Журнал «Вокруг Света» №07 за 1989 год

Вокруг Света

 

Кто спасет амазонскую сельву?

Амазония... Пожалуй, нет на земле другого такого места, где природа была бы так щедра. Ее недра богаты нефтью и золотом, каменным углем и драгоценными камнями, огромны энергетические ресурсы великой реки, уникален растительный и животный мир. Влажные тропические леса бассейна Амазонки, составляющие одну шестую часть лесного массива земного шара, с полным основанием называются «зелеными легкими» планеты. Но в этих «легких» появляются все новые «каверны» — огромные пространства вырубленной и выжженной сельвы, загрязненные промышленными отходами реки и озера. Бездумное освоение Амазонии угрожает не только самой природе, но и тем, кто живет в этом обширном районе. Сегодня жители Бразилии все активнее выступают за рациональное использование уникальных природных ресурсов страны. Главную роль в этой борьбе играет молодежь: студенты, молодые ученые, рабочие и крестьяне. Вопросы защиты окружающей среды занимают все больше места в программах Всемирных фестивалей молодежи и студентов. XIII фестиваль в Пхеньяне войдет в историю крупными акциями участников молодежных экологических движений. Их борьба трудна, а порой и трагична — пример тому судьба тридцатилетнего бразильского сборщика латекса — серингейро Шику, о котором повествует журналист Жозе Гомеш. Работа Центра «Защита природы и окружающей среды» и проведенный в рамках фестивальной программы день в защиту природы свидетельствуют, что только активными усилиями людей можно остановить отравление среды обитания человека.

Красные черепахи озера Батата

Жуан Перейра — человек несомненно увлеченный и деятельный. В свои 22 года (а на вид ему не дашь больше 17) он уже признанный лидер экологического движения студентов Бразилии, активист партии «зеленых». За последние годы Перейра не раз путешествовал по Амазонской сельве, был в районах, где сложилась бедственная экологическая обстановка. Идя на встречу с Жуаном, я постоянно спрашивал себя: что побудило его и его товарищей, проживших всю жизнь в Рио-де-Жанейро и привыкших к городскому комфорту, тратить свои каникулы на поездки в отнюдь не самые живописные уголки страны, вместо того чтобы нежиться на роскошных пляжах Копакабаны или развлекаться на знаменитых карнавалах Сан-Паулу? Поэтому, наверное, я и попросил рассказать Жуана о том, как все начиналось, о его первой экспедиции в Амазонию. — Решение отправиться в район реки Тромбете, на северо-востоке страны, где сложилась угрожающая экологическая обстановка, пришло как-то само собой,— рассказывает Жуан.— Захотелось узнать, почему некоторые преподаватели называли этот район обреченным. Нас, студентов, собралось пять человек, и, дождавшись очередных каникул, мы тронулись в путь. За несколько часов самолет доставил нас в Манаус — главный город штата Амазония. Но как не похож он на столицу страны, сверхсовременную Бразилиа; на гигантский людской муравейник Рио-де-Жанейро или на многоликий, шумный Сан-Паулу!

Казалось, город погружен в полудрему: автомобилей немного, на центральных улицах, хотя и многолюдных, ритм жизни какой-то «замедленный»: люди не суетятся, никуда не спешат. Таким мы увидели Манаус... Впрочем, в городе мы пробыли всего несколько часов, успев осмотреть лишь здание Муниципального театра (единственная, пожалуй, его архитектурная достопримечательность). В Манаусе к нам присоединился Фернанду Кабейра, журналист, специализирующийся на вопросах охраны природы Амазонии. Ему немногим более тридцати, но его острого пера в Бразилии здорово побаиваются не только отдельные нарушители природоохранительных законов, но даже всемогущие транснациональные корпорации.

На следующее утро на небольшой «тойоте» мы выехали из Манауса, отказавшись от вертолета, любезно предложенного нам местным отделением Бразильского института развития лесного хозяйства. Мы решили добираться своим ходом, чтобы почувствовать на себе, что такое сельва.

До места назначения — километров 200 на машине, а дальше пешком через узкую полосу сельвы к реке Тромбете — месту разработки бокситов.

Быстро проехав по новым кварталам города, мы оказались на прямой, как стрела, дороге. Проложена, а точнее прорублена, через заросли она была недавно: еще виднелись следы работы мощных бульдозеров, сломанные деревья, невыкорчеванные пни гигантских гевей, полотно не заасфальтировано, жирная, темно-красная земля по обочинам не успела зарасти травой и кустарником. За обочиной угрожающе вздымалась (иначе не скажешь) стена леса. Эта красная дорога, обрамленная буйной растительностью, напоминала ножевую рану на теле сельвы.

Через пару часов мы приехали в поселок Брас. Брас представлял собой остатки фактории, где прижилось несколько семей серингейрос — сборщиков каучука. Отсюда до реки Тромбете всего несколько километров пути.

Один из местных жителей, Алвару Пинейда, охотно согласился быть нашим проводником. Перед тем, как тронуться в путь, Алвару выдал каждому из нас по мачете в толстых кожаных ножнах. Мачете — это универсальное орудие серингейрос и других жителей Амазонии. Широкий, толстый клинок используется и для рубки тростника, и как лопата, а порой может служить и грозным оружием. С мачете на поясе, в широкополых шляпах мы выглядели, как нам казалось, настоящими путешественниками — покорителями джунглей. Но Фернанду, поглядев на нас, улыбнулся в усы.

На окраине фактории, где начинался лес, наше внимание привлекло одно полуразрушенное каменное здание, видимо, дом бывшего владельца этих земель. Его стены, все заросшие плющом, в одном месте были расколоты. Через здание проросло дерево. Расколотые стены и молодое дерево стояли как символ могущества сельвы. Эта картина у меня и сейчас перед глазами. Но куда чаще случается, что природа отступает, и ей бывает уже невозможно помочь.

Жуан на минуту задумывается, потом продолжает:

— По узкой тропке мы гуськом вошли в сельву. С первых же шагов нас оглушила какофония: пронзительные крики, визги, уханье, рычание. Однако мы почти не видели животных, кроме птиц самых причудливых расцветок, перепархивавших с ветки на ветку, да пары хвостатых обезьян, скандальными криками предупреждающих обитателей леса о нашем появлении. Невольно подумалось, что все рассказы об опасных путешествиях по сельве — просто красивые сказки. Скоро мы вышли на небольшую прогалину. Чуть дальше начинались заросли кустарника, через которые приходилось прорубать дорогу. Вот тут-то стало ясно, что значит «прогуляться» по сельве. Через пару часов непрерывной работы мачете человек полностью выбивается из сил. Лишь серингейрос могут в течение всего дня почти без отдыха орудовать мачете.

Но вот впереди забрезжил просвет. Сельва кончилась. Пройдя по ней чуть более трех километров, мы чувствовали себя совершенно измотанными, но были довольны своим маленьким подвигом. Мы — у цели, впереди река Тромбете, по берегам которой раскинулась так называемая индустриальная зона. Здесь — один из крупнейших в мире центров разработки бокситов. (Бразилия занимает третье место в мире по добыче этого сырья, уступая лишь Австралии и Гвинее-Бисау.)

Как только мы окинули взглядом открывшуюся панораму, стало ясно, что слухи об экологическом состоянии района ничуть не преувеличены. Перед нами расстилалась самая настоящая пустыня. Земля красного оттенка, без признаков жизни, вся была испещрена трещинами, ветер поднимал буруны пыли. Как разительно контрастировала эта мертвая пустыня с буйством природы оставшейся позади сельвы! А ведь десятилетие назад все пространство здесь было покрыто лесами. Действительно, страшный памятник человеческой цивилизации!

Несколько часов мы бродили по этой опустошенной местности. Везде — та же картина. Вскоре подошли к озеру Батата, некогда славившемуся своей богатой фауной и кормившему не одно индейское племя. Здесь ловили вкуснейшую пресноводную рыбу: тукунаре, тамбагуи и пираруку. Теперь рыбы не осталось. Вода озера используется для промывки бокситов и поэтому приобрела красный оттенок. Уцелели лишь черепахи... но и они стали красного цвета.

Район реки Тромбете и озера Батата начал осваиваться в 1978 году, когда здесь обнаружили сырье для производства алюминия. На площади в 310 тысяч гектаров иностранными и бразильскими компаниями были вырыты десятки шахт, вскрыты огромные карьеры. Расширяющаяся добыча и обогащение бокситов требовали все больше электроэнергии, и решили построить на Тромбете гидроэлектростанцию. Мощная плотина перегородила реку, под водой оказались 912 квадратных километров сельвы.

Нам стало ясно, что компании, добывающие сырье, меньше всего заботятся о сохранении природы. Их дело получить наибольшие прибыли за кратчайший срок. К тому же, как выяснилось, большинство иностранных предпринимателей в Бразилии получили концессии до того, как в 1981 и 1983 годах были приняты специальные природоохранительные декреты. Поэтому сейчас очень трудно заставить монополии раскошелиться на строительство очистных сооружений, установку фильтров и другие меры экологической защиты.

— Наше молодежное движение и партия «зеленых» активно участвуют во всех экологических мероприятиях,— продолжает Жуан.— Мы публикуем материалы о экологическом положении в том или ином районе, обращаемся в конгресс с требованиями о прекращении эксплуатации истощенных земель, о создании специальных заповедных зон, где запрещено крупное строительство, добиваемся тщательных научных обоснований строительства какого-либо объекта. Что же касается района реки Тромбете и озера Батата, то мы сняли подробную экологическую карту района и намерены разработать ряд мер для восстановления этой зоны за счет алюминиевых компаний. С этой программой мы обратимся в правительство.

Я хочу, чтобы красные черепахи озера Батата обрели свой естественный цвет и чтобы район реки Тромбете никто больше не называл обреченным.

Уходил от Перейры я не в лучшем настроении: уж очень нерадостную картину нарисовал Жуан. И все же своей решимостью и молодым задором он заронил мне в душу искру надежды.

Эта надежда крепла, когда я встречался с людьми такой же, как у Жуана, беспокойной судьбы, с теми, кто считает делом всей своей жизни спасение Амазонии, да и всей природы Бразилии.

Дети реки

В один из январских дней этого года мне довелось побывать в городе Белен на Атлантическом побережье Бразилии. Там я стал свидетелем необычного зрелища. В центре города, направляясь к зданию правительства штата Пара, чинно двигалась группа людей в набедренных повязках, их головы украшали разноцветные перья экзотических птиц, волосы коротко стрижены, лица и тела покрыты красной и черной красками. У многих мочки ушей и нижняя губа оттянуты тяжелыми украшениями... Представители индейских племен Амазонии собирались на свой первый съезд...

— Защита уникальной природы Амазонии неразрывно связана с жизнью ее коренных обитателей — индейцев, их культурой, традициями, религиозными верованиями, общественными отношениями,— так начал свое выступление на съезде Паякан — вождь племени каяпо, видный деятель экологического движения Бразилии.

Мы познакомились с Паяканом. Ему 27 лет. Уже больше пяти лет он правит большим племенем в среднем течении Амазонки. Паякан родился в деревушке Гаратира на берегу реки. Вся жизнь племени связана с Амазонкой. С раннего детства аборигены учат детей почитать реку-кормилицу. Индейцы добывают рыбу, размачивая в воде древесную кору, содержащую безвредный для человека наркотик. Когда рыба всплывает вверх брюхом, ребята собирают ее и нанизывают на тонкие прутики. Используя двухметровый лук и стрелы, индейцы охотятся на животных, которые приходят на водопой. В воде и близ реки каяпо собирают травы, дикорастущие плоды. Свою пищу аборигены готовят на огне, завернув в листья. До сих пор каяпо почти не используют железных орудий. Деревья они рубят только в случае необходимости, чтобы построить жилище или выдолбить пирогу. Каяпо — «дети Реки» — как они сами себя называют, никогда не брали от природы больше, чем она могла им дать — таков неписаный закон, по которому индейцы жили столетиями.

— Но вот пришел белый человек. Началась колонизация Амазонии,— рассказывает Паякан.— Первым делом белые стали искать золото и драгоценные камни. Постепенно они все больше углублялись в амазонские дебри. И не дай бог было какому-либо племени оказаться в золотоносном районе! Его изгоняли, а если племя сопротивлялось, индейцев истребляли, разрушали их деревни. Повсюду, где находили золото или драгоценные камни, лес вырубался, почва перекапывалась, устраивались специальные системы для промывки породы. В таких местах сельва погибала, исчезали животные, в отравленной воде гибла рыба.

Шло время. Запасы золота и алмазов поистощились, но оставалось главное богатство Амазонии — ее леса. Потом наступил и их черед. В 60-х годах началась интенсивная, никем не контролируемая вырубка. В поисках ценных пород деревьев: гевей, паубразил, красного дерева — вырубались и выжигались целые участки сельвы... Это продолжается и по сей день с той лишь разницей, что сегодня для этих целей используется специальная техника. Были изобретены мощнейшие бульдозеры, снабженные специальным ковшом-тараном. Они врезаются в чащу и оставляют после себя настил из поваленных деревьев. Часто на пути таких «строительных работ» попадаются индейские поселения. Тогда индейцы вынуждены целыми племенами сниматься с родных мест и перебираться в районы, куда еще не дошла «цивилизация».

Так случилось и с родной деревушкой Паякана — Гаратирой. Паякан был совсем молодой, но сумел убедить людей племени переселиться на 60 километров вверх по течению реки. Вскоре места, где раньше жили индейцы, превратились в заболоченное кладбище изуродованных деревьев. Тогда-то Паякана и избрали вождем племени. Люди поверили ему и не ошиблись. Паякан понимал, что нельзя всю жизнь убегать. Надо бороться за свою землю, и он стал действовать. Паякан на время покинул свое племя и нанялся рабочим на лесозаготовки. Там он выучил португальский, потом уехал в город. Вскоре он нашел единомышленников среди белых. Его другом стал молодой биолог Дарелл Поузи — общественный деятель, страстный поборник защиты природы Бразилии. Индейский вождь вместе с ученым создал группу в защиту экологии Амазонии. Паякан научился пользоваться видеокамерой и водить автомобиль. Он объездил многие места в бассейне реки, где ведутся лесозаготовки, разрабатываются месторождения полезных ископаемых, ведется строительство ГЭС и других промышленных объектов. Паякан снял несколько фильмов, которые показывают, как человек может изуродовать леса, загрязнить прозрачные реки и погубить плодородные луга в погоне за быстрым обогащением.

 

В его фильмах увидели и ужаснулись мертвым ландшафтам: болотам на месте некогда могучих лесов; рекам, превращенным в сточные канавы; пыльным бурям на прежде плодородной земле. Эти фильмы показывали во многих кинотеатрах страны и по национальному телевидению.

Несмотря на все трудности, Паякан, как мне кажется, добился главного: его призывы и фильмы встревожили многих и многих людей. Как грибы после дождя стали появляться общества и группы «эколоджистас» — защитников природы. Их деятельность уже приносит первые плоды. В северо-западном районе Амазонии благодаря усилиям этих людей правительство запретило строительство крупной ГЭС, чье искусственное озеро затопило бы не одну сотню гектаров сельвы.

Однако не стоит думать, что борцы за сохранение природы Амазонии всегда встречают понимание и поддержку. Их деятельность требует большого мужества: слишком могущественны их противники. Порой судьба их трагична...

Эхо выстрела в Шапури

Мигел да Сильва опаздывал. Он резко затормозил у дома, быстро выскочил из своего «рейндж-ровера», взбежал по мраморным ступенькам, небрежно швырнул чернокожему слуге роскошную белую шляпу и ключи от машины. Все уже собрались в великолепном особняке дона Фернанду да Кошта, построенном в колониальном стиле. Этот лучший в захолустном городке Шапури дом строил еще его отец, самый богатый фазендейро (так в Бразилии называют землевладельцев) штата Акри на западе страны.

В 40—50-х годах семейство да Кошта владело лесными угодьями, превосходящими по площади Бельгию. С тех пор на фазенде да Кошты стал собираться весь «цвет» округи на деловые встречи и празднества. Это были те, кто владел штатом, полновластные хозяева его земель, те, кто вершил судьбы тысяч и тысяч жителей А.кри.

Хозяину дома нравилось иногда поиграть в «старые, добрые времена». Тогда прислугу одевали в белоснежные пиджаки и фартуки и такие же белоснежные перчатки. Гостей встречал лакей в ливрее. Доставалось из сервантов фамильное серебро, на стол подавались самые изысканные и экзотические блюда. Впрочем, все члены этого клуба считали себя людьми вполне современными...

— Рад приветствовать вас, Мигел,— расплылся в улыбке хозяин. Но, увидев озабоченное лицо гостя, дон Фернанду поспешил проводить его на веранду, где собрались уже все фазендейрос. Стоило да Сильве войти, посыпались нетерпеливые вопросы:

— Ну что?! Какое принято решение?

— Что власти? Отклонили протест этих «зеленых»?!

— Как наша дорога?

Да Сильва помрачнел еще больше:

— Плохо! Протест принят. Решено приостановить строительство.

На веранде установилась гнетущая тишина: каждый погрузился в свои невеселые думы. То, что сообщил да Сильва, означало для большинства потерю миллионов крузейро, для других — крах. Раз было принято решение остановить строительство, значит, не будут покупать за хорошие деньги участки сельвы под дорогу, прекратятся выплаты за уже проданные участки, уйдут рабочие, отпадет надобность в поставках продуктов и одежды; не понадобятся и закупленные стройматериалы...

— Выпьем, сеньоры! — предложил дон Фернанду, стараясь хоть как-то разрядить атмосферу. Но напитки не улучшили настроение гостей.

— Сколько можно терпеть? — не выдержал престарелый дон Альваро.— В мое время этих голодранцев давно бы поставили на место. Что же вы, молодежь? — Он с вызовом обратился к группе молодых фазендейрос.

— Ну, вы не совсем правы, дон Альвару,— ответил старший брат да Сильва.— В течение тех десяти лет, что в Акри существует профсоюз, мы заставили замолчать не одного крикуна.

— Да, конечно, ваши парни убрали нескольких вожаков серингейрос, но только потому, что власти закрывали на это глаза,— вступил в разговор дон Фраире, крупнейший лесопромышленник района.— Но что же они теперь? Правительство задумало аграрную реформу. Кроме того, Шику Мен-деш сумел взбудоражить всю общественность страны, обвинив нас в «разграблении национального достояния»! Представляете, что из этого вышло? Теперь я должен испрашивать разрешения на вырубку и продажу моего же леса! И давать об этом полный отчет! Их, видите ли, беспокоит то, что в Амазонии вырубается каждый год 2 миллиона гектаров леса.

— Хуже всего то, что Шику умудрился, несмотря ни на что, объединить серингейрос, индейцев и сельскохозяйственных рабочих,— мрачно констатировал дон Франсишку.— Теперь с ними трудно. Помните, как в прошлом году они сколотили шайку молокососов и стали требовать от нас прекратить вырубки. А когда мы их выставили, они со своими девками и детьми перекрыли путь бульдозерам. Рабочие бросили машины и, не дождавшись расчета, ушли от нас, а другие не соглашались работать в нашей зоне даже за тройную плату.

— А что они сделали с нашими парнями из «эскадрона»,— бледнея от злобы, сквозь зубы процедил старший да Сильва.— Подстерегли их на дороге к индейской деревне, куда те шли кое с кем поговорить, и так их отделали, что половина бежала, побросав ружья и мачете. Шику к тому же сам сдал двоих ребят в полицию, и их, как бандитов, засадили в тюрьму. Так что теперь и на полицию рассчитывать нельзя: там тоже полно этих «борцов за национальное достоинство».

— Да, времена не те,— меланхолично заметил дон Альваро.— Тут недавно из города приехали какие-то студенты. Облазили весь район строительства дороги в Акри, что-то снимали, чертили, разговаривали с рабочими и индейцами. А потом, я слышал, сделали фильм «Спасите Амазонию!»...

— Пора кончать с этим Шику! — Мигел да Сильва грохнул кулаком но столику красного дерева с такой силой, что тот жалобно хрустнул.— Сколько мы все будем терпеть одного голодранца? Что же будет дальше, если ему удалось уговорить наших друзей из Межамериканского банка отказаться от строительства дороги?!

Через четверть часа гости выдохлись, расселись по креслам и взяли свои бокалы. Только тут они заметили, что с веранды исчезли братья да Сильва и еще несколько молодых фазендейрос...

Уже десятый час, а собрание серингейро все продолжается. Люди собрались на окраине городка в здании школы. В помещении тесно. Мужчины с обветренными и обожжеными солнцем лицами, в вылинялых, стираных-перестираных рубахах и джинсах сидят за маленькими партами, на лавках у стены, прямо на полу в проходах. Большинство — молодые ребята, но выглядят они значительно старше: изнурительная работа в сельве и на плантациях наложила на их лица свою печать. У входа расположилась группка индейцев, их можно отличить по более смуглому оттенку кожи и характерной стрижке «под горшок». На импровизированной трибуне Шику — Франсишку Мендеш, руководитель профсоюза сельскохозяйственных рабочих Акри, признанный лидер серингейрос, человек, которого индейские племена шатата считают своим другом и защитником.

Он говорит неторопливо, спокойно и отчетливо. Подчеркивая особо важную фразу, он постукивает по столу большой, тяжелой ладонью с сильными пальцами и потрескавшейся кожей.

— Сегодня для нас хороший день. Мы одержали Важную победу: прекращено строительство дороги № 364. Скоро отсюда уберут технику. Можно считать, что на какое-то время мы спасли сельву. Но, ребята, все только начинается. Фазендейрос этого так не оставят. Помните, меньше чем за десять лет они убили более тысячи человек. Это были те, кто становился им поперек дороги, кто пытался защитить Амазонию. Теперь нас значительно больше, много тысяч и по всей реке, и в штате. У нас есть друзья в столице и в Рио, даже в конгрессе. Главное — добиться от правительства и федеральных властей жесточайшего контроля над экологической обстановкой в Амазонии и в стране вообще. Ну, все на сегодня, уже поздно, давайте расходиться.

Шику очень устал. До собрания с активистами движения серингейрос и индейцев в защиту природы он с друзьями обошел несколько отдаленных деревень и поселков. Конечно, для потомственного сборщика каучука пройти десяток-другой километров — дело привычное: чтобы набрать дневную порцию латекса, серингейрос проходят в день не менее 2030 километров, но тут дело другое. Пришлось выступать в каждой деревне, отвечать на сотни вопросов.

Главная идея Франсишку Мендеша состояла в том, чтобы объединить набирающее силу экологическое движение с движением профсоюзов и движением «людей леса», как в Бразилии называют серингейрос и аборигенов. Такое объединение дало бы движению голову — городская интеллигенция, ученые и студенты; тело — массовые профсоюзы, располагающие кое-какими средствами и влиянием; руки и глаза — серингейрос и индейцы, знающие сельву как свой родной дом.

«Хорошо, что в движении главным образом молодежь. Горячи, непримиримы, готовы на все ради благородной цели,— мелькнуло в голове Шику, я он улыбнулся, подумав о себе.— Тоже мне старец нашелся».

Ему было немногим более тридцати, и непримиримости хватило бы на пятерых.

«Наконец-то дома, — вздохнул Франсишку, добравшись до своего домика на другой окраине городка.— Ильза и девочки, наверное, заждались, беспокоятся».

Уже четырежды Франсишку получал анонимки, в которых ему угрожали расправой. Поэтому власти наняли двух дюжих парней, чтобы охранять дом Шику.

Его ждали. Ильза что-то делала на кухне, девочки читали. Жена и две дочери бурно приветствовали Шику. После поцелуев И притворных упреков за опоздание к ужину все сели за стол. Было уже совсем поздно, когда Франсишку принял перед сном душ и вышел во двор. Жара спала, ночной ветерок приятно обдувал лицо...

Выстрел разорвал ночную тишину. Шику бросило на землю. Он упал к ногам выбежавших на звук выстрела охранников.

Франсишку Мендеш скончался не приходя в сознание по дороге в больницу.

Известие об убийстве Франсишку Мендеша, профсоюзного лидера, выдающегося борца за спасение природы Амазонии, всколыхнуло всю страну. На похороны Шику съехались тысячи людей. Президент Сарней отдал распоряжение о поимке и строгом наказании преступников. В Шапури были направлены специальные отряды полиции, и спустя всего несколько дней убийцы были пойманы.

Смерть Шику явилась толчком для развития экологического движения в Бразилии и во многих странах Латинской Америки. В США был создан Всемирный экологический фонд имени Шику Мендеша, призванный содействовать делу защиты природы во всем мире. Свою лепту в его деятельность вносят сегодня тысячи людей.

Жозе Гомеш, бразильский журналист специально для «Вокруг света»

Перевел с португальского А. Рей-Кагфо

 

Скажи свое имя, Талыш

Январь здесь не пушистый и не белый. Декабрь и февраль — тоже. Снег в Ленкорани всегда редкость, выпадет и тут же растает. Вечнозеленые сухие субтропики, рай земной на берегу Каспийского моря, почти около границы с Ираном.

Ленкорань в старину звалась столицей Талышского ханства, но сколько лет, вряд ли кто знает. О ней упоминал еще Геродот. И до Геродота стояла она. Менялась архитектура, рушились крепостные стены, возводились новые, отступало и наступало море, приходили и уходили враги, а Ленкорань все стояла. И сейчас стоит она, сохранив старинный маяк, ханский дворец, добавив панельные коробки и еще немного чего-то современного, железобетонного. Однако не самобытный город привел меня в Азербайджан — Всесоюзная перепись населения.

Из Баку до Ленкорани самолет летит минут тридцать-сорок, поезд идет всего лишь ночь, я же добирался четверо суток. Нет, транспорт здесь ни при чем...

До поездки в Азербайджан я всегда понимал перепись как свободный сбор данных о населении, где каждый волен в ответах. Теперь не знаю — волен ли? — если брать в расчет события еще десятилетней давности.

Трудное время переживал этой зимой Баку, у всех на устах одно слово — Карабах. Оно резало, жгло, не давало спокойно жить и работать. Военное положение, комендантский час, танки, патрули на перекрестках... А перепись шла. Трудно, но шла.

Республиканский комитет по статистике работал сутками, без выходных. На шестом этаже люди были постоянно: здесь отдел переписи населения, мозговой центр грандиозного социального мероприятия. Сюда стекалась вся информация по республике, из ее районов, отсюда исходили указания и рекомендации.

Агададаш Арифович Мамедов, очень общительный молодой человек, заместитель председателя комитета, на долю которого выпало нелегкое руководство переписью, несмотря на явную усталость, весьма благосклонно отнесся к приезду журналиста. Помог с гостиницей. Однако мое желание ехать в Ленкорань и писать очерк о талышах — народе бывшего Талышского ханства,— он, как мне показалось, не разделял. Хотя, может быть, я и ошибаюсь.

— Побудьте пока в Баку. Здесь тоже есть что посмотреть,— не раз очень доброжелательно советовал мне товарищ Мамедов.

День, другой наблюдал я четко организованную работу бакинских счетчиков и инструкторов. Ездил по переписным участкам, видел, как трудно шла перепись. Ведь были люди, которые после сумгаитской трагедии вообще никого не пускали в дом, и никакие уговоры, ни милиция не помогали. Перепись — одна из форм проявления свободы, и с этим приходилось считаться. Были счетчики, которые в последний момент отказались помогать переписи — боялись ходить по чужим домам. Все было. Хорошее и плохое всегда рядом. Порой гостеприимство и хлебосольство бакинцев перерастали в проблему времени. Стол с чаем становился едва ли не обязательным атрибутом переписи. А это в конечном счете те самые минуты и часы, которых счетчику отпущено очень мало...

И до чего же интернационален Баку, этот огромный город на перекрестке Востока и Запада! Азербайджанская, русская, армянская, татская, лезгинская речь — все смешалось. Русская речь тут очень своеобразна — распевно-вопросительная. Нигде в России так не говорят. У бакинских выходцев из воронежских, смоленских, пермских краев другим стал не только русский язык, но и образ, стиль жизни — неторопливый, размеренный. Даже панельным домам-коробкам придан свой, едва заметный колорит. Может быть, виноградные лозы (до третьего-четвертого этажа) придали им это своеобразие? Или скромный железобетонный орнамент? Или сами люди? Не знаю.

Люди живут, общаются, перенимают друг у друга понравившиеся черты.

Прошел еще день. И еще...

Я только по Баку и езжу. Визит туда, визит сюда, срок командировки и переписи истекает. В Ленкорань выехать, оказывается, не так-то просто. Вроде бы ничто и не мешает, а билет не купишь. Нужны особые разрешения. Приграничная зона. Наконец купил-таки билет и выехал.

В поездке сразу повезло: соседи по купе явно говорили не по-азербайджански. Другие звуки: не распевно-вопросительные, а короткие, цокающие. Вроде бы внешне попутчики ничем не отличались от азербайджанцев — такие же черные, усатые, со сверкающими глазами. И все-таки отличались.

Спросить? Неудобно.

...В Ленкоранском горкоме комсомола давно так не удивлялись: корреспондент из Москвы? О талышах?

— Есть, конечно, у нас талыши,— сказал секретарь горкома Ильгар Дадашев,— целые деревни. Но сколько их в районе — не могу ответить.

Потом я узнал, что в Ленкорани живут в основном азербайджанцы. Многие люди, особенно те, кто при должности, называют себя именно азербайджанцами. Не раз я сталкивался с одним и тем же курьезом: отец — та-лыш, мать — талышка, а дети — азербайджанцы.

Вагиф Кулиев, заведующий отделом горкома, стал моим гидом и переводчиком в поездках по району. Он тоже считается азербайджанцем, а родители у него талыши. Учился он во Владимире, так что лучшего, чем Вагиф, помощника и придумать трудно — человек знает три языка! На трех — совершенно разных! — языках говорит сегодня Ленкорань. И не заметит этого только глухой.

Азербайджанский язык относится к огузской группе тюркских языков. Раньше письменность его была на основе арабского, сейчас русского алфавита. Русский язык, как известно,— наиболее распространенный из славянских языков. А талышский отличается от русского и от азербайджанского так же, как отличается от них, скажем, эстонский или английский. Фарси (из персидской группы индоевропейской семьи языков), пожалуй, наиболее близок к талышскому. Но не современный фарси, а скорее древне-персидский, потому что на берегу Хазарского моря талыши жили еще в глубокой древности, когда Персия представляла собой несокрушимую силу на Востоке и Ленкорань была ее северным форпостом. Правда, называлась она Ланкон, что означает на талышском и древиеперсидском «дома из камыша».

Если верить путеводителям, выпущенным двести лет назад — а я смотрел книгу, изданную в 1793 году,— и шестьдесят лет назад, то: «В Ленкорани замечательных древностей нет, но район богат древностями...» Специально, видимо, «древности» никто не изучал, находили, например, византийские монеты — целые клады! — находили городища, развалины укреплений, громадные курганы. Впрочем, их и искать не надо было, они на поверхности. И что же? Находки, судя по всему, не вдохновили исследователей.

Так и стояла веками Ленкорань, камышовый город, где хижины с глинобитным полом, улочки и кривы, и пыльны, заборы увиты плющом и колючей ежевикой, а сточные канавы тянулись через весь город к рисовым чекам, что на окраине, и терялись в лесах тростника. Непроходимые заросли камыша, в которых немудрено и заблудиться, всегда окружали город.

Камыш в старину охранял талышей от врагов. Камыш давал им работу — до сих пор традиционное ремесло талышей — плетение из камыша. Циновки, сундуки, сумки, мешки, всевозможная домашняя мелочь — по ним отличали ленкоранцев на восточных базарах. Говорили, что лучше их мастеров на Востоке не было. В каждом доме имелся «ткацкий станок», где охапка камышовых стеблей быстро превращалась в изделие.

Раньше талышей прославлял и рис — тонкие, длинные зерна. И очень белые. Талышский рис тоже пользовался почетом на базарах Востока. Шестьдесят рецептов плова (!), хлеб, кисели знали как приготовить талышские женщины. Рис на первое, второе и третье. Рис на завтрак, обед и ужин. Такова талышская кухня. Сейчас рис почти ушел с полей; чай, овощи, цитрусовые пришли ему на смену.

Однако не все талыши были рисоводами, не все жили на болотистой равнине. К слову сказать, «талыш», как считают, есть сочетание двух слов «глина» и «рис» — человек, выращивающий растения в жидкой, водянистой земле, иначе говоря, рисовод.

Были еще голыши — скотоводы. Они тоже говорили на талышском, но жили в горах, где богатые пастбища. В предгорьях поселились тоголыши, потому что здесь росли тутовые деревья, а кто на Востоке не знает, что тоголыши — это все те же талыши, но по профессии не рисоводы, а шелководы и пчеловоды.

Собственно, эти профессии и поделили когда-то талышей на три группы, отсюда пошли три диалекта в талышском языке и три района их обитания.

...Лицо Талышлы Миргашима Мирмуртуза-оглы в глубоких морщинах, каждая из которых словно зарубцевавшаяся рана, оставленная временем. Этот преподаватель вуза все помнит, все знает и всю жизнь молчит. Он потомок талышского хана, тонкий знаток истории, чрезвычайно образованный ленкоранец.

Многое я узнал от него о судьбе несчастного народа, который официально просуществовал с незапамятных времен только... до 1937 года. Вскоре после того как И. В. Сталин произнес на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов исторический доклад «О проекте Конституции Союза ССР», талышей не стало. Нет, их не выселяли, не расстреливали. О них просто забыли! Как забыли и о других народах Азербайджана — крызах, будугцах, хыналыкцах. Все было сделано тихо, без выстрелов.

Провели одну перепись населения, другую. О талышах уже не вспоминали. «Были когда-то, теперь нет»,— убеждал меня один бакинец, кстати, имеющий самое непосредственное отношение к Всесоюзным переписям населения прошлых лет и нынешней. «Почему?» — «Растворились»,— без шутки произнес он. И это была вполне официальная версия!

По крайней мере, если посмотреть на результаты переписи десятилетней или двадцатилетней давности, то мой бакинский собеседник, выходит, прав. Ни одного талыша на весь Советский Союз.

Может быть, и в самом деле уже не о чем говорить? Вернее, не о ком. Может быть, действительно растворился целый народ? Нет. Например, в 1923 году по Ленкоранскому уезду насчитывалось 171 300 душ обоего пола, из них талышей около 60 тысяч. Только по Ленкорани! На талышском языке говорили и по-прежнему говорят в четырех районах Азербайджана. Значит — не «растворились»!

В конце 20-х — начале 30-х годов были школы на талышском языке, были передачи по радио, издавалась даже газета «Красный талыш». Еще в 1936 году издавалась она. Потом за талышскую речь начали сажать. «Карфаген должен быть разрушен»...

Чудовищно, но посадили как врага народа даже литератора, который перевел на талышский язык невинного «Робинзона Крузо». За что? За распространение враждебной информации.

— Меня тоже тогда вызывали,— сказал Миргашим Мирмуртуза-оглы.— Я делал научную работу по талышской фонетике. Вызвали, а следователь хитро так смотрит и говорит: «Ты что-то часто говоришь «талыш», «талыш». Смотри!» Посадить побоялись, но с тех пор я преподаю только азербайджанский.

— Почему побоялись?

— Э-э, плохо вы знаете Восток,— вместо ответа промолвил почтенный собеседник.

Уже потом я понял, что своим бестактным вопросом обидел человека. Как же можно было забыть, что приставка «мир» к имени мужчины означает, что он из рода пророка Магомеда. Следователи, видимо, побоялись кары небесной...

Мы ехали в талышскую деревню Сепаради к Мамедову Абдулле Амрах-оглы, девяностолетнему аксакалу. Недалеко, километров за тридцать от Ленкорани.

Шоссе удивило оживленностью. Машины шли одна за одной, а вдоль дороги — дома, дома, участки, поля, и всюду люди, люди. Кончалась одна деревня, а за полоской поля уже начиналась другая.

Талышские деревни и очень похожи, и очень отличны. Одинаковых строений я не видел, а объехал почти весь район. Огромные, чистенькие, с просторной верандой, с едва ли не обязательным парником-садом. Стены из галечника или бутового камня. Но многие дома недостроены.

— Почему? — переспросил мой внимательный сопровождающий Вагиф.— Трудно у нас с пиломатериалами. Очень дорогие они, и нет их. Люди сами, семьями строят себе дома, благо камня хватает. Стены построили, а дальше... Доски не купишь.

— Все-все сами?

— Абсолютно все. Были бы стройматериалы.

— А сколько лет уходит на строительство? — не унимался я.

— Восемь — десять.

Ленкоранский район словно некая зона нового освоения — сплошная народная стройка. Это и не удивительно, в талышских семьях, как правило, пять-восемь-десять и более детей. Большо-ой дом нужен.

Помню, проезжали деревню, увидели одноэтажную школу; на маленьком школьном дворе — ребят, как скворцов в стае. Все смуглые, неугомонные, все разом переговариваются, все куда-то спешат. Потом я узнал, что в некоторых школах классы очень переуплотнены. Большие-большие школы требуются едва ли не каждой деревне...

Центр деревни, конечно же, чайхана, около нее целый день полно мужчин. В шапках, в пальто они стоят, разговаривают, миросозерцают. Каждый уважающий себя мужчина в руке обязательно крутит четки.

Женщин среди них не увидишь, женщины в поле. Они казались цветами среди ровных рядков зазеленевших всходов капусты. Удел восточной женщины — работа, дом. Так было всегда, так есть и сейчас. И от обычаев предков никто не собирается отказываться.

Я ни разу не видел в поле трактора, хотя всюду шли весенние полевые работы,— только группы по двадцать-тридцать человек, в цветных одеждах и в ярких платках, прикрывающих лицо. Потом мне объяснили, почему так. Оказывается, в талышских деревнях найти работу трудно, ее просто нет. Поэтому — ручной груд. Конечно, есть и трактора в совхозах, и другая техника, но я ее не видел.

Земли мало. Людей много. Очень много! В деревне Сепаради, например, куда мы приехали, живет пять тысяч человек, а в совхозе работает немногим больше тысячи, хотя нужно было бы значительно меньше. И сколько таких переполненных деревень в Талышском крае? Сколько таких переуплотненных совхозов?

Есть и так называемые сезонные безработные. Цифра внушительная. Хочешь не хочешь, либо подавайся в чужие края, либо годами жди работу. Работать негде. Мало перерабатывающей промышленности. Скромная чайная фабрика на селе — вершина инженерной мысли.

...Дом Абдуллы Амрах-оглы стоял в стороне от дороги, около старой мечети. Еще недавно она использовалась под склад. Талыши исповедуют ислам, шиитскую его ветвь, которая долгое время притеснялась, отчасти поэтому стали мечети складами. Но ситуация меняется. Сейчас многие мечети восстанавливают либо строят заново. И строят их люди очень охотно.

Абдулла Амрах-оглы сидел за столом в саду, накинув на плечи теплое пальто, мы неторопливо пили чай Почте старец не утомлял воспоминаниями: он их забыл. Отвечал односложно. Разговорить его не удалось. Зато он показал свои замечательные изделия из глины.

В этих изделиях весь человек — сосредоточенный, практичный и очень своеобразный. Конечно, это были не музейные работы, но и делал он их не для музея. Низкие кастрюли с широкими тяжелыми крышками. Крышки при надобности могут стать мисками. Пузатый чайник, хоть и простенький на вид, но зато отлично держащий тепло. Даже неказистый пастуший рожок... Все эти вещи, грубоватые, деревпнские, имели тонкий орнамент: будто травинки случайно переплелись в глине, будто листочки нечаянно приклеились к ней.

— Талыш плохо. Умирал обычай, умирал люди. Кто учить? Нельзя,— сказал напоследок старик, собрав весь свой запас русских слов.

Потом мы были в другой деревне у Махмудовой Агабаджи Абдулла-кызы, ей 118 лет, и она тоже забыла свое прошлое. Помнит лишь, как трудно и бедно жили. И чувствовалось, что это она заученно повторяет раз за разом. Говорит на талышском, знает азербайджанские и русские слова. И ответ на любой мой вопрос о быте, о ПРСНЯХ, о традициях талышей начинался и заканчивался примерно одинаково.

Мало что дали встречи и с другими старейшинами.

И все-таки кое-что в памяти талышей о себе, к счастью, осталось.

С утра и до шести часов вечера мы обычно работали с Вагифом, потом я шел в гостиницу. Вечером второго дня кто-то постучал в дверь, открываю высокий молодой человек В пальто, без шапки, на взволнованном лице — красные пятна.

— Вы корреспондент из Москвы? — слегка извиняющимся голосом произнес он.— Мы хотели бы е вами поговорить.

— Кто — «вы»? Впрочем, проходите.

Так я познакомился с молодыми людьми, которые не плакали, как вся страна, в марте 1953 года, но которые слышали об этом плаче от своих родителей, а о других — более ранних слезах — от бабушек и дедушек. Слышали! И им по наследству передалась боязнь. Поэтому-то они попросили не называть их имена: «Вы уедете, а нам здесь оставаться».

Словом, меня выкрали из гостиницы, чему я, однако, и не противился, и повезли в какую-то талышскую деревню. Три вечера продолжались наши тайные вечери: я выходил из гостиницы, проходил квартал, сворачивал в Темный переулок, ровно к семи часам подъезжала машина, И мы уезжали.

В кромешной тьме добирались до места. Перед входом, как положено, снимали обувь и проходили в дом. Стоило войти, женщины тут же выходили, неслышно уводя детей.

Убранство комнат в талышских домах очень похожее. Поражали чистота, минимум мебели и цветы. Цветы в каждой комнате. Ниши над окнами служили шкафом для посуды, расписные тарелки — украшениями. Постели — циновки, свернутые в рулон, лежали у стен. Поверх циновок — гора подушек, одеял, укрытая ковром. Все вселяло в комнату простор, и если бы не стол со стульями, то можно было бы сказать — пустоту. Телевизор, печурки — не в счет. Фотографии. На стенах — тоже.

Талыши умеют принять гостя. Горячий чай всегда ждет. Потом на стол откуда-то выплывают плов, дичь, маринованные овощи. Все очень и очень вкусное... Пока мужчины ужинают, никто из домашних не смеет войти в комнату. Лишь изредка скрипела дверь, и в щелке виднелся зоркий женский глаз, а пониже еще один, детский, любопытный.

Три вечера мы неторопливо разговаривали, я рассказывал, и мне рассказывали, можно было попросить что-либо показать, и если эта вещь имелась в деревне, то ее приносили. Даже люльку принесли. О ней стоит сказать чуть подробнее.

Не знаю, изобретение ли талышей эта люлька или только заимствование, Но она — не обыкновенная кроватка для младенца, а особенная. Ребенок в ней чувствует себя очень уютно. Головка его лежит на жесткой подушечке, поэтому у талышей затылок плоский — и в этом их внешнее отличие. Еще эта люлька говорит о том, что талыши никогда не вели кочевой образ жизни, только оседлый — для кочевья она слишком тяжела и неудобна. И еще одна, чисто практическая деталь: в люльке есть нехитрое «приспособление» для мальчиков и отдельно для девочек, благодаря чему ребенок всегда сухой и чистый.

Из мелких, порой едва заметных отличий и складываются особенности той или иной культуры...

Талыши, например, как, впрочем, и некоторые другие народы Востока, сберегли свое доисламское верование — они, нынешние мусульмане, по-прежнему поклоняются пирам. Конечно, не все талыши, но очень многие. В их сознании два вероисповедания как бы слились в одну единую, сегодняшнюю религию. Когда закрывали мечети, «выручали» пиры.

Пир — это не шумное застолье, это тихое и укромное святое место. Одинокое дерево, камень, даже могила. Здесь загадывают сокровенное желание, здесь освобождают душу от грехов, сюда приносят жертвы... да мало ли что решается в священной тишине пира. Если назревает какое-то важное дело, идут к пиру — обычно к дереву — и привязывают цветную нитку. Теперь дело наверняка решится хорошо. Правда, потом не забыть бы вовремя отвязать свою нитку, она еще пригодится. Если кто-то согрешил, берет камень и несет его к пиру. Чем больше грех, Тем крупнее камень. Около пиров много камней. Разных. И приносят их издалека. Каждый сам судья своим поступкам, каждый сам сбрасывает камень с души.

Есть пиры местного масштаба для будничных забот. Есть — на всю округу. А есть — знаменитые места паломничества, такие, как могила Ноя в Нахичевани.

Вот, представьте, к пиру подошел мальчик лет десяти с петухом под мышкой, деловито вытащил нож из кармана — ж-жик. Петух обезглавлен. Мальчик, по-взрослому посапывая, подождал, пока стечет кровь, обошел вокруг дерева и хотел уже уйти, волоча слабеющего петуха за лапы, но... Я не удержался и, видимо, слишком громко спросил:

— Что он делает?

Мальчуган с недоумением — если даже не с презрением — посмотрел в мою сторону: он, конечно же, догадался, что эти слишком громкие слова о нем, и, не останавливаясь, быстро-быстро защебетал в ответ по-талышски.

— У него младший брат заболел,— объяснил мой сопровождающий,— его лечить будут супом из этого петуха...

Азербайджанцы тоже знают пиры. И тоже приходят сюда со своими заботами. Эти два народа веками живут вместе, у них очень много общего и в культуре, и в обычаях, и во внешнем виде. Даже пиры общие. Но, конечно, есть и различия.

Скажем, талышскую женщину можно было бы отличить и пятьсот лет назад, и сейчас — по украшениям. Очень тонкой работы серьги, кольца, ожерелья — «шебеке».

Везде на Востоке женщины носили чадру, кроме Талышского ханства. Там носили и кое-где до сих пор носят «яшмаг» — косынку, концами которой укрывают рот и нос. Мужчина не имел права видеть рот и нос чужой женщины — это считалось неприличным.

А как красиво ходят талышские женщины — не идет, плывет, чуть заметно семеня ногами. Они и ношу носят только на голове — из гордости, чтобы не согнуться. Идет, руки опущены, плечи играют в такт шагам, а на голове корзина килограммов на сорок, которая игрушкой со стороны кажется.

— Наши женщины и семьдесят килограммов могут носить,— просвещал меня один очень настоящий мужчина,— только ей надо помочь поставить корзину.

...Нет, это не шутка, не ирония. Таков здесь обычай. Не воспринимаем же мы как нечто особенное, например, наших горожанок с полными авоськами или сельских жительниц с мешками на плечах. Всюду свое.

Кто-то из великих, чуть ли не Александр Дюма, путешествуя по Кавказу, рассказывал, как женщина-талышка с топором пошла на тигра и убила его... Конечно, имея дома такую надежную опору, талышские мужчины могут позволить себе часок-другой посидеть в чайхане с друзьями.

И еще об одной особенности — о цветах. Талыши не забывали о них даже в самое трудное время. Утверждают, что привычка огораживать клумбы зубчатой оградкой из кирпичей, положенных на угол, пошла от них.

Замечательные цветоводы, они свое увлечение цветами перенесли в орнаменты, вышитые на полотенцах: даже в украшениях, в одежде угадывается природа Талышской низменности, которая теперь почему-то зовется Ленкоранской.

Стремление к красоте очень заметно и в архитектуре, я уже говорил, но город Ленкорань еще и самый чистый из всех городов страны, которые мне довелось видеть. Окурка не выбросят на тротуар, каждый житель следит за чистотой около своего дома. И это при том, что в городе нет даже канализации.

Ленкорань невелика по площади, но словно растянута во времени: одной ногой стоит в XX веке, другой — в XIV. Нет, город не запущенный и не отсталый. Потерянный. Таким показался он мне. И люди порой казались потерянными. На вопросы счетчиков не знали, как отвечать. Талыши или не талыши?

Некоторые впервые в жизни имели право указать свою национальность. Разве это не достижение перестройки?

К сожалению, были случаи, когда невидимые, но всепроникающие силы торможения по привычке пытались запретить указывать в переписном листе национальность «талыш» и родной язык — талышский, запрещали следовать конституционному праву. Тогда приходилось в ход переписи-89 вмешиваться Госкомстату Азербайджана: приезжать в Ленкорань и наводить порядок.

То были сигналы недавнего прошлого...

Как же точен Лев Николаевич Толстой: «Для общества интерес и значение переписи в том, что она дает ему зеркало, в которое хочешь не хочешь посмотрится все общество и каждый из нас».

Сколько же всего талышей в Азербайджане? И во всей стране? По-моему, наивно пока полагаться на результаты переписи. Вряд ли ответ будет точным. Кто-то побоялся назвать свою истинную национальность, кто-то не сумел.

На свой страх и риск я сам попытался провести нехитрый анализ. Конечно, он очень приблизительный, но некоторое представление о ситуации, думаю, дает.

Так вот, будем рассуждать. В 20-е годы только в Ленкоранском уезде проживало около 60 тысяч талышей. Понимаю, цифра условна, но она встречается в литературе, и ей будем верить. За эти годы сменились по крайней мере три поколения, и в каждом новом поколении семьи отличались рекордной многодетностью, матерей-героинь очень много. Продолжительность жизни талышей тоже рекордная. Эпидемий или иных бедствий на территории юго-восточного Азербайджана не было... Так что вроде бы нет препятствий сверхбурному росту талышского населения.

Единственное препятствие — чрезвычайно слабое медицинское обслуживание, особенно в деревнях. Порой его просто нет. Поэтому детская смертность по-прежнему велика.

Если с учетом сказанного вновь обратиться к цифрам, то, по моему самому пессимистическому прогнозу, в нашей стране должно проживать примерно 200-300 тысяч талышей, а по оптимистическому — полмиллиона.

Новое руководство Азербайджана пытается сделать все возможное, чтобы талыши вновь обрели свое имя. Перепись тому подтверждение. Не пропавший без вести народ опять значится в словаре национальностей нашей страны. Талыши получили право учить своих детей на родном языке, получили право читать газеты и книги на родном языке, которых пока еще нет.

До сих пор, к сожалению, талышские дети не могут нормально учиться в школах. Шутка ли, дома они разговаривают на талышском, а в школе всех учат только на азербайджанском и на русском, потом появляется английский или еще какой-либо иностранный язык. Талышского же нет совсем.

О фольклоре и литературе талышей в школе пока тоже говорить не приходится. Хотя впрочем... В Ленкорани есть фольклорный ансамбль, не талышский, разумеется, но порой исполняющий талышские песни. Знаменитый азербайджанец, композитор Муслим Магомаев (дед) когда-то поразил Баку выступлением талышского хора. Такого пения в Баку не знали. Азербайджанское пение, как известно, сольное, а талыши поют только хором.

Кто знает, может быть, нас всех ждут еще поразительные открытия... Как, скажем, недавнее, вызвавшее удивление медиков. Настоящий переполох в науке! У талышей приняты только родственные браки. Однако наследственных заболеваний нет. Почему? Потому что в генетическом аппарате талышей есть, как установила доктор биологических наук Ф. Ата-Мурадова, определенные особенности, они-то, видимо, и сохраняют чистоту рода. Вполне возможно, что благодаря этому именно среди талышей зарегистрирован самый высокий процент долгожителей в стране. Знаменитые на весь мир Муслимов, Айвазов и другие, прожившие более 130 лет,— талыши. Поразительно, но по некоторым параметрам организм пятидесятилетнего талышского мужчины такой же, как и у семнадцатилетнего москвича. «Юношеский тип» народа, как полагает наука, явно генного происхождения! Кстати, дети талышей — реальные кандидаты в долгожители, они через сто лет будут рассказывать о сегодняшних днях как очевидцы...

Мурад Аджиев, наш спец. корр.

Баку — Ленкорань

 

Итальянцы на полюсе холода

«Холод, холод и еще раз холод!» — так единодушно воскликнули итальянцы, когда два советских журналиста, отыскав брезентовую промерзшую палатку в горах Оймяконья, спросили их о главной сложности пути. Собственно, иного ответа и нечего было ожидать.

Случилось это за сутки с небольшим до окончания маршрута. Температура в тот день опускалась до минимальной отметки: минус 52 градуса. Ведь итальянцы шли на покорение «полюса холода». Но год выдался необычный. Будто испугавшись отваги полярных путешественников, центр холода сместился на восток. Семидесятиградусные морозы свирепствовали на Аляске, а в обычно жестком морозами Оймяконье установилась непривычная для здешних условий благодать. Однако Яцек Палкевич, возглавивший международную экспедицию по Сибири, остался доволен.

— Знаете,— признался он мне потом в Москве,— ваш Юрий Сенкевич, когда я попытался изложить ему идею своего путешествия, вначале рассмеялся: «Ну разве это путешествие? В чем же здесь приключение?» Я и сам чуть было не засомневался. Но теперь, прожив при сорокаградусном морозе многие дни, коротая время в палатке, где теплее было всего лишь градуса на два, знаю — ох, как нелегко это! Думалось тогда: «Хотел бы я услышать, дорогой Юра, что бы ты сказал, оказавшись среди нас».

Яцек Палкевич в свои сорок семь лет чего только не испытал. Есть у одного нашего писателя-приключенца такие слова: «Бродягами не становятся, ими рождаются». Таким именно человеком и является Яцек. Он родился в Польше и еще мальчишкой почувствовал неистребимую тягу к рискованным странствиям. Юношей влюбился в итальянку, женившись, перебрался жить в Италию.

Ну а затем... Одиночное плавание на пятиметровой яхте через Атлантику. Восемь путешествий по бассейну реки Амазонки, пересечение по горам и чащобам острова Борнео (См. «Вокруг света» № 6—7/88.), участие в восхождении на гималайский пик-восьмитысячник Аннапурну. Знал этот человек и испепеляющую жару пустынь, совершив несколько походов на верблюдах с туарегами по Сахаре. И вот, вполне естественно, ему захотелось испытать на себе настоящий сибирский мороз.

В Италии Палкевич создал «школу выживания» и начал готовить людей к тому, чтобы они могли выйти победителями из любых рискованных, экстремальных ситуаций. О своих путешествиях Яцек Палкевич написал около двух десятков книг, где рассказывал о том, как он преодолевал трудности, встречавшиеся на его пути. Школа выживания стала своеобразным тренировочным полюсом. В путешествие по Сибири он взял с собой из этой школы и трех преподавателей, которые мороза ниже двадцати градусов еще не испытывали. На пресс-конференции в Москве Дмитрию Шпаро был задан вопрос: «Не ошибка ли брать в экспедицию на «полюс холода» совершенно не подготовленных к жизни при низких температурах людей?» Покоритель Северного полюса пожал плечами: «Если они хотят идти, то пусть идут». Зато Палкевич нисколько не сомневался, что люди из его школы способны выдержать все. Яцек Палкевич всегда славился тщательнейшей подготовкой к Каждой своей экспедиции, а к этой он готовился почти два года. Осенью Палкевич побывал в Якутии, примерно в тех местах, где должен был пройти маршрут. Познакомился с эвенами, испокон века зимовавшими в Верхоянских горах...

На встречу с корреспондентами итальянцы пришли разодетые в специально сшитые фирмой-спонсором зеленые синтетические куртки, утепленные брюки. Особый интерес телеоператоров вызвали роскошные сапоги, на которых латинскими буквами было выведено: «Valenki». Подумалось, Что, может, этакое фирменное одеяние и дает возможность неподготовленным итальянцам «поплевывать» на наш якутский мороз? Но импортную обувь им пришлось сменить уже в Якутске на настоящие русские валенки и эвенские меховые торбаза. И надеть эвенские, из оленьих шкур, малицы. Синтетические куртки позволяли лишь сносно пребывать на морозе до сорока.

Из Якутска отряд экспедиции, в составе которой, Помимо итальянцев, находились фоторепортер АПН и кинооператор из Якутска, выехал на машине. Затем два дня путешествовали на санях. Оставшуюся часть пути до поселка Тополиное проехали в открытом кузове машины — для окончательной акклиматизации. От Тополиного и началась основная часть маршрута экспедиции — на оленьих упряжках, по замерзшему льду реки Томпо, где предстояло бороться с наледями, жить в тайге среди гор под завывание волков...

Эвены-проводники привычно вели караван, к вечеру отыскивали место для стоянки. Итальянцы отправлялись рубить лиственницы — остовы для палатки. Готовили дрова, а в ожидании тепла, как и эвены, подкреплялись сырой рыбой — строганиной, пробовали оленятину. Но желанней всего были горячий суп и чай.

Нелегкой оказалась езда на оленях. Усидеть на нартах поначалу было нелегко, а упавшему с них не Избежать оленьих копыт. «Олень — не лошадь,— пояснил Палкевич,— упадешь, так и идут все по тебе, словно ты не человек». Многих трудов требовала установка палатки и снятие ее или сбор оленей, разбредавшихся по тайге в поисках корма. Один из итальянцев чуть было не вывихнул руку, другой — подморозил кисть, но, в общем, как и предполагал Палкевич, экспедиция закончилась удачно. В запланированный срок, 10 февраля, итальянцы подошли к стеле, на которой аршинными буквами было написано: «Полюс холода». Итальянцы скинули малицы, оставшись в куртках фирмы-спонсора, в них и сфотографировались у стелы. Снять же оленьи эвенские меховые бокари не рискнули. На морозе ходить лучше всего в них.

— Мы многое знали о Якутии,— скажет потом один из них,— читали в книгах. Но то, что увидели наяву,— несравнимо ни с чем. Красота природы здесь удивительная. Первозданная...

Яцек Палкевич собирается приехать в Сибирь еще раз. Подыскивает маршрут очередного рискованного путешествия. «Природа вашей страны уникальна,— говорит он.— Я удивляюсь нерасторопности ваших руководителей, ведь валюту, столь нужную вашей стране, можно получать, ничего не продавая, а только показывая красоты дикой нетронутой природы, устраивая подобные нашему путешествия для иностранцев. И деньги, и валюта к вам потекут рекой».

Сам он готовится издать о путешествии к «полюсу холода» очередную книгу, опубликовать серию репортажей в издаваемом им журнале, показать фильм. Яцек Палкевич очень доволен, что познакомился с жизнью небольшого народа — эвенов. И уже проникся беспокойством, как бы не утерял этот народ обычаи и родной язык...

В. Орлов, наш спец. корр.

 

Можно ли найти «Якуцк»?

Да, можно. К такому выводу пришел автор публикуемой ниже статьи, проанализировав копии шканечных журналов дубель-шлюпки «Якуцк» — одного из судов Второй Камчатской (Великой Северной) экспедиции. Кто возьмется за поиски и подъем судна, памятника Петровской эпохи?

В последние годы часто появляются сообщения о находках кораблей, затонувших сотни, а иногда и тысячи лет назад. В основном такие находки делаются в акваториях теплых морей. Между тем и в наших водах, в частности, в полярных, немало затонувших судов, причем некоторые из них оставили заметный след в истории географических открытий и кораблестроения. К числу таких судов относится дубель-шлюпка «Якуцк», входившая в состав одного из отрядов экспедиции капитан-командора Витуса Беринга. Экспедиция была организована «для подлинного известия, есть ли соединение Камчатской земли с Америкою, також имеется ли проход Северным морем». Последнюю задачу предстояло решить, посылая из сибирских рек — Оби, Енисея и Лены — построенные на этих реках «регулярные» морские суда и составляя карты неизвестных берегов.

Огромный обоз экспедиции с парусами, канатами, якорями, пушками и другими корабельными припасами, сопровождаемый морскими офицерами, корабельными мастерами, матросами Балтийского флота, прибыл в Якутск 24 мая 1734 года. И начали строить суда — по стандартным чертежам Адмиралтейства под руководством корабельного мастера Федора Федотовича Козлова. Описание бота и дубель-шлюпки сохранилось в рапорте Беринга Адмиралтейству: «...заложены при Якуцке летом 1734 году 1 бот и 1 дубель-шлюпка, длиною в 70, шириною в 18, глубиною в 6,5 футов. А лес в строение употреблен лиственнишной, а кокоры еловые, да балки сосновые. А строением окончены и спущены на воду

23 майя 1735 году, которые при спуске имянованы бот Иркуцк, а дубель-шлюпка Якуцк и определены на них командиры на бот лейтенант Лассиниус и на дубель-шлюпку от флота лейтенант Василей Прончищев».

Анализируя сохранившиеся в архивах копии шканечных журналов «Якуцка», я пришел к выводу, что это было настоящее морское судно. Две мачты несли паруса: грот, фок, стаксель, кливер и топсель. В безветрие судно двигалось на веслах — по 12 с каждого борта. Управление румпельное с крыши кормовой каюты. В носу и на корме стояло по два трехфунтовых фальконета (Фальконет — артиллерийское орудие XVI—XVIII веков. Калибр орудий в то время определялся весом чугунного ядра в так Называемых артиллерийских фунтах (1 фунт равен 480 граммам).). Судну придавалось два ялбота, из которых малый поднимали на палубу, а большой — шестивесельный — буксировали за кормой. Экипаж «Якуцка» состоял из трех офицеров (лейтенант В. В. Прончищев, штурман С. В. Челюскин, геодезист Н. Чекин), пяти унтер-офицеров и 9 матросов. Все эти 1? человек, составляющие костяк команды, прибыли из Петербурга, а в качестве гребцов на дубель-шлюпку было Передано 28 солдат Тобольского и Якутского гарнизонов.

30 июня 1735 года дубель-шлюпка «Якуцк», напутствуемая Берингом, «пошла в путь свой, распустя паруса...».

И было долгое плавание по Лене от «города Якуцка до Северного океана», и трудная зимовка в устье реки Оленек, и снова плавание, в результате которого экспедиция составила карту восточного побережья открытого ею полуострова Таймыр и дошла до широты 77°55" (впервые русский флаг развевался в столь высоких широтах). Потом смерть четы Прончищевых и два года ожидания на рейде в Якутске, пока решался вопрос о назначении нового командира дубель-шлюпки.

В июне 1739 года дубель-шлюпка снова направилась вниз по Лене под руководством Харитона Лаптева. Повторяя съемку своего предшественника, Лаптев вел дубель-шлюпку тем же курсом вдоль восточного берега Таймыра, чаще определяя астрономические пункты и давая названия открытым ранее островам и мысам. Так появились острова Преображения, Петра, Андрея, Фаддея, Самуила; эти названия сохранились и поныне. В этот раз дубель-шлюпке удалось дойти лишь до мыса Фаддея, на котором моряки соорудили под руководством Челюскина каменный маяк-гурий, остатки которого заметны на местности и теперь.

В июле 1740 года Лаптев снова повел «Якуцк» в обход Таймыра. Пришлось почти месяц ждать в устье Хатанги, неподалеку от которого они зимовали, пока взломаются льды залива. За это время построили маяк из бревен на мысе Корга и загрузили трюм дополнительным балластом: «...с берега возили пятьдесят мешков с мелким камнем, для того что дубель-шлюпка в грузу мелка». Принятый балласт весил около пяти тонн.

В начале августа наконец лед взломало, появились большие пространства чистой воды. «Якуцк» двинулся вслед за льдом на север, заходя в устья речек, если лед прижимал к берегу. До 13 августа дубель-шлюпка быстро продвигалась вдоль берега, делая по 30—40 миль в сутки; уже был пройден «крутой высокий яр западного берегу» — нынешний мыс Цветкова, как можно судить из анализа пройденного дубель-шлюпкой пути по судовому журналу.

13 августа 1740 года отошли миль на 12 в открытое море, где льда казалось поменьше, и, лавируя при западном ветре, продвинулись до параллели нынешней бухты Прончищевой. Но тут — «в повороте нанесло на нас великую льдину носячую и понесло ветром со льдом к NO и несучи потерло форштевень и набивные на носу доски». Далее в журнале счисления уже не велось, лишь записывались румбы, по которым дрейфовало дубель-шлюпку во льду, и фиксировались повреждения. К вечеру «...надломило форштевень, всю дубель-шлюпку помяло, учинилося великая течь... поставя три помпы, стали выливать. А из интрюма, дрова и провиант выбрав, засыпали щели мукою и конопатили, токма воды не убывало».

В ночь на 14 августа «весь форштевень от киля до ватерштока выломало и выбросило на лед... нос погрузился, а корму приподняло. Подвели под нос грот и штаксель, засыпали меж ними и бортами мукою и грунтом, но токмо течь не уняли». Весь следующий день команда «Якуцка» боролась за его спасение, надеясь закрепить на носу пластырь и откачать воду. Увидев невдалеке «стоячий лед», то есть береговой припай, тянувшийся до самого берега, подтянули к нему, расталкивая льдины, дубель-шлюпку, как к причалу. Люди ныряли в трюм, заполненный водой, доставали оттуда продовольствие, выбрасывали на лед ценное имущество. К вечеру «налилась дубель-шлюпка по самую палубу водою... в 9 часов по полудни прибылою водою и ветром NW тронуло лед и понесло дубель-шлюпку со льдом на OSO куда течение воды...». Наступил решительный момент. В полночь на 15 августа в журнале сделана на судне последняя запись: «Командующий с ундер-офицерами зделав консилиум, что дубель-шлюпку спасти никак невозможно и дабы спасти хотя людей, того ради сошли на помянутый стоячий лед». Незадолго до этого в журнале указана глубина места— 12 сажен. А о судне больше никаких записей нет, что надо считать доказательством его гибели в ближайшие часы после того, как дубель-шлюпку оставила команда.

«Якуцк» затонул из-за утраты плавучести. Элементарные расчеты показывают, что при заполнении водой корпуса дубель-шлюпки по верхнюю палубу и при наличии в ней около десяти тонн балласта (принятый перед последним плаванием груз камней был только дополнением к основному балласту) создали отрицательную плавучесть, вынудившую судно погрузиться. Причем погружение произошло скорее всего в горизонтальном положении, и судно село на ровный киль, чему могли способствовать и обводы днища.

Теперь немного расчетов. Обычно в литературе указывается место затопления «Якуцка» в точке с координатами 75°26" по широте. Однако эта широта, взятая из журнала «Якуцка», была вычислена спустя несколько дней после его гибели и относилась к месту лагеря потерпевших кораблекрушение. Указанная широта совпадает на современной карте с точкой на 5 миль южнее бухты Прончищевой. В то же время, как явствует из анализа записей Лаптева в журнале, моряки после гибели «Якуцка» вышли по льду на берег севернее бухты Прончищевой на 5—7 километров. Теперь точно установлено, что из-за несовершенства методов вычисления на судах Камчатской экспедиции широты в полярных районах определялись с занижениями на 10—15 минут. Так получилось и в данном случае с широтой 75°26". В действительности широта лагеря потерпевших кораблекрушение — две юрты, построенные на берегу нынешней лагуны Медвежьей,— составляет 75°35". Целый месяц жили здесь моряки «Якуцка», ожидая, пока замерзнет бухта Прончищевой, чтобы отправиться к югу.

Место гибели дубель-шлюпки достаточно точно можно определить по пеленгу и расстоянию до берега, к которому направились Лаптев и его товарищи по льду, когда покинули гибнувшее судно. В журнале 15 августа 1740 года записано: «...пошли на берег, который виден от нас на WSW близ 15 миль». Судя по тому, что лагерь на берегу был оборудован на косе лагуны Медвежьей — единственного на этом побережье места, где в изобилии имеется плавник, последний пеленг с гибнувшей дубель-шлюпки брался на приметную прибрежную возвышенность. Ныне здесь стоит башня маяка Прончищевой. Только эта возвышенность могла быть отчетливо усмотрена с места аварии и могла показаться морякам «Якуцка» ближайшим берегом — южнее и севернее ее побережье низменное.

Поэтому обратный пеленг ONO (67°,5) от маяка Прончищевой укажет направление, по которому затонула дубель-шлюпка. Поскольку в начале журнала «Якуцка» пояснялось, что румбы указывались «правые», то есть истинные, а мили — «английские», следует считать место затопления «Якуцка» на ONO в 15 английских милях (13 современных морских миль.) от маяка Прончищевой.

Проложив на карте крупного масштаба упомянутый азимут (67°,5) от маяка Прончищевой и отложив по нему расстояние с учетом погрешностей, получим контуры наиболее вероятного участка моря, на дне которого на глубине 22—30 метров покоится дубель-шлюпка «Якуцк».

Но это в том случае, если дубель-шлюпка затонула сразу же, как только ее покинула команда, и при условии, что при этом несколько разошлись поддерживающие ее льдины. К сожалению, в журнале записано только, что западным ветром и течением покинутое судно понесло на восток, а момент затопления, неминуемый при малейшей разрядке льда, в журнале не зафиксирован. Поэтому следует допустить возможный дрейф «Якуцка» на 1—2 мили к востоку, пока он не погрузился. Однако более вероятным надо считать быстрое погружение судна в самом начале этого дрейфа.

По данным современных исследований, в западной части моря Лаптевых донные осадки ила и глины покрывают скальную или мерзлотную основу слоем толщиной около метра. Осадконакопление происходит весьма медленно. Учитывая, что лиственница в воде сохраняется более тысячи лет, а именно из нее сделан корпус судна, есть все основания предполагать, что «Якуцк», возможно, до, половины погруженный в ил, лежит на дне без изменений и в наше время.

Используя современные способы подводных поисков гидролокаторами, нетрудно обнаружить двадцатиметровый корпус дубель-шлюпки. А поискать стоит. «Якуцк» — первенец сибирского судостроения Петровской эпохи. Он был первым в нашей истории полярным исследовательским судном, на котором прославленные русские мореплаватели В. Прончищев, X. Лаптев, С. Челюскин составили первые в истории карты реки Лены и морского побережья от ее дельты до пролива Вилькицкого.

После обнаружения «Якуцка» и его водолазного осмотра, возможно, встанет вопрос о его подъеме. Это можно сделать с помощью мощного крана современного судна. Конечно, прежде чем поднимать это историческое судно, надо подумать о его дальнейшей судьбе. Быть может, следует установить его под стеклянное покрытие в городе Якутске, чье имя носил этот прославленный корабль.

В. Троицкий, кандидат географических наук

 

Два берега Детачу

Извивающаяся серая полоса четко делит город на две неодинаковые части. Сверху видны европейского типа дома в окружении зелени, а на другом берегу грудятся маленькие хибарки, хаотически сбившиеся за высохшим руслом реки. Магала и Казира — две составляющие Дыре-Дауа, главного торгово-промышленного центра Юго-Восточного района Эфиопии. Вот он прямо под нами — заполнил широкую впадину на стыке южной части равнины Данакиль с восточными отрогами Эфиопского нагорья.

На следующее утро я уже стоял у длинного моста, соединяющего две части города, перекинутого над безжизненным руслом реки. По дну бродили хищные птицы, выискивая поживу в мусорных кучах. Засушливые годы доконали реку. Старик из соседнего дома посетовал, что, наверное, пересох и источник, дававший начало реки. Мало кто помнил и название ее — Детачу.

А вот как встретила она в начале века русского поэта Николая Гумилева (О путешествии в Абиссинию Н. С. Гумилева см. «Вокруг света», № 2/88.).

«Днем прошел ливень, настолько сильный, что ветром снесло крышу с одного греческого отеля, правда, не особенно прочной постройки. Реку нельзя было узнать, она клокотала, как мельничный омут. Громадные валы совершенно черной воды и даже не воды, а земли и песка, поднятого со дна, летели, перекатываясь друг через друга, и, ударяясь о выступ берега, шли назад, поднимались столбом и ревели. В тот тихий матовый вечер это было зрелище страшное, но прекрасное».

Возникнув как станция на полпути между Джибути и Аддис-Абебой, этот самый жаркий город Эфиопии — сейчас третий по величине в стране — начинался с двух европейских привокзальных улочек. Город у железной дороги постепенно рос, появились мастерские, лавки, отели, кафе, а дома стали окружать сады с цветниками.

«Французы — господа положения,— отметил в дневнике Николай Гумилев,— их уважают, но не любят за постоянно проявляемое ими высокомерие к цветным».

Эти «цветные», амхара и галла (оромо) ютились в туземной части города за рекой: нагромождение хижин, загородок для скота и редких лавок. Деревни подступали к новому городу, а затем, со временем, сливались с ним.

С тех времен в этом районе Дыре-Дауа обосновались мелкие торговцы, разношерстный поток которых с пестрыми узлами и ящиками вытягивался с приходом поезда, по-местному «бабура», от вокзала до рынка на окраине городка. Этот «меркато» («рынок» по-итальянски) с каждым годом разрастался. Сейчас в ожидании поезда на площади перед вокзалом выстраиваются здешние такси — «гари», разукрашенные коляски, запряженные одной лошадью, местная достопримечательность.

В них загружается столько мешков и коробок, что подчас и пассажиров не разглядеть. Пестрая кавалькада гари мчит по улочкам, поднимая тучи пыли, чтобы скорее доставить товары на базар. Там их уже нетерпеливо дожидаются в многочисленных, вытянутых длинными рядами лавчонках.

Пожалуй, этот рынок уступает по размерам столичному, но и в его извилистых лабиринтах вполне можно заблудиться. Он встречает ярким полыханьем всех цветов радуги, которое просто излучают груды овощей и всяких экзотических фруктов. На прилавках, а то и на подстилках, брошенных на землю, тропическое изобилие: ананасы и апельсины, манго и бананы, папайя и авокадо.

Когда-то в этой части города жило множество ремесленников. В лавках можно было купить всевозможные поделки из металла, глины, дерева, кожи. Прямо на глазах заказчика плели циновки и изготовляли по мерке сандалии. Заезжие купцы выставляли шитые золотом ткани и одежды, кривые сабли в сафьяновых ножнах и всевозможные дорогие украшения.

Ремесленные изделия и сейчас есть на рынке, но потребности и вкусы меняются. Быстрые гари все чаще загружаются поклажей с «бабуров» из Джибути. Целые ряды на меркато теперь отведены под современную продукцию. Лавочки самых разнообразных конструкций, иногда напоминающие просто большие шкафы, сделанные из обрезков жести, предлагают богатейший выбор местным модникам. На веревочках развешаны джинсы, куртки и майки со всевозможными рисунками и надписями, внизу разложена новейшая аппаратура, транзисторы и магнитофоны, а на маленьких столиках всяческая всячина для женщин: краски, помада, заколки, сумочки.

И над всем этим людским круговоротом, завихрениями на площадках с овощами, ручейками у ремесленных поделок стоит неумолчный разноязыкий говор: здесь толпятся оромо, амхара, сомали, афары, харари.

...Перед глазами мотыльковое мелькание белоснежных шамм, узорчатых и многоцветных одежд, быстрых, изящных жестов, сверканье множества украшений и блеск выразительных глаз, передающих всю сумятицу чувств в базарной лихорадке...

Людской поток от вокзала течет по мосту за реку, Более тонкая струйка поворачивает в «чистую» часть города. В привокзальной толкучке выделяются строго одетые в костюмы мужчины с «дипломатами» в руках, которые направляются по служебным делам. Идя вместе с ними по тенистым аллеям, вдоль домов, увитых зеленью и цветами, видишь вывески магазинов, всевозможных контор и, конечно, рекламу «Расотеля» и банка, обязательных для каждого уважающего себя эфиопского города.

У ткачей

Современная жизнь особенно поражает на промышленной окраине Дыре-Дауа. Шоссейная дорога разделяет деревенские хибарки, чудом выдержавшие наступление города, и машина вылетает на возвышенность. Внизу у подножия гор манит пальмовый оазис, где зелень деревьев, яркие пятна цветников чередуются со светлыми корпусами текстильного комбината.

Кончается смена, и рабочие усаживаются в автобусы. На лицах каждого написано удовольствие. Автобусов в стране немного, и то, что рабочую смену отправляют именно на них, подчеркивает государственное, так сказать, уважение к текстильщикам.

По цехам нас провел учтивый молодой человек с усиками, непосредственный и живой,— Мэконнын Тевольде. Он постоянно откидывает назад пышные волосы, успевает отвечать на вопросы приветливо встречающих его рабочих, почти не прерывая своих пояснений о производстве, которым здесь, несомненно, все гордятся.

В разговоре очень привычно сравнение: до революции 1974 года и после. Раньше здесь царила компания «Коттон», принадлежавшая в разное время английским, итальянским, египетским, а затем и японским предпринимателям.

— Обратили внимание, как быстро выскакивает новая смена из автобусов и по сигналу сирены уже на местах? — обращается к нам Мэконнын.— А раньше рабочие долго брели на фабрику по пыльной дороге из города, а на машинах ездили только специалисты. Сейчас мы стараемся использовать свой хлопок — из районов Тэндахо, Аваш, Гамогофо, только станки закупаем за рубежом. Поставили машины-автоматы в прядильном цехе — самый современный теперь цех,— больше стали выпускать тканей, лучшего качества, не сравнить с дореволюционной продукцией...

Обычные для ткацких, прядильных цехов влажная жара и шум кажутся менее заметны благодаря белейшим реющим в воздухе нитям, грудам пряжи, полыхающей всеми красками лета и осени. Вокруг — десятки тоненьких большеглазых девушек в разноцветных косынках и кофточках — ни дать ни взять клумба с цветами. На залитом солнцем дворе фабрики мы присаживаемся на скамейку под громадным цветущим деревом. Рядом, разложив узелки с едой и калебасы — высушенные тыквы — с водой, закусывают женщины. Перерыв.

Мэконнын Тевольде обращает наше внимание на группу мужчин в белых рубашках, проходящих через двор. Это специалисты с высшим образованием, все учились здесь и в Советском Союзе.

— Мы стараемся, чтобы рабочие могли получить среднее образование в вечерней школе, помогаем им материально. На самой фабрике есть центр повышения квалификации. Там новички получают специальности ткачей, прядильщиков, а квалифицированные рабочие проходят переподготовку, знакомясь со смежными профессиями. Хотите с кем-нибудь из новичков познакомиться? — весело спрашивает Мэконнын, оглядываясь в поисках подходящей кандидатуры. Но мы, узнав, что он секретарь фабричного комитета Рабочей партии Эфиопии, просим рассказать о себе.

Рассказ мэконнына о своей жизни

— Могу вас разочаровать: моя история обычна для простого сельского паренька, тиграи по национальности, после революции. Отец, крестьянин, арендовал клочок земли у богача в районе Агордау, что в Эритрее, выращивал сорго. С малых лет я и мои братья помогали родителям во всех сельскохозяйственных работах. Лет в восемь начал учиться в школе, а затем, окончив ее, покинул Эритрею и переехал в город Мекеле.

Вскоре вступил в молодежный отряд и участвовал в борьбе с врагами революции.

Однажды город Агордау окружили контрреволюционеры. Наш молодежный отряд защищал город, выставив дозоры. Поддерживали мы связь и с соседними селами: крестьяне горными тропами подвозили продукты на осликах. Как раз в такой момент, когда мы вышли навстречу крестьянам, на нас напали из засады враги. Отбиваясь от преследователей, отряд ушел в горы.

Спасла связь по радио с центром: там неожиданно перехватили переговоры наших преследователей и выяснили их состав. Мы также перешли на частоту противника и, выдав себя за союзников, сообщили, что на помощь революционерам движется в горы хорошо вооруженная бригада. Воспользовавшись замешательством врага, мы за полчаса поделили все крестьянские продукты и разошлись в разные стороны, растворились, чтобы встретиться в назначенном месте. Отряд был спасен и снова занял оборону у Агордау.

Город защищала всего одна бригада без тяжелого вооружения, без танков, лишь со стрелковым оружием. Но нам удалось не только отразить все нападения врага, но и отогнать его от города.

После этого я работал в освобожденном Агордау, затем перебрался в Дыре-Дауа. Для меня большая честь в 25 лет возглавлять партком самой крупной текстильной фабрики в стране. Здесь интересно, есть с кем начинать новое дело, больше половины рабочих — молодежь. Об учебе я уже говорил. Занимаемся также благоустройством фабрики. Есть у нас ленинская комната, а в читальном зале можно прочесть произведения Ленина на амхарском языке. Это политический и культурный центр фабрики...

После его рассказа я, несколько смущаясь, спросил у Мэконнына, есть ли поблизости хотя бы здравпункт. Дело в том, что в Эфиопии, как, впрочем, и во многих других африканских странах, врачей просто мизерное количество, на одного врача приходятся десятки тысяч больных.

Слегка улыбнувшись, наш провожатый махнул рукой направо:

— Пожалуй, вас больше всего из увиденного удивит то, что сейчас вы окажетесь в одной из самых современных поликлиник в стране.

Действительно, на территории фабрики существовала прекрасная поликлиника, где нас принял доктор Тесфаля Абебе.

— Привет,— сказал он на чистейшем русском.— Как там поживает Москва и мой Второй медицинский институт, который я не так давно окончил? Да, мне повезло здесь — практика обширнейшая...

Кто жил в Эфиопии, сразу назовет с десяток экзотических болезней, которые можно подхватить на каждом шагу. Мой спутник перекусил с утра в «Расотеле» и теперь неважно себя чувствовал. Доктор Тесфаля Абебе отправил его на осмотр. Оказалось, неприятная амебная дизентерия, что в здешних краях, правда, не самое худшее...

— Прежде всего обслуживаем работающих на фабрике, но вместе с врачами из городского госпиталя выезжаем в деревни, а иногда и сюда, смотришь, тащат на носилках одного больного пятнадцать родственников с причитаниями,— продолжает Тесфаля Абебе.— Высока детская смертность, поэтому профсоюз при помощи ЮНИСЕФ строит крупнейший детский сад, что поможет врачебному контролю и облегчит жизнь женщин. Их ведь на фабрике большинство, доля у них нелегкая. Хотя свадьбы справляем часто.

Завтра, в воскресенье, здесь тоже одна состоится, тем более что фабрика и по выходным работает. Жених с невестой, мои подопечные, меня пригласили. Как своих земляков, москвичей, я вас также прошу быть вечером, хотя свадьба рабочих может показаться скромной...

Отступление о браке и роли женщины в семье

В Эфиопии существует три вида брака. Первый, когда мужчина выбирает невесту, и без всяких формальностей они начинают жить вместе: он приводит женщину в свой дом, обеспечивает ее деньгами для хозяйственных нужд и дает минимум на личные расходы. Когда им надоедает совместная жизнь, они расстаются так же легко, как и сошлись.

Второй вид брака — гражданский. В этом случае заключается контракт, где оговаривается личное имущество жениха и невесты, а также предусматриваются условия развода, хотя обычно при разводе раздел имущества происходит поровну.

Третий вид брака — церковный. Обряд сопровождается торжественной религиозной церемонией, что делает брак по-настоящему святым и нерушимым. Надо сказать, что около половины населения Эфиопии — христиане, в основном монофизиты. Причем это не только амхара и тиграи, но частично оромо, агау и другие народы. Широкое распространение в стране получил ислам, но существуют и традиционные африканские верования.

Семейная жизнь начинается у женщин в 13—14, а у мужчин в 15—17 лет, хотя в последнее время в городах брачный возраст стал повышаться. Большинство молодежи сочетается так называемым традиционным, нецерковным браком. Хотя до сих пор родители выбирают своему сыну невесту, учитывая благосостояние, пожелание ее семьи, но стали уже нередки случаи, когда браки совершаются по желанию молодых.

Обычай сватовства похож на русский. После заключения брачного договора жених дарит невесте кольцо, тестю и теще — подарки, красивую одежду, и молодые считаются обрученными. За время от помолвки до свадьбы невеста готовится к семейной жизни, шьет приданое.

Наконец наступает долгожданный день, и жених с самым уважаемым родственником и друзьями приходит к дому невесты. Вначале их заставляют ждать, затем впускают в дом и подносят угощение. В свою очередь, жених также организует угощение для невесты и ее родственников у себя в доме.

После свадьбы молодые проводят какое-то время в доме родителей мужа. Но вскоре родственники собирают средства для обзаведения собственным хозяйством, и новая семья начинает самостоятельную жизнь.

В прежние времена непререкаемым главой семьи всегда был муж. Жена выполняла все его желания, во всем советовалась с супругом, включая домашние дела. Женщина считалась частью домашнего имущества, стояла на последнем месте в числе наследников, была лишена права владения скотом. Круг ее интересов ограничивался занятиями по дому, воспитанием детей, помощью мужу по хозяйству.

В отдаленных провинциях, особенно в деревнях, обязанности мужчины и женщины четко разграничены. Мужчины отвечают за вспашку поля, за сев, а женщины занимаются сбором урожая.

Все общественные работы, такие, как строительство дорог и жилищ, лежат на плечах мужчин. Женщины занимаются приготовлением пищи, и мужчинам не положено принимать участие в этом процессе. Во время первого периода брака связь между супругами очень хрупкая, и новоиспеченные жены часто сбегают из новой семьи. Правда, в большинстве случаев после переговоров они возвращаются к своим мужьям.

Однако после рождения детей, и особенно сыновей, ситуация меняется. Большинство женщин в это время начинают понимать, что ее будущее неразрывно связано с родом мужа.

Рождение ребенка в семье — большое и радостное событие. То, с чем женщина столкнется в период беременности, считают в Африке, может повлиять и на ее ребенка. Поэтому будущая мать всячески избегает встреч с чем-либо неприятным и уродливым и старается окружить себя по возможности приятным и красивым. Близкие стремятся угодить беременной. Если ей захотелось чего-нибудь вкусного, она должна получить это, чтобы ребенок родился нормальным. Но, с другой стороны, женщина обычно работает вплоть до самых родов, так как считается, что в противном случае ребенок будет слишком толстым, а роды трудными.

При рождении ребенка все в доме громко и радостно кричат: когда рождается мальчик — семь раз, девочка — три. Мужчины во дворе салютуют соответствующим количеством выстрелов. Матери сразу дают пищу и питье, а ребенка обмывают. В первые дни после родов к матери и ребенку посторонние не допускаются из-за боязни «дурного глаза». На седьмой день утром мать выходит с ребенком на несколько минут из дома, причем впереди нее часто идет муж с ножом или палкой в руке, чтобы защищать их от злых духов. После этого женщина приступает к своим обязанностям по хозяйству. Мать и ребенка могут посещать родственники и друзья с подарками.

Мать обязательно кормит ребенка грудью, часто до двух лет и более. Вплоть до крестин она не оставляет его одного ни на минуту. Опасаясь смерти младенца, родители не дают ему имени до крестин. Крестят мальчиков на сороковой день после рождения, девочек — на восьмидесятый.

Родители стараются воспитать у своих детей такие черты характера, как смелость, умение постоять за себя, а также учат почитать старших.

В большинстве случаев ребенку рано дают понять, что мир в основном враждебен и мало кто, кроме родителей, позаботится о нем. Поскольку вместилищем желаний человеческих, которые надо постоянно контролировать, считается желудок, его необходимо держать впроголодь. Способность длительное время обходиться без пищи и воды, есть сырое мясо — признаки сильной натуры.

По мере взросления сыновей влияние матери в семье растет, тогда как бездетные женщины в лучшем случае могут претендовать на роль любимых тетушек, а в худшем — к ним будут относиться как к старым девам. Когда сыновья женятся и начинают вести самостоятельное хозяйство, роль матерей усиливается. Иногда к ним обращаются как к «матери всех мужчин», и такие женщины могут даже присутствовать на церемониях, куда представительницы прекрасного пола обычно не допускаются.

Несомненно, традиционное отношение к семье сильно и в наше время. Но у многих работающих на производстве женщин сейчас совсем другая жизнь. Они учатся, получают профессию, принимают участие в общественной жизни, особенно в кэбеле — органах самоуправления в городских кварталах. По итогам работы им присваиваются звания «кокеб сэратэня», что в переводе с амхарского означает «звездные рабочие».

Вернемся, однако, к торжеству, на которое нас пригласили...

Под звуки кыраре

...То, что происходило воскресным вечером на фабрике, мало походило на свадьбу в нашем понимании. Скорее то была молодежная вечеринка. Правда, принаряженные молодые сидели на возвышении, да еще и на высоких стульях.

Подавались закуски, напитки в бокалах, в основном безалкогольные, но было весело, и все очень много пели и танцевали. Такую праздничную обстановку создавали музыканты — друзья молодых. С одним из них, Мэсфыном Адмасу, студентом-первокурсником, специально приехавшим из Аддис-Абебы на свадьбу своего родственника, мы разговорились.

Сам он провел детство в деревне под Дыре-Дауа и очень забавно рассказывал о деревенских стариках, часто неграмотных, которые скрепляют своими подписями заявление, «бумагу», жениха и невесты. Но традиционные браки легко распадаются. Иногда из-за ссор в семье, или неверности одного из супругов, или тяжелой болезни жены или мужа. Если обе стороны согласны на развод, то нажитое имущество делится пополам. При разводе старики непременно уговаривают мужа и жену сохранить брак, просто умоляют не разводиться, показывая их и свои подписи на «бумаге» — заявлении.

Еще в деревне Мэсфын Адмасу полюбил музыку, танцы, стал петь. Как настоящий азмари — бродячий певец,— он поет и аккомпанирует себе на мэсэнко, однострунной виоле, или бэгэне, десятиструнной лире.

Сегодня на свадьбе Адмасу играет на народном инструменте кыраре — шестиструнной лире. Инструмент этот напоминает треугольник, в основании которого туго натянута, как на барабан, козлиная шкура-резонатор.

Под аккомпанемент кыраре и обязательных и любимых всеми барабанов гости во главе с молодоженами непрерывно поют и танцуют.

Слушаешь нехитрые напевы и угадываешь в них огненные африканские ритмы, переплетающиеся с тягучими и томными азиатскими мелодиями. В танцевальных движениях видны трудовые мотивы: сбор урожая, прядение, работы по дому.

— Хорошо, что вы пришли к нам на праздник, увидели, как мы умеем веселиться,— улыбается доктор Тесфаля Абебе.— У нас не только дома пляшут и танцуют, но и все празднества, митинги не обходятся без героических, лирических танцев, маршев и популярных песен.

Приезжайте к нам в сентябре: на праздники сбора урожая «Мэскэль», день народной революции. Тогда весь город будет в огнях, все улицы будут петь и танцевать,— обнимает нас на прощанье доктор,— приезжайте снова — не пожалеете...

В. Савостов, наш спец. корр.

Дыре-Дауа — Аддис-Абеба

 

Григорий Темкин. Лунный лист

Харьюзовый ручей

Почему мы причалили именно у этого ручья? Трудно сказать. Скорее всего чисто случайно: повсюду были точно такие же каменистые берега, изрезанные ручейками и речушками, а за ними везде стелилась одинаково зеленая тысячеглазая тундра, с любопытством всматривающаяся в небо бесчисленными озерами. Просто нам — доктору Роману Алексееву и мне, фотожурналисту Владимиру Карпову, двум фанатикам-рыболовам,— показалось, что мы отъехали от Шойны, последнего оплота цивилизации на Канинском полуострове, достаточно далеко, а потому сказали себе — здесь!

После того как был разбит лагерь, доктор отправился на ближайшее озерцо, затянутое по краям нежно-зеленой травой, а я решил поблеснить в речушке, где, по моим представлениям, должны были рыскать голодные косяки нельмы, сига и омуля. Однако если рыба и водилась в речке, присутствия своего она ничем не выдала. Безрезультатно побросав спиннинг минут сорок, я заскучал и пошел проведать Романа.

Окруженный зыбким гудящим ореолом комаров и мошки, доктор стоял по колено в сыром ягеле и, воинственно выставив окладистую бороду, вываживал какую-то рыбину: кончик его спиннинга в такт рывкам пружинисто изгибался.

— Уже третья,— сообщил Роман, выбрасывая на берег щучку весом не более полукилограмма.— Присоединяйся.

Я не заставил себя долго упрашивать и вскоре убедился, что щурята брали здесь безотказно, чего нельзя было сказать об их родителях.

Ночи в Заполярье во второй половине июля еще не черные, но уже и не «белые». Они скорее серовато-голубые или перламутровые. И когда такая ночь опускается на землю, тундру затягивает дрожащей полупрозрачной дымкой. Эта пелена порой совсем безмолвна, а порой делается разговорчивой и многозвучной, и тогда опытный охотник различит в ней тявканье песца, всхлипы совы, кашель росомахи...

Мы сидели с Романом у костра, ждали, когда снятая с огня уха дойдет на углях, и вслушивались в дремлющую тундру. Тишина казалась абсолютной, безграничной, всеобъемлющей. И тут мне показалось, что в ней звучат далекие, почти неразличимые колокольчики. «Не зря такую тишину называют звенящей»,— подумал я.

— Колокольчики...— не то спросил, не то сообщил мне Роман.

И тогда я осознал, что перезвон мне не почудился.

— Похоже, у нас будут гости...

Вскоре в сумерках обрисовались силуэты человека и двух оленей.

Оставив оленей поодаль, человек не спеша и как-то по-хозяйски подошел к костру, молча уселся на землю, достал из-за пазухи трубку и прикурил от головешки. Это был пожилой ненец лет пятидесяти, одетый в летнюю потрепанную малицу, сверкающие на коленях штаны из ровдуги (Замша из оленьей шкуры.) и облысевшие от возраста пимы (Высокие сапоги из камусов (шкур с ног оленя) мехом наружу.). Лицо его, усталое и морщинистое, светилось от наслаждения, глаза сошлись в узкие щелочки. Весь мир, казалось, сосредоточился для него в трубке, исторгавшей клубы черного и довольно едкого дыма.

Северный этикет нам был немного знаком: сперва угощение, потом беседа. Роман указал взглядом на уху, и я разлил ее на троих — доктору и ненцу в миски, себе в крышку от котелка. Ни слова не говоря, подал гостю уху, пододвинул хлеб, чеснок.

Ненец так же молча принял миску, зачерпнул ложкой, попробовал... и звучно сплюнул в сторону. Затем встал, отошел на несколько шагов и выплеснул содержимое миски. Вернулся. Сел. И с брезгливостью произнес:

— Сяторей (Щука (ненец.).). Не рыба.

На мой вкус уха получилась отменная, но спорить я не стал — человек прямодушно высказал свое мнение, что ж теперь... Пока мы с Романом ели уху, ненец неторопливо жевал хлеб с чесноком, храня молчание, и оживился только, когда заварился чай.

За чаем и познакомились: выяснилось, что наш ночной гость — оленевод, пасет с бригадой большое колхозное стадо где-то здесь, на севере Канина, и зовут его Николай Апицын.

— Отчего же у тебя фамилия русская? — поинтересовался Роман.

— Почему русская? — не согласился Николай.— От Апицы идем. Ученый из Ленинграда приезжал, говорил, что четыреста лет назад писали: был на Канине ненец Апица...

Еще минут двадцать Николай, в котором проснулась словоохотливость, рассказывал о своих предках и вдруг безо всякой видимой причины заявил:

— Зря сюда приехали. Плохое место. Болото. Гнус. Холодно.

— Чем же плохое? — рассудительно возразил Роман.— От гнуса мазь есть. Костюмы у нас теплые. Палатка. Дров много. В озере рыба.

— Хо! Разве сяторей — рыба? В ручье есть рыба, правда. Хариус, но его тру-у-дно поймать. Сильно осторожная рыба.

Я обрадовался:

— Ну вот, даже хариус водится! Мы здесь отлично отдохнем.

Апицын замолчал, видно, смирясь с тем, что место нам все равно нравится. Затем с явной неохотой уступил.

— Отдыхайте. Только уходить от Харьюзового ручья не надо.

— Почему это — не надо? — начал заводиться я. Что это за дела: пришел, уху охаял, а вот теперь с места согнать пытается.— Захотим, на другой ручей пойдем.

— Не надо уходить далеко,— стоял на своем Апицын.

— Но почему?!

— Сиртя тут живут...— неохотно пробормотал он.

— Сиртя? — переспросил Роман. Он, как и я, слышал это слово впервые.— А это что еще такое?

— Маленькие люди такие. Шаманы. Сильные шаманы. Выдутана (Шаман высшей категории у ненцев. Выдутана лечили тяжелобольных, предсказывали будущее. Камлание выдутана сопровождалось невероятными трюками: например, существует поверье, что они могли протыкать себя чореем.).

— Сказки,— фыркнул доктор.

— Как — сказки? Сиртя раньше много было в тундре. Сейчас совсем мало. Однако есть. Ненцы к ним иногда ходят, когда болеют. Или когда про завтра спросить надо.

— Значит, сиртя людям помогают? — зацепился дотошный Роман.

— Помогают, помогают...

— Так отчего же место, где живут эти сиртя, плохое? Ненец смутился:

— Говорят так... Олень туда не ходит, ягель не растет вокруг сиртя-мя (Чум сиртя (ненец.).). Если человек без дела придет, помереть может. Подальше от сиртя надо ходить.

Чего-то не договаривал Апицын.

— Ну а сам ты зачем в эти «плохие» места пришел? Просто так, что ли?

— Зачем — просто так. Хэхэ пришел проведать,— сообщил Апицын и принялся набивать трубку.

Что означает «хэхэ», я понятия не имел. И потому сначала было подумал, что оленевод просто морочит нам головы. Но Апицын произнес «хэхэ» как нечто само собой разумеющееся, и невеждой показаться мне не хотелось.

— И далеко еще идти? — решил задать я наводящий вопрос.— Вон уже море. Или заблудился?

— Как заблудился? Ненец в тундре не заблудится. Пришел уже.

Я невольно обвел взглядом побережье, но так и не угадал, кого или что имел в виду Апицын под словом «хэхэ». Любопытство мое возросло еще больше.

— И когда же ты будешь хэхэ проведывать?

— Сейчас и буду. Докурю и проведаю.

— А нам можно?

— Пойдем,— разрешил Апицын.— Фонарик есть? Возьми.

Мы отошли от костра по берегу метров на сто пятьдесят, не более, как ненец поднял руку — тут!

Роман включил фонарик. Николай Апицын с каким-то странным, то ли отрешенным, то ли очень-очень почтительным видом глядел на большой, почти в человеческий рост, валун. Поверхность камня, темная от ночной сырости, тускло поблескивала в свете фонарика, но ни знаков, ни рисунков на нем не было заметно. Роман опустил луч ниже — и мы оба чуть не ахнули.

Под валуном внавал лежали рогатые оленьи черепа. Их тут были десятки — побелевшие от времени, почти рассыпавшиеся, и относительно свежие. На некоторых висели пестрые лоскутки, подвязанные к отросткам рогов. Тут же стоял ржавый чугунок — видимо, для мелких подношений, валялись осколки стекла.

Не обращая на нас никакого внимания, Николай семь раз обошел вокруг камня, опустился на колени, высыпал горсть чего-то — как мне показалось, табака — в чугунок. Затем достал плоскую фляжку коньяка, скрутил пробку и вылил содержимое на камень. После чего повернулся к нам:

— Все, идите обратно. С хэхэ говорить буду.

Пораженные увиденным, мы как во сне вернулись к дотлевающему костру, налили еще чаю. Апицын не возвращался. Стало зябко, и мы забрались в палатку.

Встали мы рано, с рассветом. Апицына нигде не было видно. Вероятно, «проведав» своего хэхэ, ненец сразу тронулся в обратный путь.

После краткого завтрака мы отправились на рыбалку: доктор на озеро, а я — снова на речку. Слова ненца о том, что ее зовут Харьюзовый ручей, задели мое рыбацкое самолюбие.

Я отправился вверх по течению до первого переката, под которым голубело крохотное озерцо — на Севере их называют «улово». Отстегнув от лесы вчерашнюю блесну и поставив одинарный крючок, наживил слепня. Забросил. Ничего. Еще раз. И снова впустую. И снова. Как я ни подергивал лесу, как ни «играл» насадкой, хариус на мои хитрости не поддавался.

Долго выносить подобное издевательство я не мог. «Это же надо,— думал,— не поймать ни одной рыбины на ручье, который называют Харьюзовым!» И промаявшись еще немного, я собрался к Роману на озеро. Смотал спиннинг. Повернулся. И — остолбенел.

Неподалеку от меня стояла девочка лет двенадцати в ненецкой одежде и смотрела в мою сторону. Ни взрослых, ни оленей рядом с ней не было.

— Ты одна? — оторопело спросил я первое, что пришло в голову.

Не утруждая себя ответом, девочка негромко произнесла:

— Позови доктора.

Странно, но я незамедлительно выполнил ее просьбу-приказ.

— Рома! — что есть силы заорал я.— К тебе посетитель!

— Ну что шумишь! — донеслось с озера.

Однако короткое время спустя Роман появился, неся связку таких же, как вчера, фунтовых щурят. Заметив девочку, он принялся одергивать латаную выцветшую штормовку, опустил рыбу на мох,— Вы ко мне?

— Дедушка умирает,— сказала девочка.

— Где? — почему-то спросил Роман: — Гм-м...

— Там...— девочка неопределенно махнула рукой в сторону тундры.

— А что с ним? — осведомился Роман.

— Плохо. Рука не шевелится, нога не шевелится. Кушать не хочет. Помирать хочет.

— И давно?

— Третий день.

— Хорошо,— кивнул Роман. (Хотя что тут могло быть хорошего?) — Сейчас соберусь.

Я юркнул вслед за ним в палатку.

— Ты это серьезно?

— А ты как думал...— Роман деловито вывернул свой рюкзак мне на спальник, а потом еще встряхнул, высыпав облако пыли и луковой шелухи.

— Чем же ты собираешься врачевать, Айболит несчастный? У тебя, кроме бинта и йода, ничего и нет.

— Кое-что найдется...— Из кучи барахла Роман выудил белую пенопластовую коробку, сунул в пустой рюкзак.— Первая помощь. Хотя вряд ли от нее будет толк. У деда верней всего инсульт.

— Так какого же?..— начал я, но осекся, поймав негодующий взгляд Романа. Я выбрался из палатки и подошел к девочке: — Далеко до твоего дедушки?

— К вечеру придем.— Раскосые глаза девочки смотрели словно сквозь меня, ничего не замечая, и от этой беспристрастности делалось как-то не по себе.

— Понимаешь, нам обязательно надо завтра уехать. Завтра вечером за нами пришлют лодку,— на всякий случай соврал я: мотодору мы ждали только послезавтра утром.

— Завтра вечером доктор вернется.

— Почему— «доктор»? Мы же вдвоем...

— Ты не пойдешь.

— Вот как? И кто же мне запретит? — возмутился я.— Ты слышал, Рома, что заявляет это дитя? Я — не пойду!

Роман высунул из палатки бороду, затем показался сам. Рюкзак уже висел у него за плечами. Вид доктора был сосредоточенный, целеустремленный, внушительный. Он строго поглядел на девочку, кашлянул, произнес:

— Гм-м, а, собственно, почему?

Я было решил, что спор окончен, но девочка покачала головой:

— Нет, нельзя. Пойдешь ты один.

— Ну что ж, Вова...— сдался доктор.— Придется тебе подождать меня здесь.

— Да что мне тут одному делать-то? — уже вслед им крикнул я в сердцах, не рассчитывая на ответ. Но девочка неожиданно остановилась.

— Лови рыбу,— посоветовала она, обернувшись.

— Какую? Сяторей — не рыба,— вспомнил я и пнул ни в чем не повинных щурят, лежавших на земле.

— Зачем — сяторей? Харьюз лови в речке.

— Ха! Если бы! Не ловится хариус.

— Будет ловиться! — пообещала девочка.

Весь этот день и следующий рыбалка была фантастической. Я прерывал ловлю лишь для того, чтобы перекусить на скорую руку, поймать несколько мух, жуков или слепней, и снова начинал проходку вниз по ручью, из каждого улова выуживая по два-три тяжелых, отливавших всеми цветами радуги хариусов. К возвращению Романа я приготовил царский ужин: копченый во мху хариус. Есть такой старый, почти забытый охотничий способ. Делаешь ямку, разводишь в ней костер. Когда дрова прогорят, наваливаешь на угли сырых веток, желательно можжевеловых, а сверху — два куска дерна, мхом или травой друг к другу, так, чтобы слегка подсоленная рыба лежала между ними как в бутерброде. Четыре часа — и от рыбного копченого духа начинает кружиться голова...

Роман вернулся в сумерках, один, без провожатых. Был он задумчив и несколько рассеян, на вопросы отвечал односложно. Однако деликатесный ужин оценил и, смолотив с десяток хариусов, обмяк, отошел, разговорился.

Рассказ Романа я записал в дневник только через двое суток, уже на борту мотодоры, и кое-какие детали, возможно, упустил, однако суть услышанного в тот вечер изложена в целом правильно. Это подтвердил, прочитав мои записи, и сам Роман. Хочу заметить также, что после редактирования из рукописи кое-что ушло, однако никаких новых «живописных» деталей не прибавилось.

Итак, вот что после ужина на Харьюзовом ручье рассказал доктор Роман Тимофеевич Алексеев.

Сиртя

Доктор шел за девочкой и сначала было пытался заговорить с ней, но она отвечала нехотя, скупо, не поворачивая головы. Вскоре желание задавать вопросы пропало: шли быстро, по сырому вязкому мху, и усталость делалась все ощутимее.

Чтобы как-то отвлечься, Роман принялся разглядывать одежду девочки. На ней была легкая просторная паница (Верхняя женская куртка у ненцев.) до бедер, нижнюю полу которой оторачивали несколько чередующихся полосок темно-коричневого и белого меха. В швах паницы покачивались вшитые разноцветные суконные лоскутки. Такие же суконные полоски, только красные, словно лампасы, украшали ее широкие штаны. Штанины были заправлены в пимы — легкие, мягкие, настоящие сапожки-скороходы, под которыми ягель почти не проминался. Пимам доктор прямо-таки позавидовал: его собственные резиновые сапоги, приобретенные перед самым отъездом, утяжелялись с каждым километром и, что самое неприятное, начали сбивать пятки.

Пора сделать и привал, думал Роман, но, глядя на воздушную поступь девочки, короткие косички, подпрыгивающие в такт ее шагам, шел и шел следом, почему-то стесняясь собственной усталости. «Черт знает что,— бормотал себе под нос Роман, поглядывая на часы,— уже скоро полдень, идем три часа, а этой пигалице хоть бы хны».

Наконец Роман не выдержал.

— Послушайте, вундеркинд! — остановился он.— Не пора ли подзаправиться?

Девочка обернулась и посмотрела на Романа с укоризной. Он заметил, что она тоже изрядно устала, на лице грязные разводья от пота, глаза порозовели.

— Сядь! — велел Роман.— Отдохни.

— Нет,— покачала головой девочка.— Дедушка...

Еще часа через два тундровая равнина захолмилась, вздыбилась, выгнулась скалистым хребтом, черными склонами перегородив путь.

— Туда? — уныло кивнул в сторону скал Роман.

— Туда,— подтвердила девочка. И в ответ на вздох доктора обнадежила: — Уже скоро.

Поминая недобрым словом свою злосчастную судьбу, многопудовые сапоги и медицинский диплом, доктор обреченно полез по камням.

Подъем действительно длился недолго, но, когда они выбрались на относительно ровное каменное плато, Роману показалось, что сил не хватит даже на шаг. Он лег, снял сапоги и, устроив горящие ступни на прохладном булыжнике, закрыл глаза. Не хотелось ни идти, ни говорить, ни думать, а только лежать вот так, наслаждаясь покоем, свежим воздухом и тонким, холодящим горло запахом тундры...

— Ох... Кстати, тебя как зовут? Пора и познакомиться.

— Пуйме.

Потом Роман хотел было спросить, откуда ей стало известно, что на берегу появился доктор и почему она решила, что доктор именно он, а не Володя, но не успел, Пуйме позвала его:

— Пойдем, Роман, дедушка один...

И они снова взбирались на гребни, спускались в распадки, перепрыгивали через ручьи. Только однажды задержались на несколько минут. Пуйме остановилась у ручья, доктор подождал, пока девочка напьется, потом сам припал к ледяной струе. А когда его взгляд сам собой скользнул вверх, к тому месту, откуда по камню сбегала вода, от увиденного Роман поперхнулся, закашлялся. На камне лежал звериный череп.

— Оригинально... Медведь?

— Ингней. Росомаха. Это место называется Сиртя-яха (Река сиртя (ненец.)). Отсюда совсем близко.

Когда наконец Пуйме сказала: «Пришли!», лицо доктора приятно защекотала водяная пыль.

Они стояли перед самым настоящим водопадом, который низвергался с каменной кручи. Падая с высоты, водопад разбивался о ступени каменных карнизов, отчего поток окутывала ослепительно-голубая аура мельчайших брызг.

— Ну вот и пришли,— повторила Пуйме.

— Куда «пришли»? — не понял доктор.

— Домой! — Впервые за весь день в тусклом, бесстрастном голосе девочки зазвучала радость. Пуйме вспрыгнула на выступ скалы, проворно — словно и не было позади десятков километров пути — вскарабкалась примерно до середины высоты водопада и... исчезла.

Роман уже ничему не удивлялся. Сосредоточив остатки сил на том, чтобы не соскользнуть с сырых камней, он полез вслед за Пуйме и под одним из карнизов обнаружил лаз, скрытый от глаз постороннего сверкающей струей водопада. Вздохнув, Роман грузно опустился на четвереньки — при его росте не пролезть в эту узкую щель. К счастью, ползти пришлось недолго. Через несколько метров коридор почти под прямым углом сделал поворот, расширился и вывел в просторную и явно обжитую пещеру.

После многих часов в тундре обоняние Романа оглушили запахи золы, сухих трав, пищи. И болезни. Больной лежал в левом дальнем углу пещеры, куда едва проникал свет, слабо брезживший из-за то ли приоткрытой двери, то ли занавешенного окна напротив лаза. Здесь же, примостившись к неровной стене, стояла Пуйме: «Это дедушка...»

Роман подошел к больному, нащупал пульс. Рука старика была маленькая, да и сам он словно появился из сказки про гномов: седенький, морщинистый, он лежал в странной кровати, выдолбленной в полутораметровом камне и засыпанной древесной трухой. Его пульс едва прощупывался. Узкие, почти лишенные ресниц глаза были закрыты, желтое скуластое лицо неподвижно. Роман достал стетоскоп, послушал сердце. Заочный диагноз, к сожалению, подтвердился: левая сторона полностью парализована, у старика явный инсульт. И весьма обширный. В городе, в блоке интенсивной терапии, еще были бы какие-то шансы, хоть и слабые, но тут, в тундре...

Роман извлек из походной аптечки шприц, ампулу эуфиллина — единственное сосудорасширяющее, которое он захватил с собой. Потерявшая чувствительность плоть старика никак не отозвалась на укол. Роман достал блокнот.

— Как зовут твоего дедушку?

— Сэрхасава. Сэрхасава Сиртя.

— Возраст?

— Старый, очень старый. Зачем пишешь?

— Положено. В Шойне оформят... гм... справку.

Роман замялся, раздумывая, как сказать ребенку о неизбежном, но Пуйме глядела на него требовательно и спокойно.

— Он может умереть сегодня, завтра, через три дня... точно не знаю, зависит от организма.

— Дедушка говорит, завтра.

Роман невольно посмотрел на больного. Тот лежал в прежней позе, неподвижно и совершенно беззвучно.

— Дедушка сам доктор, все знает,— заверила девочка.— Дедушка не хотел, чтобы я за тобой ходила, а я пошла. Напрасно.

— Извини, Пуйме,— покачал головой Роман, думая, что люди всегда одинаковы в этом: где бы они ни жили, чем ни занимались, никто не хочет мириться со смертью, и виноват всегда врач.— Извини. Но твоему дедушке уже не помочь. Послезавтра мы с другом вернемся в Шойну, и за вами пришлют вертолет. У тебя родители в Шойне?

— У меня никого нет,— ровным голосом произнесла девочка.

Доктор замолчал, покашливая в бороду и слегка поеживаясь то ли от неловкости, то ли от того, что в пещере было свежо. Словно прочитав его мысли, Пуйме отошла от стены и откуда-то из темноты подтащила к очагу охапку хвороста:

— Много ходили, сейчас кушать будем. Отдыхай пока.

Роман с удовольствием опустился на одну из оленьих шкур, разбросанных по полу пещеры, другую свернул и пристроил как подушку. Голод он испытывал волчий и порадовался, что, судя по проворности Пуйме, ужина ждать придется недолго. Девочка в считанные минуты успела пристроить над выложенным камнями очагом котелок, откуда-то из кладовой принесла тушку вяленого подкопченного гуся и теперь, с одной спички разведя огонь, рубила гусятину длинным трехгранным ножом. Лениво наблюдая за ее ловкими, умелыми движениями, доктор наконец спросил:

— Кстати, Пуйме, откуда ты вообще узнала, что мы высадились у этого... как его... Харьюзового ручья?

— Услышала.

— От Апицына?

— Зачем. Так услышала. Сама. Дедушка тоже слышал.

— Вот как...— Необычность ситуации начинала интриговать Романа. Пещера за водопадом посреди тундры, каменное ложе, старик-отшельник, похожий на сказочного гнома,— знахарь-шаман, по всей видимости, его маленькая внучка, которая утверждает, что слышит то, чего нет... Или это у нее такая игра, детская фантазия?

— Пуйме,— решил подыграть Роман,— а ты, случайно, не слышала, как там мой товарищ?

— Хорошо,— сообщила Пуйме, не отрываясь от разделки гуся.— Он поймал много рыбы и лег спать.

— Я бы тоже подремал, Пуйме... Ты меня позови, если что...

Роман только начал погружаться в тягучую, обволакивающую дремоту, в которой так уютно потрескивали дрова и напевал что-то водопад за толщей каменных стен, как Пуйме тронула его за плечо:

— Дедушка хочет с тобой говорить.

Роман не без труда заставил себя встать, подошел к старику. Сэрхасава Сиртя лежал точно так же, как и час назад, с закрытыми глазами. Полагать, что в таком состоянии старик может или хочет что-либо сказать, было по меньшей мере наивно.

— Возьми его за руку,— велела девочка.

Роман коснулся безжизненно-холодной левой руки, намереваясь проверить пульс, но Пуйме остановила его:

— Не за эту, за другую.

Правое запястье у старика было чуть теплее — что, в общем, ничего не меняло.

— Крепче возьми!

Роман чуть крепче сжал пальцы, уже сердясь на себя за потакание глупым детским фантазиям. «Пора сказать ей, что здесь не место и не время для игр»,— подумал Роман, открыл было рот и...

Словно разрядом тока обожгло его пальцы, обхватившие тощее старческое запястье, и рука, которая, казалось, не принадлежала более этому миру, дрогнула, согнулась слегка в локте, шевельнула кистью.

Не понимая, что происходит, Роман перевел взгляд на лицо умирающего и едва не отпрянул: Сэрхасава Сиртя смотрел на него широко открытым правым глазом. Глаз был водянисто-голубой, будто размытый старостью, мудрый и проницательный.

— Вы меня слышите? — громко спросил Роман. И, хотя губы старика почти не шелохнулись, послышалось отчетливое и даже ироничное:

— Я слышу тебя очень хорошо, можешь не кричать. Болезнь забрала мое тело, но не разум.

— Ваша внучка сказала, что вы доктор?

— Это так. Я уже лечил людей, когда твои родители были младенцами. И видел много смертей. И потому знаю: мне не помочь. Не огорчайся. Ты — хороший врач. Ты многим здесь удивлен, но ни о чем не спрашиваешь. Больной для тебя важней собственного любопытства.

— Вам не следует столько разговаривать, надо беречь силы.

— Зачем беречь? Нум (В ненецкой мифологии — верховное бестелесное существо, творец Земли и всего на ней существующего.) ждет, завтра к нему пойду. А сегодня жизнь надо вспоминать. Долго жил, хорошо...

«Сколько же ему лет,— подумал Роман.— Восемьдесят? Сто?» И тут же услышал в ответ:

— Старый совсем. Пуйме еще не было, а у меня в уголках глаз уже лебеди сели... Лет сто живу, думаю.

«Телепатия,— решил Роман, стараясь сохранять спокойствие,— самая обыкновенная телепатия. Самый обыкновенный шаман, который владеет самой обыкновенной телепатией». Ему захотелось ущипнуть себя и проснуться, и все же он знал, что происходящее с ним сейчас — не сон и, несмотря на необычные обстоятельства, надо действовать рационально. Проще.

— Ты — шаман? — решившись, напрямую спросил он.

— Так ненцы меня называют,— хихикнул дед.

— А ты разве не ненец?

— Сиртя я. Сиртя давно здесь жили, еще до ненцев. Помаленьку умерли все, мало осталось.

— Так что же ты в глушь забрался, в эту пещеру? От людей спрятаться?

— Зачем — прятаться? У каждого свое место в жизни. У меня здесь дел мно-ого! Людей лечить надо, когда приходят? Надо. Нуму молиться надо? Надо. Священное Ухо охранять надо? Надо. Тадебцё кормить надо? Надо...

Молитвы, духи и священные уши мало интересовали Романа, но вот то, что шаман-сиртя — опытный лекарь, вдруг кольнуло его горьким предчувствием неизбежной и невосполнимой утраты. Ему представилось, что вместе с этим шаманом, может быть, последним представителем своего племени, вместе с ним исчезнут бесследно уникальные знания и опыт... Господи, сколько же секретов народной медицины утеряно из-за такой самоизоляции! Эх, дед, дед...

— Кто же твои дела вместо тебя станет делать?

— Пуйме и станет.

— Этот ребенок? — удивился Роман, И сразу напомнил себе, что девочку надо обязательно забрать в поселок, устроить в школу-интернат. Он обернулся... и обомлел. Под котлом трещал сухим хворостом огонь, тепло костра ощущалось даже в углу, где лежал старик. А возле очага было просто жарко. Потому Пуйме уже скинула паницу и стояла, помешивая в котелке варево, обнаженная по пояс. Тело, которое увидел доктор в отблесках пламени, не было детским: перед ним стояла, нимало его не смущаясь, взрослая, полностью сформировавшаяся девушка. Роман понял теперь, в чем заключался диссонанс между поведением Пуйме и ее обликом: ей было не двенадцать лет, как он ошибочно предположил, а никак не меньше двадцати. Лишь рост у нее был детский, метр десять, от силы метр двадцать. Впрочем, и дед не выше. Может, генотип такой?

— Сиртя — человек маленький,— подтвердил его мысли Сэрхасава.— Зато шаман большой.

— И Пуйме?

— И Пуйме. Большой шаман. Выдутана. Хорошо камлает. Всех тадебцё знает... Идерв знает, Яв-Мал знает, Я-Небя (Дух воды; дух верховий реки; Мать-земля — покровительница женщин (ненец).)...— Мысленный голос старика ослаб, перешел в невнятный шепот.

— Дедушка устал,— сказала Пуйме.— Иди поешь. Пусть он пока отдохнет.

Деревянной поварешкой на длинной изогнутой ручке Пуйме выловила из котла гусиное мясо, одну миску — солдатскую, алюминиевую,— наполнила почти до краев, поставила перед Романом. В другую, эмалированную, поменьше, положила лишь несколько кусочков. Заправила бульон двумя пригоршнями муки, передвинула котелок к краю огня, на его место повесила большой медный чайник с узким и изогнутым, как журавлиная шея, носиком. И только после этого села на шкуры напротив Романа, протянув ему тяжелую серебряную ложку с двуглавым орлом и вензелями на черенке.

После целых суток поста соблюсти северный этикет — за едой держать язык за зубами — Роману не стоило особого труда. Гусятину он проглотил с волчьим аппетитом, на жирной пахучей похлебке сбавил темп и перевел дух только за черным и горьким, как хина, чаем.

— Ты собираешься здесь остаться? — спросил он.

— Да,— кивнула Пуйме.— Буду жить в сиртя-мя, как жил дедушка.

— Но ты же молодая, красивая. Неужели ты веришь, что такое отшельничество кому-то нужно?

— Долг сиртя — лечить людей, молиться и охранять Священное Ухо.

— Это я уже слышал,— поморщился доктор.— Ну, хорошо. Допустим, все это очень важно. Но где твои ученики? У Сэрхасавы была ты. А у тебя? Кому ты передашь свои обязанности? Ведь сиртя больше нет.

— Кровь народа сиртя смешалась с кровью ненцев. У ненцев иногда родятся совсем маленькие белолицые дети. Их показывают выдутана. Из них шаман отбирает настоящих сиртя и много лет учит. Так было и со мной...

— Пуйме, сейчас другое время! Шаманов больше нет. Ненцы лечатся у врачей в больницах... Часто к тебе сюда приходят?

— Редко,— грустно согласилась Пуйме.

— Ну вот. И даже если у кого и родится ребенок-сиртя, сегодняшние ненцы не отдадут его тебе.

— Может, и не отдадут,— вздохнула Пуйме.— Может, я сама рожу.— Девушка сказала это просто, как нечто само собой разумеющееся.— А если среди моих детей не родится ни один сиртя... Что ж, значит, таково желание Нума.

Пуйме отставила кружку с чаем, наклонила голову, прислушиваясь.

— Дедушка отдохнул,— сказала она.— Сейчас начнет вспоминать. Иди, будешь дальше слушать.

Окончание следует

 

Тург и вандейцы

 

«...И если монсеньор и погибнет в бою, с его смертью не умрет Вандея!» — восклицает страшный Иманус, сподвижник Лантенака с высоты башни Тург, осажденной «синими».

Это не цитаты из великого романа Гюго, а реальность: жители Фужера, верные древним традициям, время от времени устраивают театрализованные представления — подлинные народные действа... Это и «Айвенго», и «Король Артур», и «93-й год».

У Виктора Гюго — мать вандейка, отец — республиканский, затем наполеоновский генерал. Поэтому писателю были одинаково близки и те и другие образы. Он подолгу гостил в Фужере (чем, естественно, город гордится) и использовал виденное в своем творчестве.

А видеть было что, ведь Фужер — многовековая резиденция герцогов Бретонских. Громада их замка высится над городом. Замок по сей день окружен вполне исправной системой рвов, наполненных проточной водой. Жители Фужера уверяют, что затопить город не составляет никакой трудности. Но для меня, в свое время иллюстрировавшего «93-й год», самым интересным было другое. В сердцевине герцогского логова высится каменное страшилище — башня Тург. Своей властью Гюго выхватил башню из центра Фужера и перенес на опушку Содрейского леса.

Еще в древности говаривали: «Лучше видеть глазами, чем бродить душой». И вот передо мной — Тург, а вокруг — вандейцы. Как трудно было их представить на расстоянии, как легко все воспринимать на месте!

— А вот девчушка — вылитая Жоржетт! — воскликнул Жан-Филигга, режиссер и постановщик «93-го года».

Объявленные Национальным конвентом «Республикой единой и неделимой», отдельные области Франции сумели сохранить тем не менее достаточно своеобразия... Как не похожи, например, провансальцы на бретонцев, и как те и другие отличаются от парижан! Вот целая бретонская семья. Глядя на их лица, видишь и преданность традициям, и бесстрашие, и готовность защитить свой уклад. Невольно опять вспоминается Гюго: «Вандея — рана, которой можно гордиться».

Могла ли Вандея победить? Конечно, нет, твердо отвечает Гюго: «Это хор колядок, осаждающих Марсельезу».

«Перед каменным чудовищем (Тургом), — пишет Гюго,— за одну ночь выросло другое...»

— Поль,— сказал мне Жан-Филипп, рассматривая мои рисунки к «93-му году»,— все хорошо, но где гильотина? Ведь ты помнишь Гюго? Тург — это деспотизм. Гильотина — ответ на него.

Несколько слов о самом Фужере. Он невелик, улицы не слишком длинны, но носят громкие названия, например, улица Нации. В этом тоже — отзвук Великой революции.

Как-то, идя по одной из улиц Фужера, я увидел кафе, оформленное в средневековом стиле. Стоят столики, люди закусывают. Французы умеют есть с таким заразительным аппетитом, что невозможно удержаться и не зайти. На противоположной стороне улицы — поистине романтический пейзаж. Просто рука не поднялась нарисовать телевизионные антенны на крышах этого маленького города, который гордится своей причастностью к Великой французской революции.

П. Бунин

 

Мечта о Лхасе

О путешествиях я не мечтала никогда. Но с десяти лет у знакомых лоточников покупала тоненькие дешевые издания, среди которых попался однажды комплект открыток «Русские путешественники»: Миклухо-Маклай, Пржевальский, Козлов... Я всматривалась в них, как в пришельцев из другого мира. Тогда я еще не подозревала, что моя жизнь незаметно соприкоснется с жизнью одного из них — Петра Кузьмича Козлова.

Однажды в одной из московских квартир я увидела большой портрет путешественника, на котором он был изображен молодым офицером — подтянутым, молодцеватым, как на одной из тех открыток... В комнате стоял старинный черный с золочеными стеклами шкаф, а в нем — книги Петра Кузьмича Козлова, от чтения которых оторваться было невозможно. И вот тогда я впервые узнала, с какими трудностями экспедиция Козлова отыскала в 1908 году древний город Хара-Хото, из которого в Европу было привезено свыше 2,5 тысячи книг и рукописей IX—XIII веков, написанных на китайском, тибетском, маньчжурском, монгольском, турецком, арабском и ... «неведомом» языках. Последний, впрочем, был скоро уточнен: язык си-ся. Читая записки Козлова, опубликованные в журнале «Русская старина» в 1911 году, я живо представила себе, как «на пьедестале субургана (Субурган — буддийский ступенчатый памятник, увенчанный вершиной в виде шпиля. Устанавливался на могилах феодалов, лам, а также в местах, связанных со знаменательными событиями и явлениями, по углам монастырей или в их стенах.), вокруг шеста, лицом к центру, стояло до двух десятков больших, в рост человека, глиняных статуй, перед которыми лежали огромные книги, словно перед ламами, отправлявшими богослужение. Эти книги состоят из толстой, китайского типа, серовато-белой бумаги с письмом си-ся, преобладающим вообще среди письмен Хара-Хото... Очень интересное сисяйское письмо могло остаться тайною для науки, если не счастье, неизменно сопутствовавшее нам: среди множества книг был найден словарь, заключавший в себе, между прочим, и язык си-ся...». Именно с его помощью ученые смогли впервые прочитать древние рукописи, содержащие ценные сведения об истории города Хара-Хото и населявшем его тангутском племени си-ся. В ходе раскопок была собрана бесценная коллекция произведений искусства периода расцвета некогда могущественного государства Си-ся. О значимости найденных предметов говорит тот факт, что лишь за несколько хара-хотинских находок иностранные ученые предлагали Русскому Географическому обществу 70 тысяч рублей золотом, то есть стоимость всей экспедиции. Однако предложение было отклонено, и коллекцию сдали поначалу в Русский музей, а ныне она хранится частью в Эрмитаже, частью в Институте востоковедения АН СССР.

За годы своей жизни Петр Кузьмич принял участие в шести путешествиях, из которых три прошли под его руководством. А между ними шла напряженная подготовительная работа к новым экспедициям, систематизация и описание найденного, виденного и слышанного.

Совсем недавно мы сидели возле уже упомянутого старинного шкафа с внучками П. К. Козлова, Ольгой Владимировной Козловой и Ольгой Николаевной Обольсиной, и перелистывали немногие сохранившиеся листы, исписанные рукой Петра Кузьмича, которые лишь по какой-то случайности не были сданы путешественником в архивы Географического общества. Среди них — неопубликованные воспоминания художницы Ольги Петровны Козловой (по мужу Мясоедовой), дочери путешественника.

«...Отец говорил, что всю жизнь ему сопутствовали необыкновенные счастье и удача, хотя и приходили они к нему ценой большого труда и огромного напряжения всех физических и моральных сил. Он не любил вспоминать свои ранние годы — они были достаточно тяжелыми. Знаю только, что десятилетним мальчиком он совершал с отцом большие переходы из одного города в другой, перегоняя на продажу скот — отец его был гуртовщиком. Уже в эти годы отец проявлял большое внимание к природе, замечая все интересное, что попадалось в пути. И тогда возникало много вопросов, на которые никто не мог ответить.

...Люди замечали раннюю любознательность моего отца, удивлялись продуманным вопросам, сулили большую будущность... Однако бывали иные суждения. Некоторые, косясь на его любопытство к окружающему, к чтению, расценивали склонность к познанию мрачно и тяжко:

— Попутал твоего мальца нечистый! — говорили они моему деду.— Видишь, как денно-нощно сидит с книжками, не ест, не пьет... Все вопросы спрашивает! Неча дозволять!

...Целыми днями ходил отец по окрестностям, наблюдая бабочек и полевых мышей, травы. И вот летом 1882 года, он, будучи девятнадцатилетним юношей, однажды под вечер забрел незаметно для себя на усадьбу Пржевальского в Слободе, в которой будущий путешественник работал в конторе винокуренного завода. В это время надвинулась гроза и первые струи дождя хлестнули по лицу. Отец увидел поблизости маленький домик, подошел к нему и постучал. Дверь открылась. Представительный, просто одетый мужчина стоял на пороге. Пригласив войти, он стал расспрашивать: кто такой? откуда? зачем забрел сюда?

Кратко поначалу прозвучал ответ:

— Я сын крестьянина, местного гуртовщика.

— А ты чем занимаешься?

Вопрос на мгновение смутил моего отца, но серые глаза незнакомца были так добры и смотрели с таким нескрываемым интересом, что сначала робко, а потом все смелее он стал рассказывать о своей жизни, а главное — о желании учиться, много знать и видеть, чтобы в поисках ответов найти разъяснение сложным вопросам...

Пылкий рассказ юноши поразил человека, которого звали Николай Михайлович Пржевальский.

С этой поры каждый свободный день отец посещал Пржевальского. Иногда ему казалось, что все это всего лишь чудесный сон и однажды он проснется, и все... Но это была прекрасная действительность: опытный учитель уже оценил способности своего ученика. И перед моим отцом, будущим исследователем, открылся широкий горизонт познания...»