уже…

— Аля зачем искалечили?

— Госпожа ведьма, поверь — чем хочешь, поклянусь; что пожелаешь, сделаю, чтоб поверила, — его это был выбор, осознанный и нелёгкий, но ни я, ни Троготт подталкивать в том его не смели. Нет у нас другого пути к Островам… и поздно, слишком поздно мы это поняли.

— Ты… Ты мне это про чего говоришь? Что, Аль вроде как тоже ваш?!

— Наполовину. Он не от наших женщин… Мы ведь пробовали вернуться… но оказалось, что не хватает сил… Из тех, кто способен противостоять Великому Западному ветру, с нами остался только Нимо. Но нужен был ещё один — Нимо не выстоит много суток подряд. А из местных детей силу Лебеа не смог принять никто…