Журнал «Вокруг Света» №08 за 1973 год

Вокруг Света

 

Вода для Севана

В горах Армении, под Варденисским хребтом, прокладывают 48-километровый туннель. Он свяжет реку Арпу с Севаном. Воды Арпы помогут спасти от обмеления озеро, которое столько лет верно служит людям.

Репортаж с трассы будущей подземной реки — уникальной по сложности стройки — ведут наши корреспонденты Р. Саримов и В. Орлов (фото).

Мы взбираемся к небу. За поворотом — поворот, за горой — гора. Горы справа, слева, спереди, сзади — кругом... Когда же доберемся до этой третьей шахты? Говорили, что она находится сразу же за облаками. Но облака мы давно миновали...

Шахта и небольшой рабочий поселок при ней спрятались в горном гнезде на высоте около трех тысяч метров. Края гнезда срослись с небом. Так, по крайней мере, показалось мне. Вихрился снег, и трудно было различить, где кончается задавленная снегом гора, где начинается белесое небо.

— Решили спуститься в шахту? Это твердо? — спросил начальник шахты Юрий Герасимович Мкртчян, дородный мужчина средних лет. — Может, пригласим сюда передовых рабочих, и вы поговорите с ними тут за чашкой чая?

Он не иронизировал. Все начальники пускали журналистов к забою неохотно. Во-первых, там небезопасно. Во-вторых, будут мешаться.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — настоял я.

Принесли для меня спецовку. Была она с чужого плеча, и, видно, очень широкого.

Начальник седьмого забоя повел меня к воротам шахты. Звали начальника Норайр, Даян Норайр. Он мне понравился сразу. Своей подвижностью и деловитостью. Лет ему было двадцать пять, росту небольшого.

Подали клеть. И мы повисли над семисотметровой пропастью. Закрывалась клеть калитками высотой до пояса. Была и крыша над головой. Клеть дрогнула — и мы окунулись в мрак. Сыро. По крыше барабанит ливень. Капли проникают через щели и, падая за воротник спецовки, заставляют зябко дрожать.

Клеть стремительно несется вниз. Ничего не видно. Только слышны шипение вентиляционной трубы да холодная дробь грунтового дождя. Наконец «притуннелились». Я нырнул в пришахтный двор.

Недалеко от ствола шахты, на скальных обломках, полулежали люди в трусах и плавках.

— Туристы, что ли? — спросил я Норайра.

— Проходчики, — улыбнулся начальник забоя.

— Загорают, что ли?

— Нет, ребята не лодыри, — не понял спутник. — Просто вышли подышать воздухом, пока чинят породоуборочную машину.

— Зачем, — говорю, — в плавках?

— Это вы скоро сами узнаете, — ответил Даян. — Пока что оставьте спецовку здесь.

И представил меня толстяку в темных сатиновых трусах:

— Бригадир Толстых.

— Иван, — сказал человек с горным орлом на груди и упрятал мою руку в своей ладони. — А это мои орлы, — показал он на голышей, отдыхавших на обломках.

— А ну, ребята, по вагонеткам! — скомандовал начальник забоя. — Поехали.

Двое, поместились в передней части электровоза, как впередсмотрящие, остальные погрузились в вагонетки. Мне, как гостю, уступили лучшее место. Я устроился на старом опрокинутом ведре в «кабине». Машину вел горный мастер Николай Сухомлинов.

— Далеко до забоя? — крикнул я водителю в ухо.

— Три километра и девяносто три сантиметра, — сообщил он.

— В общем, три километра, — сказал я.

— Три километра и девяносто три сантиметра, — повторил он твердо.

«Да ты, брат, педант», — улыбнулся я про себя.

Электровоз рванулся вперед. На нас подуло горячим ветром. Электровоз бежал шумно, стуча и громыхая всеми железками. То вверх подбросит его, то кинет вниз. То вправо швырнет, то влево отбросит. Такая колея. А навстречу с такой же скоростью неслась толстая кишка вентиляционной трубы. С каждым стуком колес становилось жарче. Я разделся до пояса. Вдруг каленым воздухом обожгло лицо...

— Что такое? — крикнул я Николаю в ухо.

— В пробку попали, — объяснил мастер.

— Что за пробка?

— Понимаешь, какое дело, — орал он, стараясь перекричать шум, — в забой по трубе для работы породоуборочной машины и бурильных молотков поступает сжатый воздух. «Разжатый», он, естественно, движется к выходу. От ствола тоже напирает воздух. Где-то в середине пути и образуется пробка...

Миновали «пробку». Но скоро температура опять начала нарастать. Это дышит на нас скала, серо-голубая, с острыми исколотыми боками. Она тут монолитная. И трехкилометровый туннель седьмого забоя не что иное, как каменный коридор. Электровоз с разбегу ныряет в подземное озеро и, расплескав его, мчится дальше, в глубь каменного коридора. Воздух все горячее и едче. У него есть цвет и вкус.

— Сколько минут идет электровоз до забоя? — спросил я водителя.

— Обычно минут тридцать.

Говорят, каждый такой электровоз за месяц пробегает расстояние вдвое больше, чем от Еревана до Москвы.

Ну вот вентиляционная труба оборвалась. Воздух дальше не идет. Бетонируют свод, а труба мешает. Временно сняли. А электровоз все бежит и бежит.

Наконец впереди показался «лоб» забоя. При свете электрической лампочки несколько человек возились около «разутой» (с нее были сняты гусеницы) породоуборочной машины.

Спешившись, я бросился туда, где человек в резиновых сапогах жадно глотал воду из струи. Она била из трубы. Я приложился ртом к струе, — упругий воздух больно ударил по губам. Да, это была не вода, а струя сжатого воздуха. Чистый, бесцветный, он был отчетливо виден в серо-желтом мареве забоя.

— У вас тут как в центре Земли, — сказал я мужчине, с которым пил воздух.

— Так ведь оно и есть, — ответил он. — До поверхности — считай километр, а до уровня моря — два...

Я вскарабкался по обломкам скалы ко «лбу» забоя и положил руку на выступ скалы. Она была горячая. И казалось, дышала. На «лбу» ее зияли отверстия — шпуры для взрывчатки. Балансируя руками, я стал спускаться по камням к машине. Но тут на несколько секунд погас свет, и нас поглотила ночь. Теперь я точно знаю, до сих пор выражение «темно хоть глаз коли» люди употребляли без достаточного основания. Чернее тьмы не бывает. Тишина. Только слышно яростное шипенье сжатого воздуха. Жарко. В каменном мешке градусы как бы удваиваются. Пот ручьями течет в голенища резиновых сапог.

Даже не верится, что в четвертой шахте, в десятом забое, всего в десяти километрах отсюда, — холод и ледяная вода. Забойщики надевают поверх обычной спецовки тяжелый непромокаемый комбинезон, похожий на скафандр. Сверхсильные насосы, натужившись, едва успевают откачивать. Однажды в горах ветром повалило электрические столбы. Перестал поступать ток. Начало заливать шахту. Вода в забое поднимается все выше... Наконец, дают энергию. Надо срочно установить дизельные моторы, поставить дополнительные насосы. И в забой потянулись караваны «судов». На резиновых, металлических и самодельных лодках двигались по туннелю проходчики. Они проверяли крепь, перевозили насосы, солярку, дизельные моторы... Электрические лампочки в туннеле полопались; путь «судам» освещали аккумуляторные фонарики на касках проходчиков. Сверху, с потолка, беспрерывно лил холодный ливень, внизу бурлил поток. Нелегко было доставить груз в «порт назначения».

За умелое вождение проходчик Вася Попов был произведен товарищами в «штурманы дальнего плавания». В один из рейсов Вася Попов и проходчик Володя Санин шли на своем «судне» полным ходом. Вдруг впередсмотрящий видит справа по борту какие-то силуэты. Оказалось, что резиновая лодка, на которой начальник забоя и его механик везли дизель и солярку, в тумане наскочила на скалу, «испустила дух», то есть воздух. Судно вместе с грузом пошло ко дну, а люди уцепились за скалу. Потерпевших кораблекрушение взяли на борт, достали со дна груз — и малым ходом вперед, к забою. С тех пор на резиновых лодках никто не решался пускаться в плавание.

Чтобы такое не могло повториться, решили дальше, до встречи с одиннадцатым забоем, проходку вести малым сечением, лишь бы скорее пройти. Тогда грунтовая вода уйдет самотеком в озеро: одиннадцатый забой начинался у старого берега Севана под развалинами Урартской крепости, построенной царем Руса I за семьсот лет до нашей эры. Потом, после сбойки, туннель расширят до нормального сечения (примерно четыре метра на четыре).

...Наконец пучок света вырвал нас из темноты. Кто-то догадался зажечь фары электровоза. Он аккумуляторный. Потом зажегся общий свет. Машинисты — Петр Кузнецов, Евгений Игнатенко и Владимир Пермаков — «обули» свою машину, присоединили воздушный шланг. Машина вздрогнула, точно пришла в себя, завыла, зарычала — и набросилась на породу. Потом вперед выступили проходчики, добивать шпуры. Назову их имена. Александр Шахраманов, Хачик Карапетян, Анатолий Машталер, Ион Дичкун, Василий Ткаченко. Они стали лицом к скале, уперлись в нее бурильными молотками.

— Воздух!

Молотки застрекотали, проходчики затряслись, точно через них пустили ток-. Рев и треск сотрясали каменный свод. Скала давалась трудно. Буры трещали почти на одном месте. Но проходчики уважают такую породу: двигаешься медленно, но верно. Свод надежный. А встречается в забоях разная порода. Бывает, и не бурят вовсе. Вбивают вручную в «лоб» забоя трубы, вынимают их — шпуры готовы. Взрывай. Взрывают — образуются такие купола, что несколько месяцев подряд приходится вывозить только вывал. И ни шагу вперед. Теперь я понимаю, почему машинист не соглашался тогда на три ровных километра.

Наконец машина умолкла.

Электровоз отъехал с последней породой. Устало волоча бурильные молотки, забойщики отступили от скалы. Вперед вышел взрывник. Движения его четки, отходы и подходы отработаны. Он заложил в шпуры аммонит, протянул к ним шнуры и велел всем уйти. Я так и не записал его фамилии. Во время работы в забое говорить невозможно. Люди объясняются жестами, мимикой. Я попробовал с одним познакомиться. Тычу пальцем себя в грудь и кричу имя. Но не слышу даже себя. Потом тычу в грудь собеседнику... Он хватает мою руку и долго с чувством трясет ее. Как, интересно, понял он меня?

Минуты медлят. Пять... четыре... три... две... одна... Толчок! И грохот сотрясает подземелье. Вплотную за первым взрывом второй... третий... тридцатый... тридцать восьмой... Бедная скала. Она бьется в судорогах.

Проходчики говорят: жди неожиданностей, когда буришь, жди, когда взрываешь, когда убираешь породу — тоже жди. Однажды в четвертом забое после очередной «артподготовки» породой выдавило металлические арки, скрутило и выбросило. Над головой образовался купол с двухэтажный дом. Таким был почти весь участок. Опасно и рискованно было подходить к вывалу. А его надо убирать. Убирать и идти дальше. Нашлись добровольцы. Они везде есть. Их было восемь человек. Они спустились в забой вместе с бригадиром Федором Пальчиковым в понедельник утром, а вылезли на другой день вечером. Ставили бетонное кольцо. Тридцать шесть часов без сна и отдыха. Говорят, в ту ночь и наверху не смыкали глаз. Все обошлось благополучно...

Земля мало-помалу успокоилась. Но от забоя пошла густая едкая пыль. Опять цветная. Когда пыль немного улеглась, Иван Толстых снова повёл своих «орлов» к забою, словно поднял их в атаку. Но, не доходя до забоя, бригадир остановился.

— Стоп, ребята! Скала скрипит.

— Что это значит? — спросил я рядом стоящего проходчика.

— Порода играет, — пояснил он.

Яснее мне не стало. Бригадир прошел в забой. Один. И длинной трубой стал «прощупывать» потолок. Посыпались обломки скалы. Когда свод был обезопасен, в забой вошли остальные. И все началось сначала. Заревела машина, застучали бурильные молотки.

— Что вас привело сюда? — спросил я Даяна Норайра, когда мы возвращались обратно к стволу шахты. — Ведь, я слышал, вы после института работали в Ереване...

— Севан, — ответил он.

Да, многие местные жители работают здесь из-за Севана. Любят озеро не только за редкую красоту. Севан поил Араратскую долину. А та их кормила. Хочешь понравиться местным жителям, называй озеро уважительно морем. Озеро и впрямь живет по морскому режиму, хотя и расположено на высоте двух километров над уровнем моря. Предполагают, что породили его вулканы. Впадает в Севан двадцать восемь рек, вытекает одна — Раздан. В прежние годы озеро имело тысячу четыреста квадратных километров зеркала и стометровую местами глубину. Говорят, раньше озеро замерзало один раз в двадцать пять лет. Теперь замерзает чаще, причем когда вздумает. Потому что упал уровень воды.

Несколько десятков лет назад на реке Раздан стали строить энергетический каскад. Место удобное. От озера Севан до Еревана уровень Раздана падает на один километр. И на этой линии ступенями расположились шесть гидростанций. Было построено водозаборное вооружение для слива воды из озера. Эта же вода питала поля и сады Араратской долины. Словом, Севан работал на народное хозяйство республики. Но за это время уровень воды в озере упал на семнадцать метров. Озеро отступало, оставляя за собой груды голых камней. Начало «зеленеть». Появились водоросли, повысилась температура глубинных вод, меньше стало в воде кислорода, жизненно необходимого для форели. Сокращались рыбные запасы. Озеро погибало...

Теперь у республики достаточно сил, чтобы осуществить технически сложный проект — перебросить часть вод Арпы в Севан. Сохранить его нынешний уровень — и за счет Арпы, и дав возможность озеру работать на энергетику и орошение только летом. Новые гидро- и тепловые электростанции освободят Севан от непосильной нагрузки. Сегодня республика имеет возможность отплатить озеру добром за добро.

Перехватят Арпу в Кечуте, недалеко от курортного городка Джермук. Там строится водохранилище с водоприемником, с шахтным водосбросом и ирригационным водовыпуском. У Арпы отнимут только лишнюю воду — река по-прежнему будет поить тех, кого поила до сих пор. Делить воду здесь умеют. Этому черпак, тому полчерпака. Природа в обилии наделила Армению только солнцем и камнями.

Я был там, где перекрывают русло реки. Арпа бежала обводным туннелем. Именно здесь десять лет назад врезались в гору туннелестроители. Потом уже зашли со стороны Севана. Позже распороли Варденисский хребет четырьмя вертикальными шахтами. И от каждой шахты два забоя двинулись в разные стороны, навстречу к другим.

...Наконец мы добрались до ствола шахты.

— Сейчас вознесемся... на землю, — шутит начальник забоя.

Туннелестроители шутят много и любят юмор.

Сидел я как-то у начальника Джермукского строительного управления Тумасяна (Арпасеванстрой делится на ряд самостоятельных подразделений).

— Видите человека? — показывает Тумасян в окно. — Это Платон, киномеханик наш. Без него жизнь наша была бы серой. Однажды идут проходчики мимо клуба и видят такое объявление: «Сегодня в клубе демонстрируется кинокартина «Господин 840».

— Нет такого господина и не было, — смеются туннелестроители. — Есть «Господин 420».

— А я вам покажу сразу две серии, — отвечает Платон невозмутимо.

Ошибся человек. Он часто попадает в смешное положение, но всегда выходит из него шутя. Как-то в клубе шел двухсерийный фильм. И в самом интересном месте картина прервалась, зажегся свет.

— Плато-о-он! — кричат зрители. Это, знаете, как кричат: «Сапожник!»

— Небольшая авария, — отвечает Платон, — сейчас исправлю.

Я вышел на улицу поразмяться. Вижу: выскочил Платон как ошпаренный и побежал в сторону села Кечут. Интересно, что он задумал? Пошел я за ним на некотором расстоянии. Он меня в темноте не замечает. Остановился Платон в овраге около буксовавшего трактора «Беларусь». Принял от тракториста что-то — и бегом обратно. На экране тут же появились кадры. Я уже не пошел в клуб. Стою смотрю. Прикатил тот «Беларусь». Платон вынес трактористу какой-то предмет — и «Беларусь» лег на обратный курс. От нас, от поселка Кечут, до села Кечут километра полтора. Добежал трактор до села — и опять повернул к поселку. Так крутился, пока не кончился двухсерийный фильм. На следующий день та же история...

— Раскрыл я все-таки эту тайну, — улыбается начальник управления. — Знаете, когда мы получаем хороший фильм — в поселке праздник. Но кинопрокат дает фильм поселку только на один день. И на один день селу. Двухсерийный фильм в один вечер два раза не покажешь. Вот и вошел Платон в контакт с сельским киномехаником. Договорились крутить фильм сразу в двух клубах.

Что меня еще удивляет — это джентльменские манеры Платона. Живет мужик всю жизнь в горах, а без галстука на работу не выйдет. Скорее начнет фильм на четверть минуты позже, чем придет без галстука. Где ты, говорю, Платон, учился такой утонченности? Этому, отвечает, Ваник, учиться нельзя. Ваник это я, начальник управления. Меня, как и Платона, тоже не зовут по имени и отчеству. Придет проситель с заявлением: «Ваник, на подпиши». Никак не приучу.

...— Поехали, — тронул меня за локоть Даян, — клеть подали.

Я прыгнул в клеть. Стволовой подал сигнал готовности — и клеть пошла вверх. Если будет все в порядке, минут через пять мы достигнем поверхности земли. Всего пять минут. А прорубали ствол — годы. Соседнюю, например, четвертую шахту, которая раза в два мельче, строили пять лет.

Мы возвращаемся с пустыми руками. А бывает, туннелестроители идут с работы, как с рыбалки. Но это случается только в одиннадцатом забое. Когда я там был, мне рассказали забавную историю. Работал один в туннеле, на пятом километре от входа. Споткнулся нечаянно, упал. А когда поднялся, в голенище болотного сапога... плещется форель. Потом, желая очистить фильтр, опустил пятерню в храпок (яма для насоса), уже другая рыба просится. Забрались из озера по стекающей туда грунтовой воде.

...Наконец я снова на земле. Свет, снег, небо. Какой простор! Машина легла на обратный курс. Горы раздвинулись и, выпустив нас, тут же сомкнулись.

Джермук — Севан

 

Осажденные вечным льдом

Польские писатели, супруги Алина и Чеслав Центкевичи, посвятили свою жизнь Арктике — ее исследователям, ее жителям, ее природе. Их книги «Завоевание Арктики», «Кем же ты станешь, Фритьоф?» (о Нансене), «Человек, которого позвало море» (об Амундсене) изданы на русском языке. В этом году супруги отмечают сорокалетие своей литературной деятельности. Мы предлагаем читателям главы из их новой книги, которая готовится к печати в Гидрометеоиздате.

Издавна гренландского охотника уязвляло название эскимос, означающее в наречии индейцев Лабрадора «тот, кто пожирает сырое мясо»; однако оно привилось повсеместно и бытует по сей день. Тем не менее в разговоре с гренландцем — а именно так последние полвека называют себя жители острова — не следует звать его эскимосом. В лучшем случае это сочтут бестактностью, в худшем — оскорблением.

Извечный странник, эскимос-гренландец искони отличается гордостью. Той самой, которая заставляла голубых наездников в сердце Сахары — туарегов — закрывать свои лица, чтобы скрыть полученные ими в сражениях раны и не возбуждать жалости женщин.

Одинокая борьба с враждебным миром, окружавшим гренландского охотника, с мертвой пустыней, с холодом и голодом привили ему чувство огромной ответственности. Он знал, что может рассчитывать только на собственную расторопность и мужество, что он сам вершит свою судьбу и судьбу своих близких. Эта ежедневная, чуть ли не ежечасная борьба внушала ему не только чувство собственного достоинства. Он гордился своим происхождением, называя себя иннук или иннуит , что означает: «человек в полном смысле этого слова», «настоящий человек».

К пришельцам, чаще всего беспомощным перед лицом Арктики, он относился как к существам неполноценным. Называл он их каблуна или краслуна («собачий сын») с оттенком иронии и снисходительности. Наивысшей похвалой в устах эскимоса прозвучали слова, которые после многих лет совместных зимовок и странствий услышал адмирал Пири от старого гренландского охотника: «Ты почти как мы, ты — иннук».

— Как можно уважать каблуну, — вопрошал с достоинством эскимосский зверолов, — если он не в состоянии построить во время пурги убежище из снежных плит? Если он не способен одним взмахом кнута принудить собачью упряжку к повиновению? Того, кто не в состоянии переносить голод или холод? Такому достаточно потерять компас в пути, чтобы заблудиться как слепому, он не найдет сам ни севера, ни юга, не поймет, что предвещает ветер, не разглядит следов стада карибу под свежим снегом, не разгадает, как давно они проходили здесь, не найдет, где тюлень протаивает лунку во льду. Разве у него хватит терпения выжидать над такой продушиной, чтобы добыть пищу для своей семьи?..

В этом мире арктических понятий свои ритуалы учтивости и обходительности. Петер Фрейхен, датчанин, который поселился в Гренландии и взял в жены девушку-эскимоску, рассказывает, как однажды, после десяти с лишним дней, проведенных в поисках добычи, охотники, усталые и голодные, вернулись с пустыми руками в поселок. Они знали, что старик Аугутидлуарссук известен своим гостеприимством и никто никогда еще не уходил из его иглу голодным. При виде гостей хозяин забеспокоился, беспомощно развел руками и долго оправдывался, сколь ему неприятно, что он должен в этот раз разочаровать уважаемых охотников, так как у него осталась лишь самая малость еды, к тому же «негодной в пищу человеку».

«...Я был уже знаком с эскимосскими обычаями, поэтому не принял всерьез этих сетований, — пишет Фрейхен. — Другие также ожидали терпеливо, пока старик кончит говорить. Он вышел из иглу и через мгновенье вернулся с огромным мешком из тюленьей кожи, полным мороженой птицы. Деликатес!

— Даже мои бедные собаки, и те не захотят дотронуться до этой снеди, — причитал старик.— Я навсегда уронил себя в ваших глазах.

Так был соблюден церемониал эскимосской учтивости».

После многих лет, проведенных среди гренландских эскимосов, Петер Фрейхен пришел к выводу, что, несмотря на внешнюю суровость, они зачастую значительно более чутки и деликатны, чем его соотечественники — датчане.

История гренландских эскимосов представляет собою убедительный пример приспособляемости человека к окружающей его среде. В Арктике жизнь не замирала ни на миг, разве что стрелки часов истории остановились на каменном веке и в течение многих столетий не сдвинулись с места.

В своем изнурительном повседневном труде люди пользовались помощью одной-единственной твари — собаки, которая, по-видимому, прибыла вместе с ними из далекой Азии.

— Без помощи собаки ни один человек не выжил бы в пустынных просторах Арктики, — говорил адмирал Пири.

Каким мастерством, неисчерпаемой изобретательностью и терпением нужно было обладать, чтобы из костяных пластинок и китового уса, обвитых ремнями или кишками зверей, сделать гибкий и пружинистый дальнобойный лук или гарпун — подлинный шедевр равновесия. С костяным острием гарпуна соединен надутый воздухом поплавок, благодаря чему смертельно раненный тюлень не тонет в воде.

Добротные сани, способные выдержать быструю езду по шероховатому снегу и по кручам ледников, построенные без куска железа, без шурупов или гвоздей, по сей день вызывают восхищение. Знаменитые нансеновские сани, которыми до сих пор пользуются в снаряженных по последнему слову техники экспедициях на обоих полюсах земного шара, представляют собою модернизированный вариант старинных эскимосских саней.

Эскимосская лодка-каяк выдержала испытание в течение тысячелетий. Легкий, эластичный остов, изготовленный из брусков плавника, пригнанного в Гренландию морским течением с берегов далекой Сибири или Северной Америки, эскимосы обтягивали большими кусками кожи свежезабитых бородатых тюленей. Эти кожи, гладко выделанные, без следа шерсти, эскимосы сшивали с помощью костяной иглы швом, который не дырявил обшивки.

Каждый охотник сам строил себе каяк, сообразуясь со своим ростом. Эта самая юркая лодка в мире имеет обычно около шести метров в длину, всего полметра в ширину и четверть метра в высоту. Роль «амортизаторов» играют куски кости моржа, помещаемые на носу и корме. Снизу прикрепляются клыки нарвала, чтобы предохранить лодку от удара о льдину. Ни один эскимос не умеет плавать — да и к чему это? В ледяной воде арктического моря долго не продержаться.

Круглое отверстие, через которое охотник залезает в каяк, обязано быть очень маленьким, края его должны плотно прилегать к телу. Таким образом, охотник образует одно нераздельное, водонепроницаемое целое со своей юркой лодкой. Когда резкий удар волны переворачивает каяк вверх дном, эскимос одним движением руки под водой легко выправляет лодку.

Сегодня спортсмены всего мира мастерят легкие лодки по старинному эскимосскому образцу, пользуясь вместо кожи пластиком или прорезиненным полотном.

Слова «каяк» и «иглу» вошли во многие языки, равно как и «анорак» — куртка с капюшоном, надеваемая через голову. Сшитый из тюленьих шкур, анорак должен быть свободным, чтобы воздух — этот дополнительный изоляционный слой — мог беспрепятственно циркулировать под ним. Когда охотник во время продолжительного бега за собачьей упряжкой вспотеет, ему достаточно откинуть капюшон, чтобы испарина улетучилась через широкий воротник.

Эскимосская обувь — камики, состоящая из двух частей — внутренней, шерстью к телу, и внешней, шерстью наружу — также результат многовекового опыта. Обувь из тюленьей кожи не промокает, отлично сохраняет тепло, особенно если выстлать ее сухой травой или клочьями шерсти мускусного быка. Зимние камики из медвежьего меха глушат шаги охотника, а тюленьи камики для лета не скользят по льду.

Когда весной солнце в Арктике вступает на несколько месяцев в свои права, его лучи, отражаясь от каждой щербинки во льдах, больно режут глаза. Современные солнцезащитные очки, применяемые в последнее время полярниками, имели один крупный недостаток: пар замерзал на стеклах или пластике, покрывая их непроницаемой пленкой. Эскимос не испытывал этих затруднений. Тонкие костяные пластинки с узенькой горизонтальной щелкой отлично защищали глаза от ослепительного блеска солнца, не мешая в то же время видимости.

Высшим достижением изобретательности эскимосов является иглу — дом из глыб снега, единственного строительного материала, который всегда у них в изобилии. Жители северной Гренландии не понимали, что глыба снега пориста, содержит миллионы наполненных воздухом ячеек, что она плохой проводник тепла, а следовательно, превосходное изолирующее вещество; зато они по опыту знали, какой теплый дом из снега.

Строительство иглу в пути напоминает торжественный ритуал. Нужно видеть, как охотник священнодействует в этот момент. Невзирая на мороз или шквальный ветер, он медленно, сосредоточенно осматривается кругом. Ногой пробует наст, внимательно прислушивается к понятным ему одному звукам, через каждые несколько шагов глубоко вбивает гарпун в белый покров. Арктика научила его большой мудрости — не спешить. Инстинкт первобытного человека — этот извечный советчик — подсказывает, что не может быть никакой спешки там, где строится дом.

В пути охотник, настигнутый снежным бураном, может в течение каких-нибудь тридцати минут соорудить небольшое убежище, в котором помещаются двое или даже трое людей.

Тьма, холод, набухшие снегом тучи, леденящий ветер... Казалось бы, люди, живущие в этих исключительных климатических условиях, должны быть замкнуты, молчаливы и угрюмы, как мрачное небо над ними. Ничего подобного. Наоборот, они улыбчивы и безмятежны, пожалуй, даже больше, чем жители островов Полинезии.

«...Эскимосы производят впечатление счастливейших людей», — дружно подтверждают исследователи, прожившие не один год среди звероловов Гренландии. Эскимоса не сломит даже самая чувствительная потеря, ему чуждо понятие «вчера», он не терзается воспоминаниями о тяжелых моментах или сожалениями о прошедшей молодости. Он не придает значения понятию «завтра», не забегает мыслью в будущее, не беспокоится о том, что оно сулит ему. Важно только сегодня. Обладая неисчерпаемыми ресурсами юмора и безмятежности духа, он видит мир в светлых красках, радуется малейшей победе. А победу он усматривает во всем. Нужно видеть, как радуется охотник, возвращаясь с добычей. Да разве мало причин для радости? Не погиб во время охоты, благополучно вернулся к домашнему очагу, обеспечил семью пищей, может теперь залезть под шкуры на лежанку и выспаться всласть, может сразу же утолить голод, стоит только протянуть руку к мясу, которое он добыл, вырвал у окружающей его ледяной пустыни.

И какое же это упоительное чувство — во время внезапной метели в пути спешно выстроить себе иглу, отгородиться от свиста пурги, не ежиться от студеных порывов ветра, почувствовать себя наконец в безопасности. Кладя за собою последнюю глыбу снега и закрывая таким образом вход, эскимос смеется. Это смех победителя. Он не сдался злым духам, увернулся, перехитрил их, он умен, отважен, настоящий человек, он всегда справится с трудностями. И как же не радоваться этому?

«Смех витает в воздухе», — гласит старинная гренландская поговорка...

Жители Гренландии никогда не разрешали своих споров и ссор грубой бранью или дракой. Взамен этого, как ни странно, они импровизировали нескончаемые тирады и произносили их нараспев перед аудиторией, состоявшей из жителей поселка, которые заодно становились судьями. На церемонии этих бескровных поединков съезжались зачастую звероловы из самых отдаленных стойбищ.

Нигде в мире, кроме племен гренландских эскимосов, не существовало подобного обычая сводить личные счеты путем обращения к общественному мнению. Противники долго готовились, договаривались, когда сразиться в словесной дуэли, как некогда сражались копьями средневековые рыцари. Один из них хватал обтянутый тюленьей кожей барабан и, отбивая такт костяной палочкой, начинал петь и танцевать. Он оживленно жестикулировал при этом, призывал слушателей в свидетели правоты своих слов и немилосердно вышучивал, противника, которому нельзя было и шевельнуться, пока не наступал его черед.

Поединок, язвительный и злой, продолжался часами, иногда растягивался на несколько дней. Побеждал тот, кто сумел острее задеть противника и подольше развлечь слушателей-судей.

До недавнего времени жители Гренландии не знали самого понятия «война». Такого, слова не было в наречии ни одного из гренландских племен.

— Почему твои братья убивают друг друга? — допытывались они во время первой мировой войны у Петера Фрейхена. — Может быть, те, у кого много пищи в тайниках, не хотят делиться с теми, что живут впроголодь?

Нелегко было датскому исследователю объяснить своим друзьям-гренландцам, из-за чего воюет полмира, и зачем в этой войне погибают миллионы людей. Возможно, он и сам не понимал этого...

Каким образом Гренландия и ее извечные обитатели оказались связанными с Данией?

По окончании эпохи викингов мрак невежества раннего средневековья словно туманом заволок далекий остров, доступ на который со всех сторон преграждал лед. Дальнейшая его история приняла бы, возможно, другой оборот, если бы не черная горная порода, пронизанная густой сетью желтоватых жилок, которая внушила сумасбродные надежды отважнейшему из офицеров английского морского флота.

Капитан Марти Фробишер, направившись в 1570 году на поиски Северо-Западного прохода, который должен был привести его к сказочным богатствам Дальнего Востока, был вынужден повернуть обратно. Проплывая мимо берегов какой-то неведомой земли, он ввел корабль в один из фьордов. И не смог поверить собственным глазам. Насколько хватал глаз, каменистое побережье сверкало в лучах солнца золотистыми блестками. Прямо перед капитаном, стоило только протянуть руку, лежало золото, застывшее в горной породе, — целый золотой берег! Вне себя от радости он приказал экипажу заполнить трюмы бесценной рудой и поспешил покинуть незнакомые берега, прихватив одного из эскимосских звероловов, доверчиво приветствовавших его.

Лондон устроил мореплавателю поистине королевскую встречу. Дары Фробишера вызвали необычайный восторг.

— Золото!! — дружно воскликнули придворные алхимики при виде образцов невиданной породы.

Сразу же назначенный адмиралом «всех открытых им морей и всех материков, их окружающих», Фробишер вновь направился в Арктику.

Однако счастье изменчиво!

Непреодолимые скопления льдин остановили англичанина у берегов Гренландии, а бесценные сокровища — двести тонн «золота», доставленные второй экспедицией ценой многих трудов и лишений, — оказались после тщательных исследований обыкновенным пиритом. Груз сбросили поэтому на побережье Дартфорда, где он и пролежал несколько столетий.

Несчастный охотник-эскимос, которого в соответствии с указаниями Фробишера кормили сырым мясом, вскоре умер, будучи не в силах, видно, вынести жизнь на чужбине.

Так в XVI веке произошло вторичное «открытие» Гренландии европейцами. Мореплаватели устремились на Крайний Север в тщетных поисках кратчайшего пути из Европы в Тихий океан. Охотники-китобои, встречаясь часто с эскимосами из прибрежных поселков, убедились вскоре, что кротких, наивных туземцев можно легко обмануть. За простой нож, за чай, кофе, жевательный табак, за горсть стеклянных бус или других безделушек, за пачку иголок или банку из-под консервов они без колебаний отдавали отличные меха и шкуры. Пришельцы выманивали у них все, что удавалось.

К берегам Гренландии в XVI веке устремились также миссионеры, чтобы обращать в христианскую веру темных язычников. Больше всего их посылала Дания.

Христианская вера с трудом прокладывала себе путь к умам жителей Гренландии. Первые миссионеры запрещали им совершать старинные обряды и категорически отрицали существование наполненного духами мира. Слишком категорически.— Не могу дольше верить в твоего бога, хотя он мне нравился вначале, — заявил одному миссионеру старый охотник. — Не могу! Он велит все делать, как делал он. Разве это возможно?

Правда, длинные библейские сказания нравились охотникам своей красочностью и сложными сюжетами. Туземцы не боялись смерти: она была переходом в лучший мир, являвшийся наградой за тяжкий труд и страдания. Эскимосы задавали немало вопросов, способных озадачить не одного опытного богослова:

— Если твой бог добр и всемогущ, то почему он создал дьявола?..

«Вообще говоря, они оказываются лучшими христианами, чем сами датчане», — писал в своем донесении церковным властям в Копенгаген один из датских священнослужителей.

Единственным разочарованием, которое постигло скандинавских миссионеров в Гренландии, было отсутствие следов викингов. Разгадки пришлось ждать очень долго, еще три столетия.

Экспедиция под руководством профессора П. Нерлунна работала днем и ночью, которая была светла как день. И перед глазами исследователей постепенно представал из могил и развалин ушедший в прошлое мир. Мир, уснувший в муках голода и лишений, угасший в одиночестве, на которое его обрекла Европа.

Хорошо сохранившиеся в могилах скелеты людей постепенно раскрывали окутанную тайной трагедию. Карликовые, выродившиеся, изуродованные ревматизмом, они явились более красноречивым свидетельством, чем любые документы. Последние потомки рослых, стойких и выносливых викингов редко жили дольше двадцати с небольшим лет, ослабевшие, очевидно, вследствие нужды и лишений, которые продолжались из поколения в поколение.

Мерзлота Гренландии — «Зеленой Земли» — сохранила одежду из грубой мохнатой шерсти, сшитой по европейскому образцу. Широкие, длиной до лодыжек юбки, остроконечные высокие чепцы, словно те, кто жил на самом краю Земли, бесповоротно отрезанные от всего мира, стремились любой ценой сохранить рвавшиеся с каждым десятилетием узы с Европой.

Датское правительство и после второго «открытия» острова в XVI веке не проявляло особой заботы о своей колонии. Согласно данным, собранным Хансом Эгеде, в Гренландии насчитывалось приблизительно сорок тысяч эскимосов. К началу XX века их число сократилось более чем вдвое.

Этому в значительной мере способствовала обменная торговля, которую пастор Ханс Эгеде организовал, имея самые лучшие намерения. Охотничьи и торговые суда доставляли на остров не только товары, не только чай и кофе, очень пришедшиеся по вкусу эскимосам, не только иголки и огнестрельное оружие, но и спиртные напитки. Экипажи этих кораблей занесли в Гренландию туберкулез, черную оспу и венерические болезни.

Первым тревогу поднял Фритьоф Нансен в своей знаменитой книге «Жизнь эскимосов» в 1890 году. Но лишь четверть века спустя Дания издала указ, запретивший высаживаться в Гренландии без особого разрешения.

В конце концов между Норвегией и Данией возник издавна назревавший конфликт. Оба государства предъявили притязания на остров. Конфликт был передан на разрешение Международного суда в Гааге.

— Наш пастор Ханс Эгеде первым распространял христианскую веру в Гренландии, первым способствовал изучению острова. Наши купцы первыми основывали фактории, которые неоднократно спасали эскимосов от голодной смерти, — утверждали датчане.

— Эгеде был по происхождению норвежцем. Это наши предки открыли остров, колонизовали его и на протяжении веков обитали там! — парировали те.

— Вы, норвежцы, заинтересованы лишь в охотничьих угодьях. Что вы сделали для жителей Гренландии? Вы их не знаете, не заботитесь о них, они вам чужды и безразличны. Почему же вы предъявляете теперь права на их страну? — настаивали датчане.

После длительного разбирательства, пламенных речей и пяти тысяч листов протоколов в 1933 году было вынесено наконец следующее решение:

«Гренландия принадлежит Дании... Норвегии предоставляется право в течение тридцати лет свободно охотиться на восточном побережье острова».

Так Гренландия стала официально датской колонией. Колонией особого рода, которую нельзя было ни колонизировать, ни эксплуатировать ввиду ее скудных ресурсов. Впрочем, и заниматься этим было некому; не считая правительственных чиновников, датчане неохотно ездили в Гренландию. Да и что там было делать? Хозяйственное освоение острова потребовало бы огромных средств. Сомнительной была также рентабельность любых капиталовложений, поэтому полярную колонию предоставили собственной судьбе. А эскимосы?

Мало кто из них знал тогда, что их положение несколько изменилось. Ибо откуда им было знать?

...Скрипя и лязгая гусеницами, бульдозер сдирал огромным лемехом пласты промерзшей земли, обломки породы и отбрасывал их в сторону. Механик, сидевший за рулем машины мощностью в триста лошадиных сил, то давал задний ход, то вновь подавался вперед, чтобы захватить новые груды неподатливого грунта, по которым стлались клубы едких выхлопных газов. Он сыпал проклятиями. Никогда не думал, что нивелировка затвердевшего снега окажется столь затруднительной. Механик был знаком с этой работой, давно свыкся с ней, однако здесь она была несравненно труднее, чем у него на родине, в Неваде. Расчищая территорию под взлетные полосы для аэродрома, он с жалостью посматривал на неуклюжую фигуру закутанного в шкуры молодого охотника. Уже несколько часов эскимос не отходил ни на шаг от бульдозера, не спускал с него глаз и как завороженный жадно следил за каждым его поворотом.

«Бедняга, превратился в соляной столб и не осмеливается подойти», — умиленно подумал водитель, остановил машину и уже полез было в карман за жевательной резинкой, когда юноша одним прыжком взобрался на гусеницу бульдозера, оживленными жестами выражая желание сесть за руль.

— Спятил, что ли, дурак? Это тебе не собачья упряжка, тут не достаточно щелкнуть кнутом, чтобы разогнать моих лошадок, — засмеялся механик, однако в черных косых глазах было столько мольбы, что он в конце концов сдался.

— Погляди, чего ему захотелось, — крикнул он подходившему переводчику. — Пущу его на свое место, пускай посидит! Он напоминает мне моего сынка. Джону не было еще и четырех лет, когда он начал рваться к рулю и... — водитель внезапно прервал монолог.

Решительным движением эскимос включил сцепление, передвинул рычаг и медленно, осторожно дал газ. Семитонная машина легко, без толчков, покатилась вперед. Пораженный механик онемел.

Безукоризненно опущенный лемех срезал большой пласт земли, охотник отбросил его в сторону, выровнял машину, дал задний ход и с сияющей улыбкой поглядел на американца, не понимая, почему тот с криком выталкивает его из машины.

— Ах ты обманщик! Убирайся, пока цел! — вскипел механик.— Ну и напугал же меня этот дикарь! — крикнул он переводчику. — Прошел, видно, какой-то курс обучения, спроси его, где, когда? Кто его обучил? — утирая пот со лба, водитель прислушивался к коротким горловым звукам незнакомой ему речи. Он все еще не мог прийти в себя.

— Никто не обучал его. Говорит, просто присматривался, как ты водишь машину, запоминал каждое движение и точно подражал тебе, — услышал он в ответ. И, конечно, не поверил.

Не поверили и американские инженеры, прибывшие в 1950 году на северо-западное побережье Гренландии для постройки здесь крупной военно-воздушной базы. Они с изумлением убедились вскоре, что молодой зверобой из района залива Мелвилл вовсе не был исключением, наделенным природой какими-то незаурядными техническими способностями.

Этих способностей было бы еще недостаточно, чтобы выжить в просторах Арктики, где все, казалось бы, противостоит жизни, если бы не феноменальная зрительная память, у других народов не встречающаяся. Память, которая, словно чувствительная фотопленка, моментально фиксирует мельчайшие детали, ускользающие от внимания стороннего для мира льдов человека. Все, кому приходится работать в Арктике — геофизики, археологи, этнографы или участники полярных экспедиций, — жалуются на ужасающее однообразие гладкого, безбрежного, покрытого снегом ландшафта. Зоркий глаз эскимоса подмечает на единообразной белизне незаметные для других опознавательные знаки, а память мгновенно запечатлевает их.

Благодаря этой феноменальной способности эскимос никогда не заблудится. Зимой он легко отыщет под снегом тайники, в которых хранит добытую летом дичь, не собьется с пути, безошибочно начертит контуры побережья или тропу между поселениями. Каждый снежный бугор, каждый излом, малейшая трещина в льдине, каждое дуновение ветра говорят ему о многом.

Зрительная память жителей Гренландии наряду с незаурядными техническими способностями ошеломляла белых пришельцев. Несколько десятилетий назад много писали о некоем мальчике из Готхоба. Ученик миссионерской школы, он получил от пастора в подарок за хорошее поведение часы. И поступил с ними так, как, наверное, поступили бы на его месте многие его сверстники Старого и Нового Света — разобрал их на части. Когда вернувшийся с охоты отец внезапно позвал его, он засунул горсть колесиков и шестеренок в карман анорака. Прошел весь день, пока он смог, наконец, приняться за сборку своего сокровища.

— Он быстро справился с этим, ни минуты не раздумывая, и точно, словно опытный часовой мастер, вставил на свои места все зубчатые колесики механизма, — рассказывал впоследствии пастор. — Я ни за что не поверил бы, если бы собственными глазами не видел, как он вытаскивал из кармана эти злосчастные части, а затем собирал их. Стремясь убедиться, что это не простая случайность, я пожертвовал своим любимым будильником и поручил мальчику разобрать его, а все части запер в ящике письменного стола. Трое суток я с нетерпением ждал, с дрожью в сердце думая, что произойдет, когда я велю ему снова собрать их. Представьте, он безошибочно проделал это, будто ничем иным никогда не занимался. И подумать только, что уже больше года я не могу вбить в голову этому самому мальчику таблицу умножения!..

Эскимосы охотно обучаются техническим специальностям. Достаточно краткого показа и нескольких пояснений, чтобы зверолов, с детства погоняющий упряжных собак, стал ловко управлять подвесным мотором. Охотнее всего он водит моторную лодку, автомобиль или гусеничный бульдозер.

Однако не всякая техническая работа привлекает гренландского охотника. Нельзя, например, приучить его работать на конвейере, он не выносит механического повторения одного и того же действия.

— Какие чудесные фигурки на рукоятке ножа, — восхищался однажды матрос судна, прибывшего к побережью острова в районе Сенре-Стремфьорд. — Скажи ему, — обратился он к переводчику, — что я охотно куплю этот нож, предлагаю пять долларов, это хорошая цена!

Внимательно рассмотрев костяную рукоятку, на которой художник искусно вырезал великолепные сцены охоты, американец решил, что примитивная резьба произведет фурор в США и на ней можно неплохо заработать.

— Закажу ему тридцать ножей, но обязательно точно таких же, — заявил он переводчику. — Цена, разумеется, должна быть ниже, как за оптовую партию. Спроси, сколько он хочет?

Эскимос выслушал предложение и покачал головой:

— Если бы я согласился сделать тридцать одинаковых ножей, то за каждый ему бы пришлось заплатить вдвое дороже. Очень скучно все время делать одно и то же...

Окончание следует

Алина Центкевич, Чеслав Центкевич

Перевел с польского В. Кон

 

Два маршрута

Отложенный разговор

Этот высокий, спортивного склада парень производил противоречивое впечатление. Во всем, что касалось дела, Даниель Ван дер Спек был идеальным партнером: умный, знающий, доброжелательный и по мере возможности идущий навстречу. Но когда речь заходила о политике, с ним трудно было найти общий язык. Нет, он вовсе не становился враждебен, а как бы отгораживался стенкой трезвого практицизма от нашего, как считал Даниель, «неуместного идеализма».

Сейчас перед нами был радушный хозяин. С откровенной радостью похлопав Валерия и меня по спинам, он сам подхватил наши чемоданы и заспешил впереди к своей машине. Лихо развернувшись, «форд» нырнул под эстакаду посадочной полосы, на которую в этот момент с ревом опускался огромный, вполнеба, «Боинг-747». Сердце стало маленьким и вдруг изо всей силы грохнуло по грудной клетке: показалось, в следующую секунду нас раздавит. Ничего, конечно, не произошло. Но улица под аэродромом! Она как бы являла собой иллюстрацию общеизвестного факта, что с землей в Голландии туговато.

Когда за окном замелькали старательно вылизанные голландскими коровами луга, на которых и впрямь стояли ветряные мельницы, я повернулся к попыхивавшему короткой шкиперской трубкой Ван дер Спеку.

— Что новенького, коллега? По-прежнему все внимание американцам или все-таки обратили ваши взоры и к своим юным соотечественникам?

Он подмигнул, давая понять, что тоже помнит наш последний разговор в Москве.

— Завтра вечером я вам кое-что покажу, а потом, если захотите, поговорим...

Спор с Ван дер Спеком произошел год назад в Москве во время нашей предыдущей деловой встречи. Началось с того, что мы поинтересовались у него, почему некоторые молодежные организации Нидерландов уделяют не слишком-то много внимания собственной молодежи. В частности, почему большую часть молодых туристов, приезжающих в Советский Союз из Голландии, составляют обучающиеся там американцы?

Тогда, в Москве, Даниель ответил прямо-таки по Гоголю:

— Знаете ли вы голландскую молодежь? О нет, вы не знаете нашей молодежи. Она нелюбознательна и аполитична. ЛСД — да, секс — да, поп-музыка — да. Сейчас у нас предпочитают «путешествовать» в мире галлюцинаций с помощью наркотиков, а не по нашей грешной земле. Вот вы говорите: антиимпериалистическая солидарность, мир и дружба. Но всякие там высокие идеалы им просто не понятны...

— Пойми, Даниель, — говорили мы ему тогда, — тем более ты и твои коллеги обязаны позаботиться, чтобы ваши парни и девчата не остались в стороне от демократического движения молодежи всего мира. Ведь твоя организация является органом Национального союза студентов Нидерландов. Значит, уже одно это налагает на нее совершенно определенные обязанности по отношению к молодежи...

Нет, Ван дер Спек упрямо твердил, что мы заблуждаемся, что там, в Голландии, вдоволь нахохочутся, вздумай мы распространяться о «высоких материях». «Что ж, видимо, Даниель теперь постарается доказать свою правоту», — подумал я, когда «форд» подкатил к отелю «Рейнджерс» на тихой улице Ванингстраат.

Интермедия у пивной

Предчувствие не обмануло меня. Поздним вечером следующего дня после многочасовых переговоров и бесед Даниель категорически объявил, что везет знакомиться с ночным Амстердамом. Наши ссылки на усталость не возымели действия. Из сумрака и тишины Ванингстраат машина скоро нырнула в хитросплетения улиц, залитых неоном реклам, и пустынных каналов с устало спящими на черной воде прогулочными катерами. Вот мы выскочили на набережную с красными фонариками у подъездов домов, сжавшихся вдоль нее в плотную шеренгу. Кое-где в прозрачных клетках-витринах словно манекены неподвижно стояли и сидели «дамы» в ожидании клиентуры.

На минуту мы остановились у небольшого пивного бара, которых здесь великое множество, и бармен, подчиняясь призывному возгласу Даниеля, торопливо вынес три кружки отличного свежего «Амстеля». Мы осушили их, не выходя из машины. Все равно проникнуть в бар было физически невозможно: через открытую дверь виднелась стена стоявших вплотную друг к другу молчащих молодых ребят и девиц с пенящимися кружками в руках. И лишь магнитофон где-то в глубине создавал звуковой фон. Сначала спокойные и даже тихие звуки электрогитары, и вдруг неистовый, хриплый вопль певца:

«Бейби! Бейби! Бейби!

Я твой дегенерат!

Бей ты! Бей ты! Бей ты! Бей ты!

Я только рад!»

Юнцы в баре даже бровью не повели. Только пиво, только ритмы и молчание...

«Форд» опять рванулся вперед. В кажущейся на первый взгляд бессистемности, с которой Даниель бросал машину из одной улицы в другую, чувствовалась некая целенаправленность. Мелькали кабаре, бары, погребки и рестораны; к нам призывно тянули руки обнаженные красотки с рекламных щитов у кинотеатров; от одного заведения к другому, сменяя друг друга у стоек, фланировали длинноволосые пары. В чем хотел убедить нас Даниель, демонстрируя этот калейдоскоп полупьяных юнцов с пустыми глазами? В том, что такова вся голландская молодежь?

Свобода — от чего?

Скрип тормозов прервал наши раздумья. Машина стояла на площади Дам, в самом центре города. Мы замерли. То, что представилось нашему взору, не поддается описанию. Нет, не прекрасный королевский дворец из некогда белого, а ныне потемневшего от времени камня и не узкая, пирамидальная колонна «Памятника Нации» вызвали наше изумление. У подножия монумента, призванного увековечить Гордость, Силу и Независимость Народа, на широком, почти вполовину площади, парапете копошились, да, именно копошились сотни обросших волосами и грязью, обшарпанных, нет, не людей — существ. Хиппи.

Так вот куда вез нас Даниель! Теперь стал ясен смысл его ночного маршрута. Он был как бы заключительной фразой в нашем споре. Причем здесь в ней ставилась жирная эффектная точка, которая складывалась из непроизнесенных слов: «Эту безразличную, развращенную молодежь переделать нельзя».

Не сговариваясь, мы вылезли из машины, подталкиваемые ехидно-любопытным взглядом Даниеля. Медленно, а потом все быстрее и быстрее Валерий и я продирались сквозь толпу этих существ: дремлющих, пьющих, бренчащих на гитарах, цедящих время от времени короткие фразы. Звучали итальянские, французские, немецкие, иногда фламандские, но чаще английские слова. В какой-то момент я вдруг обнаружил, что Валерия рядом нет. Я растерянно оглядывался по сторонам, пока не отыскал взглядом своего товарища. Он стоял под рекламным щитом, к которому узкой спиной привалилась некая личность, и старался вызвать ее на разговор. Я осторожно приблизился и остановился сбоку. Говорили по-английски.

— Так почему вы все-таки эмигрировали? — допытывался Валерий.

Встряхивая головой, как лошадь, отмахивающаяся от оводов, «личность» излагала свое кредо:

— Я хотел свободы... Какой?.. В общем... Чтобы никто не мешал мне жить так, как хочу... Чтобы всякие моралисты не лезли ко мне со своими дурацкими и устаревшими идеями, ограничениями... Чтобы я мог заработать на кусок хлеба, а потом делать все, что заблагорассудится... И чтобы «правильная публика» не смотрела на меня, как на отброс общества.

— И здесь вы нашли все это?

— ...По крайней мере вокруг меня такие же, как и я сам, никто не тычет пальцем, и мне нечего бояться.

— А если поконкретнее, чего же вы все-таки не нашли здесь.

— Работы. Хозяева не больно охотно берут нас.

— На что же вы живете???

— Откуда вы сами, где ваша родина?

— Какая разница. Мне все равно, где жить. Я бы мог поехать в любую страну...

Парню на вид было лет двадцать пять, а спорил он как: то по-детски, неуверенно. Да он и был ребенком вместе со своими «взглядами и убеждениями». Попросту говоря, он ничего еще не знал и ничего не. видел. Кроме одного: общество, в котором он родился и вырос, намерено сделать из него машину. Пусть живую, говорящую, с собственными переживаниями, но все-таки машину. Машину, которую другие запрограммируют на то, чтобы она приносила им прибыль. Быть машиной парень явно не хотел. Что делать, не знал. Вот и стремился удрать из общества, пусть в хиппи, пусть в наркотический бред, пусть куда угодно. Так удирают из школы, когда не знают урока.

Уже садясь в машину, я встретился с Даниелем глазами:

— А ведь за таких, как он, и вы в ответе.

Ван дер Спек отвел взгляд и включил зажигание. Больше мы к нашему спору не возвращались. У нас не было времени — расписание деловых встреч не оставляло ни минуты; у него, видимо, — желания. Вспомнился этот спор позднее...

Партизанский командир

Брюссель встретил нас пятиминутным ревом автомобильных клаксонов (против очередного повышения цен на бензин бастовали таксисты и владельцы автомобилей), деловитой суетой спешащих на обед клерков и мелким сентябрьским дождем.

...С трудом выкроив вторую половину воскресенья, мы с Валерием решили нанести неплановый визит, о котором говорили еще в Москве — в Музей движения Сопротивления. И вот мы стоим на тихой брюссельской улочке, у серого трехэтажного здания. Над входом скромная табличка: «Мюзе де ля Резистанс...» Открываем дверь, и на переливчатый звон колокольчика появляется хранитель музея Робер Дюмон. Участник многих боевых операций против гитлеровцев во время второй мировой войны, он был одним из инициаторов создания этого музея и с тех пор уже более пятнадцати лет отдает ему все свое время.

Прямо против входа картина, изображающая узника концлагеря в полосатой робе. Землистая кожа туго обтягивает скулы исхудавшего лица, побелевшие от напряжения пальцы — тонкие веточки с узлами суставов — из последних сил сжимают прутья решетки. Но в провалившихся глазах нечто такое, что веришь: воля его не сломлена. И, может быть, эти ослабевшие руки подняли много лет назад то самое оружие, которое сегодня покоится под стеклом витрин музея. Тогда эти пистолеты, пулеметы, гранаты жили боевой жизнью вместе с бойцами интернациональных бригад, сражавшихся в Шарлеруа или Арденнах.

Отдельный стенд посвящен бывшим советским военнопленным, бежавшим из гестаповских застенков и создавшим свою бригаду в бельгийском Сопротивлении. На стенде — фамилии советских солдат: Борис Жуков, Георгий Титов, Тягунов, Комаров, лейтенант «Анатоль», полковник «Бил» и много безымянных портретов. Истинные имена этих людей скорее всего так и остались неизвестны их бельгийским товарищам по оружию. Но благодаря им слава советского солдата еще до памятного мая сорок пятого пришла в далекую Бельгию.

— Я знал многих из них, — раздался рядом хрипловатый голос. Вместе с нами от стенда к стенду переходило несколько пожилых людей. Оказалось, это бывшие бойцы и командиры Сопротивления, которых Робер Дюмон успел собрать, предупрежденный о нашем приезде. — Позвольте представиться, — продолжал наш спутник, — Андре Скотман, бывший командир партизанского корпуса в Шарлеруа. Позже от хранителя музея Робера Дюмона мы узнали, что этот грузный старик дважды побывал в концлагерях, прежде чем стал «бельгийским Ковпаком». После войны Андре Скотман, Робер Дюмон и их товарищи буквально по крупицам собрали материалы, которые сейчас находились перед нами. Не было помещения, средств, погибли или умерли многие участники и свидетели событий тех лет, были уничтожены архивы. Но все это не остановило горстку энтузиастов, взявшихся за создание музея бельгийского Сопротивления. А теперь им бескорыстно помогают студенты-историки льежского и лувенского университетов, члены КМБ (1 КМБ — Коммунистическая молодежь Бельгии.) и других прогрессивных молодежных организаций, школьники, которых они сумели заразить жаждой поиска. Они ищут следы не только бельгийских патриотов, боровшихся с врагом, не только восстанавливают историю бельгийского Сопротивления, но и воскрешают те страницы, которые вписаны в эту историю другими народами.

«Вы не знаете своей молодежи»

Робер Дюмон пригласил пройти в актовый зал, где шестеро молодых ребят заканчивали подготовку новых экспонатов. Человек, руководивший этой работой, вице-президент Национального фронта освобождения Бельгии Жан Брак командовал во время войны батальоном бойцов Сопротивления. Его седина не мешала юношеской порывистости и живости. Он успевал делать все сразу: отвечать на наши вопросы, подсказывать своим помощникам, что и где лучше разместить, шутить, рассказывать эпизоды из партизанской жизни. Тем временем в небольшом зале становилось все оживленнее, и группа пожилых людей, встретившая нас, растворилась среди молодежи. Предупредив наш вопрос, Робер Дюмон пояснил:

— На днях мы ожидаем группу советской молодежи. Такие встречи стали у нас традицией. И поверьте, нам, старикам, очень приятно, что они происходят именно здесь, в музее. Это вселяет веру в то, что те, кому сегодня двадцать, не забудут боевого прошлого своих отцов...

Когда Робер Дюмон представил парням и девушкам Валерия и меня, нас окружили, посыпались вопросы. Их интересовало все: как живут, учатся и работают их советские сверстники, какой будет советская молодежная делегация на X Всемирном фестивале молодежи и студентов в Берлине, как можно поехать в СССР и сколько это стоит, можем ли мы прислать фильмы для Музея Сопротивления. И хотя на это воскресенье у нас была намечена еще целая куча дел, часа два с половиной мы не могли расстаться с ребятами.

Робер наклонился к моему уху и шепнул:

— Вас ждет небольшой сюрприз. Сейчас увидите.

Распахнулась дверь, вошли четверо ребят с гитарами. Признаться, мы с удивлением посмотрели на них — так не вязались гитары с сурово-торжественной обстановкой Музея движения Сопротивления. Но это удивление сразу же прошло, когда ребята ударили по струнам и дружно запели песню «Войне мы ответим «нет!»

...Вместе со всеми мы долго аплодировали четырем музыкантам. Я невольно вспомнил о нашем споре с Даниелем Ван дер Спеком, и мне захотелось сказать ему: «Знаете ли вы свою молодежь? О нет, вы не знаете вашей молодежи».

В. Ухов

 

Как стать резидентом

 

В начале собственные воспоминания. Огромный, как ангар, склад токийской таможни напоминал универмаг в день учета товаров. Ровными длинными рядами, протянувшимися от стены до стены, на полу лежали экспонаты советской выставки, которую мы привезли для показа в Японии. Забывая сверяться с инвентарным списком, таможенники с любопытством разглядывали первый экземпляр газеты «Искра» и удостоверение члена бригады коммунистического труда, крестьянские лапти и копии вымпелов СССР, доставленных космическими кораблями на Луну и Венеру. Таможенники осторожно брали в руки первые декреты Советской власти о мире, о земле и, словно дети, восторженно ощупывали макеты в натуральную величину искусственных спутников Земли.

И вдруг в гулком помещении склада стало тихо, как в пустыне. Таможенники сбились вместе и застыли, напряженно всматриваясь во что-то. Я подошел к ним. На бархатной подушечке были разложены золотые медали Героя Советского Союза и Героя Социалистического Труда, золотая фигурка скифского божка, позолоченная посуда из старинного княжеского сервиза, эфес шпаги, инкрустированный золотом.

Как боевые приказы, сухо посыпались распоряжения старшего таможенника. Экспонаты из золота немедленно перенесли в комнату со стальной дверью. Старший таможенник достал маленькие весы и принялся взвешивать экспонаты, предварительно тщательно обмерив их линейкой и циркулем. Результаты измерений он заносил в пухлую книгу и предлагал остальным таможенникам и мне расписываться против каждой цифры.

— Напрасно думаете, что мы не увезем все это назад, — попробовал пошутить я. Но таможенники сосредоточенно молчали.

— Для нас эти вещи не могут быть предметом продажи или купли, — объяснял я. — Это государственное достояние, которое мы бережем больше, чем свое собственное... — Таможенники смотрели мимо меня.

Когда опись, наконец, закончилась и мы расписались в толстой книге в последний раз, старший таможенник с вежливой улыбкой сказал мне:

— Не обижайтесь. Таков порядок. И обстоятельства заставляют нас строго придерживаться этого порядка...

Какие именно обстоятельства, я узнал много позднее, когда в руки мне попали материалы, легшие в основу этого очерка.

«27 октября 1972 года при сносе старого складского здания, которое до 1965 года принадлежало американской военной базе и с тех пор не использовалось, в чердачном помещении обнаружен труп мужчины 25—30 лет. На третьем верхнем правом ребре имелся след пулевого ранения. Из тела извлечена пуля калибра 7,65. На пуле — шесть полей нарезов, характерных для немецких пистолетов системы «вальтер». Ни других пуль, ни гильз, ни огнестрельного оружия около трупа не оказалось. Одежду составляли брюки и куртка ярко-желтого цвета, имеющая торговую марку гонконгской фирмы «Фу Цзюнь». Отсутствие каких-либо документов не позволило установить личность убитого...»

Так гласило донесение следователя по уголовным делам города Хаманацу, префектура Сидзуока, отправленное в Токио, в главное полицейское управление.

— Забудьте свое имя, забудьте город Дкита и тамошнее управление полиции, где служили.

— Да, господин старший инспектор.

— Теперь вы агент Токийского полицейского управления, ваша кличка — Оцу (Второй). Донесения будете подписывать этим знаком. Адресовать их станете так: Токио, Ко (Первому), то есть мне. Шифр, который у меня получите, известен только нам двоим.

— Я понял, господин старший инспектор.

— Насколько я знаю, у вас нет родных, и в Аките никого не обеспокоит ваше долгое отсутствие.

— Совершенно верно, Окано-сан.

— Хорошо. Теперь о задании. По имеющимся данным, за последние три года в Японию нелегально ввезено около десяти тонн золота. Обыски в ювелирных мастерских и лавках, в магазинах, торгующих фарфором и авторучками — контрабандное золото в основном реализуется через них, — мало что дали. Удалось выяснить лишь, что золото поступает в Японию из Гонконга, Бангкока, с Тайваня и даже из Анкориджа на Аляске. Но это промежуточные пункты. «Великий золотой путь» начинается не там. Он берет начало в Бейруте. Это показал на допросе Реймонд Бокаччи. Его арестовали, как вы знаете, в токийском аэропорту Ханэда при попытке провезти 40 килограммов золота. Десять арестованных ранее курьеров тоже называют Бейрут центром подпольной торговли драгоценным металлом.

— Я внимательно ознакомился с протоколами допросов, Окано-сан.

— Арестованный нами в Токио китаец Цуй Цзы-хуа показал, кроме того, что токийский резидент бейрутского центра — его кличка Ромео — бежал в Гонконг, прихватив два с половиной миллиарда иен — выручку от продажи здесь золота.

— Я читал об этом в деле китайца, господин старший инспектор.

— Так вот, ваша задача: проникнуть в бейрутский центр, выяснить маршруты контрабанды. Затем найти в Гонконге Ромео и установить японских перекупщиков золота.

— Слушаюсь, господин старший инспектор. Я постараюсь выполнить все, что вы приказали.

— Очень надеюсь на вас, Оцу. Я не случайно выбрал это кодовое имя. Ведь иероглиф «оцу» имеет и другое значение — «Превосходный»...

— Благодарю за доверие, Окано-сан. Кодовое имя, которое вы оставили себе, будет поддерживать меня в трудные минуты. Ведь в иероглифе «ко» заложен и такой смысл: «Броня».

Из Бейрута — в Токио. От Оцу для Ко: «Приступаю к операции. 9 апреля».

Сегодня, как и вчера, как неделю назад, нужно идти на эту улицу, точь-в-точь похожую на торговый ряд в Токио или Осаке с той лишь разницей, что там, дома, в таких лавках продают одежду и домашнюю утварь, затейливый хлам, именуемый сувенирами, а здесь — золото. Перед ослепительными витринами, волнующими воображение, тоскуют мужчины и женщины. Снова и снова надо подолгу стоять у витрин, дольше, чем обычные зеваки. Хозяева лавок, внешне безразличные и к толпе, и к своему товару, должны приметить японца, ежедневно по нескольку часов кряду глазеющего на витрины, — не могут не приметить, — но интереса к иностранцу по-прежнему не проявляют. Пора, видно, что-то предпринять. Пора...

— Почем слитки, вот эти?

На плоских желтых плитках, как и на золоте, конфискованном в аэропорту Ханэда у Реймонда Бокаччи, — клеймо английской фирмы.

— Четыреста десять иен за грамм. — Торговец назвал цену в иенах сразу, не сверяясь даже с обменным курсом, будто всю жизнь только и занимался продажей золота японцам. — У себя в Японии вы заплатите за грамм 660 иен. — Он демонстрировал поразительную осведомленность.

— Из Лондона слитки?

— Эти — да. Но у меня есть французское и швейцарское золото. В какой валюте будете платить? Я принимаю валюту пятнадцати стран. — Торговец выжидательно умолк.

— Я зайду к вам завтра.

Взгляд торговца стал колючим, неприязненным.

Теперь следует уйти, но не слишком быстро, иначе на оживленной улице торговец, если пойдет следом, потеряет странного клиента из виду. Идет? Да, идет.

У мечети эмира Мансура Асафа (невозможно не послушаться советов путеводителя и не полюбоваться этим архитектурным памятником) стало ясно, что преследование ведется по всем правилам. Из резко затормозившего голубого «фиата» выпрыгнули трое и уставились на изумрудного цвета портик, купола и белую башню с тем восторженным любопытством, которое простительно туристам-иностранцам, но вряд ли уместно для местных жителей.

Смеркалось. Пальмы на авеню Франции вдруг словно выросли — шелест длинных листьев, невидимых в темноте, доносился, казалось, из глубины неба. Море придвинулось и тяжело дышало почти под ногами. Впереди засветились неоновые надписи: «Отель Аль-Казар» — вверху, над крышами; «Летайте «Эр Франс» — почти у самой воды. Внезапно все вокруг вспыхнуло нестерпимо ярким светом, надпись «Эр Франс», десятикратно повторившись, метнулась в сторону, потом рванулась куда-то к звездам. И тут же наступил мрак.

Грязно-серый потолок, грязно-серые стены, даже свет, пробивающийся в щели ставень, кажется грязно-серым. До опухшего затылка не дотронуться — от боли темнеет в глазах. Обнаженная спина чувствует шероховатость каменного пола. Одежда рядом. Подкладка пиджака вспорота, из ботинок вынуты стельки, даже воротничок рубашки разрезан. Надо подняться. Комната плывет, потолок клонится книзу, но вовремя останавливается и, не обрушившись, возвращается на место. В голове звенящая пустота, и никак не припомнить, что полагается надевать раньше — ботинки или носки.

— О-хаё! Так, по-моему, желают доброго утра по-японски?

В комнате, оказывается, кто-то есть. Да, двое. Смуглые, черноволосые, чем-то похожие друг на друга.

— Поговорим?

Характер предстоящего разговора угадать нетрудно. На полу разложены шприц, ампулы с бесцветной жидкостью, скальпель, медицинские щипцы, плеть, резиновая дубинка. В углу ведро с водой, оранжевой змейкой бежит из него тонкий резиновый шланг.

— Кто вы? Зачем приехали в Бейрут?

Из Бейрута — в Токио. От Оцу для Ко: «Вышел на интересующих нас людей. Прошел первую проверку. Мне начинают верить».

— Тайна успеха всякого дела в том, чтобы половину времени провести в размышлении, а половину — в действии. Запомните это, мой молодой японский друг.

— Но я «размышляю» уже три месяца! Мне надоело безделье.

— Терпение — сокровище на всю жизнь. Разве вам не знакома эта японская пословица?

— Босс, благодаря вам я скоро постигну мудрость всех народов Востока. Но я хочу работать!

— Когда петух поет не вовремя, ему сносят голову...

Из Бейрута — в Токио. От Оцу для Ко: «Моя «легенда» (я один из подпольных торговцев золотом, переставший после исчезновения Ромео получать товар и приехавший в Бейрут, чтобы возобновить связи), судя по всему проверена и сомнений не вызывает. Однако полного доверия все еще нет.

Удалось выяснить структуру центра.

В распорядительной дирекции — 7 человек: сам директор-распорядитель и начальники отделов связи с резидентами, финансового, технического, изучения рынков, курьеров и отдела обеспечения. Во главе центра — Босс. Его имя никому не известно. На периферии действуют пять региональных отделений. Делийское осуществляет операции в Индии, Пакистане и Сингапуре. Региональное отделение в Нью-Йорке — в Северной и Южной Америке, кроме западного побережья. Там — сфера деятельности регионального отделения в Анкоридже. Оно ведет дела также и с токийским резидентом. Региональное отделение в Цюрихе отвечает за Европу. Гонконгское отделение имеет резидентов в Токио, Сеуле, Макао, Бангкоке и Тайбее.

В обязанности технического отдела входит разработка и изготовление средств доставки золота — специальных жилетов, контейнеров и т. д. Отдел обеспечения достает заграничные паспорта для курьеров, получает въездные визы, приобретает билеты на самолеты, пароходы и поезда, заказывает номера в отелях.

С грузом золота сбежал курьер — немец Дитрих Зальц. Он обнаружен в Цюрихе. Мне приказано убрать его. Жду указаний».

Из Токио — в Бейрут. От Ко для Оцу: «Выполняйте приказание. Это единственный способ завоевать расположение Босса».

Белый автофургон с красным крестом и гербом Цюриха — элегантные чайки на синем фоне — прибыл немного раньше полудня, времени, назначенного муниципалитетом. Начиналась эпидемия гриппа, и городские уласти проводили вакцинацию населения. Сегодня очередь дошла до служащих страховой компании «Шварцкопф». Управляющий компанией повесил на входной двери табличку «Закрыто» и попросил всех остаться на местах. Двое санитаров обходили запрокинувших головы людей и пульверизатором вдували в нос белый порошок. Санитар помоложе — то ли китаец, то ли японец — работал не так споро, как его, по-видимому, более опытный, коллега.

— Давай, давай, студент! — торопил молодого санитар постарше.

В компании «Шварцкопф» не насчитывалось и десятка сотрудников, поэтому вакцинация не заняла много времени. Санитары спрятали в чемоданчики пульверизаторы, махнули на прощание рукой и вышли. Санитар помоложе вдруг вернулся, снял с двери табличку, отдал ее управляющему и поспешил за товарищем в машину. Когда она, взвизгнув шинами, свернула за угол, недавно поступивший в компанию служащий, что сидел в дальнем от входа углу, вдруг резко поднялся, выгнулся в судороге и, опрокинув стул, грузно рухнул. Не успели растерявшиеся служащие «Шварцкопфа» придти в себя, как у входа остановился еще один белый автофургон с красным крестом и гербом Цюриха — элегантные чайки на синем фоне. Часы на ратуше пробили полдень.

Из Бейрута — в Токио. От Оцу для Ко: «Золото в слитках "поступает в Бейрут из Лондона и Женевы через Цюрих, где находится перевалочная база бейрутского центра. Как я уже сообщал, цена грамма золота в Бейруте — 410 иен. Токийский резидент платит бейрутскому центру 586 иен за грамм. Разница идет в кассу центра. Резидент в Токио перепродает золото в ювелирные мастерские, в магазины и лавки по 600 иен и делит выручку с гонконгским региональным резидентом — своим главным поставщиком. Японские торговцы реализуют золото по цене 660 иен за грамм.

Технический отдел центра разработал новый способ транспортировки золота в Юго-Восточную Азию и на Дальний Восток — в виде древних китайских монет «цзинь фу» и «юн ань», которые можно выдавать за коллекционные экземпляры. Центр создал в Макао мастерскую, где из слитков чеканят такие монеты. Содержание золота — 94,5 процента. Другой способ доставки, разработанный техническим отделом, — помещение слитков или золотого песка в банки с консервированным соком. По этикетке, форме и весу контейнеры не отличаются от подлинных банок. Центр образовал в Гонконге компанию по экспорту фруктовых соков в Японию, на Тайвань и в Южную Корею. Компания подбирает в этих странах контрагентов в небольших портовых городах, где слабее таможенный контроль. Обнаружить без специальной аппаратуры несколько контейнеров с золотом в большой партии консервированного сока практически невозможно. Адреса мастерской в Макао, экспортной фирмы в Гонконге и ее контрагентов в Японии, на Тайване и в Южной Корее прилагаю

Босс предлагает мне стать токийским резидентом.

Направляюсь в Гонконг для встречи с Ромео».

Двухэтажный красный с желтым автобус, осторожно прокладывавший дорогу в потоке машин, напоминал флегматичного верблюда, невозмутимо вышагивающего по галдящему базару. Во всяком случае, двухэтажная коробка тянулась в уличной сутолоке Коулуна — материковой части Гонконга — не быстрей корабля пустыни и так же степенно: упругие рессоры придавали движению автобуса величавую плавность.

Пятнадцатиэтажный банк «Хонг Нин». Поток солнечных лучей будто высекал искры из стекла и металла разлапистых иероглифов рекламных надписей. Вывески китайских фирм, ресторанов, магазинов сталактитами свисали меж высоких стен домов, и автобус словно плыл по подземной карстовой реке, едва не задевая крышей разноцветные сосульки. Вот, наконец, и громадный красный круг с белой поперечной полосой. Тут, под рекламой гонконгского отделения нефтяной компании «Галф», автобус останавливается и нужно сойти.

Двадцать шагов вперед. Над головой белые трубки — вечером по ним побежит неоновый огонь — сложены на голубом поле в китайскую и английскую надписи: «Аптекарские товары «Уорлд». Это здесь. Стеклянные двери автоматически раздвинулись, стоило наступить на ребристый резиновый коврик перед входом, и беззвучно закрылись за спиной.

— К вашим услугам, сэр. — Молодой китаец за длинным, во всю ширину помещения, прилавком наклонил голову и застыл в услужливом поклоне. Его английское произношение было безупречным.

— Нет ли у вас секонала, расфасованного по двенадцать таблеток в пачке?

— Могу предложить расфасовку по десять таблеток. Какой секонал желаете — американского или японского производства?

Китаец точно ответил на пароль и ждал отзыв.

— Мне нужен секонал японского производства фирмы «Ёкояма сэйяку».

Китаец удовлетворенно кивнул.

— Прошу присесть. Вот здесь. — Он указал на кресла у низкого столика перед прилавком. — Извините, придется чуть-чуть подождать. — И исчез за дверью, которая вела внутрь аптеки.

Тихо гудел встроенный в окно кондиционер. Застекленные матовые дверцы высоких и узких шкафов, занимавших стены, еле заметно вибрировали. По телу, распарившемуся в банной духоте улицы, пробежал озноб. В комнате действительно прохладно. Или, может, сдают нервы? Спокойно, спокойно. Хотя спустить предохранитель на пистолете все же не мешает.

В глубине аптеки скрипнула дверь. Показался молодой китаец.

— Пожалуйста, сюда. — Китаец придерживал рукой открытую дверь. — Вас ждут.

За дверьми стоял человек, национальную принадлежность которого определить было невозможно: смуглый, широкоскулый, с раскосыми глазами, типичный выходец из южного Китая, из Гуандуна, но высокий и стройный, словно скандинавский горнолыжник.

— Ромео, — коротко представился он.

Из Гонконга — в Токио. От Оцу для Ко: «Встретился с Ромео. Получил от него схему связей токийской резидентуры, пароли, имена и адреса курьеров — доставщиков золота и подпольных торговцев в Японии. Кроме Гонконга и Анкориджа, налажена доставка товара из Тайбея, Бангкока и Нью-Йорка. Подготавливается новый маршрут из Женевы».

Газета «Токио симбун», вечерний выпуск: «В результате успешного рейда полиция полностью очистила район Токио от подпольных торговцев золотом. Арестовано 56 человек. За три последних года они тайно продали в Японии золота на 6,6 миллиарда иен. Этой суммы хватило бы для того, чтобы полностью удовлетворить требование учителей государственных средних школ об увеличении им заработной платы».

Из Токио — в Гонконг. От Ко для Оцу: «Сообщите в Бейрут, что Цуй Цзы-хуа выдал полиции всех японских курьеров и подпольных торговцев и что сеть нужно создавать заново. Мы подберем для этого наших людей. Сообщите также, что связи с Тайбеем, Бангкоком, Анкориджем, Нью-Йорком провалены. Осталась связь только с Гонконгом. Нам легче уследить за одним каналом контрабанды. Обвините Ромео в нечестности: скажите, что из Японии он вывез не два с половиной миллиарда иен, как доложил Боссу, а три с половиной».

Из Гонконга — в Токио. От Оцу для Ко: «Бейрут согласен, как на временную меру, на один канал доставки золота в Японию — из Гонконга. Босс настаивает, чтобы я стал токийским резидентом».

— Так кто это, ты думаешь, был?

— Ян У, лис-оборотень.

— Не валяй дурака, старик!

— Я говорю правду. Это был Ян У, лис-оборотень.

— Слушай, старик, перестань морочить мне голову. Сказочку про Ян У я знаю с детства. Говори, что видел!

— А вы, господин, случаем не из полиции?

— Из какой полиции! Из газеты я, из «Эйшн уикенд». Вот корреспондентская карточка.

— Читать не умею, господин. Кое-что я мог бы, конечно, рассказать, да когда трезв, мысли путаются...

— Бармен! Виски — старику, мне — пива!

— Вы помните, господин, лис-оборотень Ян У пришел однажды к красавице Цуй-цуй? Мужской голос в комнате госпожи услыхала служанка — она подслушивала у двери. Служанка вбежала в комнату, но Цуй-цуй была одна. Удивленная служанка вышла. За дверью опять голос мужчины! И шаги тяжелые по комнате госпожи. Служанка — снова в комнату. Никого. Цуй-цуй сидит перед зеркалом, спокойно волосы расчесывает... Так вот, красавица Цуй-цуй живет здесь, над баром.

— Старик, ты, видно, не только темный, но и слепой! Шлюха со второго этажа такая же красавица Цуй-цуй, как ты — мисс Гонконг.

— Мысли путаются, господин...

— Бармен! Еще виски!

— Я сам провел его на второй этаж, к красавице Цуй-цуй. Ноги у него длинные, сам высокий, а обличьем — наш, из Гуандуна. Оставил его у Цуй-цуй и присел за дверью. Чтоб свою долю получить, когда от Цуй-цуй уходить будет. Голос его слышал: спорил он с Цуй-цуй, что ли, или, может, ругался с ней. Потом — тишина. Подождал, подождал, да и отворил дверь. Цуй-цуй сидит перед зеркалом, спокойно волосы расчесывает. Посмотрел — в комнате никого. За окно выглянул — волны внизу, под сваями, плещутся. Все вроде спокойно кругом. «Ты чего, старик? Кого ищешь? — спросила Цуй-цуй. — Одна я. Почему гостей не приводишь?» Тут-то и догадался: то Ян У, лис-оборотень был...

Из Гонконга — в Токио. От Оцу для Ко: «Приказание Босса убрать Ромео выполнил. Бейрут поручил мне с двумя курьерами из гонконгской резидентуры доставить в Японию партию слитков — 23 килограмма. Жду ваших указаний».

Из Токио — в Гонконг. От Ко для Оцу: «Отправляйтесь самолетом до Манилы. Оттуда на японском сухогрузе «Кодзи-мару» следуйте в Японию. Капитан судна нами предупрежден. В десяти милях от Хамамацу, префектура Сидзуока, пересядете в яхту, которая выйдет навстречу сухогрузу. На берегу попадете в засаду. Курьеров со слитками арестуют, вам же надлежит скрыться, чтобы играть роль токийского резидента. Во избежание несчастного случая во время перестрелки наденьте ярко-желтую куртку или плащ — этот цвет хорошо виден издалека».

Старший инспектор Хироси Окано приподнялся из-за камня и огляделся. Безлюдная бухта, пустынное в этот ранний час море. Тишину нарушал лишь плеск волн, ласкавшихся к скалам да редкие сигналы далеких автомобилей на шоссе за подковообразным холмом, окаймляющим бухту. Полицейские хорошо укрылись среди загромождавших берег валунов, и с моря их не заметить.

Минуты ожидания тянулись, как недели, и чтоб занять себя, старший инспектор еще раз проверил обойму в своем «вальтере», потер рукавом поверхность ствола пистолета. Он привык к надежному и удобному «вальтеру», не расставался с ним много лет, хотя и мог поменять на новое, более современное оружие.

Вот, наконец, и яхта. Под косыми лучами утреннего солнца треугольный парус отливал золотом. Парус приблизился, стал слышен скрип снастей, четко обрисовывались фигуры — одна у руля, две в середине яхты, у мачты, четвертая, в ярко-желтой куртке, — на носу. В нескольких метрах от берега яхта, развернувшись боком, остановилась и мерно закачалась на пологой волне. Трое спрыгнули в воду — она доходила им до колен — и, высоко поднимая ноги, чтобы не слишком шуметь, побрели к скалам. Яхта развернулась снова, быстро пошла вдоль берега и скоро потерялась из виду. Трое вышли на берег и тот, что был в желтом, дал знак двигаться к холму — за ним пролегало шоссе, но сам отстал, напряженно всматриваясь в валуны. Старший инспектор поднял пистолет, тщательно прицелился в ярко-желтую куртку, отчетливо видную на фоне черных камней, и нажал на спуск.

Выстрел был сигналом для полицейских. Как в театральной сказке, ожили камни, превратились в людей в серой униформе, и двое контрабандистов очутитились в их кольце. Старший инспектор кинулся к тому месту; где упала ярко-желтая куртка. Никого. Только цепочка окропленных кровью следов уходила в море...

...Выстрела он не слышал, почувствовал лишь: что-то ударило и обожгло грудь. Инстинктивно он бросился к воде и, почти не подняв брызг, сполз за длинный камень, который, как волнорез, уходил в море. Волна накрыла его плечи, обдала брызгами голову и руки, распластавшиеся на отлогом боку камня, обращенном к морю.

Когда сознание вернулось, и он с трудом выбрался на берег, там было пусто и безмолвно. Голова кружилась, и он часто падал на острые камни, на мокрую жесткую гальку, и тупая боль сковывала грудь и спину. «Только бы добраться до шоссе! — пульсировала в сознании мысль. — Только бы добраться до людей и связаться с Ко!»

Протекло немало часов — так по крайней мере казалось его ногам и избитому о камни телу, — а он все еще брел, падая и поднимаясь, и холм не становился ближе. Он достиг холма ночью, долго карабкался к вершине. А оказавшись наверху и увидев, что до шоссе со светлячками-автомашинами еще столько же, сколько он преодолел, понял: это расстояние ему уже не под силу. У подножия холма он заметил приземистое темное строение. «Отлежусь там», — решил он и скатился вниз.

Из рапорта старшего инспектора начальнику Токийского полицейского управления: «...В связи с достижением предельного возраста — 55 лет — прошу уволить меня в отставку с выплатой полагающегося выходного пособия. В отставке намерен заняться коммерцией...»

Из иммиграционной карточки, заполненной в полиции Гонконга:

Фамилия — Окано.

Имя — Хироси.

Национальность — японец.

Цель приезда — коммерция. Источник доходов — фирма «Аптекарские товары «Уорлд», Коулун.

Из письма, адресованного в Бейрут Боссу. Написано на фирменном бланке «Аптекарские товары «Уорлд», Коулун, Гонконг».

«...Моя преждевременная смерть не принесет Вам пользы. В Японии мною создана отлично законспирированная сеть. Я подготовил надежных людей, способных выполнять обязанности курьеров. Развертывание Вами в Японии собственной сети потребует много времени и повлечет финансовые потери. Поэтому Вам выгоднее сотрудничать со мной, чем искать способ устранить меня. Последняя партия золота — 23 килограмма — реализована. Перевожу на Ваш счет 3 910 000 иен. Это причитающаяся бейрутскому центру часть выручки...»

Из стенограммы пресс-конференции в Токийском полицейском управлении:

«Вопрос газеты «Токио симбун». По сведениям из министерства финансов, в Японию во все возрастающих количествах ввозится контрабандное золото. Что делает полиция для борьбы с преступным подпольем?

Ответ начальника управления. Сеть доставщиков контрабандного золота и торговцев так умело законспирирована, что мы, к сожалению, до сих пор не можем ее обнаружить. Несмотря на ужесточение таможенного контроля, золото по-прежнему доставляется в Японию. Чувствуется, что подпольем руководит опытная рука. Она действует из Гонконга...»

Владимир Цветов

 

Встречь Солнцу

...Встречь Солнцу идучи, я пошед из Енисейского острогу служить тебе, великому государю, всякие твои государевы службы и твой государев ясак збирал на великой реке Лене и по иным, дальним сторонним рекам в новых местах — на Яне, и на Оемоконе, и на Индигирке, и на Алазейке, и на Ковыме, и на Анандыре (1 Здесь и далее в курсивном тексте написание дано по подлиннику. (Прим. ред.)) реках — без твоего государева денежного и хлебного жалования, свои подъемы. И будучи же на тех твоих государевых службах в те многие годы всякую нужу и бедность терпел, и сосновую и лиственную кору ел, и всякую скверну приимал — двадцать один год...

Из челобитной Семена Ивановича Дежнева

Шел семнадцатый век. Пережила Русь голод великий, Лжедимитрия первого, Тушинского вора и разор шляхетского нашествия.

Из пожженных городов и весей уходили люди в поисках лучшей доли на Дон, хоронились в низовьях Волги и Яика, вливались в вольные казачьи круги. Показачившись , многие двигались дальше — в Сибирь, откуда, как и с Дону, беглых крестьян не выдавали их прежним вотчинникам и помещикам. Из северных русских городов уходили за Камень (Уральский хребет). В Западной Сибири эти человеческие реки сливались в один неудержимый поток, стремившийся встречь Солнцу . Закреплялись на крутоярах сибирских рек острожками и дружинными погостами, надоминающими о друзьях-товарищах, навеки оставшихся в мерзлой земле, открытой и положенной на чертеж неподъемными трудами .

В 1620 году землепроходец-помор Пенда открыл Енисей, а в 1625 году — реку Лену. В 1628 году с верхнего Енисея на Лену пробился прославленный землеописатель и ведомый звездочетец Василий Бугор. В 1632 году казачий сотник Петр Бекетов заложил на Лене острог, названный Ленским; через несколько лет этот острог был перенесен в другое место. Впоследствии на его основе вырос город Якутск. В 1633 году открыл Иван Ребров реку Яну; не позднее 1635 года он же открыл Индигирку. В 1636 году Енисей Юрьев Буза достиг устья реки Оленек.

В 1643 году Курбат Иванов впервые описал озеро Байкал. В том же году Василий Поярков, открыв и обстоятельно изучив полноводный Амур, положил на карту Татарский пролив и остров Сахалин. В 1643 году Михайло Стадухин, лихой казак и забубённая головушка, открыл реку Колыму и построил в ее низовьях Нижне-Колымское ясачное зимовье. Осталось совершить еще одно великое открытие — последнее, прекраснейшее и... труднейшее: дойти до северо-восточного края Азии и, доказав, что она нигде не соединяется с Америкой, открыть северо-западный берег Нового Света. Совершить это довелось Семену Ивановичу Дежневу.

Сначала он нес казачью службу в Тобольске и в Енисейске, но ему не хотелось однообразно служить в обжитых местах Сибири. Щедрое мужество и природная любознательность влекли его в неведомые земли. В составе отряда

Петра Бекетова прибыл Дежнев на Лену. Служба в Якутске была тяжелой. Будучи рядовым казаком, Семен Иванович в год получал 5 рублей деньгами и... 1,75 пуда соли. Но и это скромное жалованье выплачивалось столь нерегулярно, что Дежневу приходилось подниматься собою , влезать в долги, в свободное от службы время заниматься пушным делом и обзаводиться хозяйством. И в то же время Дежнев добросовестно изучал мореходную науку, внимательно перечитывал старинные лоции и мироописания, подолгу рылся в делах воеводского правления и Якутской приказной избы, переписывая и сопоставляя бесчисленные отписки, дневники, челобитные, ведомости, расспросные речи, написанные бывалыми путешественниками или записанные с их слов подьячими. Летом 1640 года Семен Иванович обследовал реки Тату и Амгу, составив пространное описание и положив на чертежах кусочек Сибирской земли, по площади не уступавший Франции, а затем собирал ясак в округе Средневилюйского ясачного зимовья (Оргутской волости). В декабре 1640 года Дежнев был направлен на реку Яну в составе отряда из семнадцати человек под началом Дмитрия Зыряны. В поход на Яну Семену Ивановичу тоже пришлось снаряжаться на свои средства. «И я, — писал он впоследствии в челобитной на имя царя Алексея Михайловича, — для твоей государевой службы купил две лошади, дал 85 рублей, и платьишко, и обувь, и всякой служебной завод, покупаючи в Якутском остроге у торговых и у промышленных людей: стал подъем мне, холопу твоему, больше 100 рублев» .

Зимний поход 1640—1641 годов на Яну прошел успешно. Казаки собрали несколько сот соболей. Дежнев с горсткой товарищей отвез ясак в Якутск.

Сдав ясак в Якутскую приказную избу для отправки в далекую Москву (в «Соболиную казну» Сибирского приказа), Дежнев стал готовиться в новый поход. На сей раз он в составе партии казаков под начальством Михаила Стадухина направился на реку Оймякон, в район, который теперь известен как самое холодное место северного полушария Земли Населения на Оймяконе не оказалось, и Семен Иванович Дежнев записал 7 июня 1642 года : «...а на Емоконе жити не у чево, никаких людей нет, место пустое и голодное» .

С Оймякона казаки перебрались на реку Мому, а в июне 1643 года спустились вниз по Индигирке и вышли на коче в Северный Ледовитый океан. Там Дежнева его сотоварищи признали головным кормщиком за великое искусство судовождения и знания, почерпнутое из рукописных мироописаний и уставных книг и записок бывых старателей дела морского .

Река Индигирка обследована. Кочи Дежнева вышли в Ледовитый океан. Что дальше? Из рассказов местных жителей казаки еще раньше узнали о других реках, протекавших восточнее Индигирки (в частности, о реке Алазее). Отряд Стадухина при кормщике Дежневе осенью 1643 года прошел на коче из. устья Индигирки в устье Алазеи. Здесь стадухинцы встретились с отрядом Зыряны, прибывшим сюда морским путем несколько ранее. Объединившись и, по русскому обычаю, поделившись скудными припасами, казаки стали думать о морском походе на Колыму, о существовании которой они узнали от юкагиров, населявших эту часть Восточной Сибири.

После зимовки, летом 1644 года группа казаков во главе с Михаилом Стадухиным благополучно добралась по морю до Колымы. Сюда же сухим путем пришел и Дежнев, переживший в дороге множество опаснейших приключений. В устье Колымы был основан Нижне-Колымский острог, который вскоре стал центром и, главное, опорным пунктом дальнейших поисков на крайнем северо-востоке Азии.

Богатый соболем Колымский край быстро привлек внимание сибирских промышленных людей. Между Леной и Колымой стало развиваться постоянное морское судоходство. Нижне-Колымский острог вскоре превратился в торгово-промысловый центр северной части Восточной Сибири. В нем ежегодно устраивались ярмарки, на которых продавались меха и кожи, хлеб и соль, сукно и холст, походное и воинское снаряжение: топоры-ледорубы, звездочетные палки (астролябии) и прославленные поморские маточки (корабельные компасы), подзорные трубы и зажигательные стекла, пищали, мушкеты, карабины и пистолеты, прутковый свинец, пули и порох, мечи, шпаги, сабли и прочее клинковое оружие. И, оснастившись всем необходимым, вновь уходили дружины землепроходцев в неведомые еще края.

В 1646 году казаки узнали о вельми дальней Анандырь-реке , прибрежные леса которой были богаты соболем, а устье рыбьим зубом, и что находилась она за высокими горными хребтами, а удобнейший путь к ней лежит по Дышащему морю (Ледовитый океан).

Летом 1646 года промышленник Исай Игнатьев, родом из Мезени, с восемью спутниками вышел из устья Колымы в открытое море и поплыл на восток. Через двое суток коч оказался в губе зело приглубой . Возможно, это была Чаунская губа. Там русские встретились с чукчами. С изумлением смотрели чукчи на белокурых великанов, выходящих из чрева громадной деревянной рыбы с блестящими вещицами в руках. Обмен котлов и стальных ножей на моржовые клыки удовлетворил обе стороны; русские и чукчи расстались мирно и дружелюбно.

В Нижне-Колымском остроге сообщения Игнатьева о чукчах и (выменянные у них товары заинтересовали не только казаков и вольных промышленников, но и приехавших на ярмарку представителей московского купечества. Наиболее предприимчивым среди них оказался бывалый мореход Федот Алексеевич Попов, посланный в Северо-Восточную Сибирь великоустюжским купцом А. Усовым и его столичными родичами. К лету 1647 года Попов подготовил дальний морской поход для приискания новых землиц и моржовых лежбищ, для нахождения всеконечной реки Анадырь . В состав мореходной дружины, кроме самого Федота Алексеевича, входило шестьдесят два человека — пятьдесят своеужников , то есть таких промышленных людей, которые имели собственное охотничье снаряжение (ужину), и двенадцать покрученников — промышленников, не имевших своего промыслового заводу и огневого припасу в достатке и нанявшихся (покрутившихся) Попову за две трети будущей добычи.

Человек большого ума, Федот Попов понимал, что подготовленное им путешествие имеет общегосударственное значение, и поэтому попросил властных людей Нижне-Колымска включить в ту хоробрую дружину морского дела старателей опытного служилого человека для точного описания новых земель и организации сбора ясака. Узнав об этом, Дежнев, давно мечтавший дойти до последнего носу Сибирской земли, подал челобитную с просьбой назначить его головным кормщиком и государевым оком того неблизкого морского промыслу . Ходатайство его было уважено, и Семен Иванович, как законный представитель государственной власти и мореходец великого разумения и преизбыточного книжного знания , сразу же занял руководящее положение в отряде Федота Алексеевича Попова.

Летом 1647 года четыре коча вышли из Нижне-Колымского острога в Дышащее море . Восточно-Сибирское море в 1647 году оказалось покрытым непроходимыми льдами, и мореходы после ожесточенной борьбы с торосами и преогромными ледяными горами, аки стены до неба путь преграждающими , вынуждены были вернуться в Нижне-Колымск.

Неудача не разочаровала землеискателей. На следующее лето,

20 июня 1648 года, они направились в море на шести кочах. Дежнев по-прежнему был начальником. Кочи он подготовил к новому плаванию с учетом суровых уроков предыдущего неудачного морского похода. Семен Иванович снабдил все суда землеописательными, мореходными и звездочетными приборами, знаменами для дневной и ракетами для ночной сигнализации, пушечным порохом и минами для взрывания льдин и ледяных гор. Трюмы кочей наполнились снедью, закупленной в Нижне-Колымске рачительным Федотом Поповым, и промысловым и военным снаряжением. В качестве противоцинготных снадобий дежневцы пользовались испытанными поморскими средствами — клюквенным соком и морошкой. К шести судам Дежнева в устье Колымы самовольно присоединился седьмой коч, на котором находилось человек тридцать отчаянных сорвиголов под началом Герасима Анкудинова. Скрепя сердце принял Дежнев в свое мореходное содружество выше меры дерзких анкудиновцев. И побежали по малольдистому тем летом морю семь кочей, на которых уплывали в бессмертие девяносто два человека.

Больших скоплений морского льда не было ни в Восточно-Сибирском, ни в еще не вспаханном ничьим корабельным килем Чукотском море. Вдоль берега тянулась на восток узкая полынья, по которой, то пользуясь попутным ветром, то искусно лавируя против встречного воздушного потока, продвигались вперед русские мореходы, возглавляемые казаком, превзошедшим все поморские тонкости и лодейные хитрости . Но Северный Ледовитый океан оставался океаном и к тому же Северным и Ледовитым, и никакое искусство кораблевождения не могло избавить флотилию Дежнева от превратностей морской стихии. К северу от незнаемого еще мореходами пролива между Азией и Северной Америкой настигла кочи Дежнева жесточайшая буря. Во время этой бури два коча разбились о матерые льды, а их команды, чудом спасшиеся на хрупких лодчонках или добравшиеся до берега вплавь, впоследствии погибли в стычках с коряками, умерли с голоду. Остальные пять кочей разъединились в начале сентября, когда на море пал густой туман. Крайнюю восточную оконечность Евразии, прозванную Дежневым «Большим Каменным носом», а теперь известную под его именем, 20 сентября обогнули только три коча. Возглавляли их Семен Иванович Дежнев, Федот Алексеевич Попов и Герасим Анкудинов. Два других коча проследовали к берегам Аляски.

Дежнев сжато, но красочно описал многие географические особенности северо-восточной оконечности Азии.

Большой Каменный нос , по словам Семена Ивановича, вышел в море гораздо далеко, а живут на нем чукчи добре много, против того же носу на островах живут люди, называют их зубатыми, потому что пронимают они сквозь губы по два зуба немалых костяных . О своем пути Дежнев писал: «А с Ковыми-реки итти морем на Анадыр-реку, и есть нос, вышел в море далеко... а против того носу есть два острова, а на тех островах живут чукчи, а врезываны у них зубы, прорезаны губы, кость рыбей зуб, а лежит тот нос промеж сивер на полуношник, а с Русскую сторону носа признака: вышла речка, становье тут у чухоч делано, что башни, из кости китовой, и нос поворотит кругом к Онандыре-реке подлегло...»

Таким образом, Дежнев видел чукчей и их яранги из пластин китового уса на берегах крайнего в Азии мыса, а на двух островах, впоследствии получивших имена Ратманова и Крузенштерна, — эскимосов, употреблявших в качестве украшений зубатые костяные втулки, вставленные в прорези нижних губ. Он верно обрисовал местонахождение самого мыса и положение его по отношению к устью реки Анадырь. Дежнев ясно представлял значение своего великого открытия. Так, в одной из челобитных он указывал, что первым в мире совершил со своими товарищами путешествие по Великому море-окиану, которое простирается от Колымы до Надыря . И это действительно было первое плавание русских (и вообще европейцев) в северной части Тихого океана!

Новая буря разбила судно Анкудинова. Команда перебралась на судно Попова. В проливе между Азией и Америкой экспедиция продолжала плавание уже на двух кораблях... Судно Дежнева пристало к берегу Олюторского полуострова значительно южнее реки Анадырь. Еще дальше, на Камчатку, загнал лютый шторм коч Попова...

Великий морской поход окончился. Дежнев с двадцатью четырьмя спутниками отправился на поиски реки Анадырь сухим путем. И мы шли , вспоминал Дежнев о подвижническом путешествии горстки изнуренных и израненных смельчаков по ледяной тундре и недоступным горным хребтам, все в гору, сами пути себе не знаем, холодны и голодны, наги и босы и... через десять недель попали на Анадырь-реку близко моря .

Первая зимовка досталась дежневцам тяжко, половина их погибла от голода и цинги: К весне 1649 года в живых осталось двенадцать человек. На лодках, выдолбленных из плавника, эти мужественные люди с Дежневым во главе после ледохода поднялись вверх по реке Анадырь, построили в ее верховьях Анадырский острог и стали каждое лето промышлять заморный рыбий зуб .

Когда в Анадырском остроге скопилось много пушнины и сотни пудов рыбья зуба , Дежнев счел цель своего пребывания в открытом и обследованном им крае достигнутой и начал хлопотать о присылке смены и о разрешении вернуться в Якутск. Смена явилась только в конце 1659 года, а на следующий год Семен Иванович с группой промышленников перешел через Анюйский хребет на реку Колыму, покинутую им на двенадцать лет.

Зимовка на Колыме, плавание к Солнцу спинушкой из устья этой реки в устье Лены, еще одна зимовка в Жиганском остроге и, наконец, столица Восточной Сибири — Якутск — таковы этапы возвратного путешествия Семена Ивановича Дежнева. В Якутск он доставил костяную казну .

С этой кладью Дежнева направили в Москву, куда он прибыл в январе 1664 года. В Москве, в Сибирском приказе Семен Иванович выхлопотал себе жалованье скудное — за многие годы беспорочной службы в Восточной Сибири. Царь Алексей Михайлович приказал, а бояре приговорили за ево верные службы, и за открытия неведомых землиц, и за прииск рыбья зуба, за кость, и за раны (девять тяжелых ран и десятки мелких поранений! — В. П.) вместо сотника поверстать в атаманы.

Вернувшись в Сибирь атаманом, Дежнев семь лет служил в зимовьях на Оленеке, Вилюе и Яне. В декабре 1671 года он вторично приехал в Москву из Якутска. В Москве семидесятилетний Дежнев заболел... В 1673 году подьячий Сибирского приказа записал на триста семьдесят седьмом листе тысяча триста сорок четвертой книги приказного делопроизводства: Семен Дежнев во (7) 181 году на Москве умре, а оклад его в выбылых...

В. Прищепенко

 

Хан-Халиль золотой

Каир переполнен солнцем. Островки тени редки, как рассыпанные монеты. Стены домов нагреты так, что от них исходит и запруживает улицу зыбкое марево. Острые карандашные лучи солнца достают всюду. Кажется, единственное место сейчас, где можно укрыться от всплывшего над городом солнца, — это старый каирский квартал Золотого базара. Сразу же вспоминаю, что там в кофейне «Фишауи» воду всегда приносят в холодных, голубоватых, словно снятых со льда стаканах.

Квартал Золотого базара — Хан-Халиля расположен почти в том месте, откуда, по преданиям, начался современный Каир. Чуть дальше, в десяти минутах ходьбы начинаются бурые холмы Мукатамма, за ними — до самого Красного моря — пустыня. На границе города и пустыни, почти над самым Золотым базаром, вознеслась каирская цитадель — крепость, построенная еще Саладином в двенадцатом веке. Ниже, у подножия холма и цитадели, начинается квартал университета Аль-Азгар — твердыни ислама. Хан-Халиль по сравнению со своими соседями скромен, одноэтажен, чуть дряхл. Но только на взгляд непосвященного...

По узенькой улочке я медленно поднимаюсь к сердцу Хан-Халиля. Голова кружится от резкого и пряного запаха. Этот ряд торгует пряностями, посудой, тканями, домашними мелочами. Это «чистилище» Золотого базара; пройти через него нелегко, но обязательно. Суетится толпа, но толкучки как таковой здесь нет — «черный рынок» вынесен за пределы Хан-Халиля, очевидно, в знак того, что даже «черные бизнесмены» признают свое поражение в споре с Золотым базаром. На Золотом базаре можно найти любую мелочь, нужную человеку, но сотворенную честным и возвышенным трудом, — от коллекций старых марок и потерявших форму монет до подшивок газет начала двадцатого века и бриллиантов.

Совсем рядом с главной улочкой Золотого базара сгрудились с десяток лавок, заваленных изделиями из золота. Лавки не пользуются популярностью, на некогда броских их витринах осела густая пыль. Скучающие торговцы лениво следят, как плывет толпа мимо их дверей. Но попробуйте остановиться около потускневшего стекла — из ленивого и флегматичного наблюдателя купец превращается в любезного и настойчивого продавца. Вот он ударил в ладоши, крикнул мальчишке, чтобы господину принесли чай. Господин не хочет чаю? Тогда, может, кофе? Или янсун с корицей? Сквозь пелену самоотверженнейшей любезности на вас глядят жесткие глаза, в которых можно прочитать только одно — купи, купи, купи. На улице около лавки пристанет мальчишка с цепочками из медной или другой проволоки. Цепочки сделаны так тонко и чисто, что просто диву даешься. А мальчишка твердит уныло: «Десять пиастров, десять пиастров, восемь пиастров (это вы отходите), пять пиастров (вы уже ушли)». Так переплелись на Хан-Халиле талант и торгашество, искусство и чувство нестерпимого голода.

Но пора свернуть направо, на главную улочку Хан-Халиля. Остается за спиной бушующее море света — тот момент, о котором я мечтал. У ног плещется тень, озеро прохладной тени. Улочка так узка, что крыши лавок и магазинов будто сомкнулись. Поражает почти торжественная тишина. Час еще не торговый, покупателей мало, только гибкие слуги в длиннополых галабеях разносят на медных, натертых до блеска подносах воду, кофе, чай. Но теперь я забываю, что хочу пить. Узкие витрины уже открыты — кажется, что камни за стеклами еще не разгорелись, еще спят: спокойный, прозрачный топаз; безмятежная, как небо, бирюза; коралл, как красные засыпающие скалы на Красном море; застывшие слезинки жемчуга; александрит ленивого морского цвета.

Однажды я видел, как пожилой египтянин, все лицо которого было изборождено морщинами, принес и вывалил на полированный прохладный прилавок ювелирного магазина серый песок. Отряхнул мешочек и стал ждать, пока хозяин не разгладит пирамиду песка по прилавку. В песке заголубели то точки, то камешки — синайская бирюза. Бирюза родится в грубой породе иногда тоненькой прожилкой, а иногда и тяжелой каплей. Цвет ее разнится — от почти белого до густо-голубого. Бирюза Египта считается — после иранской — лучшей в мире. Купец достал увеличительное стекло и смотрел, нет ли трещин в бирюзе, потом убрал стекло в кармашек пиджака и предложил человеку некую сумму. Тот покачал головой. Открылась дверь на улицу, пахнуло приглушенным зноем. Щелкнул, включившись, воздушный кондиционер. «Малёш, — сказал поджарый купец, — гово хайги» («Ничего, он еще придет»).

На Востоке издавна скопилось большое количество золота, драгоценных камней, слоновой кости, изделий из редких пород дерева. Египет стоял на перекрестке торговых путей с Востока на Запад, с Юга на Север. Перепродавая товары с Востока и черной Африки, египетские купцы наживали огромные состояния. При этом часть товаров оставалась в Египте.

Я довольно давно хожу на Хан-Халиль. В последнее время здесь появились новые лавки, разнообразием вещей похожие на музеи. Вот одна из них. В лавке стоит пурпурный — от обитых тяжелым красным материалом стен — полумрак. Посредине зала (внутреннее помещение этой новой лавки действительно похоже на зал) стоят пузатые, отделанные позолотой арабские пуфы вокруг квадратного шахматного столика. Столик из мягкого желтого дерева, но со вставками белого по отполированному полю. Фигуры из слоновой кости грозно разошлись по обеим сторонам шахматной доски. Резные воины и полководцы задумчиво смотрятся в зеркало доски, словно читают свою судьбу. Похоже, что купец специализируется на старине. Прислоненная в углу, тускло поблескивает связка оружия. Тыльная сторона кривых сарацинских мечей чуть выщерблена, но режущая кромка по-прежнему остра и неумолима, как месть правоверного. Стоящие рядом длинные мечи крестоносцев поддались времени больше, они сильно оббиты, затуплены, выглядят скромнее, суровее и решительнее. Наверное, они принадлежали не шальному рыцарю, а французскому, немецкому или итальянскому крестьянину, задавленному нуждой и беспросветностью жизни и потянувшемуся к легендарному богатству Востока...

Выйдя из лавки, замечаю, что седой камень, которым вымощена улочка, весь отполирован подошвами бесчисленных прохожих. Нетрудно вообразить, кто и как проходил по ним: мелкими шагами — скряга, тяжелыми — богач, торопливыми — жених.

Кстати, ритуал покупки женихом золотых украшений для невесты весьма торжественное и интересное зрелище. Обычно родители жениха и невесты вместе с молодыми в выходной день — пятницу — с утра приходят на Хан-Халиль, только на Хан-Халиль, и лучше в магазин, который назначает каждый день цену на грамм золота в Египте: магазин «Сергани». Начинается покупка — приносят много вещей, никто их не хвалит, однако и не выражает категорично свое несогласие с предложением хозяина. Люд поскромнее заканчивает просмотр скорее; те, кто богаче, проводят за специально отставленным в угол магазина столиком долгие часы.

Когда, наконец, выбраны кольца, браслеты, серьги, подвески, перстни, хозяин, исписав весь лист крючками арабских цифр, назначает свою цену. Родители невесты замолкают, невеста и ее мать садятся на стулья в другом конце магазина. Цена, которую назначил хозяин, завышена ненамного. Но спор идет ожесточенный: ведь умение сбить цену — это дело престижа. Однако долго торговаться нельзя, родные невесты, да и она сама могут посчитать жениха скрягой и надолго обидятся. Поэтому торг закончен. Несколько возвышенных фраз между покупателем и хозяином — и новая египетская семья — а ее можно считать почти созданной — отправляется восвояси.

...Я еще долго брожу по Хан-Халилю. Наступает вечер. Мимо маленьких лотков, где навалены жучки-скарабеи, застывшие в серебре, и всевозможные броши, мимо разгоревшихся витрин, мимо лавок, откуда несет запахом лака и кожи, мимо кочующих групп туристов и зевак я добираюсь до того самого кафе «Фишауи».

Передняя стена в старом доме как будто убрана; там, где начинается потолок, снаружи виден край черного неба, лениво поблескивают звезды, бархатная ночь уже ласково накрыла весь мир. Кафе «Фишауи», как обычно, полупустое. В массивные зеркала смотрится комната с квадратными колоннами. С первого взгляда здесь кажется неуютно, даже неопрятно. Столик стоит на земляном полу и чуть качается, если облокотиться на один край. Другой стены в кафе практически тоже нет, ее заменяет дощатый забор, за которым виднеется строящееся здание. Оттуда пахнет свежими стружками. Постепенно тяжелая дневная усталость, будто отстоявшись, уходит из тела. Приносят чай, настоянный на мяте, потом красный чай, потом — зеленый. Спрашивают, не хочу ли пирога с медом (спрашивают, как добрые и гостеприимные хозяева) — этот пирог славится на весь Египет. Ветер шуршит тенями. Лежащая на столике передо мной раковина начинает петь.

О Красном море, откуда ее привезли. На Красном море, у берегов Египта, собирают в отлив тысячи раковин. Они серого цвета и кажутся уродливыми. Одну за другой раковины, которые оказались пустыми — без жемчужинки, бросают на песок. Через несколько дней они высохнут, и тогда на них обратят внимание снова. Положат в ряд, будут поворачивать на солнце, пока не побегут тонкие цветные жилки в белой скорлупе. Раковины можно везти на Хан-Халиль.

Я не хотел покупать эту раковину, у меня была одна с Красного моря, небольшая, но зато моя. Я ее нашел в песке у причала. Случилось же так — я был почти у кафе «Фишауи», когда старик — это, в сущности, был не старик, но падающая темнота старила человека — протянул мне хрупкую раковину. «Бахр, — сказал он, — море». Он продавал море за десять пиастров. Если Кир, царь персидский, когда-то решил наказать море, то почему нельзя купить море? «Бахр»,— повторил человек, чувствуя, что я готов купить у него раковину. Он протянул белый неровный шар мне. Я послушал... Там действительно было море — волна набегала на песок, и шелестела, и умирала.

Прошел час, со стороны цитадели потянуло прохладой из пустыни. Надо было уходить. Сбоку на колонне висел портрет какого-то статного человека в феске, на коне. Под рамкой, занимая весь угол, краснела стофунтовая бумажка. Она была никому не нужна. Эти банкноты отменили лет пятнадцать назад: при этом, говорят, разорились многие скряги, которые не пожелали расстаться с магическими бумажками. Так им и нужно. Принесли большую книгу в твердом переплете — это «Книга отзывов кафе «Фишауи»! Обычай таков — если ты здесь гость не случайный, оставь по себе росчерк пера. Все многообразие человеческих языков выразилось в книге одной фразой: «Хан-Халиль незабываем и необыкновенен, кафе «Фишауи» — тоже». Все хотели снова побывать здесь. Я написал так же.

А. Адясов

 

Парадоксы северного сфинкса

Мосье Ляфюр, видный специалист дорожного строительства, прилетел в Якутск в (необычной для него роли стажера. В Институте мерзлотоведения он принялся старательно изучать неведомую науку, и многие удивлялись: какая в том надобность у француза?

Оказалось, нужда заставила. Морозы во Франции хоть и хилые (по сибирским понятиям), но случаются, и ремонт дорог, разрушающихся от морозного выпучивания и сезонного протаивания, обходится ежегодно в 200—300 миллионов франков. Как вы сами понимаете, ни один уважающий себя предприниматель не станет терпеть убытки там, где их можно избежать. В данном случае помочь могла только наука: решено было создать в Париже мерзлотную лабораторию, а за опытом пришлось командировать Ляфюра в Якутск.

Четверть всей земной суши — и около половины территории нашей страны — занимает вечная мерзлота. Мерзлота (правда, не вечная, а сезонная) есть даже в Африке.

Но ничто не вечно под луной, и подтверждением этой банальной истины служит... вечная мерзлота. Вечной ее зовут в обиходе, ученые же выражаются точнее: мерзлый грунт, имеющий отрицательную температуру, длящуюся непрерывно от нескольких лет до десятков тысячелетий. Ибо вечная мерзлота поразительно чутка, таяние ее иногда начинается, казалось бы, из-за пустяка. Протоптали тропинку, содрали мох, поставили какой-нибудь домишко — и природное равновесие нарушено. Отсюда и коварство ее: если на Севере построить обычный дом, земля под ним от теплового воздействия протает, дом завалится или рассыплется, как карточный. А ведь толща-то ее на Севере, как правило, сотни метров! Толстенный, твердейший, казалось бы, панцирь, и вот достаточно легкого дыхания тепла, чтобы твердь «поплыла»!

Но это не все и даже не самые изощренные парадоксы вечной мерзлоты, которую недаром называют «северным сфинксом».

Если вы попадете на Игарскую мерзлотную станцию (филиал Института мерзлотоведения) летом, то получите редкую возможность за одну минуту перенестись с солнечной зеленой лужайки в ледяной грот, искрящийся тысячами кристаллов. И хотя над головой девять метров грунта, сорокапятиметровый туннель не имеет никаких креплений.

Это подземная лаборатория станции, в которой по бокам туннеля вырублены комнаты-камеры, где находятся приборы. Здесь ученые воспроизводят «жизнь» вечной мерзлоты и за короткое время прослеживают развитие мерзлотных процессов, длящихся в природе сотни и тысячи лет.

В мерзлом состоянии грунт тверд как скала и выдерживает мгновенную нагрузку до 100 килограммов на один квадратный сантиметр (такую не всякий металл выдержит). Но если один килограмм груза будет постоянно давить на этот самый сантиметр в течение, допустим, пятидесяти лет, то прочность грунта снизится в 10—15 раз. С таким каверзным изменением свойств опоры, пожалуй, редко кто имеет дело: хочешь строить — знай, что сегодняшний «гранит» станет «глиной»...

Дома на Севере теперь строят на воздушной подушке. Свайные фундаменты и проветриваемые подполья — вот чем перехитрили вечную мерзлоту. Работы доктора технических наук профессора С. С. Вялова, члена-корреспондента Академии наук СССР П. И. Мельникова (сейчас он директор Якутского института мерзлотоведения) и других исследователей положили начало методу свайного строительства. Он повсеместно применяется теперь на Севере и позволяет возводить на вечной мерзлоте даже современные высотные здания.

Все это стало возможным и потому, что во многих случаях удалось одолеть еще одно коварное свойство вечной мерзлоты — морозное пучение. Замерзая, верхний слой грунта, распираемый образующимся льдом, пучится и со страшной силой тащит с собой наверх все, что в нем находится. Фундамент или свая неудержимо лезут ввысь, как злой дух из бутылки. Чтобы избежать выпучивания, сваи обычно заделывают на достаточную глубину. Но тогда утяжеляются конструкции, больше затрачивается строительного материала.

Вот так мерзлота может оборачиваться то камнем, то грязью, то лезущим из бутылки джинном. Словом, мерзлоту не с чем сравнивать. Она мерзлота, и этим все сказано.

Шесть лет исследуют на Игарской мерзлотной станции морозное выпучивание грунтов. Рекомендации по борьбе с пучением на некоторых грунтах, недавно разработанные научными сотрудниками станции, дают большой экономический эффект при строительстве.

Но научно-технический прогресс — это еще своего рода и «прогресс проблем».

Летом 1968 года всех сотрудников Игарской мерзлотной станции, бывших в отпуске, срочно отозвали. Было получено задание: в жесткие сроки провести геокриологические исследования на трассе будущего газопровода Мессояха —Дудинка—Норильск—Талнах. Набиравший новые мощности Норильский горно-металлургический комбинат мог оказаться на голодном топливном пайке.

Работали днем и ночью, благо ночи не было — стоял полярный день. Прямо в поле обрабатывали данные: буквально за спиной у мерзлотоведов нетерпеливо топтались проектировщики, которым, в свою очередь, наступали на пятки строители. Проектировщикам, чтобы избежать каверз вечной мерзлоты — просадок, пучения, морозобойных трещин, возникновения болот — и тем самым предотвратить катастрофические деформации газопровода, нужно было точно знать, как будут изменяться мерзлотные условия при строительстве и эксплуатации газопровода, какие последствия повлекут эти работы.

Без преувеличения: судьба газопровода оказалась в руках мерзлотоведов. Это можно сравнить с полетом ракеты: отклонилась при старте от курса на миллиметр — на финише отклонение составит уже тысячи километров.

Мерзлотоведы сказали: чтобы предотвратить нарушение растительного покрова и изменение температурного режима вечной мерзлоты, прокладывать трубопроводы необходимо, как правило, на сваях. Строительство должно вестись только зимой.

Ждать зимы было некогда, проектировщики в спешке допускали ошибки, да и строители, еще не наученные горьким опытом, не очень внимательно прислушивались к рекомендациям мерзлотоведов. Те советовали восстанавливать разрушенный растительный покров искусственным способом. Но мне показывали снимки трассы, сделанные с вертолета: там и сям по обеим сторонам нитки изрезанная глубокими ранами-колеями тундра, черная развороченная земля, ручьи, болотца. Последствия не замедлили сказаться...

Но в какой-то мере понятны и объективные причины: еще ни одной стране не доводилось осваивать на Крайнем Севере такие месторождения. Прокладка первого в мире газопровода в суровой заполярной тундре была сложным экспериментом. Трудности, с которыми столкнулись мерзлотоведы, проектировщики и строители, объясняются еще и. тем, что слабо пока изучены многие теоретические проблемы строительства мощных трубопроводов в заполярных условиях.

Сейчас сотрудники станции создали на трассе опорные пункты, ведут наблюдения за эксплуатируемым газопроводом. Ошибки учли при сооружении второй нитки, опыт используется на строительстве трансконтинентальной системы заполярных газопроводов.

Наука теперь нередко преподносит нам захватывающие дух сенсации. Еще несколько лет назад в печати сообщалось, что советскому ученому-мерзлотоведу П. Н. Каптереву впервые в истории удалось оживить извлеченного из недр вечной мерзлоты рачка-хидоруса. Он спокойно пролежал в природном холодильнике, дожидаясь своего часа, около 20 тысяч лет. Час его пробил: жизнь, прерванная, приостановленная в незапамятные времена, возобновилась! Удалось оживить и бактерии, зародыши водорослей, споры грибов. Самое удивительное в том, что очнувшиеся организмы дали потомство!

Вечная мерзлота — прекрасный естественный холодильник, работающий безотказно тысячелетия. А Таймыр вообще своеобразный холодильник ископаемых растений и животных. Не раз находили здесь прекрасно сохранившихся мамонтов, пролежавших в вечной мерзлоте десятки тысячелетий.

Раскопки в вечной мерзлоте — не просто дань любопытству и извечному стремлению человека познать прошлое Земли; они дают точные научные данные о геологических пластах и животном мире древности, законах его эволюции, о капризах климата нашей планеты и катастрофах, постигавших ее в разные периоды. Как писал в своих «Письмах об изучении природы» А. И. Герцен, «мир прошедший, покорный мощному голосу науки, поднимается из могилы свидетельствовать о переворотах, сопровождавших развитие поверхности земного шара»...

Если вы пройдете по подземному коридору Игарской мерзлотной станции, то увидите вмерзшие в стены деревья. Это древние лиственницы. Обнаружили их при рытье туннеля. Радиоизотопным методом определили возраст — более 30 тысяч лет!

Сотрудники станции говорят, что едва отбиваются от предприимчивых туристов, желающих унести в качестве сувенира щепочку дерева, которое тьму лет назад росло на земле нынешнего Таймырского полуострова. Туристов привлекает уникальный музей вечной мерзлоты, расположенный в одной из подземных комнат лаборатории, древние лиственницы в котором — первые, посланные самой природой экспонаты.

Еще в 1938 году основоположник советского мерзлотоведения М. И. Сумгин высказал идею создания на глубине нескольких десятков метров музея-холодильника. Подземный «музей вечности» — так была сформулирована идея. Некоторые редкие представители флоры и фауны могут вскоре бесследно исчезнуть, говорил Сумгин, как исчезли с лица Земли мамонты. Создав своеобразный естественный музей-памятник в вечной мерзлоте, можно сохранить в нем для потомков на многие тысячелетия сегодняшних животных и растения, как сохранились до сих пор в вечной мерзлоте те же мамонты.

Музей открыли в 1963 году. Появились первые экспонаты — песцы, куропатки, рыбы, растения. Их заморозили и оставили меж двумя до прозрачности отшлифованными пластинами льда.

Однако скоро дали себя знать технические несовершенства кустарного музея. Прозрачные пластины льда от удивленного дыхания множества людей стали мутнеть, поэтому решили до лучших времен заменить их органическим стеклом, а натуральные экспонаты — чучелами.

«Лучшие времена» воплощены пока что в чертежах проекта капитального музея вечной мерзлоты, составленного в 1964 году под руководством тогдашнего начальника станции доктора геолого-минералогических наук А. М. Пчелинцева. Оборудованный по всем правилам науки, музей будет состоять из двух больших подземных залов и надземного строения. Проект утвержден, но строительство все не начинается, и сотрудники пока сами потихоньку роют второй зал.

Доктор Пчелинцев предложил тогда и заманчивый проект подземного катка, вырубленного в вечной мерзлоте в форме восьмерки, со 120-метровой беговой дорожкой. Обычные катки в Заполярье заносят многодневные метели, да и на сорокаградусном морозе не шибко покатаешься. А тут катайся себе на здоровье зимой и летом при любых метеоусловиях.

Специалисты долго спорили: можно ли употреблять в пищу мясо ископаемых мамонтов. В конце концов решили, что лучше не стоит. Ясно, однако, что продукты в вечной мерзлоте можно хранить долго. В Игарке ее так и используют: там по образу и подобию подземной лаборатории мерзлотной станции вырубили на глубине 10 метров стометровый туннель с боковыми камерами-хранилищами объемом 150 кубометров каждая.

Собственно говоря, неясно, что из происходящего на Севере не касается мерзлотоведов.

Вечная мерзлота обладает такими физико-химическими свойствами, при которых хранящийся в ее недрах обычный природный газ переходит в необычное кристаллическое состояние. Более тридцати новых месторождений твердого газа уже нашли геологи на севере Сибири и в Якутии. Себестоимость этого газа такая же, как и обычного. Для его добычи не надо сооружать шахты. Его можно перевести в газ прямо в пласте, а затем выводить на поверхность с помощью обычных скважин. Такие эксперименты ведутся на Мессояхском месторождении.

Это тоже проблемы, в решении, которых принимают участие мерзлотоведы. Их успехи сделали возможным проектирование и строительство на вечной мерзлоте таких крупных гидроэлектростанций, как Усть-Илимская, Колымская, Вилюйская и Хантайская. Без мерзлотоведения нельзя решить и сельскохозяйственные проблемы Севера. В Якутском институте мерзлотоведения, например, разработали методику создания сенокосных угодий в северо-восточной тундре — появились возможности для развития там мясомолочного животноводства. Кстати, северная граница сельскохозяйственной зоны на Аляске лежит на 700 километров южнее Норильска, возле которого успешно работает животноводческий и овощеводческий совхоз «Норильский».

Так что визит доктора Ляфюра в Якутск — лишь одно из свидетельств успехов молодой советской науки, вышедшей на международную арену. Институты мерзлотоведения по нашему примеру созданы в Англии и Японии, во многих странах работают мерзлотные лаборатории. Американцы, до сороковых годов и понятия не имевшие о геокриологии, проявляли повышенный интерес к работам советских ученых: принуждала их к тому Аляска, которую они после войны начали усиленно осваивать. Может, поэтому именно в США состоялся в 1963 году Международный конгресс по мерзлотоведению. А один из недавних симпозиумов проходил в Якутске: туда приехали мерзлотоведы из Чехословакии, Польши, ГДР, Венгрии, Болгарии, Франции, США, Канады, Финляндии, ФРГ, Голландии.

...Летом на Игарской мерзлотной станции тихо и немноголюдно — многие в тундре, в экспедициях. К зиме все возвращаются: обрабатывают данные, пишут отчеты. А в газетах в это время появляются сообщения: «На Медвежьем месторождении газа сейчас термометры показывают минус сорок градусов. Но это самое благоприятное время для решительного наступления на богатства Сибири».

Первыми эту фразу, надо полагать, произнесли мерзлотоведы...

В. Ярославцев

 

Извержение на Хеймаэй