Журнал «Вокруг Света» №11 за 1972 год

Вокруг Света

 

Трасса уходит за горизонт

На востоке Башкирии строится новая железная дорога. Когда от Белорецка до Чишмы пойдет первый поезд, оформление Южно-Сибирской магистрали будет закончено.

Высок, крут правый берег речки Кадыш. Ноги скользят на мокрой траве. Но делать нечего. Как сказал мастер Голуб, только оттуда, сверху, можно будет рассмотреть все.

Наверху пристраиваюсь за поваленными деревьями, как за бруствером, оглядываюсь — отошел ли на положенное расстояние? Вчерашний вечер научил кое-чему. Вчера вроде бы всю катушку с магистральным проводом, раскрутил взрывник Володя Шевченко, скорым шагом уходя от горы. Пристроил свою машинку на обочине проселка так далеко, что я решил — ничего не увидим. А ударил взрыв — пошел сверху камнепад. Перекрыв грохот, Шевченко рявкнул: «Да не в аппарат — на небо гляди! На небо!» И сам сидел на корточках, задрав в напряжении голову. Дымное облако быстро сползало в сторону, открывая заходящее солнце и светлую голубизну. И тут вдруг в зените возникло жутковатое, томительное жужжание. Казалось, низкий вибрирующий звук висит на одном месте, не приближаясь, и мы принялись лихорадочно вертеться, пытаясь определить, откуда грозит нам это невидимое нечто, пока не услышали, как две запоздалые глыбы известняка с чавканьем вонзились в соседнее болотце. «Вот так-то...» — назидательно пробурчал Шевченко, как будто он подстроил все специально с этими глыбами, и стал сматывать черные провода. Теперь руки у него вновь были заняты катушкой, и он не мог отереть пот, заливавший глаза. Владимир только встряхивал мокрым чубом...

Я осматриваюсь и вижу, что отошел, пожалуй, достаточно. Во всяком случае, мастер Голуб может быть спокоен. Но он стоит все на том берегу — лица уж не разобрать, только куртка знакомая, — и делает какие-то знаки. Да смотрит время от времени через плечо — справляется ли Шевченко и как там дела с грозой?

С трех сторон грозовой фронт обложил Березовую, надвигается неумолимо, бьет в землю толстыми ослепительными столбами молний. Тут уж лучше держаться подальше от взрывчатки и детонаторов. Но нет выхода у взрывников — ударная комсомольская стройка ждет, а грозы раз по десять на день гремят над Белорецком и окрест. Лишь изредка выплывает над лесистыми увалами чистое солнце, но тотчас догоняют его из-за Уралтау и Магнитогорска тяжелые тучи с космами дождя. Как заколдованный, этот окраинный уголок Башкирии притягивает целый месяц дожди и грозы.

Быстро двигается Шевченко по цепочке скважин, набитых взрывчаткой, увязывая хитрыми узлами концевики, торчащие из земли, с магистральным детонирующим шнуром, и даже отсюда, издалека, видно, как темна и мокра на спине его синяя рубаха — скважин-то несколько сотен!

...Он приехал в Белорецк под Новый год, когда еще почти никто и слыхом не слыхивал о новой стройке. Разве что изыскатели знали в мельчайших подробностях, как и зачем пройдет новая железная дорога: Белорецк — Чишмы. А с изыскателями знаком он не был. Это уже потом, весной, прочел в одной из газет, что, когда от Белорецка до Чишмы пойдет первый поезд, оформление Южно-Сибирской магистрали будет закончено. Европейская часть страны будет связана с азиатской еще одной линией. Путь от Магнитогорска, Белорецка, Сибая в центральные районы страны сократится на пятьсот километров. И там же он нашел для себя объяснение, почему строительство дороги объявлено Всесоюзной ударной комсомольской стройкой: в короткие сроки предстояло проложить сложнейшую трассу. Она должна преодолеть Уральский хребет, два горных перевала. Надо возвести десяток с лишним мостов, пробить длинный туннель...

В январские дни Шевченко сначала пришлось на время забыть свою главную профессию. Недоставало людей. Владимир помогал рубить просеки, трелевал лес. Пни в мерзлой земле сидели, точно бетонные сваи. Оставив трелевочный трактор, Шевченко носился по просеке с мешком взрывчатки. Шестьсот граммов аммонита под пенек оказывалось достаточно. Только приходилось тратить массу времени: заложишь ВВ, подожжешь шнур — ив сторону, жди взрыва. Снова возвращайся к следующему. Однако скоро навострился: штук по семнадцать зарядов распределит под пнями, выпустит хвостики шнура и скачет по снегу, поджигая один за другим. Потом пришли буровые станки на тракторном ходу — бурить скважины под взрывчатку, а мастера-бурильщики еще задерживались. Владимир принялся бурить сам, благо был обучен и этому ремеслу. Затем подтаскивал сорокакилограммовые мешки с аммонитом, заряжал скважины, взрывал. Ему нравились зимние взрывы, когда над заиндевелыми лесами, вспарывая тишину, поднималось стремительное белое облако, а уж его пронзали черные смерчи раздробленной земли и камня. На глазах исчезали холмики и пригорки. Трасса будущей дороги, еще далеко не ровная, вся в глыбах разбитой обмороженной земли, но зримая и четкая посреди снежных пространств восточной Башкирии, черной лентой оставалась за спиной взрывника...

С приближением весны оживала, разворачивалась стройка во всей своей масштабности: шла техника, у железнодорожной станции рос поселок строителей, прибывали отряды добровольцев со всех концов страны. А взрывникам распутица прибавила забот: выберешься из города — ни пройти, ни проехать. Одни вездеходы и проползут, пожалуй. Скважины, что успели пробурить до подступившего тепла, заплывали жижей и талой водой. Приходилось каждую затыкать пробкой, а штук их — тысячи. Надеялись на лето, лето для строителей и для взрывников — лучший сезон. И вот оно пришло, с проливными дождями и грозами.

...Приглядывается мастер Голуб к грозной, черной туче, мечущей молнии. Совсем уж она рядом. Не успеть Шевченко одному! И хоть сейчас надо бы мастеру от греха подальше обежать самому гору перед взрывом, проверить оцепление — присоединяется он к взрывнику и тоже вяжет узлы. Так бок о бок, кланяясь до земли, они движутся по склону горы Березовой и исчезают в роще. Остается лишь последний грузовик взрывников — кто-то торопливо забрасывает в кузов бумажные мешки с неиспользованным аммонитом. Но вот и он, наконец, медленно ползет вверх по просеке и исчезает за перевалом.

Непривычно тихо и безлюдно становится на горе и в долине речки. Только вдали, на шоссе, видно движение — бегут самосвалы, бензовозы, цистерны с молоком, огромные МАЗы-лесовозы волокут пачки хлыстов. Проносится на запад вездеход изыскателей, и маячит в железном кузове знакомая фигура инженера-геолога Бориса Петровича Кузнецова, сухощавого, обожженного солнцем острослова, балагура и бедового рассказчика, с неизменным беретом, лихо зацепившимся на макушке. Поближе к базе, к селу Серменеву, подтягиваются сейчас изыскатели, съезжаются их машины, груженные рейками, мерными лентами, топорами, теодолитами, молотками, мешками и мешочками с образцами пород. От полузабытых башкирских сел, спрятавшихся в девственных лесах, от речных обнажений, осыпей, карьеров собираются изыскатели к своей походной дощатой кухне, где уже ждет их ужин и неторопливый вечерний разговор, а из-за забора, встав на задние лапы, глядит с умилением и слушает соседский пес, делая вид, что ему тоже кое-что известно о пикетах, мостовых переходах, скважинах и о трассе новой дороги вообще.

...Полным-полнехонек машинами старый тракт. Он карабкается на Березовую, а наверху незаметно и без помех пересекает трассу будущей железнодорожной магистрали. Нет еще пока здесь никакой магистрали, тракт же живет уже века.

Двигались по нему в старину на уральские заводы обозы с солью и хлебом, а встречь ползли телеги с металлическими, каменными и деревянными изделиями искусных мастеров Урала. Долог и труден был путь, но не длинней, чем на барках по петлям реки Белой, вниз, вниз, к великой реке Волге. Горно-лесной район Башкирии, переполненный железными рудами, доломитами, кристаллическими сланцами, огнеупорными глинами, был надежно укрыт, отрезан непроходимыми чащобами. Редкие дороги и тропы пробивались в суровых просторах, через хребты, буреломы и порожистые реки.

Строители железных дорог тоже не решались вторгнуться в этот район. Пути побежали мимо, по краю, выискивая равнины. От Уфы к горе Магнитной дорога пошла по длинной обегающей дуге. И лишь от Магнитогорска к Белорецку, к центру башкирской черной металлургии, была пробита широкая колея. Здесь она обрывалась. Дальше, точно робкий разведчик, шла узкоколейка, по которой неспешно двигались игрушечные составы. Южно-Сибирская магистраль кончалась в Белорецке тупиком, так и не добравшись по прямой до столицы Башкирской автономной республики. Чрезвычайная сложность инженерных решений, которых требовала будущая магистраль, и иные заботы страны до поры отложили воплощение давнего замысла.

Но пора пришла. Башкирская земля покрылась лесом буровых вышек. Развивающейся быстрыми темпами республике нефти и химии срочно требовались новые современные пути сообщения с центром страны и Сибирью. Страна остро нуждалась в башкирской нефти, лесоматериалах. От Белорецка до Чишмы и от Чишмы до Белорецка работали партии изыскателей. Контуры будущей стройки все яснее и яснее просматривались на листах ватмана и кальки...

Пустынны улицы и дома деревушки Нижний Кадыш. Все население переминается за дальней околицей, терпеливо ждет под бдительным наблюдением взрывников из оцепления. Замерли далеко внизу бульдозеры, бетоновозы, автокраны. Молчат буровые станки, не пускают к небу удушливые облака известняковой пыли. Пыль давно осела на окраинные березы, выстлала просеку белым рыхлым покрывалом. Скоро ударит по ней уничтожающий дождь.

Наверное, он уже вовсю шумит над улицами Белорецка и над поселком строителей, полупустым еще в этот рабочий час, где у конторы СМП-552 бродит потерянно, проклиная небесные хляби, в клеенчатой мичманке машинист путеукладчика Владимир Сударкин и говорит разные нехорошие слова, потому что такая погода ему в новинку и непонятна. Он работал на дорогах Кунград—Бейнеу и Володарское — Кокчетав и ничего похожего не видел. Сударкин каждый день караулит у конторы начальника СМП, на что-то надеясь, хоть и знает, что надеяться не на что и начальник подтвердит то, что сказал еще утром и две недели назад: укладывать звенья не будем. Да Сударкин и сам догадывается — куда же здесь класть? Старая укатанная дорога, в сушь твердая как железо, раскисла точно кисель. А полотно, что уже отсыпано мехколонной на первых километрах? Проглотит в миг и шпалы и рельсы! Сударкин месит сапогом грязь и без интереса глядит, как веселая ватага парней в форме студенческих строительных отрядов, в кедах и ботиночках шлепает по площади к конторе. «Самолет, что ли, пришел?» — размышляет Сударкин и завидует студентам: сейчас на машину и в лагерь, и тут же окажутся при деле. Он встречает у конторы не первую группу — из Куйбышева, Москвы, Ленинграда, Киева, из Уфы и Магнитогорска — и знает, что студенческий отряд на Всесоюзной ударной стройке сводный и правильно называется «Союз». В другой раз он бы с удовольствием поболтал со студентами, а сейчас неохота — обивай под дождем пороги! Сударкин, стесняясь деловитых парней, заворачивает за угол и заглядывает в окно штаба комсомольской стройки. Транспаранты на месте: «Наш паровоз, вперед лети!» и еще один какой-то. Все это для торжества, когда ляжет на полотно первое звено, и уложить его должен Сударкин. Эх!

Он вспоминает, что ему предстоит уложить в этом году тридцать километров пути, и безадресно серчает: «Положишь тут...» А потом, истомившись, бредет к своему красавцу путеукладчику, что стоит готовый к победным делам, но пока вроде без толку занимающий место на ровненькой насыпи, как на выставке. А по пути с удивлением замечает, что первое звено уже уложено... И даже один из костылей выкрашен алюминиевой краской, а на рельсах сидит бригада путейцев, учинившая такой нахальный произвол, и сладко улыбается, потому что знает, кто такой Сударкин и что ему было предначертано. «Ничего, — думает машинист, успокаивая себя. — Лозунги-то на месте...» Он проходит мимо путейцев без задержки и залезает в холодную кабину своего укладчика. Глядит вперед сквозь залитое дождем стекло, глядит, как, мягко закругляясь, уходит через зеленые поля к горизонту его очередная дорога.

...Из лесу, перепрыгивая на всем ходу колдобины и канавы, вертя головой, выскакивает мастер Голуб — все-таки решил сам напоследок обежать территорию. Проверка нелишняя. Накануне все уже было готово к взрыву, оцепление грозно помахивало красными флажками, отгоняя подальше любопытных. И вот когда Шевченко готовился нажать на кнопку и сирена взвыла в последний раз особенно пронзительно и противно, из тальниковых зарослей, из непролазной чащи вывернулась подвода с бородатым мужичком. Ближайший взрывник из оцепления так был сражен удивлением — сам прочесывал каждый метр! — что только спросил, заикаясь: «П-папаша, ч-что везешь?» Мужичок удивился еще более: «Так голыш на баню. Нельзя, что ли?» — и с опаской поглядел на красный флажок.

Голуб педантично заглянул в каждую избу деревни, нырнул в палатки строителей на берегу Кадыша и опять бросился вверх по склону, точно за ним гнались. Завыла сирена. На шоссе уже движения не было — взрывники перекрыли дорогу. Старый тракт замер, словно прислушиваясь: что это творится на кудрявой горе?

Земля на склоне Березовой разверзлась в полной тиши. Высоко вверх ушли черные стрелы, и под ними ударило короткое злое пламя. И тут же грохот покатился над долиной, упруго отскакивая от склонов и снова возвращаясь, ворча и вздыхая. А вслед за взрывом ударил уже гром настоящий. Потоки, будто дождавшись команды, ринулись вниз, и просека моментально исчезла в густой серой пелене дождя.

В. Арсеньев, наш спец. корр. Фото автора

 

Путь к Орхею

Охрана исторических памятников и произведений искусства стала государственным делом с первых же лет образования СССР. Памятники материальной культуры народов нашей страны стали достоянием всего советского народа. И создание сети национальных историко-культурных заповедников было бы немыслимо без взаимообогащающих усилий ученых всей страны.

1

— Павел, а легенды у тебя в Орхее есть? — Надо — будут. А тебе какие — про рабынь или за клады?

...Все было так же, как и десять лет назад и все эти десять лет. Так же лежали в углу разбухшие «абалаковские» рюкзаки, забиты окурками пепельницы, и присутственный диван (и он, наверное, тот же самый) хранил отпечаток чьего-то бездомного транзитного тела, которое он приютил на пару часов перед последним броском к экспедиции. По-прежнему несмело заглядывали в дверь экспедиционные неофиты, чистенькие, как нечитаные учебники.

Павел Бырня, как всегда, волновался, что кто-то обязательно опоздает к машине. («Отправление будет в пятнадцать ноль пять: пять минут на разгильдяйство; пусть добирается как знает!») И как обычно, когда машина была уже готова, выяснилось, что забыли какой-то вьючный ящик, а ящик заперт в комнате, ключ от которой неизвестно где, и ключ этот искали те самые полчаса, которых как раз хватило опаздывающему неофиту.

Затем Бырня, уже стоя на подножке, с привычной озабоченностью заглянул в кузов («Володя, бидон с керосином на твоей совести!»), и мы поехали в Старый Орхей.

...Тогда, десять лет назад, я впервые пробирался в молдавское село Алчедар — на раскопки Прутско-Днестровской археолого-этнографической экспедиции. Мне надо было найти доктора исторических наук Георгия Борисовича Федорова и напомнить ему о мимолетном обещании принять меня в экспедицию, данное в суматохе предэкспедиционных сборов в Москве. Комнаты археологов на последнем этаже монументального здания Академии наук в Кишиневе были еще заперты. «Поспите часок-другой, — кивнул на диван, целесообразно примостившийся в углу коридора, какой-то ранний научный работник, — может, кто из археологов и подойдет» Потом был недовольный мной Рафалович («Увидел тебя и подумал — опять какого-то маменькиного сынка на романтику потянуло»), были великолепные Балцаты — утопающее в абрикосах, черешнях и вишнях село, где обосновалась штаб-квартира экспедиции, и доктор наук в сиреневой маечке, с петроапостольским великодушием открывший мне врата в Алчедар («Пока поставьте его на переброску отвалов, послезавтра буду на месте — посмотрим»).

Как я работал в эти дни! С порученными мне отвалами я сражался, как Геракл с лернейской гидрой, — и победил. Облеченный доверием к приезду шефа соорудить лагерный погреб, я умудрился докопаться до грунтовых вод. Дождевые канавки вокруг палаток моим старанием превратились в труднопреодолимые крепостные рвы. Я прятал от начальника раскопа свои изодранные лопатой ладони, чтобы не возникло у него никаких сомнений относительно моего умения обращаться с этим безжалостным археологическим механизмом. Но только лишь после того, как Рафалович между делом сказал: «Рукавицы в хозпалатке, в третьем ящике», — мне стало ясно, что вступительный экзамен в экспедицию я сдал.

...Поглощенный сладкими воспоминаниями и укрощением керосинового бидона, я не заметил, как мы подъехали к Орхею. Раскопки начинались у самой обочины грейдера и четко намечали трассу будущей дороги. Это были так называемые охранные раскопки. Законом, действующим на всей территории Советского Союза, предусматриваются обязательные археологические исследования тех земель, что выделяются под крупные застройки — заводы, водохранилища, дороги. Прежде чем уйдет навечно земля под воду или бетон, непоправимо иссечется экскаваторами и землеройными машинами, прежде чем исчезнут бесчисленные дневные поверхности, археологи должны заставить эту землю рассказать все, что сохранилось в молчаливой памяти ее.

...Уже потом, в Москве, прочел я тезисы сообщения, подготовленного молдавским Обществом охраны памятников истории и культуры: «Руководствуясь Законом и некоторыми постановлениями правительства республики, мы не допускаем начала строительных работ без того, чтобы предварительно на участке не было проведено изучение археологического памятника как такового». Этот Закон берет под свою строгую, деловую, лишенную каких бы то ни было эмоций защиту не только памятники уже известные, видимые на поверхности, но и те, всего лишь возможные, что могут открыться при проведении земляных работ. Лишь после такого археологического исследования передается участок по акту «пользователям землей».

Я позволю себе процитировать некоторые конкретные факты, выборочно приведенные в тезисах: «Перед началом строительства Гиндештского комбината хлебопродуктов на выделенной площадке сектор археологии Академии наук производил раскопки стоянки палеолита; в Каушанах раскопаны два больших кургана на средства расширяющегося консервного завода; в Оргееве на средства межколхозного откормочного пункта проведено исследование трех курганов». И никого уже не удивляет это, казалось бы, несовместимое соседство в научных отчетах и сообщениях — комбината хлебопродуктов со стоянкой каменного века.

...Я помню неторопливые переговоры на высшем уровне в Алчедаре, которые велись между доктором наук и председателем колхоза, на чьих землях разведкой были обнаружены следы крупного славянского поселения. Дипломатическая платформа председателя была непогрешимо проста — мне надо кормить людей (и вас, археологов, между прочим), и просто нельзя мне, крестьянину, бросаться землей, годной под работу. И столь же неторопливо-рассудительны были слова нашего шефа о том, что не хлебом единым жив человек. И хотя оба понимали, что выход из положения есть, мало того, он уже потаенно известен каждой из договаривающихся сторон: археологи будут начинать свои раскопки лишь глубокой осенью, после сбора урожая, а председатель побережет эти земли весной от плантажного плуга, — как и полагается крепким, по-настоящему радеющим за свое дело хозяевам, они вели переговоры долго, уточняя в атмосфере дружеского и умного доверия все детали будущего неписаного договора. Это была конференция сторон, равных по своему полномочию перед историей. И когда на сбереженных колхозом землях была найдена первая в Молдавии древнерусская металлургическая печь, которая увенчала многолетние поиски экспедиции, в научной публикации с глубокой признательностью была особо отмечена заслуга колхоза...

2

Бырня откровенно гордился своей экспедицией. Он врезался в экспедиционные заботы, наслоившиеся за два дня его отсутствия, как ледокол в молодые льды, он разваливал их на несерьезные обломки, которые, в свою очередь, буквально на глазах истаивали естественной смертью. Такими раскопками действительно можно было гордиться. Семьдесят человек — шеренга за шеренгой — углублялись в землю. Первая шеренга снимала самый верхний слой и переходила дальше, на нетронутую целину. Следующая за ней углубляла на штык раскоп. Для спешной газетной информации общий вид раскопок можно было бы сравнить с лестницей, уходящей в Подземелья Истории. Шеренги, продвигаясь, оставляли за собой на вылизанной поверхности отдельные скопления камней, непонятные на первый взгляд, аккуратно подровненные возвышения — все то, что вскоре превратится в остатки древних очагов, землянок, строений Старого Орхея.

Старый Орхей — многослойный памятник. За этим понятием всегда скрывается хаотическое нагромождение врезанных друг в друга веков и культур, приводящее в отчаяние первых исследователей. Сейчас на археологической карте Орхея относительное благополучие. Отмечены следы стоянки древнекаменного века, остатки скифского и славянского городищ; безошибочно узнаются в раскопе слои древнерусского, золотоордынского и молдавского городов, раскопана и отреставрирована каменная цитадель XV века; примерно намечено, где стояла деревянная стена древнерусского города; на девятьсот метров прослежены мощные земляные валы и проведены обмеры средневековых монастырей, вырубленных в скале над Реутом, притоком Днестра, охватывающим с трех сторон Орхейский мыс.

...Святой в экспедиции послеобеденный час Бырня пожертвовал мне на экскурсию по Орхею. Мы прошли безлюдной по рабочей поре улицей Бутучен, красивого, по-молдавски опрятного села с разноцветными, до блеска ухоженными домами («Здесь хотят живой этнографический музеи учредить — в придачу к Орхею; здоровая мысль!»), и с гребня каньона, вырытого Реутом, неприметными каменными ступенями спустились ко входу в пещерный монастырь, венчающий весь заповедный орхейский пейзаж. Коричневая вода Реута была недвижна, а берег измят острыми овечьими следами. Библейская жара загнала овец под ненадежную тень скального монастырского навеса. У Бырни оказались какие-то свои хозяйственные разговоры с пастухом, сидевшим в позе праотца рядом со своим стадом. В одиночестве облазив таинственные пещеры со следами копоти — конечно же, древних костров — на сводах в тщетном желании простучать хоть какой-нибудь подземный ход, прокрутив в воображении неторопливые картинки из жизни монахов, согбенных пещерными сводами своих жилищ (легенды, наверное, были где-то рядом), я снова спустился к овцам. Мы легли с Бырней в траву и начали мечтать вслух.

...Нам виделся Орхейский заповедник уже во всем величии — двухэтажное (мы были скромны) прохладное здание музея с профессорским блеском витрин экспозиции и рабочим хаосом камеральных лабораторий. Нам виделись толпы туристов с глянцевитыми многоцветными путеводителями в руках, благоговейно выслушивающих экскурсоводов на многочисленных смотровых площадках. Мы спускались в раскопы, ибо не представляли себе этот заповедник без ежедневных, все расширяющихся археологических работ, а на бровке стояли в почтительном молчании туристы, ожидая появления клада. Сидели за уютным столиком кафе (уставленным, разумеется, напитками прохладительными) и заходили в сверкающие чистотой дворики Бутучен, где привычные уже к своей новой на старости лет работе ласковые бабуси объясняли нам вековую мудрость устройства крестьянского своего дома. Мы пили ледяную воду из колодца, скрытого в тени глинобитной башенки, украшенной изображениями скорбного месяца и хитроглазого солнца, — обычного, традиционного молдавского колодца.

Но долго мечтать Бырня за эти десять лет так и не научился. Он неожиданно вскочил и потащил меня к яме с обвалившимися краями, на дне которой лежали заросшие травой камни. «Пилоны караван сарая. Золотая орда. Уникум».

...Мы привыкли обращаться к жителям тех мест, где раскопками обнаружены исторические памятники, с просьбами и призывами хранить их, не разрушать, оберегать, ставим охранные знаки (иногда монументы целые), но как часто забываем о главном — о психологии тех, к кому обращаемся. Археолог видит в камнях, лежащих на дне раскопа, уникальный памятник, а случайный прохожий — лишь яму с беспорядочной кучей никому не нужных камней. Но никто никогда не тронет ни камня, если увидит, что сюда вложен человеческий труд, что эти камни — научная ценность, о которой помнят, над которой работают. Если бы тогда же, когда нашли эти пилоны, пришли сюда реставраторы, хотя бы наскоро, до дальнейших исследований, закрепили кладку цементом, уберегли их от разрушения, ни одного камня не было бы стронуто с места. Но реставраторы только в Кишиневе, их мало, а работ по всей республике невпроворот. И когда дойдет очередь до орхейских пилонов, может оказаться, что здесь уже делать нечего...

Все, что нужно для заповедника, должно быть у его директора. Он должен обладать возможностями и обязанностями премьер-министра и отвечать за все, что входит в понятие «Заповедник Старый Орхей»: за сохранность экспонатов и за текущие научные исследования, за своевременную реставрацию и размещение туристов за рекламу и состояние подъездных путей... «Да разве могу я сейчас сказать, за что потребуется отвечать в Орхее? Ведь аналогий такому памятнику нет нигде...»

Бырня вновь стал хозяином, человеком, не только гордящимся своей верховной властью над порученным делом, но и ответственным за дальнейшие судьбы его.

...Ну что ж, социологическую аксиому — уровень ситуации характеризуется уровнем претензий и требований — пока еще не отменил никто...

3

И, слушая эти претензии и требования, читая сугубо деловые фразы «об утверждении схемы функционального зонирования Государственного заповедника «Старый Орхей» и мероприятий по археологическому исследованию, реставрации, застройке и благоустройству его территории», обязывающие несколько министерств и ведомств республики провести конкретные, четкие, определенные работы, воспринимая все это как нечто само собой разумеющееся, трудно представить себе, что еще три десятка лет назад археологии Молдавии, по сути дела, не было вообще.

Когда в начале XVIII века тонкий политик, державный управитель и неутомимый собиратель древностей «господарь Молдавский» Дмитрий Кантемир создал капитальный труд «Описание Молдавии», в котором впервые были приведены полулегендарного характера сведения о заднестровских древностях, это была единственная — на полтора века вперед — серьезная попытка проникновения в историю этого края. Полтора века лишь отдельные увеселительные вояжи «в поисках бескорыстно любительских наслаждений» да случайные находки составляли фон исторической науки о заднестровских землях.

Правда, состоялось в 1898 году торжественное открытие Бессарабской губернской архивной комиссии, которая по декларациям своих создателей должна была вести археологические исследования, — но вся деятельность ее состояла в длительных заседаниях, наполненных красивыми сообщениями о пользе подобных исследований.

Правда, даже случайные находки, сделанные во время крестьянских работ, вызывали интерес у археологической общественности России и за право приобрести их спорили музеи и частные коллекции Москвы, Петербурга, Одессы и других городов, — но эти находки так и оставались лишь безымянными сувенирами истории.

Правда, бескорыстнейший И. Суручан, первый ученый-молдаванин, создатель кишиневского «Музея древностей Понта Эвксинского», собравший огромную коллекцию античных надписей, украшений, сосудов, предметов быта, оружия, найденных в Бессарабии, проводил на свой страх и риск и на последние свои деньги подлинно научные по тому времени изыскания, — но не было у него ни учеников, ни поддержки властей, ни средств для широких, достойных молдавской истории исследований.

Лишь в самом начале нашего века подвижники российской археологии супруги Стемпковские и один из основателей Одесского общества истории и древностей, Э. Штерн, провели раскопки большого числа кувганов и древних стоянок. Удача сопутствовала археологам — вещи, найденные в поселении конца каменного века вблизи города Бельцы, вызвали неподдельное восхищение участников XII Всероссийского археологического съезда, собравшегося в 1902 году. Эти раскопки убедили даже самых упорных скептиков в том, насколько перспективна для археологии молдавская земля. Но убедить скептиков — это даже не полдела. Нужно было заинтересовать тех, от кого зависело финансирование экспедиций, — чиновников и меценатов, и, главное, нужны были кадры исследователей.

Так и продолжались раскопки в Молдавии — от случая к случаю. И только лишь случаю обязана дореволюционная молдавская археология одному из великолепнейших открытий в исторической науке того времени...

В 1912 году во время сельскохозяйственных работ крестьяне села Бородино Бессарабской губернии нашли клад оружия, украшений и других изделий бронзового века. По счастью, клад этот — по-видимому, полностью — попал в руки ученых. В 1913 году Э. Штерн привез его на Лондонский международный конгресс историков. Бородинский клад на этом конгрессе стал сенсацией номер один... Два парадных серебряных отшлифованных копья, серебряный кинжал с золотой инкрустацией, серебряная булавка и четыре полированных из темно-зеленого нефрита и змеевика топора. Исследователей поражало буквально все — изящество форм, позволявшее видеть в каменных топорах произведение искусства; способ изготовления — ученые впервые увидели столь изощренную технику инкрустирования золотом по серебру.

Может быть, всеобщий интерес, вызванный Бородинским кладом, и стал бы тем толчком к планомерным исследованиям, в которых так нуждалась молдавская историческая наука, но началась мировая война. «Первая мировая и гражданская войны, затем боярско-румынская оккупация Бессарабии приостановили начавшееся было археологическое изучение края. В течение всего двадцатидвухлетнего периода оккупации здесь были проведены только небольшие разведки и мелкие случайные раскопки отдельных памятников», — пишут молдавские историки Николай Кетрару и Лазарь Полевой. Затем короткий предвоенный 40-й год — год воссоединения молдавского народа — и новая война...

И когда археолог Георгий Дмитриевич Смирнов заложил на Орхее первые раскопы, знали об этом месте только лишь то, что была здесь когда-то крепость, датировали которую еще по Кантемиру — временами римскими.

«Не хотел я с Орхеем связываться, — рассказывал мне в своей тихой кишиневской квартире недавно вышедший на пенсию Георгий Дмитриевич. — Не мое это. Мое — античность, а тут, увидел я, главное — средневековье. Да еще неизвестно, какое именно. Буквально как коммунисту приказали: «Копай...» Ну, не приказали, конечно, но разговор был... Махнул рукой — была не была. — Георгий Дмитриевич засмеялся тут, вспомнив: — Как тогда, в конце двадцатых, когда послали меня в аспирантуру. Я работал электриком в Музее Революции, в Москве, да еще фильмы революционные крутил по предприятиям. Умолял я директора нашего: «В электромонтерскую школу хочу, специальность надежную приобрести», — а он ни в какую. Ну, тоже партийный разговор был. Собралась наша группа — рабочие, фронтовики, бывшие красногвардейцы, кто вроде меня, из деревни (сам-то я рязанский). Жили как придется — с хлеба на воду. Но никакой поблажки нам не было. Латынь, древнегреческий. Голова лопалась — весь курс истфака за два года! А какие титаны читали нам! Вольно читали, мощно — все нынешние учебники из таких вот лекций и выросли. Кончал я уже в пединституте, потом на Украине работал, в Институте археологии. О войне на второй день только узнал — в экспедиции был. В 45-м демобилизовался — и снова в свой институт. Думал тогда спокойно год-другой за учебниками посидеть, позабылось ведь за пять лет все, какие-нибудь раскопки, если удастся, немудрящие на Украине провести... Но вызывает меня директор наш академик Ефименко Петр Петрович и говорит: «Поедем, дорогой Георгий Дмитриевич, копать в Молдавию. Решение есть...»

Танки еще по дорогам обгорелые стоят. Мины в виноградниках взрывались — обычное тогда дело было. Ползаем мы по земле, кислятиной пороховой несет от нее, а мы черепки — подъемный материал — в рюкзаки собираем.

Вот как мой Орхей начинался...

В 47-м доложил на ученом совете — так, мол, и так, памятник сложнейший, работы — бесконечно. Ну, мне, естественно, командировку и продлили... По сегодняшний день продлили...»

4

Много их было, таких вот командировок в Молдавию, в те первые послевоенные годы. Со всех концов Союза — из Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова, Одессы, Уже в 1946 году была создана Молдавская археологическая экспедиция под руководством директора Института археологии Академии наук Украинской ССР академика П. П. Ефименко. В том же году украинские археологи Т. Оболдуева и Д. Березцов провели раскопки сложнейшего кургана в долине реки Когыльник.

На следующий год в Молдавию выезжает Трипольская экспедиция Института истории материальной культуры Академии наук СССР и Института истории АН УССР, которую возглавила доктор исторических наук Татьяна Сергеевна Пассек. В 1950 году создается Прутско-Днестровская экспедиция, руководителем которой стал московский археолог Георгий Борисович Федоров.

Не буду утомлять читателя перечислением того, что было открыто этими и последующими экспедициями, — скажу лишь, что без молдавской археологии теперь просто немыслимо ни одно крупное теоретическое исследование, касающееся древней истории Европы. Я хочу снова вернуться к тем алчедарским раскопкам.

...Через два дня после моего приезда было открытие лагеря. Начальник экспедиции собственноручно зажег костер, а когда все уселись вокруг него, встал и провозгласил: «По старой нашей традиции — первый тост за тех, кто впервые у нашего костра».

Я был не просто допущен, но торжественным протоколом причислен к великому экспедиционному миру молдавской археологии. Миру, где горят на плоской земле костры, с чистого неба скатываются звезды, невидимо шелестит у дороги источник, отворенный бог знает когда добрыми людьми; где зимние горести съеживаются до размеров ненужных и суетливых пустяков, а ценности ветхозаветно просты и мудры и обязывают тебя отныне и навсегда соизмерять с ними свои дела и помыслы; где неразделимы песни, работа и доброта.

Когда впервые зажегся алчедарский костер Прутско-Днестровской экспедиции, сидели вокруг него кишиневские первокурсники Паша Бырня, Ваня Хынку, Изя Рафалович, Юра Чеботаренко, Лазарь Полевой, шестиклассник Витя Бейлекчи. Сейчас они уже кандидаты наук, крупные ученые. Они уже давно ведут самостоятельные экспедиции и зажигают свои костры. Ученики стали мастерами и имеют своих учеников. Я говорю только о тех, кого знаю лично. Но сколько молдавских юношей и девушек, мне неизвестных, такими вот кострами, зажженными в первые послевоенные годы, были причислены к миру науки?

А память уводит еще дальше — в те ставшие уже легендарными для моего поколения времена, когда еще только-только создавалась советская археология, когда не шибко грамотных парней, еще не снявших солдатские обмотки и шинели, партийной дисциплиной сажали за латынь и древнегреческий...

В. Левин, В. Орлов (фото), наши специальные корреспонденты

 

Что было вначале?

Сгущение или взрыв!

«Рухнет вся система наших представлений...»

«Черные дыры» Вселенной

Спор, в котором все были правы и не правы

Нет такой области науки, где по всем вопросам царило бы единодушие. Нет и, к счастью, не будет, потому что никакое знание не может быть окончательным: природа бесконечна, и за всякой далью открывается новая, подернутая туманом, влекущая даль.

Но порой возникают споры, которые охватывают самые фундаментальные вопросы, в том числе такие, как способ познания, стиль научного мышления.

Или — или

Со времен Канта и Лапласа, то есть примерно полтораста лет, в астрономии сложилась и господствует стройная система представлений о возникновении звезд путем сгущения, конденсации газопылевой материи.

Если перевести эту теорию на житейский язык, то звезды возникают примерно так, как капельки воды в тучах. Сравнение достаточно вольное, но суть дела оно отражает. Теория хорошо согласуется с данными астрономических наблюдений, она разработана настолько, что с помощью компьютеров сейчас удалось рассчитать и представить весь путь эволюции звезд от начала сгущения газопылевой материи до стадии, когда в недрах этого сгустка вспыхивает термоядерная реакция, с чего, собственно, и начинается жизнь звезды. Выяснена в принципе и дальнейшая судьба звезды, когда ядерное горючее «выгорает», и она сжимается под действием сил тяготения.

Но с 1947 года в астрофизике возник прямо противоположный взгляд на то, как образуются звезды. Они, согласно новым представлениям, возникают не при сгущении газопылевых масс, а в результате деления на части, взрыва неких сверхмассивных, очень плотных тел, сгустков дозвездной материи.

Этот вызов классической теории был брошен академиком В. А. Амбарцумяном. Спор, захвативший страницы научных изданий, давно уже выплеснулся в газеты, журналы, и читатель-неастроном очутился под перекрестным огнем взаимно исключающих друг друга популярных статей.

Или — или! Но двух истин, как известно, не бывает. Так кто же прав?

Доводы «за»

Существующая гипотеза или теория всегда выступает в ореоле своей правоты и общепризнанности. У нее нет недостатка в убежденных сторонниках. За ее плечами множество успехов. Ей нет нужды еще раз доказывать свою справедливость. Достаточно только отбивать атаки.

Совсем иное дело гипотеза новая. Ей нужно отстоять свое право на существование, наступать, атаковать, проявлять всяческую активность. А ряды ее защитников еще очень и очень немногочисленны...

Именно таково сейчас положение гипотезы образования космических тел из сверхмассивных и плотных дозвездных сгустков. Каковы же те аргументы, которые она бросает на штурм классических представлений?

В 1947 году академик В. А. Амбарцумян и его сотрудники обнаружили группы горячих голубых и белых звезд, которые они предложили называть звездными ассоциациями. От обычного звездного скопления ассоциация отличается тем, что занимает значительно большую область пространства.

Амбарцумян пришел к заключению, что такие «рассеянные» звездные группы не могут быть устойчивыми, — сила взаимного притяжения звезд в них слишком мала, чтобы долгое время удерживать их вместе. А это значит, что ассоциации должны неизбежно распадаться.

Дальнейшие наблюдения привели академика Амбарцумяна к выводу, что ассоциации не просто неустойчивы — они расширяются со скоростью порядка 5 километров в час. Но если бы звезды, входящие в состав ассоциаций, образовались в результате сгущения диффузной материи, ничего подобного произойти не могло: скопления молодых звезд были бы устойчивыми.

«...Мы должны отказаться от старой идеи формирования звезд из диффузной материи, — писал В. А. Амбарцумян в 1955 году, — и предположить, что как диффузная материя, так и звезды возникают одновременно в результате деления протозвезд».

Еще один аргумент основывается на наблюдении так называемых вспыхивающих звезд, которые принадлежат к классу красных карликов. Время от времени эти звезды увеличивают свой блеск в сотни, а то и в тысячи раз. И это происходит в течение минут или даже секунд. А потом всего через несколько десятков минут звезда возвращается к своему обычному состоянию (см. «Вокруг света» № 5 за 1970 год).

Академик Амбарцумян и другие сторонники гипотезы «дозвездной материи» считают, что термоядерная энергия не может породить такие мгновенные и мощные вспышки — они вызваны распадом дозвездного вещества.

Но один из самых серьезных аргументов в пользу гипотезы распада — удивительные явления, происходящие в ядрах некоторых галактик. Яркий тому пример — галактика М-82. Относительно недавно в ее ядре произошел могучий взрыв, следы которого отчетливо видны. Выброшенные из ядра газовые массы с огромной скоростью — около 700 километров в секунду — растекаются от центра галактики к ее периферии.

Астрономы подсчитали, что только кинетическая энергия взрыва в М-82 составляет около 3 [?] 1055 эрг. Чтобы сделать это число более ощутимым, достаточно сказать, что для получения такой энергии надо было бы взорвать термоядерную бомбу с водородным зарядом, равным массе 15 тысяч солнц…

Не менее интересна галактика М-87 в созвездии Девы. Из ядра этой галактики была выброшена целая цепочка громадных сгустков вещества. Энергия этих выбросов была столь велика, что часть сгустков, преодолев притяжения многих миллиардов звезд, вышла за пределы галактики.

Несколько лет назад с помощью радиоастрономических наблюдений было обнаружено, что из ядра нашей собственной Галактики происходит непрерывное истечение водорода. Каждый год ядро выбрасывает массу газа, равную полутора солнечным массам. Но так как Галактика, по самым скромным оценкам, существует не менее 10 миллиардов лет, то за это время из ядра, видимо, была выброшена масса, равная массе 15 миллиардов солнц!

В ядрах некоторых галактик происходят и другие более специфические, но оттого не менее удивительные явления. И все они, как упомянутые, так и неупомянутые, до сих пор не нашли достаточно удовлетворительного объяснения в рамках современных физических теорий.

В 1928 году известный английский астрофизик Джеймс Джинс высказывал мнение о том, что центры галактик могут быть «особыми точками, в которых вещество вливается в нашу вселенную из каких-то других, совершенно неизвестных пространственных измерений, проявляющих себя в нашей вселенной как точки, в которых непрерывно образуется вещество».

Еще в 1958 году академик Амбарцумян высказал мысль о том, что в состав ядер галактик входят сгустки дозвездной материи, обладающие огромным запасом энергии. Их распад и есть причина активности ядер и тех выбросов вещества, которые приводят к образованию звездных скоплений и новых галактик.

Таким образом, рисуется довольно стройная картина, объясняющая с единой точки зрения целый ряд необычных явлений, происходящих в глубинах вселенной.

Но стройность гипотезы — еще не залог истины, и сторонники классических представлений каждый аргумент парируют сейчас контраргументом.

Возражения

Самое главное и общее возражение состоит в том, что никто никогда не наблюдал ни самих сгустков дозвездной материи, ни того, как из них образуются звезды или другие космические объекты.

Есть возражения и более конкретные. Действительно ли звездные ассоциации неустойчивы? За последние годы у многих звездных ассоциаций, помимо основных, наиболее ярких звезд, были обнаружены своеобразные «короны», состоящие из довольно большого числа слабых звездочек. И хотя эти звездочки дают не так уж много света, их вклад в общую массу ассоциации является весьма существенным. Настолько существенным, что это меняет всю картину: поле тяготения ассоциации оказывается достаточно мощным, чтобы удержать ее от распада...

Более того, есть указания на то, что наряду с ассоциациями, состоящими из молодых звезд, существуют и ассоциации, содержащие старые звезды. Если это так — значит, ассоциации могут существовать, не распадаясь, сотни миллионов лет!

А как быть с теми ассоциациями, расширение которых все же зарегистрировано астрономическими наблюдениями? Очень просто: наблюдения эти требуют большого искусства, и точность их небезупречна. А потому неизвестно, то ли ассоциации действительно расширяются, то ли подводят приборы и это расширение — кажущееся.

Имеют ли эти сомнения реальную почву? Да. В свое время член-корреспондент АН СССР П. П. Паренаго обнаружил неустойчивость группы звезд в созвездии Орион (так называемая Трапеция Ориона). Неустойчивость системы подобного типа является одним из важных аргументов сторонников гипотезы «взрыва». Однако в 1971 году группа сотрудников Государственного астрономического института имени Штернберга показала, что, хотя расстояние между звездами Трапеции и увеличивается, так будет не всегда. Если учесть, что Трапеция Ориона не изолированная группа, что она погружена в скопление недавно открытых инфракрасных звезд, то получается, что звезды Трапеции не разбегаются, а лишь описывают вытянутые орбиты в пределах скопления, то удаляясь, то сближаясь друг с другом.

Нет никакой необходимости прибегать к помощи дозвездной материи и в объяснении вспышек красных карликов, ибо уже разработаны такие модели этого явления, которые показывают, что вспышки могут все-таки быть вызваны и термоядерной энергией. Нельзя считать доказанной и нестационарность скоплений галактик. Дело в том, что в состав подобных скоплений, помимо наблюдаемых нами объектов, могут входить и ненаблюдаемые: темные звезды, пыль, газ и так далее. В таких случаях общая масса скоплений может оказаться вполне достаточной для обеспечения устойчивости.

Трудней объяснить «с позиций классики» взрывчатую активность некоторых галактических ядер. Но ведь никем не доказано и то, что колоссальный поток энергии, выделяемой ими, обязательно связан с распадом дозвездной материи! Вовсе не исключено, что он имеет гравитационную или магнитную природу.

Вот так, пункт за пунктом, не доказано, не подтверждено, неубедительно...

Нельзя сбрасывать со счета и того факта, заявляют, наконец, сторонники классической точки зрения, что гипотеза образования звезд из газа и пыли лежит в основе теории звездной эволюции, выводы которой используются теперь во всех областях звездной астрономии и астрофизики.

«Если теория звездной эволюции неверна, — отмечает московский астроном Ю. Н. Ефремов, — рухнет вся система наших представлений о мироздании. Даже методы определения расстояний во вселенной окажутся под сомнением. Кроме того, не существует схемы эволюции звезд, образующихся из сверхплотной дозвездной материи, и если необходимо отказаться от классической концепции, астрономам грозит опасность остаться у разбитого корыта».

Опыт прошлого

Когда сталкиваются две достаточно стройные взаимоисключающие гипотезы, не так-то просто отдать предпочтение одной из них. В отдельности каждая представляется достаточно убедительной, непротиворечивой, даже единственно возможной. А вытекающие из нее опровержения противоборствующей точки зрения впечатляют. Но кто же все-таки прав?

Распространено мнение, что когда идет спор, то кто-то обязательно занимает ошибочную позицию. Действительность, однако, куда диалектичней. Бывает так, что все спорящие одинаково не правы... и одинаково правы! Свыше двухсот лет, к примеру, длился спор: свет — волна или частица? Теория Ньютона (свет — это поток частиц) вроде бы начисто исключала теорию Гюйгенса (свет — это волна). А в результате выяснилось, что и Ньютон прав, но и Гюйгенс тоже прав, потому что свет обладает как волновыми, так и корпускулярными свойствами. Истина, как видим, не всегда лежит в плоскости «или — или»...

Механически перенести этот накопленный наукой опыт на полемику, о которой идет речь, было бы, понятно, делом легкомысленным. Но «держать в уме» и такой вариант, право же, стоит. В дальнейшем мы попробуем показать, что он может оправдаться и в нынешней ситуации.

Как бы ни были убедительны все возражения против гипотезы «дозвездного вещества», ее сторонники почти на каждое такое возражение могут привести и приводят контрвозражение. Проследить тонкости этой полемики, возможно, было бы интересно, но, боюсь, мы тут рискуем чересчур углубиться в сложные дебри физики и астрофизики. Поэтому лучше зададимся другим вопросом.

В науке гипотезы не выдвигаются «просто так» — должна существовать некая неудовлетворенность существующей концепцией, некая объективная потребность в выдвижении новых идей. Существует ли такая общая неудовлетворенность в астрофизике, есть ли объективная потребность пересмотра устоявшихся представлений? Да, безусловно! И год от года она усиливается.

Классическая гипотеза тесно связана с представлениями о термоядерной природе звездной энергии. Гипотеза же «взрыва» ставит под сомнение универсальность термоядерного источника космических энергий.

Но она поставлена под сомнение и безотносительно к гипотезе «взрыва». Прежде всего речь идет о квазарах, удивительных объектах, которые, несмотря на свои небольшие, почти «звездные», размеры, излучают в сто раз больше энергии, чем самые гигантские галактики. И многие астрофизики, в том числе известный советский ученый академик Я. Б. Зельдович, считают, что термоядерные реакции не смогли бы поддержать огромную светимость квазаров. По их мнению, энергия квазаров — это гравитационная энергия, которая выделяется при сжатии, происходящем под действием собственного притяжения. При достаточно больших массах подобное сжатие может приобрести катастрофический характер и привести к так называемому гравитационному коллапсу.

Некоторые другие исследователи допускают возможность, что квазары черпают свою энергию в очень мощных магнитных полях. Во всяком случае, и те и другие не видят возможности объяснить явление с помощью термоядерных реакций.

А так как ядра многих так называемых радиогалактик по своим физическим свойствам очень близки к квазарам, то этот вывод, очевидно, распространяется и на эти объекты.

К очень любопытным допущениям приводит гипотеза так называемых «черных дыр» вселенной.

После того как в звездных недрах «выгорает» ядерное топливо, давление и температура в центральной части звезды падают, и она начинает сжиматься.

Если масса сжимающейся звезды превосходит солнечную в 3—4 и более раз, то согласно теории тяготения даже при огромной плотности спрессованного вещества, достигающей плотности атомного ядра, упругость прижатых друг к другу частиц не может остановить сжатия. Возникает удивительное явление — гравитационный коллапс.

Напряженность поля тяготения на поверхности коллапсирующего тела растет, и наконец наступает момент, когда с поверхности не может вырваться в пространство даже свет! Ничто, ни один сигнал не может покинуть тело, пространство вокруг него как бы «захлопывается», и для внешнего наблюдателя такое тело перестает существовать.

Подобные объекты получили в литературе название «черных дыр», или коллапсаров.

Астрономические расчеты показывают, что в нашей Галактике примерно тридцать процентов звезд обладает массами достаточно большими, чтобы их существование закончилось гравитационным коллапсом. Исходя из этого, можно приблизительно оценить число «черных дыр», уже имеющихся в Галактике. Оказывается, их не меньше миллиарда.

Такие ненаблюдаемые «черные дыры» способны заметно влиять на местную геометрию пространства и вносить определенную поправку в оценку массы той или иной звездной системы. Благодаря этим невидимкам нестабильное скопление звезд или галактик в действительности может оказаться стабильным, хотя, с другой стороны, «черные дыры» — это завершающая стадия эволюции космических тел, а нестационарные системы состоят из молодых образований.

Но в целом идея гравитационного коллапса и гипотеза распада сверхплотных тел кажутся на первый взгляд взаимоисключающими. Ведь в первом случае речь идет о переходе от разреженного состояния к сверхплотному, а во втором — о процессе прямо противоположном, который можно назвать антиколлапсом.

Но, может быть, в этом и заключена своеобразная диалектика? Может быть, антиколлапс связан с коллапсом столь же неразрывно, как испарение с конденсацией? Может быть, это просто части единого процесса? Во всяком случае, известный советский ученый профессор К. П. Станюкович развивает идею о том, что сколлапсированные образования, сгустки «мертвой материи» при определенных условиях способны «раскрываться» с выделением огромных количеств масс-энергий.

Вселенная не могла бы жить и развиваться без постоянного перехода одних форм материи в другие. Так, может быть, ученые, стоящие на «непримиримых» позициях, просто сосредоточивают внимание на разрозненных звеньях такого взаимопревращения?

«Разбить корыто...»

Можно было привести еще множество фактов, которые в силу своей необычности заставляют размышлять и служат подкреплением тех или иных позиций.

Но лучше коснуться одного деликатного вопроса: доказателен ли факт сам по себе?

Казалось бы, тут не может быть никаких сомнений. Факт, он и есть факт, его голосом говорит сама истина, и потому он судья любой гипотезы.

Однако связь факта с теорией далеко не столь прямолинейна. Вернемся к тому же спору о природе света. И сторонники Ньютона, и сторонники Гюйгенса опирались на факты, но эти факты, давая им часть истины, как ни парадоксально, мешали понять истину целиком. Кроме фактов, потребовалась теория, «дикая» в момент своего возникновения теория, которая правильно осветила факты. И тогда все стало на своп места.

Другой пример сложного взаимодействия теории и факта. Существует теория, что галактики разлетаются. Чем дальше от нас та или иная галактика, тем выше ее скорость. А законы физики гласят, что чем с большей скоростью удаляется от нас изучающее тело, тем сильней линии его спектра сдвинуты, в красную сторону.

Но вот были открыты квазары, чье «красное смещение» оказалось очень сильным. Значит, это далекие от нас, «окраинные» тела? Но тогда, оценивая их светимость, надо было признать, что в их «крошечных», с точки зрения космических масштабов, телах заключены фантастические запасы энергии.

Факт, однако, можно было истолковать иначе. Да, квазары обладают большими скоростями, но сами они находятся неподалеку от нас. В этом случае никаких фантастических энергий они не излучают, просто это особый тип массивных, быстро движущихся звезд.

Потребовался дополнительный, сложный анализ, чтобы факт «красного смешения» получил однозначное толкование: да, квазары действительно «окраинные» тела...

Короче говоря, коль скоро теория не есть «истина в последней инстанции», а лишь приближение к ней, то и факты, добытые и осмысленные с ее помощью, могут играть противоречивую роль. Вот почему нельзя, подводя итог спору, отделаться традиционной фразой, что фактов пока не хватает, но, как только будут добыты новые, все тотчас прояснится. Вот почему, какими бы убедительными фактами ни оперировали сторонники классической космогонии или сторонники гипотезы «взрыва», на основании одних только фактов при достигнутом уровне знаний нет возможности отдать тем или другим предпочтение. Авторитет тут тоже не судья, ибо еще Галилей справедливо отметил, что в науке мнение одного может оказаться ценней мнения тысяч.

О чем же тогда речь?

Прежде всего о том, действительно ли назрела необходимость разрабатывать в звездной космогонии принципиально новые идеи.

Сторонники классической концепции обычно ссылаются на принцип науки, который требует от ученого всячески стремиться тому, чтобы любое новое явление свести к уже известным теоретическим представлениям, пока их возможности не исчерпаны полностью.

Но, во-первых, как определить этот момент? А во-вторых, не лучше ли будет для развития науки, если новые научные идеи, возникающие в процессе познания природы, будут разрабатываться параллельно существующим представлениям? Возможно, некоторые из них окажутся тупиковыми, но это дела не меняет. Затраченные усилия окупятся сторицей, если среди десятка оригинальных идей окажется хотя бы одна плодотворная, которую удастся развить заблаговременно.

Таким образом, дискуссия, которая разгорелась в современной звездной космогонии, — это дискуссия не только о конкретных путях развития космических объектов, но прежде всего дискуссия о принципах подхода к изучению явлений, происходящих в глубинах вселенной.

В основе классических методов современной астрофизики лежит триада: «сжатие — конденсация — термоядерные реакции». И почти неограниченная уверенность в том, что на этих трех китах может быть построена математическая и физическая модель чуть ли не любого космического процесса.

Ну как не вспомнить несбывшиеся надежды классической физики на то, что вся сложность мира может быть объяснена с помощью основных законов механики?

А ведь мир-то бесконечно разнообразен, и в результате стремительного полета современной науки это великое разнообразие становится все более и более очевидным.

Не будем, однако, увлекаться историческими аналогиями, хотя и они иногда небесполезны.

Вспомним лучше аргумент сторонников классической космогонии: «Если необходимо отказаться от классической концепции, астрономам грозит опасность остаться у разбитого корыта».

Между прочим, геоцентрическая система Птолемея позволяла рассчитывать положения небесных светил гораздо точнее, чем на первых порах гелиоцентрическая система Коперника. Но, несмотря на это, победу одержало все-таки коперниканство по одной простой причине: оно вернее отражало реальный мир.

Так что «разбитое корыто» отнюдь не аргумент. А если и аргумент, то как раз противоположный: чтобы не остаться у разбитого корыта, надо заранее приобрести новое — заблаговременно развивать новые идеи.

И пусть будут новые наблюдения, жаркие споры, различные толкования фактов. Пусть еще острее и принципиальнее развертывается борьба двух противоположных направлений в современной звездной космогонии. Она нужна, необходима, ибо приближает нас к раскрытию одной из самых сокровенных тайн мироздания — тайны происхождения небесных тел.

В. Комаров

 

Аджимушкай

Тридцать лет назад, в мае 1942 года, тысячи наших бойцов и командиров ушли в Аджимушкайские каменоломни. «Не пожелавшие сдаться в плен», как доносили фашисты в ставку Гитлера, превратили каменоломни в сильные гнезда сопротивления. Ни голод, ни жажда, ни газовые атаки не сломили стойкости подземного гарнизона. Они держали оборону 170 дней и дрались до последнего своего часа... О защитниках Аджимушкайских каменоломен наш журнал писал в № 3 за 1969 год. Особенно взволновало тогда читателей предположение, что каменоломни, возможно, хранят тайну пока еще не найденного архива подземного гарнизона. В адрес журнала поступали многочисленные письма, отклики, просьбы принять участие в раскопках и изучении подземной Керчи. Летом 1972 года была организована экспедиция журнала «Вокруг света». Мы сообщали об этом в № 8 за 1972 год. И вот экспедиция окончена. Все находки переданы на исследование и восстановление.

Утро. Степь. Вздыбленные холмики Аджимушкайских каменоломен. Синее небо. И высокое пение жаворонка... В горячем мареве отчетливо виден Царский курган с триангуляционным знаком на вершине и старыми оспинами — следами разрывов авиабомб и снарядов.

Говорят, до войны росла на Царском кургане белая южная акация. Сейчас давно ничего не растет...

И еще одна зарубка, память войны, которая каждый день встает перед глазами: высокая и мертвая, как памятник, со сквозной дырой от артснаряда труба аглофабрики металлургического завода имени Войкова. В какой день она дымила последний раз?

Жарко! А мы одеты явно не по сезону. У кого теплая куртка, свитер. У кого штормовка или армейский стеганый ватник. На головах защитного цвета полиэтиленовые каски, в руках фонари. Идем по тропинке цепочкой, и на нас с удивлением смотрят люди в летних платьях.

— Разве там так холодно? — спрашивает кто-то.

— Холодно?.. Да, холодно.

Спускаемся. Сразу отдаляются звуки и запахи. Спадает жара, стихает ветер. Приходит какое-то удивительное чувство отрешенности от всего житейского, недавнего, прошлого. Далекими кажутся только что виденные экскурсионные автобусы наверху, наш палаточный лагерь у Соленого колодца.

Мертвый подземный город. Черные, закопченные стены и широкие залы, узкие щели и высокие коридоры и, словно из слоновой кости, подсвеченные слабым отраженным светом, широкие каменные столбы-подпоры. Дальше ночь.

Центральный вход в каменоломни почти завален. Лишь справа небольшое отверстие. В него можно пройти согнувшись. Дальше свободнее. Но слева нависает слоистый каменный козырек... Когда образовались горизонтальные, с ладонь шириной трещины? Может быть, еще в 1927 году, во время последнего сильного землетрясения, тогда же, когда отвалился большой кусок скалы под знаменитым «Ласточкиным гнездом» и многие береговые скалы изменили свой привычный и издавна знакомый взгляду штурманов и капитанов профиль... Или скорей всего тогда, в жарком мае сорок второго, когда потные, в расстегнутых мундирах саперы 88-го отдельного батальона СС Ганса Фрейлиха с тупой методичностью рвали в Аджимушкае скалы, заваливая входы в каменоломни...

За входом длинная, широкая и высокая, как зал, штольня. От этого «центрального аджимушкайского проспекта» идут ходы: вправо — скоро заканчиваются завалами и тупиками, влево — тянутся дальше. Под ногами шуршит одинокий закатившийся куст прошлогоднего перекати-поля.

До войны по этой Центральной штольне была проложена от входа узкоколейка. По ней шли вагонетки с выпиленным в каменоломнях камнем. Потом, перед самым началом обороны, когда началась эвакуация, в штольню свободно въезжали армейские грузовики и легковые машины, повозки и штабные автобусы. Машины проходили по «центральному проспекту» и разворачивались в ста пятидесяти–двухстах метрах от входа возле широкого многогранного каменного «целика»-подпоры, который специально оставили когда-то камнерезчики, чтобы он поддерживал кровлю подземных залов.

С тех пор многое изменилось в каменоломнях.

Пытаясь задавить обвалами гарнизон подземной крепости, фашисты после того, как они взорвали все известные им входы, стали проводить взрывы вдоль основных штреков. Говорят, что они имели планы и схемы каменоломен. Можно предположить, что им помогали предатели, но все равно невозможно было, находясь наверху, точно угадать и проследить по поверхности все повороты и разветвления ходов. Поэтому многие взрывы не достигали цели. Обычно после неудачного взрыва на поверхности оставалась лишь неглубокая воронка. Взрывчатка не брала крепкий камень. Но там, где взрыв приходился точно над ходом, разрушения были огромны. На поверхности образовывалась огромная воронка-кратер с десяти-двадцатиметровым провалом. Сегодня, если попытаться «привязать» с поверхности самые «кучные» воронки к подземным ходам, то можно предположить, что фашисты искали этот поворотный «целик», вокруг которого разворачивались машины. От «целика» лучами расходились в разных направлениях подземные ходы.

К началу немецкого наступления в этом районе каменоломен располагались некоторые отделы штаба Крымфронта. Позже сюда же переместился КП штаба. Здесь был узел связи, находился и Военный совет. Поэтому весьма вероятно: фашисты могли считать, что именно в этом «обжитом» месте может находиться и штаб подземного гарнизона, после того как бойцы сводного отряда прикрытия вынуждены были сойти под землю.

Немецким саперам удалось взорвать и засыпать несколько ходов недалеко от «целика», но точно над ним ни один взрыв так и не «вписался». И теперь этот высокий многогранник, искалеченный каменными и железными осколками, — основной ориентир для нас.

Зажигаем фонари и лампы.

Чтобы добраться до места, где мы ведем поиск, необходимо строго соблюдать одно условие: идти по «правилу левой руки», выбирая левые ответвления штолен. Через полтораста метров по этой дороге в глубь каменоломен начинаются неглубокие комнаты-ниши. Одна, вторая, третья, четвертая... Старые, закопченные от костров стены и потолки. Ржавые вбитые костыли и гвозди. У внешнего угла стенки одной из комнат висит обрывок проволочки на гвозде. На противоположной стенке — такой же обрывок. Похоже, висела занавеска. И тут же на стене рядок проржавевших канцелярских кнопок.

На потолках некоторых комнат сохранились почерневшие от копоти и дыма ролики электропроводки. В одной из комнат на стене рисунок, выцарапанный чем-то острым: красноармеец и фашист в профиль друг к другу. На фашисте характерная каска и кобура на левом боку. В руках винтовка с широким штыком. Красноармеец в гимнастерке и пилотке со звездочкой. Все правильно и с точки зрения формы одежды, экипировки. Какой неизвестный художник и в какой день оставил нам этот рисунок?!

За комнатами-нишами, если свернуть под горку налево, — большой недопиленный камнерезчиками блок, который напоминает широкую русскую печку. Заметный ориентир! Мы так и зовем это место «печка». От «печки» надо еще дважды свернуть налево, чтобы упереться в десяти-двенадцатиметровый тупик. Теперь, если встать лицом к этому тупику, справа будет такое же тупиковое помещение. Слева — новый глубокий и длинный ход. Здесь прохладно и в свете фонарей и ламп отчетливо видно, как на морозе, дыхание. Это, пожалуй, одно из самых низких мест Центральных Аджимушкайских каменоломен.

«Штаб» — написано тонкими фиолетовыми буквами на правой стене. Писали химическим карандашом, но кто и когда?

Пятьдесят три года назад, во время гражданской войны, здесь был штаб партизан. Тридцать лет назад, как показывают многие участники обороны, в этом же примерно месте находился штаб подземного гарнизона. И был день, когда где-то у этих стен стоял длинный деревянный стол и высокий худощавый человек в пенсне, с четырьмя шпалами на полевой гимнастерке рассматривал оружие и боеприпасы, которые добыли бойцы во время удачной ночной вылазки. Вокруг стола стояли командиры подземного гарнизона. А через несколько минут случилась беда. Полковник в пенсне взял со стола гранату, и она... взорвалась!

Так погиб командир гарнизона Центральных Аджимушкайских каменоломен Павел Максимович Ягунов, душа обороны с первого дня и до последнего своего часа.

Погиб он в июле 1942 года, когда гарнизон аджимушкайцев после долгих и изнурительных дней борьбы за воду, борьбы с газовыми атаками и обвалами продолжал держать в постоянном напряжении немецкие и румынские части, которые, оцепив весь район каменоломен, стояли у входов.

Полковника хоронили почти все бойцы и командиры гарнизона. Ягунов лежал в гробу, сделанном из бортов полуторки. Похоронили, по свидетельству очевидцев, его в одном из больших подземных залов. Возможно, невдалеке от «целика». Но потом в этом районе были сильные завалы. Фашисты взорвали кровлю. И сейчас точно неизвестно, где могила. Известно только, что на холм был положен металлический лист, на котором одиночными автоматными выстрелами кто-то выбил фамилию погибшего.

Прошло тридцать, лет, но до сих пор гибель первого командира подземного гарнизона осталась одной из неясных страниц Аджимушкая. Неясных, потому что нет в живых никого из тех, кто был в тот момент в штабе. Одни погибли позднее в боях, другие попали в плен и погибли в концлагерях.

Наша экспедиция разбирала лишь некоторые завалы. Мы не искали специально могилу. Но в одной из стен, глубоко в камне, мы нашли перержавевшие гранатные осколки, и каждый из нас снова задумался над обстоятельствами гибели Ягунова.

Когда в мае 1942 года шла напряженная эвакуация войск Крымского фронта и войска наших трех армий под непрерывными бомбежками и давлением противника отходили на Керченский полуостров, бывший комдив 138-й горнострелковой дивизии, начальник отдела боевой подготовки штаба Крымфронта полковник Ягунов стал старшим на КП штаба. Он сумел объединить разрозненные арьергардные части, отряды и боевые группы. Рядом с ним были командиры и рядовые, пограничники и морские пехотинцы, кавалеристы и танкисты, саперы и связисты... Они были рядом, и им досталась самая нелегкая доля на войне — прикрывать отход армии. Они стояли насмерть, сколько было в солдатских силах, у двугорбого Царского кургана и белых домиков Аджимушкая, и если бы совершили на войне только это — все равно за один этот подвиг заслужили они бессмертную славу. Но впереди у бойцов была еще 170-дневная оборона и борьба...

Известны свидетельства противника о «советских арьергардных частях, не пожелавших сдаваться в плен» и ушедших в подземные лабиринты Центральных Аджимушкайских каменоломен под руководством полковника Ягунова. «Приказ продержаться до возвращения Красной Армии точно выполнялся», — напишет составитель немецкого документа в ставку гитлеровской армии. Напишет педантично и в то же время с невольными нотками удивления перед непонятным мужеством людей, которое независимо от воли автора проглядывает в этом документе. «Ягунов, сдавайтесь! — кричали немцы в микрофоны радиостанций и громкоговорители спецмашин. — Гарантируем вам жизнь!»

«Всем! Мы, защитники Керчи, задыхаемся от газа, умираем, но в плен не сдаемся. Ягунов». Эта радиограмма, переданная открытым текстом старшим лейтенантом Ф. Ф. Казначеевым, начальником главной рации Аджимушкая, ушла в эфир 24 мая 1942 года, в один из самых первых и тяжелейших дней обороны.

И вот эта смерть... «Полковник погиб, разряжая гранату», — можно и сейчас услышать и прочитать в разных исследованиях об Аджимушкае и... не найти ответа на невольный вопрос: зачем командиру гарнизона нужно было лично разряжать гранату?

Наша экспедиция работала в дни, когда в Керчь к 30-летию обороны съехались из разных городов защитники Аджимушкая. Мы говорили со многими. «Ягунов взял со стола гранату, и она разорвалась у него в руках» — так примерно говорили те, кто слышал о трагедии еще тогда, во время обороны. От кого слышали? «Так говорили...»

Мы сидим втроем — старший лейтенант Анатолий Васильевич Шаля, крымский журналист Владимир Владимирович Биршерт и я — в Т-образном тупичке под стенкой, на котором химическим карандашом написано «Штаб». Стараемся представить ту обстановку...

Журналист Владимир Биршерт двадцать с лишним лет занимается Аджимушкаем. Мальчиком, как и многие керченские сорванцы, он начал ходить «под скалу», как говорят местные жители. За годы он собрал огромный — без преувеличения — материал. Вел переписку с десятками людей, участниками и свидетелями тех событий.

Сапер Анатолий Шаля обнаружил и обезвредил в крымской земле сотни взрывоопасных предметов и за долгие годы службы изучил на практике почти все системы гранат, мин и снарядов.

— Граната могла взорваться, если она стояла «на вилке», — сказал Анатолий Васильевич и показал нам, как это могло быть. — Но тогда должен быть щелчок и две или четыре секунды до взрыва.

— Значит, кто-то мог умышленно положить ее в таком положении?

— Он случайно мог взять или подвинуть на столе гранату, — волнуясь, сказал Володя Биршерт и встал с камня, — услышал щелчок и успел в те две или четыре секунды, которые оставались до взрыва, принять решение. Он мог бы кинуть ее в дальний конец штольни и, возможно, успел бы заскочить за угол, но кругом стояли люди, и кидать было некуда. И он сжался, закрылся, согнулся и почти все осколки прикрыл собой. И это могло быть так, а не иначе, потому что, по свидетельству разных людей, у Ягунова была вырвана взрывом грудная клетка, часть живота, подбородок и руки по локоть.

...Когда-то до войны он требовал от курсантов Бакинского пехотного училища уметь заряжать винтовку за три секунды и однажды, встретив у штаба одного курсанта, привел за собой в кабинет, положил на стол секундомер и скомандовал ему заряжать винтовку. Курсант четко выполнил команду за две с половиной секунды по секундомеру, и строгий начальник училища, «полковник в пенсне», неожиданно тепло улыбнулся, полез в нагрудный карман кителя, вытащил оттуда две узкие полоски бумаги — билеты в театр — и подал курсанту, и приказал оформить ему увольнительную в город.

Теперь, наверное, он скомандовал самому себе...

Ярко горят лампы-люстры, которые подтащили связисты к очередному завалу. Стучат ломы и лопаты. Гудит зуммер полевого телефона:

— Спиртовка... Спиртовка, я — Пламя. Прием!

— Лагерь? Новости?

— Работаем на завале. Где? Иди по нитке телефона. У входа встречу. Все.

Тридцать лет назад здесь тоже звенели телефоны, горел свет, тарахтел, подавая энергию, движок Л-3, и радисты Аджимушкая искали по приемнику свои армейские станции на Кубани.

— ...Спиртовка, я — Пламя. Прием!

Слышимость отличная у входа, но в глубине и в районе «штаба» плохая, практически никакой. Над головой двадцатиметровый слой камня. И давно замолчал наш транзистор...

Мы ищем документы людей, которые были последними и у которых «не на миру» был последний бой. Спускаясь в черные дыры каменоломен, они видели, как летели над Царским курганом в сопровождении «мессершмиттов» в сторону переправ тяжело груженные «юнкерсы» и им навстречу взлетали, отчаянно звеня на форсаже моторами, одинокие наши истребители, прилетевшие с Тамани. Значит, шла еще переправа, шли по проливу катера и шхуны. Армия уходила... А они оставались. И может быть, у кого-нибудь из них в один из тяжелых дней обороны появилось чувство (и у сильных людей бывают минуты слабости), что о них уже давно забыли, исключили из списков действующей армии, и уже написали писаря их матерям и женам, что их сыновья и мужья «пропали без вести». И не было возможности, сняв противогаз и прижимая к губам микрофон, сказать на весь мир, что они живы, потому что была завалена взрывом рация.

Но о них помнили. О них доносили командованию наши посты на косе Чушка. Радировали моряки-разведчики с полузатопленных теплоходов «Шахтер» и «Горняк» в середине Керченского пролива. Взрывы, ракеты и светящиеся трассы в районе Аджимушкая наблюдала из залива, подняв перископы, наши подводные лодки, видели, вылетая на задания, экипажи ночных бомбардировщиков... О них знали, о них думали. И если бы не общее ухудшение обстановки на юге, когда наши войска вынуждены были оставить Севастополь и немцы прорвались на Кубань, к ним пришла бы помощь!

Где-то в те же дни, когда из Аджимушкая ушла последняя радиограмма, в штаб Северо-Кавказского фронта пришла радиограмма из Керчи. Ее передала с чердака старого дома над морем, бывшего дома знаменитого керченского табачного «короля» Мисаксуди, девочка-радистка и фронтовая разведчица Женя Дудник. Она успела передать за 72 дня — с 27 мая по 6 августа 1942 года, — до того, как ее схватили, 87 радиограмм. В нескольких из них были сообщения о наших частях, оставшихся в Аджимушкайских каменоломнях.

Документы этих людей, возможно, где-то совсем рядом, под слоем тырсы и камня. И кто скажет, сколько раз мы находились близко от них?

Известно, что, кроме личных документов, которые могли быть спрятаны, случайно утеряны или оставались у людей во время их гибели на боевых постах от газовых атак, перестрелки или под завалами, где-то должны быть документы, которые прятали специально!

В самом конце обороны их спрятали Иван Павлович Парахин, комиссар Аджимушкайского гарнизона, и подполковник Григорий Михайлович Бурмин, командир танкового полка, человек, который прорвался после последних арьергардных боев у завода Войкова со своей боевой группой в Центральные Аджимушкайские каменоломни. После смерти П. М. Ягунова он стал командиром подземного гарнизона. Возможно, в тайну захоронения документов были посвящены и другие командиры штаба, которых называет В. В. Абрамов (1 О разысканиях военного историка В. В. Абрамова журнал писал в № 8 за 1972 год.). Но их было немного.

В Керченском историко-краеведческом музее хранятся воспоминания бывшего бойца подземного гарнизона Георгия Ивановича Самохвала. Рядовой 95-го погранполка войск НКВД Самохвал с остатками своего полка в мае 1942 года пробился в Аджимушкайские каменоломни, В каменоломнях он стал ординардцем Парахина.

Георгий Иванович приезжал на встречу участников обороны, и мне удалось поговорить с ним.

— Как я стал ординарцем? — вспоминал Георгий Иванович. — Шел по штольне с котелком воды, наткнулся на высокого полковника в пенсне. (Тогда я еще не знал, что это Ягунов, — это было в самые первые дни обороны.) Полковник остановил меня: «А!.. Зеленая фуражка!» — расспросил о службе и приказал следовать за собой. Мы пришли в штаб, и здесь Ягунов представил меня старшему батальонному комиссару. Это был Парахин.

...Есть его фотография. Скорей всего со служебного, военных дней удостоверения. И хоть это всего лишь маленькая старая фотография с военного документа — такие мужественные лица запоминаются.

Раненного во время последнего боя и до предела изможденного Парахина привезли на грузовой машине в подвалы симферопольского гестапо и стали травить каждый день собаками. И может быть, даже не очень заботились получить от него сведения (иначе попытались бы сначала поставить на ноги), видно, по опыту знали, что это бесполезно.

Таким был человек, за которым ходил, «як тiнь», молодой пограничник в зеленой фуражке.

Георгий Иванович знал, что документы прятали. Документы, очевидно, были ценные и важные. (Ясно, какая это была ценность для людей, которые собирались уходить в свой последний бой и не хотели погибнуть неизвестными.) Георгий Иванович помнит, как готовились их прятать, как расставляли немногих бойцов охранять входы. И как даже ему, ординарцу, не доверил Парахин тайну захоронения. А может быть, и доверил бы, но мало уже оставалось в строю людей и некого было поставить охранять сквозные штольни на случай всякой неожиданности, и Парахин приказал своему ординарцу встать у боковой штольни с автоматом в руках и стоять так, чтоб «даже мышь не проскочила».

Потом в пересыльном лагере (Самохвал в октябре 1942 года после тяжелого боя попал в плен), в Дрездене, в бараке-«лазарете» Самохвала узнал один из военнопленных, бывший старшина.

— Я тебя знаю, ты ординарец Парахина, — сказал старшина.

Старшина знал многое, и запираться было бессмысленно. Вряд ли это была провокация, потому что человек умирал и хотел сказать что-то перед смертью. Он сказал Георгию Ивановичу, что участвовал в захоронении документов и что их «заховали» в радиусе пятидесяти метров от последнего места штаба.

В один из первых дней работы экспедиции от Т-образного тупика — «штаба» — мы отсчитали по прямой, уходящей в глубь каменоломен штольне пятьдесят метров. Впереди была груда больших камней. Когда камни перетащили в другое, обследованное миноискателями и пробными шурфами место, обнаружили под ними основание аккуратной, камень к камню, стенки поперек штольни. Трудно сказать, для какой цели была построена каменная стенка-перегородка. В пазах между камнями, в нижнем ряду мы нашли обрывки черных вафельных полотенец, остатки плащ-палаток, одежды. Так строили «газовые перегородки», закладывая самые маленькие щели первым попавшимся под руку материалом.

Итак: «газовая перегородка». Что за ней, вернее под ней?

Не торопясь осмотрелись, и сразу бросилась в глаза одна любопытная деталь: в черной, закопченной каменной стене — четкий и, очевидно, выбитый когда-то кирками, судя по отлому камня, квадрат. Для какой цели он выбит в стене?

Если это указание, где строить перегородку, зачем столько усилий? Два-три удара кирки — и будет отметка на стене. А тут — четкий квадрат. И такое впечатление, будто кто-то хотел сделать в каменной стене квадратное углубление. Начал «профессионально» с краев по контуру, чтобы отвалить потом сразу большой кусок от центра. Но вот этот-то кусок и оставил, не отколол.

...Сапер Миша Бабин надел наушники, подкрутил настройку, отрегулировал миноискатель на моей лопате и осторожно пошел «косить» — водить вокруг стенки. Вдруг он остановился и молча протянул Анатолию Васильевичу Шале наушник. Старший лейтенант дал послушать мне. Наушник гудел ясным и переливистым, разного тембра и тона голосом. Но, пожалуй, сейчас он звучал посильнее, чем обычно, когда натыкался на взрывоопасные предметы и куски железа.

— Бабин, попробуй «оконтурить»! — приказал Шаля.

— Здесь, здесь, здесь и здесь... — сержант ткнул, наконец, носком сапога в землю.

Через полчаса работы мы извлекли из-под камня железный предмет, но это был всего лишь ящик с гвоздями. От времени гвозди спеклись в ржавую массу, и мы приняли их сначала за крышку стального ящика.

Разочарованные, молча уходим от «стенки с квадратом», чтобы, как ни странно, вернуться к ней снова в один из последних дней экспедиции.

Каждый день спелеолог Олег Сенкевич, начальник нашего «оперативно-поискового отдела», заносит в наш «археологический журнал» все находки и краткие комментарии к ним.

Нашли немецкую дымовую шашку. С дымвеществом. Почти не сгоревшую. Такие шашки фашисты кидали через дырки и входы. Аджимушкайцы гасили их, как «зажигалки», забрасывая землей и тырсой.

На днях кто-то принес красноармейскую звездочку. Вчера попалась бутылка с горючей жидкостью. Нашли стеклянные трубочки длиной с карандаш, запаянные с двух сторон. В середине какой-то белый порошок. Все сошлись на предположении, что он для воспламенения бутылок с горючим. Но нужен анализ.

Обнаружены снаряды PC от «катюши». Высокие длинные снаряды-ракеты со стабилизаторами. Снаряды как новые, только легкий, как пыльца, слой коррозии на корпусе. Снаряды пустые. Была ли в них взрывчатка? И как они попали в каменоломню?

Местные жители рассказывали, что под вечер 16—18 мая 1942 года стояла недалеко от памятника партизанам 1919 года зеленая машина с наклонными железными полозьями над кабиной. Около нее стояли военные. Один из военных махнул рукой, и машина дала огненный залп в сторону аэродрома. Там были немцы. Потом люди видели, как толкали ее красноармейцы в Центральный вход каменоломен со стороны Сладкого колодца.

Найдена засыпанная взрывом радиостанция. В одной из боковых штолен Центрального хода. Неужели это та самая, главная рация Аджимушкая? Известно, что устойчивая двусторонняя радиосвязь была у подземного гарнизона всего несколько дней. Судя по всему, раскопанная радиостанция была оборудована еще до обороны. Она располагалась совсем недалеко от поверхности и тоже была засыпана взрывом.

Нашли микрофон и части агрегатов, обрывки телеграфных лент и радиограмм, обрывки писем и пустые, незаполненные бланки «машинного журнала радиостанции», записные книжки, тетради, целую кучу красных тридцаток и трехрублевых зеленых бумажек. Попались картонные папки с листами бумаги. На одном отчетливо читается карандашная запись: «АКТ от 8. ...42 года... составленный в присутствии...» Дальше неразборчиво.

Откопали раздавленный камнями столик и под ним нашли красноармейскую книжку. Книжка была раскрыта, и мы, сдунув пыль, прочитали: «Красноармеец... Фонарев Николай Ионович...» Отчество удалось прочесть не сразу.

Обнаружили солдатский медальон. Черный пластмассовый патрон-цилиндрик. Осторожно отвинтили головку, и на ладонь выпала узкая, скрученная бумажная трафаретка-лента. На ней написано: «Красноармеец... Терентьев Герман Сергеевич... 1908 год рождения... родился: Хабаровский край ДВК... район Мазановский, с/с Маргаритовский, д. Маргарита. Призван... Котовским РВК Одесской области. Адрес семьи: УССР, Одесская область, Котовский р-н, к-з «Парижская Коммуна»... Терентьева Антонина Яковлевна».

Итак, известны еще двое бойцов подземного гарнизона, фамилии которых мы можем назвать людям.

Найдена гильза от крупнокалиберного пулемета и в ней свернутая трубкой и лотом еще сложенная вдвое записка.

Сергей Михайлович Щербак, начальник нашей экспедиции, попытался сделать осторожный, с четырех сторон надпил вдоль гильзы, но вытащить записку, не повредив, невозможно. Она прикипела к внутренним стенкам цилиндра зеленой окисью. А между тем эта свернутая в трубку бумага может быть, по общему мнению, многообещающей находкой.

Найдены еще несколько медальонов. Два пустых. В одном — черный, как сожженная спичка, и свернутый в узкую трубочку кусочек бумаги, который, к сожалению, погиб безвозвратно. В другом — плотный, скрученный и явно когда-то с трудом всунутый в этот пластмассовый цилиндрик комок бумаги. И его тоже, очевидно, лучше извлекать не в наших полевых условиях, а в специальной лаборатории.

Заносится в журнал все: от старой позеленевшей винтовочной обоймы, от горки золотистых автоматных патронов, найденных в угловой штольне, до маленького раздавленного камнем школьного компаса, обрывков газет, писем, полусожженных инструкций, бланков.

Находки тут же, на месте, пакуем в черные, от фотобумаги, пакеты, потом в целлофановые мешочки и оставляем на время в каменоломнях, в той среде, в которой они пролежали столько лет.

...И снова находка. В стене снаряд. Как он попал сюда? Откуда стреляли? Снаряд от зенитного «Эрликона». Стреляный. Ясно видна ствольная нарезка. Значит, снаряд прошел канал ствола и не взорвался. Но откуда он тогда залетел? Само положение его в стене и траектория — непонятные.

Много загадок в Аджимушкайских каменоломнях!

Почему, например, в районе «штаба» нет ни одного завала и ни одной, хотя бы пробной, разведочной воронки с поверхности? Или фашисты не знали, где штаб, или знали (что вероятнее всего), но не взрывали кровлю специально. С какой целью? Хотели взять руководителей обороны живыми?

Нетронутой осталась вся крайняя, левая параллель ходов, если смотреть со стороны Центральной штольни. Почти прямо над ними проселочная дорога, по которой едут на Царский курган экскурсионные автобусы. Но, может быть, и тогда, в сорок втором, здесь была дорога, и фашисты просто не могли предполагать, что ходы влево тянутся под самой дорогой?..

...Сегодня целый день ходил по каменоломням с двумя мальчишками из сорок второго года.

Да, это так, потому что Михаилу Ивановичу Разогрееву, водителю керченского автохозяйства, было тогда одиннадцать лет. Спиридону Куприяновичу Солуменко — четырнадцать.

Миша Разогреев был в каменоломнях со своей мамой и двумя сестренками. После первых газовых атак большинство гражданского населения, в основном женщины и дети, вышли из каменоломен. Семья Разогреевых осталась. Миша крутился среди военных, пробирался через колючую проволоку у входов и рвал на заброшенных огородах редиску-перестарку, щавель.

Потом Миша остался один. Мама и сестры умерли от голода. Было это уже в сентябре. Однажды за ним пришел лейтенант из штаба.

— За мной пришел лейтенант, — вспоминал Михаил Иванович, — и велел идти за собой. Я хорошо знал этого лейтенанта. Он интересно держал свечку в руке, в ладони между четырьмя пальцами. Так и ходил по каменоломням, прижимая к боку опущенную руку со свечкой. Лейтенант шел впереди, я за ним. Шли недолго. Помню, поднялись на одну или две ступеньки, лейтенант предупредил меня, чтобы я поднимал выше ноги, а сам нагнулся и прошел в какую-то нишу, вернее узкий, с дверь шириной, проход. За ним была каменная комната. Стол, умывальник в углу и дальше что-то отгороженное плащ-палатками. В комнате было несколько военных. Я сразу узнал Бурмина. У него был орден Боевого Красного Знамени и медаль «XX лет РККА». (Я всегда, когда встречал командира, смотрел на его орден.) Рядом с ним стоял Парахин. Его я тоже хорошо знал. Парахин дал мне кусок мыла и сказал, чтобы я умылся: как следует отмыл шею, лицо, руки. Меня посадили за стол, накормили. И Парахин сказал: «Вот что, хлопчик, у тебя, я слышал, есть родные в Керчи. Дедушка и бабушка. Выходи из скалы. Делать тебе с нами нечего. Постарайся не попадаться. Но если попадешься, не говори, что был под скалой с мамкой. Скажи, что ее убило при бомбежке, а ты пристал к красноармейцам. А теперь красноармейцы все умерли, и ты остался один. Понял? Повтори!» Я повторил, и мне дали с собой торбочку с сахаром. (Сахар в каменоломнях был, но его уже никто не мог есть в последнее время.) Тот же лейтенант проводил меня к выходу, и показал, где можно ползти, и шлепнул меня рукой на прощание по плечу, как большого. Меня схватили у крайних домиков поселка Аджимушкай, когда я по-мальчишески думал, что прополз все опасное. Попался румынам. Утром меня привели в какой-то двор, где было много солдат, и они все окружили меня. Один из солдат принес тарелку с супом, но второй взял и выбил эту тарелку. Потом приехали за мной на машине немцы и отвезли в город. В комнате, куда меня ввели, сидел за столом немец и рядом с ним русская женщина. Она спросила меня, что я делал в каменоломнях, и я рассказал так, как приказал мне Парахин. Женщина встала из-за стола и ударила меня по щеке. Больше меня ни о чем не спрашивали. К тюрьме приходили люди и узнали, что из Аджимушкая привезли какого-то мальчика. Потом, очевидно, узнали мою фамилию, потому что сообщили деду и бабке. Я в это время был очень слабый, и не мог ходить, и вообще, как говорят, «отдавал концы». Кто-то сумел забрать меня из тюремной больницы, отвез домой. Так закончилась моя аджимушкайская эпопея, но ту «комнату со ступеньками» я отлично помню и постараюсь найти!

«Комнату со ступеньками» помнил и Спиридон Куприянович. Жил он тогда в поселке Аджимушкай и видел, как однажды вывели немцы из каменоломен семь или восемь человек. А потом раздались выстрелы и затрещали автоматы... «Убежал!» — закричали мальчишки. Один из группы людей, которую конвоировали солдаты, сбил с ног крайнего автоматчика и бросился бежать. Он бежал, падая и петляя под выстрелами, пока не скрылся за ближайшим холмом.

Удалось ли ему, этому неизвестному, скрыться и кто он был? Этого мальчишки не знали.

После того как погибли или были пленены последние защитники Центральных Аджимушкайских каменоломен, Солуменко решил пробраться туда. Он возил на бричке воду по поселку, и немцы и румыны не обращали на мальчишку-водовоза особого внимания.

— Я был в каменоломнях почти сразу, как забрали последнюю группу. И помню эту «комнату со ступеньками», о которой рассказывал Миша, — говорит Солуменко. — Я тоже на нее наткнулся, когда бродил по каменоломням.

— Ищи, Спиро! — волновался Михаил Иванович. — Ищи, не может быть, чтобы мы все забыли!

Мы ходили за ними с Сергеем Михайловичем Щербаком, не мешая воспоминаниям двух друзей, не подсказывая им. Наши проводники сразу узнали и вспомнили «печку», но «комнату со ступеньками», куда ввел тридцать лет назад «лейтенант со свечкой» аджимушкайского мальчишку и куда забрел случайно другой четырнадцатилетний паренек, так и не отыскали.

...Да и нам никому не встречалась во время всех наших поисков такая комната. Есть что-то похожее, если свернуть от Центральной штольни сразу налево и шагать метров пятьдесят-шестьдесят по «правилу левой руки». Здесь будут попадаться небольшие углубления. Рядом полуразобранные и разрушенные перегородки. Правда, с тех пор все могло измениться в каменоломнях. И там, где, казалось двум мальчикам, была стенка, могла быть всего лишь перегородка-стенка, закрытая плащ-палатками.

— Но ведь эти ниши совсем близко от входов? — говорит Сергей Михаилович Щербак.

Да, эти углубления действительно близко от центрального входа. Днем здесь отчетливо виден каждый входящий со света в Центральную штольню, поэтому в конце обороны, когда уже мало оставалось в строю людей, здесь мог располагаться не только пост охраны. Тут могли находиться с оружием в руках и последние защитники.

...Уже в июле значительно упала интенсивность газовых атак. Взрывая кровлю, фашисты невольно тем самым создавали новые выходы газу, который они накачивали в каменоломни, и люди, уходившие в начале обороны подальше в глубь лабиринта, снова стали перемещаться ближе к выходам. Очевидно, и штаб гарнизона не один раз менял место своего расположения.

Мы поднялись на поверхность после целого дня безрезультатных блужданий и еще раз в этот день убедились, что главную тайну Аджимушкая нельзя взять с наскока.

Где же все-таки могут быть спрятаны главные документы аджимушкайского архива? Если последнее место штаба находилось недалеко от входов, то не исключена возможность, что документы могут быть спрятаны и совсем рядом с ними, и, возможно, под теми самыми камнями у центрального входа, через которые мы столько раз пролезали. Они могут быть там и по той простой логике, по которой человек, входящий в незнакомую комнату, меньше всего обращает внимание на то, что рядом с «дверью, и в последнюю очередь ищет там. Это, конечно, предположение; проверить его мы не успели: экспедиция заканчивала свою работу.

В один из последних дней работы экспедиции мы вернулись к недоработанной нами «стенке с квадратом» и разобрали последние нижние камни аккуратной кладки. Под одним из них лежали плотные пачки грязной и сыроватой бумаги. Сверху угадывались газеты. И снова пачки листов блокнотного и большего формата. Что было завернуто в газеты? По строгому экспедиционному правилу, уже ставшему законом, мы не пытались разворачивать их. Были ли это документы штаба и гарнизона, которые прятал Парахин? Но не будем додумывать, пока не скажут свое слово специалисты.

Это была последняя находка

А. Рябикин, наш спец. корр.

 

Инки вовсе не молчали

У нас нет ни текстов, ни документов доколумбовой эпохи, но есть убеждение в том, что они существуют. Возможно даже, они и нас перед глазами, только мы не можем их прочесть.

Д-р Луис Э. Варкарсель, Этническая история древнего Перу

Как увидеть то, что перед глазами?

То, что у инков, создателей и правителей гигантской империи Тиуатин-суйю, не было письменности, считалось фактом столь же очевидным, сколь и загадочным. Инки вообще оставили после себя множество загадок: тайну своих сокровищ, непонятность государственного строя. Но загадок не только подобного рода: многие известные нам об инках вещи абсолютно не увязываются одна с другой. Совершенная техника строительства и отсутствие колеса, блестящее знание астрономии (а следовательно, и математики) и отсутствие письменности. Правда, испанские хронисты, свидетели завоевания Перу, описали — и притом довольно подробно — «кипу», систему передачи информации узелками, завязанными на шнурах различного цвета. Быстроногие гонцы — часки разносили по отдаленным уголкам империи эти кипу, представлявшие собой указы Великого Инки и распоряжения окружных начальников. Но — и это отметили хронисты — объем информации, «записанной» узелками, был слишком ограничен: ими можно было передать, так сказать, текущие сообщения и то лишь тогда, когда отправитель и получатель заранее договариваются о том, что значит тот или иной цвет и то или иное число узелков. Во всяком случае, ими нельзя было записать историческую хронику, законы и многое другое, без чего не может существовать государство. Особенно государство столь огромное — от Перу до нынешней Аргентины — и столь отлично и единообразно организованное, как государство Тиуатинсуйю. Действительно, известно было, что в любом конце государства наместники и судьи чинили суд по одним и тем же законам и наказание за одинаковые проступки было одинаковое. Это только один из фактов, известных историкам. Известных причем настолько же хорошо, как и то, что письменности у инков не было.

Впрочем, не все полагали так; как видно из приведенного нами эпиграфа, д-р Луис Варкарсель, один из лучших знатоков истории древнего Перу, считал иначе. В общем-то, многие ученые считали иначе, но почти все они сходились на том, что если у инков и была письменность, то она исчезла вместе с ними. Прошлому инков суждено было молчать.

Наверное, одно из самых ценных качеств ученого — это умение взглянуть на вещи, тысячи раз виденные, так, словно их видишь впервые, не знаешь мнения авторитетов. Можно с уверенностью сказать, что выпускница перуанского университета Сан-Маркос Виктория дела Хара этим качеством обладала. Неизвестно, как повернулась бы ее судьба, если бы не приехал в 1962 году в университет Сан-Маркос мексиканский профессор Хуан Комас, большой специалист по истории доколумбовой Америки. Он-то и дал Виктории тему диплома: «Происхождение и эволюция письменности». Виктория взялась за хроники эпохи конкисты. Сообщения Хозе де Акосты, Мартина де Моруа, Барнабе Кобо, Педро Сьеза де Леона, Гарсильясо дела Вега. Реляции вице-короля Толедо королю Испании. Старинный словарь языка кечуа, составленный в XVI веке монахом Доминго де Санто Томасом. «Словарь повсеместно употребляемого в Перу языка, именуемого языком Кечуа или же языком Инков, изданный Диего Гонсалесом Олкином в лето от Р. X. 1608».

Тема настолько увлекла Викторию, что, окончив университет и за отсутствием лучших предложений устроившись работать секретаршей в канцелярию, она продолжила исследования письменности инков (1 Об открытии Виктории дела Хара мы поместили краткое сообщение в № 3 нашего журнала за 1971 год. — Прим. ред.).

Из словарей, на основе анализа слов, из хроник, из всех документов следовало, что древние перуанцы должны были иметь письменность. И не только узелковое письмо кипу, которое, по мнению Виктории, было чем-то вроде распространенных у нас счетов, причем они же служили одновременно и способом записи. Нужно только искать, внимательно изучая все, что осталось нам от эпохи инков. Эта уверенность поддерживала Викторию в течение десяти лет упорного труда. Ни одного свободного вечера за десять лет. Ни одного отпуска. Квартира Виктории расположена неподалеку от моря, но за десять лет она ни разу не была на пляже. Ни разу в кино.

Уверенность Виктории базировалась на данных, почерпнутых из средневековых хроник. Известно, что на всей территории Тиуатинсуйю действовали одни и те же законы. Не могли же судьи опираться только на свою память: значит, существовал точный и притом записанный свод законов. В донесении вице-короля Толедо, датированном 1582 годом, Виктория прочла сообщение о метисе Бартоломео Порресе и индейцах Франсиско Кокамаита и Франсиско Кикуа, которые «...через толмача сообщили коррехидору, что 12 индейцев осуждены были недавно самими же индейцами по законам и обычаям, коим они подчинялись, а законы сии были записаны при помощи узлов кипу, а еще и с помощью знаков, кои судьи на таблицах имели разными цветами обозначенные. Судьи, оные знаки читая, каждому кару достойную определяли. О чем вышеупомянутые метис и индейцы, добрыми христианами будучи, почли нужным коррехидору донести...».

Знаки на таблицах... Не о них ли упоминает хронист Хозе де Акоста? Он пишет: «Ни один из индейских народов, коих в наше время множество открыто, не пользуется ни буквами, ни письмом, а только двумя другими способами, кои суть рисунки и фигурки; известно сие лишь между индейцами Перу и Новой Испании».

Другие хронисты сообщали, что повелитель инков Пачакутек «...приказал нарисовать всю историю инков на больших таблицах, каковые, оправленные в золотые рамы, содержались в некоем специальном святилище».

В самом этом сообщении не было бы ничего особенного, если бы не один факт: инки, особенно в ранний период, никогда не изображали ни людей, ни животных. А как можно изобразить исторические сцены с помощью геометрических фигур? Только в одном случае: если эти фигуры — знаки письменности.

Размышляя над этими фактами, Виктория пришла к выводу, что надписи инков могли быть буквально перед глазами конкистадоров, но те и не подумали, что видят письменность

И, в упор не видя чуждой им письменности, конкистадоры отметили в хрониках, что «у индейцев Перу нет никакого алфавита...». Мы же, приняв это утверждение на веру, точно так же не видим того, что и у нас перед глазами.

Известно, что, когда испанцы вторглись в Куско, они нашли в столице инков храмы, полные золота. Стены храмов увешаны были пестрыми, разрисованными тканями. Охваченные алчностью, завоеватели грабили, а зачастую и уничтожали все, что им попадало в руки. Жертвой их стали и разрисованные ткани. А не на них ли была записана история Пачакутека?

И Виктория взялась за изучение уцелевших тканей.

Зерна фасоли

Прежде всего Виктория занялась тканями, известными в науке под названием «тканей паракас». Эти ткани найдены были на полуострове Паракас, где лет за триста до нашей эры родилась одна из интереснейших культур древнего Перу. Внимание Виктории эти ткани привлекли прежде всего тем, что среди их узоров четко различались изображения обычных зерен фасоли. Точно такие же зерна фасоли обнаружил на разрисованных сосудах индейской культуры мочика крупнейший знаток древнегеруанской керамики Рафаэль Ойле.

Рафаэль Ларко Ойле обладал великолепной интуицией, но — увы! — слишком скудным материалом для доказательств. И языковедческие авторитеты солидно отвергли его предположения о том, что эти фасолины могут быть знаками письменности. Отнюдь, объявили авторитеты, фасолины не что иное, как фишки для какой-то игры. В конце концов, мексиканский хронист Диего Дуран даже описал правила народной забавы.

Виктория хорошо знала все «против», но они не казались ей убедительными.

Две тысячи тканей паракас хранились в запасниках Национального археологического музея, в громадных сундуках, которые вряд ли кто открывал с того времени, как их туда положили. Ткани нашли в руинах странного здания. Здание полно было мумий. То были тела старых мужчин — скорченные, с опущенной головой и поднятыми к подбородку коленями. Очевидно, мумии в спешке перенесли откуда-то из другого места, ибо навалены они были в беспорядке.

И каждая завернута была в несколько слоев ткани: белой и разрисованной.

Тщательное изучение тканей заняло двадцать один месяц. На некоторых из них Виктория нашла изображения фасолин. Кроме того, фасолины нарисованы были на лбу глиняных фигурок фелино — бога-кошки, которого почитали во всей Южной Америке. Это окончательно убедило Викторию: фасолины не могли быть фишками для игры. Ибо поместить фишки для игры на лбу самого почитаемого божества — святотатство не меньшее, чем для католика принести мадонне колоду засаленных карт. И фасолины на каждом фелино были расположены по-своему; так отличаются друг от друга разные надписи.

Теперь Виктория была совершенно уверена: фасолины — это знаки письменности.

Но почему именно фасолины?

Для древних перуанцев фасоль имела огромное значение. На сухих, пустынных землях она давала два урожая в год. Ее и почитали как доброго духа. В захоронениях на полуострове

Паракас среди мумий лежал завернутый, как и они, в ценные ткани мешочек с фасолью. Кроме того, форма пестрого фасолевого зерна была очень удобна: цвет определяет значение знака, а положение выпуклой его стороны показывает направление чтения фразы. Прежде чем прочесть надпись, надо разыскать ее начало, а оно могло быть и справа, и слева, и сверху, и снизу.

Виктории удалось выделить триста двадцать пять фасолевых знаков. Это было весьма существенное открытие. Наука о письменности утверждает: если в письменности насчитывается тридцать знаков — это алфавит; если сто — это слоговое письмо; от трехсот и выше — это иероглифическая письменность. К примеру, в хорошо известной американистам письменности майя насчитывается примерно четыреста знаков. Следовательно, древнеперуанская письменность была близка к иероглифической.

Говорящие квадраты инков

Итак, задолго до нашей эры у народов Америки была письменность. К такому выводу пришла Виктория дела Хара. Следы письменности прослеживались почти вплоть до образования империи инков.

После этого она исчезла, и ничего похожего на фасолевую письменность более не встречалось. Однако, рассуждала Виктория, народ, знакомый с принципами письма, не может, от него отказаться. Особенно народ, создавший империю, подобную империи инков.

Долгие годы ушли на изучение старинных рукописей. И вот в хронике Мартина де Моруа Виктория прочитала, что Атауальпа, заточенный испанцами император инков, никогда не расставался со странным предметом: золотым косым крестом, вписанным в квадрат. Предмет этот назывался «аспа». И точно так же называется узор, которым расшиты были одежды великих инков. Сочетание узоров называлось «токапу», их было известно великое множество.

И такие же знаки изображены на «керос» — индейских деревянных кубках, кодорые заменили собой золотые сосуды инков.

Виктория изучила одежды инков, хранящиеся в музее, и тысячи деревянных кубков. Дело было трудным: на кубках, которыми пользовались (и пользуются до нашего времени) многие поколения индейцев, мало что можно разобрать.

Составив и систематизировав каталог токапу, Виктория выделила шестнадцать знаков, которые встречались чаще других.

Шестнадцать...

Но ведь у инков число шестнадцать было священным. И стены города Куско венчали шестнадцать башен — по четыре на каждой, и изображены на них яркими, нетускнеющими красками были некие знаки — для каждой башни свой. А не могли они быть надписями: именами богов или титулами великих инков?

И снова зарывается Виктория в старинные рукописи: нет ли там толкования хоть одного из этих знаков?

...Первыми токапу, которые удалось прочесть, были слова «Куско» и «инка». Именно эти токапу встречались чаще всего на одеждах инков и на кубках.

С неимоверным усилием удалось разобрать запись на одной из туник Великого Инки. Это был отрывок из хроники. На остальных туниках тоже были записаны исторические события. Теперь можно было с уверенностью сказать: гардероб каждого Великого Инки и был сводом законов империи, ее исторической памятью...

Тут хотелось бы написать, что «дальше все пошло легче». Увы, это было бы неправдой, ибо каждый следующий шаг был не легче предыдущего; трудно ведь предугадать, какие новые неожиданности уготовит исследователю ни на что не похожая грамота инков.

Судите сами, в какой еще письменности время глагола обозначается... цветом знака? То есть, если какой-то знак обозначает, скажем, глагол «идти», то, начертанный зеленой краской, он значит «шел», красной — «иду», а синей — «пойду».

Инки вовсе не молчали — доказала Виктория дела Хара. На многие доселе непонятные нам стороны жизни и гибели государства Тиуатинсуйю может пролить свет разрешенная загадка древнеперуанской письменности.

Еще одна среди множества загадок, оставленных нам великим и таинственным народом инков.

Л. Мартынов

 

Совершенно правдивые истории

Однажды летом я работал в песках Бостанкум, в глубине мангышлакской пустыни. Как-то под вечер я сидел у палатки и вдруг увидел своего проводника, казаха по имени Беркут: он шел по склону песчаной гряды, неестественно высоко поднимая ноги. — Что случилось? — окликнул я. Пристально глядя под ноги, переступая как бы через что-то невидимое, Беркут не ответил. Я подошел к нему. — Кумурска идут. Много, — сказал Беркут. Муравьи напоминали ручей. Сотни, а может быть, тысячи насекомых потоком струились по тропинке. Многие из них несли, а вернее везли, длинные остроконечные, похожие на копья колоски пустынного злака — еркека. — Кумурска нельзя топтать, — сказал Беркут. Но почему — я так и не добился от него ответа. Я получил его через год, на плато Устюрт, у колодца Кугусем, в юрте охотника, рассказавшего старинную казахскую легенду о муравьях... В песках Туркмении я записал легенды о мудрой черепахе и зайце — товшане; на самом юге нашей страны, под Кушкой, услышал легенду о жаворонке. Легенды о кукушке, соколе, голубе, удоде и многих других соседях человека рассказывали мне мой веселый желтоглазый попутчик по экспедиции Серали, старый проводник и следопыт Hyp, пустыновед Анна, мальчик-охотник Балами... Легенды всегда вызывали во мне не только этнографический и чисто человеческий интерес. Как зоолог, я часто удивлялся, насколько точно отражают они биологические особенности животных, несмотря на поэтическую, фантастическую оболочку, свойственную фольклору.

Великий воин Кумурска

Давно это было.. Знаменитый Сулеймен вел свое огромное войско через пески. Стояло горячее лето, и переходы были тяжелыми. Впереди ожидал его сильный враг, засевший в крепости, которая считалась неприступной.

Однажды жарким полднем Сулеймен отдыхал в походной кибитке. Вдруг он услышал тихий голос:

«Сулеймен, прикажи твоим воинам не топтать моих воинов!»

Сулеймен огляделся. В полумраке кибитки никого не было видно. Только через полуоткрытый круг в крыше юрты да через щели под слегка приподнятыми у земли войлочными стенками проникал дневной свет.

Подумав, что ему померещилось, Сулеймен вновь прилег на подушки и закрыл глаза. И тотчас тот же голос настойчиво повторил:

«Сулеймен, я обращаюсь к тебе. Прикажи твоим воинам не топтать моих воинов!»

Голос был тихим, но в нем звучали сила и достоинство.

Сулеймен приподнялся на локте. В кибитке по-прежнему никого не было. Но голос слышался рядом. Сулеймен, присмотревшись, заметил на ковре маленького муравья.

— Уж не ты ли, кумурска, обращаешься ко мне? — с сомнением спросил Сулеймен.

— Да, это я, Кумурска — великий воин, — твердо ответил голос.

Сулеймен засмеялся.

— Мое войско сильнее твоего, — спокойно сказал Кумурска.

Сулеймена забавлял маленький муравей, разговаривающий с великим полководцем и пайгамбаром (1 Пайгамбар — святой, пророк (казах.).) как равный с равным.

— Ну хорошо, — ответил Сулеймен, — я могу приказать, чтобы мои воины не топтали муравьев, а как ты докажешь свою силу?

— Я знаю, ты идешь войной на врага и не ждешь скорой победы. Крепость укреплена и неприступна, — сказал Кумурска. — Так вот, когда твое войско достигнет крепости, враги сдадутся без боя: мои воины победят твоего противника раньше, чем ты увидишь его...

Шли дни и недели трудного похода через пески. Далеко растянулось войско. Несколько дневных переходов отделяло передовых всадников на скаковых верблюдах от большого обоза в хвосте колонны. Только ранним утром да вечером, до глубокой темноты, двигались по крутым барханным грядам и саксауловым зарослям люди и животные. Днем замирало все: над пустыней царило солнце. Если кто-нибудь осмеливался углубиться в пески без запаса воды, ему уже не доводилось прокладывать обратный путь. Пройдет немного времени, и горячий ветер и солнце отбелят и отшлифуют до блеска кости незадачливого смельчака, чтобы новые пришельцы видели участь своего предшественника. Недаром так часто встречается в пустыне название урочищ «Барсакельмес», что означает: «Пойдешь — не вернешься»

От колодца к колодцу шло войско Сулеймена, и у каждого источника воды были дневка и отдых. Но далеко не во всех колодцах ждала людей питьевая вода. То соленой, то горькой влагой угощала пустыня воинов, а порой воды в глубоком жерле, уходящем в землю, было совсем мало; и тогда сухой язык одержимых жаждой людей беспомощной деревяшкой стучал о потрескавшиеся губы. Не всем удавалось встать и уйти далеко от пустого колодца. Особенно тяжело приходилось в песках тонконогим коням.

Тем временем войско Кумурска двигалось день и ночь, день и ночь... Муравьям не надо пить, они не страдали от недостатка пищи, не несли с собой тяжелых доспехов. Бесконечной рекой струились муравьи по барханам, мимо колодцев, без остановок и отдыха. За одну луну они уходили так далеко, что не догнать их было и быстрому коню.

Войско Сулеймена еще вязло в душных песках, а воины Кумурска уже достигли крепости. Не замеченные никем, они проникли во все щели и наводнили стан врагов. Крепость жила спокойно, уверенная в своей силе, в прочности стен и обилии запасов на случай длительной осады. Но тысячи муравьев начали свою незаметную войну. Они проникли в хранилища и по зернышку растащили весь запас риса и пшеницы. Перегрызли тетивы у всех луков, все уздечки и сбрую привели в негодность, продырявили все бурдюки, и большие запасы воды ушли в сухую землю...

Жарким утром передовые всадники Сулеймена появились у стен крепости. Каково же было изумление полководца, когда ворота крепости распахнулись и могущественные враги вышли пешие сдаться на милость победителя.

Со времени той победы никто не смеет наступить на маленького муравья. Сулей мен сдержал свое слово.

Шкодливый Товшан

У одного пыгамбера (Пыгамбер — святой, пророк (туркм.).) в доме жил Товшан — Заяц.

У каждого из людей есть свои слабости. Один готов голодным сидеть, лишь бы красивого ахалтекинского коня получить, а другому главное — глаз бараний съесть (Бараний глаз — одно из лакомых среднеазиатских блюд. Его подавали почетному гостю в знак уважения.) . Пыгамбер же любил своего Товшана больше собственной жены и все готов был для него сделать. Товшан об этом знал, и жилось ему в доме пыгамбера хорошо и свободно. Но свобода свободой, а все же есть для всех какие-то правила и запреты. Вот хотя бы тополь — туранга: растет у воды, а в пустыню далеко идти не может, потому что пить много любит. Саксаул же, например, совсем листьев не имеет, зато может тонкими зелеными пальчиками-веточками ловить солнечные лучи и не обжигаться о них. Так, играя с солнцем, убежал саксаул в пустыню и растет теперь в безводных песках, и ничего себе, хорошо растет.

Решил пыгамбер и своему любимому Товшану хоть один запрет сделать. Так, для порядка. А может быть, для испытания, хотя и очень был в нем уверен. Решил и говорит Товшану: «Я вина не пью, а тебе было все разрешено, но теперь прошу я тебя, Товшан, тоже соблюдай один запрет, совсем легкий. Знаю я, что ты сам не пил раньше молока, а с сегодняшнего дня я велю тебе молока никогда не пробовать».

Сказал и ушел, а Товшану, который никогда прежде о молоке и не вспоминал и вкуса-то его не представлял, вдруг почудилось, что видит он, как над очагом на женской половине стоит большой казан, полным-полнехонек жирного молока.

Никогда раньше не ходил Товшан на женскую половину, все больше на мягких подушках и коврах в самом почетном гостевом углу, развалясь, от дыхал или на руках у пыгамбера играл, а тут побежал скорее, приоткрыл тихо дверь, за глянул и видит — никого на женской половине нет, а над очагом на железном высоком тагане и в самом деле большой закопченный казан с молоком стоит. Захотелось тут Товшану молока попробовать. Так захотелось, будто нет на свете лучшего питья. Но запрет есть запрет!

Закрыл Товшан осторожно дверь и не спеша, в свой ковровый угол направился, только больше не удалось ему в этот день уснуть. Все подушки перепробовал, но даже на самой мягкой и любимой сон не шел, и играть не хотелось.

Вот и вечер наступил. Собрались все зеленый чай пить. Обрадовался Товшан. Что-то устал он сильно за этот день, хоть и ничего особенного не делал. Кок-чай со сладким жареным пшеничным зерном пьет и про молоко забыл. А тут пыгамбер, поглаживая Товшана, напоминает: «Ну что, Товшан, не забыл мой запрет?»

Товшан слушает, а сам себя ругает: зачем до запрета молока не попробовал? И нежиться ему под ласковой рукой пыгамбера, как бывало раньше, на этот раз почему-то не хочется.

Чай попили и гаурму жареную, ароматную с зеленым луком съели, обо всех новостях поговорили и спать разошлись. Один Товшан остался, а заснуть никак не может. Думал — не наелся. Потрогал свой живот лапой. Нет, полный и тугой, как бурдюк перед дальней дорогой. Все у Товшана есть, только сна нет!

Тишина в доме, все уснули, лишь слышно иногда, как пыгамбер во сне вздыхает. Услышал эти вздохи Заяц и опять про молоко вспомнил. Сил нет как попробовать хочется!

Соскочил с подушек Товшан и осторожно к двери приблизился, неслышно проскользнул в нее и в два прыжка у погасшего очага оказался. «Только посмотрю, — думает, — осталось ли в казане молоко?» Но заглянуть в котел не так-то просто. Края у него высокие, выше длинных заячьих ушей. Дрожит Товшан, про строгий запрет помнит, а не уходит. «Только понюхаю», — про себя твердит.

Поднялся Товшан на задние лапы, передними о бок казана оперся и видит — молоко под самой мордой, до краев котла налито. Приблизил нос заяц понюхать — и лизнул молоко, да не заметил, как маленький глоточек проглотил. Перепугался, чуть не опрокинул казан, со всех ног на свои подушки бросился, слушает.

А в доме тишина заячьим сердцем время отстукивает, но никто этого не слышит — все спят.

Успокоился мало-помалу Товшан. Понял, что незамеченным остался. Молоко запретное ему очень понравилось. И скоро он уснул, да так сладко!

А наутро пыгамбер встает, добро так улыбается и первым делом к Товшану, спрашивает: «Ну как, не забыл про мой запрет?» — «Конечно, не забыл», — отвечает Товшан. А сам глазом куда-то косит. Доволен пыгамбер ответом, но удивляется, почему Товшан не на него, а в сторону смотрит. Вдруг как схватит Товшана за уши и так за уши выволок его из дому. Длинные уши у Товшана были, а тут совсем безобразно, как у ишака, вытянулись. Бросил пыгамбер Зайца на землю и сердито так ему говорит: «Не знал я, Товшан, что ты такой слабый: данного слова даже в малом деле сдержать не можешь! Зря я тебя другом считал и все тебе доверял». — «Не пробовал я молока, — кричит Товшан, — не видел даже! — А сам на задние лапы сел и передними замахал. — Напрасно меня обижаешь!»

Совсем рассердился пыгамбер: «Мало того что ты запрет в ту же ночь нарушил, да ты еще и трус — сознаться боишься, и лжец! Посмотри на свои черные лапы. Этими лапами и сажей с котла ты на всех коврах о своих ночных приключениях написал — и еще отпираешься!.. Нет в моем доме места трусу и обманщику! Но прежде чем выгнать тебя навсегда, — сказал пыгамбер, — для пользы и примера всем другим должен я тебя строго наказать: отныне будешь ты жить не в кишлаке, а в пустыне и не посмеешь пить ничего, даже воды».

Вот почему с тех давних-давних пор живут зайцы в безводной пустыне, в горячих песках и боятся даже приблизиться к водопою. Потому-то и зовут Товшана — заяц-песчаник. И человек, и зверь, и птица могут поймать и съесть шкодливого труса. А он с той самой ночи потерял сон, дрожит и то и дело прислушивается длинными ушами: не идет ли кто-нибудь по его запутанному следу. И всю свою жизнь должен теперь Товшан не пить и довольствоваться лишь той малой влагой, которую дарит ему украдкою трава.