Журнал «Вокруг Света» №05 за 1972 год

Вокруг Света

Поделиться с друзьями:

 

Звездное поле

Все творчество и деятельность грузинского ученого Евгения Харадзе связаны с Абастумани, с рождением и жизнью первой в нашей стране горной астрофизической обсерватории.

Небо здесь чистое и прозрачное. Каждую ночь загораются большие сочные звезды, освещая небольшой уютный курорт Абастумани и дорогу, ведущую на гору Канобили, и таинственный пещерный город Вардзиа, и приветливое Черное море за могучим Зекарским перевалом. Недалеко отсюда родился великий Шота Руставели. Конечно, рассказывают, что именно здесь летал над землей лермонтовский Демон. Отсюда вперял он взор в бескрайние дали вселенной, мучаясь над вечной тайной бытия.

Прекрасное место, перекресток пространств и времени. Сегодня тут смотрят в небо немигающие глаза телескопов — очи Грузии, обращенные в космос.

Но почему именно здесь построена астрофизическая обсерватория республики? Вопрос не праздный: столица российских астрономов Пулково возникла в дождливом Санкт-Петербурге, обсерватории Москвы, Еревана, Алма-Аты находятся в городах или поблизости от них. Тут совсем иначе.

Говорят, этому способствовал случай. В конце прошлого века великий князь поехал лечиться не в швейцарский Давос, а сюда, в Абастумани. В его свите (еще одна случайность) оказался известный астроном профессор С. П. Глазенап. Петербургский ученый не был избалован чистым небом и занялся наблюдением так называемых тесных двойных звезд. Результаты превзошли ожидания: объекты, которые в других обсерваториях сливались, здесь, в чистом воздухе Абастумани, различались поодиночке. И это несмотря на то, что С. П. Глазенап работал с небольшим переносным телескопом.

Здесь бы, как говорится, и начать строительство новой обсерватории. В 1893 году американский астроном Бернгхем писал: «Ни одна обсерватория в Европе не имеет столь благоприятного расположения... Несомненно, российское правительство обеспечит... возможность проведения начатой в Абастумани работы с помощью более мощных инструментов». Ну и оптимист был этот Бернгхем!

Листая дореволюционные газеты, читаем: «В русском астрономическом обществе возбужден вопрос», начат «сбор пожертвований на устройство горной обсерватории». А царские чиновники пожимали плечами: научный центр в захолустье — помилуйте, кто будет там работать, если большинство населения просто безграмотно...

Правда, передовые писатели и ученые напоминали о том, что уже в XIII веке в Тбилиси существовала обсерватория, широко известная в Азии и Европе. Но не им дано было право решать.

В 1930 году на Кавказ приехала экспедиция Ленинградского астрономического института — В. Б. Никонов, Б. В. Нумеров, А. В. Марков. Маститые ученые ездили по стране, выбирая место для первой в СССР горной астрофизической обсерватории. Их проводником по Кавказу был юный выпускник Тбилисского университета Евгений Харадзе — нет, не астроном (таких специалистов в Грузии тогда еще не было), а увлеченный астрономией синоптик. Он водил их в малодоступные места, доказывал, что обсерватория должна быть далеко в горах. Маститые ученые улыбались: для науки это, разумеется, хорошо, но кто же пожелает жить и работать вдали от городов? Думал ли Харадзе, что сам завязывает узел, который ему же распутывать потом всю жизнь? Вряд ли: где строить обсерваторию, решают авторитеты, а он всего лишь проводник группы.

Однажды экспедиция приехала в Абастумани. Здесь на склоне горы все еще стояла башня, откуда наблюдал С. П. Глазенап. Вот, кажется, и проявиться бы той самой счастливой случайности. Но техника наблюдений за прошедшие сорок лет ушла вперед, требования к условиям наблюдений стали строже. Чистый, прозрачный воздух? Но сюда доносится влажное дыхание Черного моря.

По вечерам астрономы спорили. Харадзе напряженно слушал, вмешивался редко. А ученых интересовало мнение молодого человека, им импонировала его скромность. Они искали не только место нового научного центра, но также и людей, способных отдать астрономии все время, всю жизнь.

Ученые уехали. Харадзе тревожно ждал. Что решат они? Быть или не быть? И вдруг из Ленинграда две противоречивые телеграммы. В первой сообщалось об учреждении Абастуманской астрофизической обсерватории и о том, что он, Евгений Харадзе, двадцати пяти лет от роду, назначается ее директором. Во второй говорилось: Харадзе зачислен аспирантом в Пулково.

Где ему жить? Но такого вопроса перед ним не стояло. Разумеется, здесь, в горах, где начинается главное дело его жизни. А бывать придется в Ленинграде, Москве, Тбилиси, за рубежом — всюду, где потребуют интересы Абастумани. Отныне он всегда в дороге, и спидометры поездов, автомобилей, самолетов покажут со временем не одну сотню тысяч километров.

Однако мы забежали вперед. На дворе еще середина 30-х. Самолеты — экзотика, и у Харадзе нет еще даже автомобиля. А есть ишаки, но их тоже не хватает. Груженные стройматериалами, продуктами и ящиками инструментов, они тянутся по горным тропам. Харадзе возлагает на них большие надежды. Эти милые трудяги, ставшие почему-то символом глупости и упрямства, должны «поднять телескопы» на вершину Канобили, ближе к звездам и подальше от шумного курорта.

Сегодня все это кажется естественным и логичным. Полчаса — и вы въезжаете наверх по асфальтовому шоссе или за пять минут в вагончике канатной дороги. А в 30-х здесь не было даже тропы.

Иногда астрономов представляют людьми не от мира сего: и взоры и мысли их обращены к звездам, где уж тут смотреть себе под ноги. Те, кто так думает, заблуждаются: астрономия одна из самых земных наук. И не только потому, что без знания неба человек не смог бы открыть моря и континенты. Но также и оттого, что орудия познания вселенной имеют крепкие, земные корни: подзорные трубы, телескопы, радиоустановки, спутники — за каждым из них прогресс техники, своя эпоха. Пожалуй, астроном больше похож на альпиниста: прежде чем посмотреть вверх, он крепче опирается ногой о землю. Итак, Харадзе поднимал обсерваторию в гору. Вместе с рабочими строил на Канобили аробную дорогу, жарился под солнцем летом, а зимой грелся в бараке, положив на ночь под одеяло бутылку с горячей водой.

— Хозяин, принимай товар! — Это приехали аробщики из села Квабисхеви. Поработали, сгрузили известь.

— Итак, нам положено 7500 рублей.

— Почему так много?

— Ай-ай, хозяин, — артельщик прищурил плутоватые глаза, — ученый человек, а считать не умеешь: 500 пудов по 15 рублей...

— А вы взвешивали?

— А как же, конечно.

Харадзе замерил объем извести, прикинул вес, — получалось чуть ли не вдвое меньше. Артельщик получил расчет, покачал головой: да этот астроном рачителен, как крестьянин.

Стройку на горе окрестили шутливо, но ехидно — «ослиное гнездо». Харадзе за словом в карман не лез: ослов-то, оказывается, больше внизу, в долинах... Но шутил он незло, хоть и задиристо. Он обивал пороги канцелярий, доставая столь дефицитные тогда стройматериалы, телеги и платформы. Иногда уставший от его веселого упорства хозяйственник начинал объяснять:

— Не могу дать материал, товарищ дорогой, генацвале: завод строим, завод! Ну откроешь ты свою звезду на год позже... Неужели не понимаешь?

И Харадзе действительно не понимал — почему, когда создается промышленность, должна отставать наука, ведь она сама фундамент будущей техники?

Стройматериалы он в конце концов получал. Но обсерватория — это прежде всего инструменты. А каждый большой астрономический инструмент уникален не менее, чем скрипка Страдивариуса.

В приключенческих романах нужные вещи появляются просто. Какой-нибудь Робинзон на необитаемом острове вдруг находит сундук, который выбросило море. Харадзе жил в реальном мире. Но однажды в Москве на складе он обнаружил ящики, в существование которых поверить было никак невозможно! В них хранился новейший рефрактор Цейса, большой, уникальный, только что привезенный из-за границы. И это уж совершеннейшая фантастика — у телескопа даже не было хозяина!

У Харадзе от счастья забилось сердце. Но «астрономический остров», на котором обнаружился телескоп, был уже заселен учеными, и не одна обсерватория страны пожелала бы получить этот новенький инструмент. Чтобы решить его судьбу, была создана государственная комиссия во главе с М. И. Калининым. Докладывал старый большевик П. Г. Смидович. История и в самом деле была невероятной. Впервые знаменитая фирма «Цейс» изготовила столь мощный рефрактор для зарубежной обсерватории, его отгрузили в адрес Ростовского университета, но то ли не хватило средств на перевозку, то ли ростовчане не проявили упорства...

— Мы предлагаем установить телескоп в Абастумани, в первой нашей горной астрофизической обсерватории, — заявил Б. В. Нумеров.

— А почему не в Пулкове? — заинтересовался М И. Калинин.

И здесь кто-то из астрономов допустил оплошность: вместо того чтобы обрисовать условия для наблюдений в горах, он стал хаять дождливые равнины и даже сказал, что Пулково мокрое, гнилое место. Михаил Иванович вступился за горячо любимый им Ленинград. Судьба телескопа повисла на волоске. Но, выслушав специалистов, Калинин улыбнулся:

— Что ж, пожалуй, вы правы. Будем поднимать науку в гору. — И пожелал астрономам ясного неба.

К лету 1941 года Абастуманская обсерватория находилась в самом расцвете. Первый, 33-сантиметровый рефлектор поселился в сдвоенной башне. Большой рефрактор Цейса поставили в здании с подвижным полом. Харадзе с блеском защитил диссертацию. Его работы печатались в солидных научных изданиях. И вот война. Расколото мирное небо. Звезды закрыты тенями чужих самолетов.

В Абастумани рядом с телескопами стоят винтовки. Сигнал — и группа астрономов превращается в истребительный отряд. С севера рвется фашистская дивизия «Эдельвейс». Но обсерватория в Абастумани продолжает свою работу. «В то время, когда война заставила нас сократить ведущиеся с давних пор наблюдения, мы знакомимся с отчетами, сообщающими нам об интенсивной работе на горе Канобили». Это писали не астрономы объятой пламенем Европы, а их коллеги из далекой Америки, и удивление их можно понять.

— А мы твердо верили в победу и потому работали как могли лучше... — вспоминает Харадзе. — В нашем оптимизме было много наивного: только теперь, читая историю войны, я понимаю, сколь серьезным было тогдашнее положение. Конечно, и мы обратились к насущным, земным проблемам: начали изучать верхнюю атмосферу, что важно для борьбы с самолетами, а эвакуировавшийся к нам из Крыма академик А. Г. Шайн разработал спектральный анализ крови. И все-таки мы продолжали заниматься астрономией.

В это самое тяжелое для страны время Харадзе начинает главный труд своей жизни — «Каталог показателей 14 000 звезд».

Скупой на слова, вежливый и деликатный, Харадзе не любит блистать. Но на скольких известных теориях лежит отблеск работ, выполненных в Абастумани, и сколько пустых гипотез нашло здесь свой конец!

Он пришел в астрономию, когда в ней начались серьезные события. Вот уже несколько веков ученые знали: в мире есть только планеты и звезды. И вдруг открытие: оказывается, вся эта россыпь светил, именуемая Млечным Путем, всего лишь остров в бескрайней вселенной, одна галактика из целого сонма. Не успел мир привыкнуть к этому потрясающему открытию, как астрономы принесли новую весть: все эти галактики разлетаются, как сдутые парашютики одуванчика.

В астрономии назревала революция: вслед за ее Колумбами и Магелланами готовились в путь картографы и геодезисты. Но тут вспомнили предсказание В. Я. Струве (его работы по-новому осмыслили чуть ли не век спустя): рано составлять карты, мы живем как в тумане, космическое пространство вовсе не пустота, в нем столько диффузной материи, что из нее можно было бы слепить миллионы солнц!

Да, все так и было. Спектральный анализ межзвездной среды беспристрастно сообщал: да, материя там действительно существует, и она не движется вместе со звездами. Так вот почему часто не совпадали выполненные разными способами измерения расстояния до одних и тех же звезд — «туман» скрадывал расстояния, изменял видимые параметры светил!

Здесь было от чего прийти в отчаяние. Ведь астроном в отличие от географа не может пойти посмотреть, а что же там на самом деле. Обманывала сама межзвездная среда. Ее нельзя было удалить или изменить. Ее можно было только изучить. Этой труднейшей проблемой и занялся Харадзе.

Да, самые мощные телескопы были за океаном. Но у Харадзе были дерзость, упорство и задор. В принципе схема его мысли была, конечно, проста: солнце на закате кажется красным, свет прожектора краснеет, пройдя сквозь туман, значит, и видимый нами цвет звезды не обязательно таков, каков он на самом деле. А каков он есть? Вот это-то и следует определить, иначе мы ошибемся, измеряя расстояние до звезд, и наш космический остров — галактика — покажется нам вовсе не таким, каков он на самом деле.

Гершель завещал астрономам «наблюдать все, что светится». Харадзе занялся тем, что чаще невидимо. Гершель сравнивал астронома с наблюдателем, изучающим лес из его чащи. Харадзе прибавил: деревья эти как бы находятся в тумане. К двум извечным врагам астрономов — краткости человеческой жизни и беспредельности пространств — прибавился третий: межзвездная среда. Но нет преград, которые устояли бы перед силой разума.

Звезды, как известно, делятся на спектральные типы: цвета их изменяются от красного до голубого. Есть несколько признаков, по которым можно установить тип звезды. А затем сравнить его с тем, что мы видим в телескоп. Если цвет звезды не отвечает другим ее свойствам, то тут можно ожидать влияния межзвездной среды. Такова схема. Но только схема.

Во-первых, каждую звезду нужно сфотографировать через несколько светофильтров. Во-вторых, выделить узкие полоски спектра. Получается ни много ни мало десятки тысяч снимков и сотни тысяч измерений. А теперь представим, что делалось это в 40—50-е годы, то есть тогда, когда расчеты не велись еще на ЭВМ.

Но если бы дело было только в расчетах! Тип звезд далеко не всегда известен. Но и этого мало. Сама галактическая среда не сплошная, а клочковатая, есть там и облака и прояснения, но — где что — увидеть не всегда можно: на одних участках нет звезд, на других «галактические облака» сгущаются настолько, что абсолютно закрывают, например, такой мощный источник света, как ядро галактики.

К каким только ухищрениям не прибегают астрономы в Абастумани, чтобы просветить кромешную тьму, скрадывающую строение нашей Галактики! Они изучают даже поглощение света, идущего от других галактик. Присматриваются, как со средой там, на иных островах вселенной. Напомню: астроном, изучающий строение нашей Галактики, подобен человеку, изучающему топографию леса, стоя посреди чащи, да еще эта чаща подернута туманом!

И Харадзе пишет: «Астроном, исследующий Галактику, не может освободиться от мечты, несбыточной даже в наш век быстрого развития космонавтики, — удалиться от нашей Галактики на несколько сот тысяч световых лет и оттуда взглянуть на нее — это сразу пролило бы свет на многие тайны структуры Галактики».

Да, масштабно мечтают ученые... И Харадзе нетрудно понять. Не сегодня-завтра человек ступит на Марс и Венеру, и многие гипотезы планетологов будут отвергнуты или перейдут в ранг теорий. А звездные астрономы — узнают ли они когда-нибудь, как выглядит ядро Галактики, и смогут ли когда-нибудь увидеть ее со стороны?

Харадзе руководит атакой на звезды, он председатель КЗА — Комиссии звездной астрономии Астросовета АН СССР. И когда однажды он получил телеграмму, где это сокращение было расшифровано как «председателю колхоза», он невольно улыбнулся: работать на звездном поле приходится так же упорно, как и на колхозном.

Рассказывают, что Харадзе строгий и даже неистовый председатель. Прибыв в любую точку мира, он сразу же звонит в Абастумани. И поднявшись к себе на Канобили, он сохраняет связь со многими обсерваториями мира. Два раза в неделю с завидной точностью машина его курсирует из обсерватории в Тбилиси и обратно. Но, указывая свой адрес, он пишет неизменно — Абастумани. Астроном должен жить там, где его работа, — здесь он неумолим. Сотруднику нужна квартира? Он предоставит ее, но на Канобили, а не в Тбилиси. Необходимо кому-нибудь чаще ездить в столицу? Здесь Харадзе навстречу не пойдет.

Рассказывают, что некогда у него в обсерватории были собаки. Он спускал их на ночь во время наблюдений: астрономам не к чему слоняться между корпусами. Ученые шутили: нет Харадзе — привязаны собаки, он в обсерватории — не можем передвигаться мы. Но это дружеская, незлобная шутка. Потому что прежде всего в Харадзе чувствуется не начальник, а товарищ. И когда он не спит ночами в Абастумани, готовый прийти на помощь любому наблюдателю, и когда он просит звонить ему в Тбилиси даже ночью, говоря, что у астронома нет особой рабочей части суток. И когда, ненадолго освободившись от забот, превращается в веселого и заботливого товарища своих многочисленных сотрудников. А работают с ним, как правило, всю жизнь. Это интересно, хоть и нелегко, и тот, кто, не выдержав, уходит, обычно возвращается в Абастумани.

Харадзе — профессор Тбилисского университета, основатель и руководитель кафедры астрономии. В каждом талантливом студенте ему видится будущий сотрудник Абастуманской обсерватории, продолжатель его дела. Но до чего же трудно воспитать настоящего астронома! Это математикам достаточно доски и мела, физики и химики могут учиться в обычных университетских лабораториях. Астроному нужна обсерватория, не учебная — настоящая. Но кто же даст вузу настоящие телескопы?

Однажды, находясь за рубежом, Харадзе прислал в адрес ректора такую телеграмму: «Не возражаете ли вы против приобретения оборудования обсерватории для студентов?» Ректор ответил: «Не возражаю». Думал ли он, что в университет прибудет настоящий телескоп, плата за который ляжет бременем на вузовский бюджет?

Пожалуй, больше всего Харадзе не любит вопроса: а зачем человеку Галактика, звезды? А для чего Колумб плыл к земле, где «люди ходили вниз головой»? А зачем нам холодная Луна или удушливая Венера? Он знает, вселенная богаче того, что можно представить. Он верит старику Бэкону, что знание всегда сила, а значит, добывать его — счастье.

А. Самойлов, наш спец. корр.

Абастумани — Тбилиси — Москва

 

Урок перевала Донглок

После того как я побывал в десятках разрушенных городов, увидел скелеты мостов, проехал по изрытым бомбами дорогам, с обеих сторон которых тянулись нескончаемые поля, залитые водой, после всего этого долгого пути по Вьетнаму я спросил себя: что за люди они, эти вьетнамцы? Кто они, способные вынести, кажется, все и не побежденные ни разу в истории никаким врагом.

Конечно же, не я первый задался этим вопросом. Тысячи раз писали уже о героизме вьетнамцев, об их упорстве, патриотизме и решимости. И все это правда. Но, в конце концов, как ни велик героизм, одним им ничего не объяснишь. Ведь для того, чтобы противостоять тому немыслимому изобилию совершеннейшей военной техники, которую двинули на Вьетнам американцы, одного героизма мало.

Вьетнамская эпопея не знает себе равных. Ее невозможно назвать обычной войной, которую рано или поздно может решить математическое уравнение расстановки сил. Вьетнамцы воюют с небольшим перерывом почти тридцать лет, причем с нормальной военной точки зрения они всегда были более слабой стороной в войне. До мира во Вьетнаме пока еще далеко. Но абсолютно очевидно, что американцам никогда не удастся выиграть эту войну, и это равнозначно для них поражению, подобного которому не бывало еще за всю историю Соединенных Штатов.

Те из нас, поляков, кто пережил оккупацию, помнят, как тяжко пришлось тогда, в 39-м и позднее, тем, кто не сумел приспособиться к новым, военным условиям, кто не смог перестроить свою психику. Ведь то, что нормально в мирное время, становится зачастую смертельно опасным в пору войны. Сколько людей погибло в те годы только из-за того, что мыслили категориями ушедшего мирного времени!

Шофер-вьетнамец, где бы ему ни довелось ехать, останавливает свою машину под деревом, только под деревом. Совершенно автоматически, по привычке. Крестьяне не носят одежды из яркой материи. Когда-то, в дни первых регулярных налетов, яркая одежда была запрещена официально. Теперь это осталось, вошло в привычку. Такие детали сразу бросаются в глаза и западают в память, потому что через них начинаешь понимать, как глубоко изменила война весь образ жизни вьетнамцев. Когда во Вьетнаме наступит мир, людям трудно будет привыкнуть к спокойной жизни. Ведь подрастает уже третье поколение людей, содержанием жизни которых была и есть война. Война, требующая отдачи без остатка. Победы вьетнамцев в ней — это прежде всего победы мысли над силой, духа над техникой. В этом, мне кажется, и проявилась одна из наиболее сильных сторон вьетнамского характера, и о ней мне хотелось бы рассказать подробнее.

Вьетнамцы — несравненные аналитики войны, точные ее калькуляторы; они чутко улавливают мельчайшие колебания ее баланса. Дебет-кредит, если пользоваться бухгалтерским языком. Дебет-кредит, и все, что в дебете противника, может быть записано в наш кредит. Даже его непомерная сила. С максимальной отдачей вьетнамцы научились использовать ту негибкость мышления, которую способны привить своим питомцам лишь лучшие военные академии; ту шаблонность действий, которая вырабатывается у военных специалистов долгими годами работы в штабе. И не просто в штабе, а в штабе огромной мощной армии. Такой, как армия Соединенных Штатов Америки.

Наверное, яснее всего я понял это тем летним утром, когда мы выехали в горы, к перевалу Донглок. Дорога виляла среди рисовых полей, пересекала бамбуковые деревушки. Люди, копошившиеся по колено в воде, распрямляли на минуту спину, провожая нас взглядом. Потом кончились деревни, поля, и с каждым километром в гору местность становилась все пустыннее. Это было странное ощущение, потому что я знал до сих пор другой Вьетнам — равнину, побережье. Обилие снующих, спешащих, все время чем-то занятых людей напоминает там муравейник. Катят в разные стороны велосипедисты, танцующей походкой проходят вереницы женщин с бамбуковыми коромыслами... А в горах совсем пусто. Зелень молодого риса сменили красно-желтые каменистые пространства, покрытые кое-где травой. Машину то и дело сильно подбрасывает, собственно, сама дорога — это свежезасыпанные воронки от бомб. Слева от дороги громоздятся горы, бесформенные в утреннем тумане, справа плоская равнина, полого вздымаясь, тянется к длинному хребту.

Два года здесь, на перевале Донглок, не было ни дня, ни ночи без бомбежек. Днем тучи дыма закрывали солнце, а ночью темноту разгонял огонь пожаров. Дело в том, что перевал Донглок, образно говоря, и есть тот гвоздь, на котором висит американская концепция стратегических бомбардировок. Вьетнамцы называют перевал «перекрестком бомб». Это и вправду перекресток: здесь пересекаются дороги, и отсюда одна из них, перевалив через горный хребет, что справа от нас, идет дальше — на юг. От нее отделяется еще одна дорога — на юго-восток. Если закупорить перекресток, немедленно окажутся заблокированы самые удобные, самые необходимые для воюющей страны пути. Конечно, есть и другие дороги, но они много длиннее и труднее.

А потому на всех картах — и той, что висит в разместившемся на авианосце штабе 7-го флота, и той, что в штабе командующего под Сайгоном, и в гавайской штаб-квартире главного командования американских вооруженных сил на Тихом океане, и в пятиугольном здании на берегу реки Потомак в Вашингтоне — перевал Донглок обозначен особой пометкой «top priority» — «объект первостепенного значения».

Мы выходим из машины и по некрутому склону взбираемся на гребень хребта. Вокруг абсолютная тишина, даже птиц не слышно, лишь шаркают о камни подошвы наших ботинок. Насколько хватает взор, нет ни дерева, даже трава не растет тут, и ничто не скрывает искореженную, изрытую, бомбами перепаханную красную землю. На самом гребне высится бело-красный, сложенный из кирпича обелиск, на котором что-то написано бронзовой краской. Это памятник павшим на самом перевале Донглок и на ведущих к нему дорогах. Бомбы настолько выщербили гребень, что его чернеющий силуэт на фоне неба напоминает пилу с неровными зубьями. Наши спутники-вьетнамцы говорят, что раньше подъем на хребет был потруднее, ибо и сам хребет был много выше и круче; бомбы срыли его до половины.

Дорога идет по склону параллельно гребню, на каждом шагу мы спотыкаемся о торчащее из земли железо. Земля буквально нашпигована осколками. Нужно в оба смотреть под ноги, ибо осколки, острые как бритва, способны легко пропороть толстую ботиночную подошву. На самом краю огромной воронки прижался к подножию горы еще один памятник, чуть поменьше и поскромнее, чем тот, на хребте. Здесь погибли десять девушек — целая ремонтная бригада. Бомба «накрыла» их очень точно, не осталось даже следа. Воронка у подножия — общая могила всех десятерых.

Несколько лет назад мне довелось побывать в Вердене. Там, неподалеку от форта Дюамон, мне показали известный всему миру «окоп со штыками». Бетонная крыша защищает от непогоды заваленную землей траншею. Шквальный огонь немецкой артиллерии в один миг засыпал в траншее приготовившийся к атаке французский пехотный взвод. Пятьдесят пять лет спустя из земли еще торчат штыки, примкнутые к карабинам; их все сжимают в руках готовые к атаке солдаты, которых опередила смерть. От десяти девушек с перевала Донглок не осталось ничего, только этот памятник. Память возвращает меня на поле битвы в далекой Франции, на мертвое, отравленное, погибшее поле, где до сих пор находят в земле неразорвавшиеся снаряды. Здесь такая же мертвая земля, но только там полвека назад залегли в окопах друг против друга две вооруженные до зубов армии. Здесь, на Донглоке, вооруженные силы ограничивались отделением ПВО. Здесь работали трудовые батальоны.

В нагромождении земли и камней не сразу различаешь саму дорогу через Донглок, ибо она представляет собой не что иное, как насыпь из красной земли, петляющую среди бомбовых воронок и ям. Машина движется по ней с трудом; с обеих сторон дороги орудуют лопатами и тачками женщины. Скрупулезные вьетнамцы сообщают нам, что на Донглок сброшено сорок три тысячи бомб. В день здесь бывало до десяти налетов; бомбардировщики прилетали группами по десять-двенадцать самолетов. Бомбежки продолжались непрерывно — с рассвета до заката. Бомбы шариковые, бомбы, начиненные стрелами, бомбы крутящиеся, бомбы зажигательные, бомбы осколочные, бомбы замедленного действия и бог весть еще какие бомбы. Ремонтные бригады выходили на работу только ночью, но и тогда прилетали американские самолеты. Они сбрасывали мощные светильники на парашютах и, осветив перевал, принимались методично осыпать его шариковыми бомбами. Другие самолеты кидали бомбы замедленного действия. Днем вьетнамцы разыскивали места, где залегли эти бомбы, и обезвреживали их. Ночью это было невозможно.

Девушка по имени Ла Тхи Там четыре года занималась наблюдением за бомбами. Ее обязанности были несложны: заметив падающую бомбу, она должна была тут же обозначить место ее падения флажками. Представьте себе эту работу: сотни, тысячи раз бежать к бомбе, которая может взорваться в любой момент: и тут же, и через две минуты, и через час. И так четыре года подряд, без передышки, без выходных.

Четыре года подряд каждый день дорогу приводили в порядок. Работа не утихала ни на день, дорога жила. Но для этого каждую ночь приходилось начинать сначала.

Глядя на чудовищное нагромождение камней и глины, начиненное осколками, никак не можешь уйти от вопроса: зачем все это нужно? Что за упрямство заставляет вьетнамцев бороться за этот ад? Разве не ясно, что через перевал можно пропустить не больше чем полтора десятка грузовиков в неделю? Всего полтора десятка, да и то не каждую неделю.

Кому в Европе не доводилось слышать о фанатизме азиатов, об их фатализме, презрении к жизни? И вот Донглок. Здесь, на перевале, начинаешь понимать пустоту и бессмысленность этих теорий, ибо тупое, отчаянное упрямство проявляли здесь именно американцы. Вьетнамцы же противопоставили ему расчет, проницательность, изобретательность.

Вьетнамцы, которые ездили с нами, подчеркивали, что поток грузов ни на день не прекращался. Это, несомненно, предмет их гордости. Но на перевале Донглок речь шла не только об этом; дело не в тех нескольких десятках грузовиков, которым в течение месяца удавалось пробраться через перевал. Для вьетнамского командования Донглок имел совсем другой смысл. Основной поток грузов давно не идет через перевал. Ибо мешанина камней, глины и бомб, именуемая Донглоком, превратилась в действительности в огромную ловушку, расставленную вьетнамцами для американской авиации. Усердие, с которым вьетнамцы восстанавливали дорогу, утверждало американское командование в том, что Донглок — объект первостепенного значения — должен быть надежно заблокирован на недели, месяцы, годы. Шло время, американцы неустанно крушили бомбами перевал, не замечая, что все прочнее и прочнее приковывают себя к Донглоку. Донглок требовал все больше и больше машин, боеприпасов, пилотов.

На этом и строился расчет вьетнамцев. Пусть враг сильнее, надо уметь так направить его удары, чтобы они пришлись на пустое место, чтобы враг бесплодно растрачивал свою силу. Пусть он затратит сорок три тысячи бомб на то, чтобы уменьшить высоту горного хребта вдвое. Пусть фарширует своими шариками, стрелами и любым другим содержимым бомб склоны гор. Пусть сверхзвуковые самолеты — последнее слово современной техники — долбят придорожные камни.

Несколько ремонтных бригад «изъяли» из боевых действий самолеты, по крайней мере, с трех американских авианосцев. И не только самолеты, но и штабистов, инженеров, радары, компьютеры... Они не могли выполнять никаких других заданий, потому что («top priority»!) прикованы были к перевалу Донглок. Две-три сотни людей — десяток мужчин, остальные женщины — сражались с воздушной армадой...

Оборона Донглока требовала упорства и героизма, постоянного, растянувшегося на годы героизма. Плюс лопаты, тачки да корзины на бамбуковых коромыслах — вот и все оборудование, вступившее на перевале Донглок в единоборство с электроникой и победившее ее...

У вьетнамцев разное оружие — от ракет до заостренных бамбуковых колышков. Они одинаково умеют пользоваться и тем и другим. Для них не существует застывших правил, которые нельзя нарушать; их военная наука лишена догм.

Были построены двенадцать объездов, чтобы не пользоваться дорогой номер один — дорогой через Донглок. Двенадцать объездов — и притом в кратчайший срок... А ведь во Вьетнаме все пока делают вручную. Даже камни для дорог дробят молотками. Но поток грузов не должен был останавливаться ни на день. Чтобы ввести воздушную разведку в заблуждение, прорубили в джунглях хорошо заметные с воздуха, но не ведущие никуда дороги. Где можно, грузы перевозили по рекам. А больше тащили на себе. Приходилось переносить грузы на спине по пятьдесят-шестьдесят километров. Тысячи носильщиков шли по всем путям, которые только ведут через джунгли, по обходным дорогам, тропам, тропинкам. А с неба обрушивались каждый день на дорогу номер один огненные ливни, бесплодные и бессмысленные.

Бывало, что вместо бомб летели с неба листовки, транзисторные приемники, авторучки и шоколад. Это значило, что в дело вступили специалисты по психологической войне. Следом за «подарками» падали вновь шариковые бомбы, зажигательные бомбы, бомбы, начиненные стрелами...

Меньше всего мне хотелось бы, чтобы в моем рассказе слишком громко звучали нотки триумфа, хотя, возможно, они и были бы оправданны. Мне кажется, что эти ноты были бы по меньшей мере неуместны, ибо трудно ликовать, когда перед глазами стоит страна, опустошенная войной, а война эта продолжается, и конца ей не видно.

Смысл и значение каждой войны раскрываются полностью лишь во время мира, который наступает после нее. Мы не можем пока сказать точно, когда наступит мир. во Вьетнаме. Зато мы точно знаем, что Вьетнам не проиграет этой войны, как не проиграл ни одной войны за всю свою историю.

Меня в этом убедили люди, которые каждую ночь приводили в порядок разрушенную тысячами бомб дорогу через перевал Донглок.

Казимеж Дзевановский, польский журналист

Перевел с польского Л. Ольгин

 

Роберт Тронсон. Будни контрразведчика

Окончание. Начало в №№ 1—4

Часть третья

Помощник комиссара полиции города Лондона, ведающий кадрами, выключил у себя в кабинете радио и зевнул. Он всегда по вторникам работал допоздна, но не потому, что так повелевал служебный долг, просто в этот вечер его жена не ходила на курсы.

— Что у нас осталось еще? — спросил он молодого инспектора с мрачным лицом. Тому вовсе не улыбалось сидеть в Скотланд-Ярде весь вечер.

— Опять этот чертов сержант Уорт из Твикенема никому не дает покоя. — Он протянул начальнику длинное заявление.

— Уорт? Фамилия знакомая. Это не он ли постоянно впутывается в какие-то истории с ребятами из ведомства «плаща и кинжала»?

— Он самый. Но сейчас он жалуется, что они его преследуют. И грозит написать министру внутренних дел, если мы не примем меры.

— Гм... Трудное дело. — Помощник комиссара в раздумье запыхтел трубкой. Он гордился тем, что всегда умело решал вопросы, связанные с «трудными» полицейскими, вроде Уорта. И сейчас он вдруг довольно усмехнулся.

— Есть! В Особом управлении скоро откроется вакансия. Прекрасно! Если Уорт не может с ними управиться, пусть переходит к ним работать. И он наложил на заявление соответствующую резолюцию.

1. Полет к Олимпу

Рональд Бейтс не привык странствовать по свету. Он с завистью поглядывал на своих спутников — тем, видно, путешествия были не в диковинку. Рональд же минуты не мог посидеть спокойно. Он беспрерывно щелкал выключателем лампы над своим креслом, обследовал содержимое кармана на обивке (там оказались гигиенические пакеты и маршрут полета) и даже заполнил вопросник авиакомпании, похвалив надменных стюардесс, перед которыми отчаянно робел. Но после трех часов полета Рональд стал томиться, и ему в голову снова полезли назойливые мысли.

«Q» оказался совсем молодым, высокого роста, тощим, как скелет. Говорил он тоном, не допускающим возражений, с изысканным акцентом выпускника привилегированного университета. — Мне разве не полагается... ну хотя бы револьвер? — отважился попросить Рональд, когда беседа подходила к концу.

— Это еще зачем? Вы что, на дядю Сэма работаете? Я вообще не понимаю, зачем вас ко мне направили, вы не по моей части. Но эта гадюка Лавлейс считает, что вам в Афинах понадобится помощь. И я дал задание одному нашему агенту связаться с вами. Его фамилия — Димитриос. Его крыша — сеть оздоровительных спортклубов, он там управляющий. А вы — коммивояжер компании по производству спортивного инвентаря.

Затем Рональд получил: 1) легенду — ее нужно было выучить наизусть и уничтожить; 2) паспорт и билет первого класса до Афин и обратно, и то и другое на имя Ричарда Барсетта; 3) кодовый знак — Х08; 4) портфель, набитый рекламными каталогами; 5) квитанцию на номер, заказанный для него в афинском отеле «Тумбергер»...

Револьвер он все-таки себе раздобыл. Уязвленный саркастическими замечаниями «Q», Рональд отправился в Сохо, в грязную пивную, где Мак-Ниш однажды потчевал его крепким виски.

— Тебе нужна пушка, Рон? — Джок даже не спросил зачем. — Выкладывай пятьдесят монет, и я погляжу, что можно сделать.

Джок скоро вернулся с пистолетом, завернутым в газетный лист.

Дома, к своему великому негодованию, Рональд узнал в «пушке» револьвер 32-го калибра из арсенала Отдела наблюдения за иностранцами.

Теперь встал вопрос, как носить оружие. Кобуры, которую надевают через плечо под пиджак и носят под мышкой, у Рональда не было. В кармане пистолет слишком заметен. Наконец, вспомнив читанную однажды книгу, Рональд приладил пистолет под брюки пониже колена и туго примотал к ноге лейкопластырем.

Рональд потянулся (пистолет при этом впился ему в ногу) и в который раз принялся разглядывать своих попутчиков.

Двое (они летели вместе) особенно привлекали его внимание. Чем дольше он на них смотрел, тем очевиднее ему становилось, что это тоже тайные агенты. Высокие, элегантные, искушенные путешественники в отлично отутюженных (не то что у Рональда) костюмах. Один из них смутно напоминал Шона Коннери, другой слегка походил на Патрика Мак-Гуна (Знаменитые киноактеры: созданные ими образы тайных агентов во многом влияют на поведение профессиональных разведчиков (Прим. автора). Шон Коннери играет Джеймса Бонда в фильмах по романам И. Флеминга (Прим. перев.).). Стоило им улыбнуться — и надменные стюардессы из кожи вон лезли, чтобы им угодить. Это особенно бесило Рональда. Он бросил на двух джентльменов презрительный взгляд (чего они не заметили) и с вызывающим видом надел темные очки — он думал, что так, пожалуй, сойдет за киноактера, путешествующего инкогнито.

— Леди и джентльмены! Мы приближаемся к Афинам. Просьба застегнуть ремни и не курить, — приказал строгий женский голос.

Самолет покатился по дорожке и остановился. Рональд, слегка прихрамывая — мешал тяжелый пистолет, — спустился по трапу. Сейчас ему в лицо дохнет теплом лунная эгейская ночь.

Но в Афинах лил холодный проливной дождь.

Стоя в растерянности посреди своих чемоданов, Рональд пытался вспомнить, как по-гречески «такси», и очень удивился, когда к нему подъехала машина.

— Отель «Тумбергер», — прошептал он неуверенно шоферу.

Таксист смотрел на него в полном недоумении.

— Разрешите помочь? — Это был джентльмен, который слегка походил на Патрика Мак-Гуна. Он нагнулся к шоферу и отчетливо произнес: — «Томбаггер».

Таксист сразу понял, и Рональд, сконфуженно поблагодарив незнакомца, полез в машину. Что-то тяжело стукнулось о землю.

— Извините, пожалуйста, — человек, смутно напоминавший Шона Коннери, просунул голову в окно машины и вручил Рональду его пистолет. — Кажется, это вы уронили?

Рональда разбудил телефон.

— Мистер Барсетт? — шепеляво спросили в трубке.

— Вы не туда попали. Моя фамилия Бейтс.

— Мистер Ричард Барсетт, — настаивал шепелявый. — С вами говорит мистер Димитриос.

Страшная действительность обрушилась на Рональда, над ним словно захлопнули крышку гроба.

— Извините, — произнес он, запинаясь. — Да, это я, Барсетт.

— Я хотел бы с вами увидеться. Я буду у вас в девять.

Рональд посмотрел на часы. До прихода Димитриоса — десять минут. Он еле успевает побриться и одеться. И когда он завязывал галстук, раздался стук в дверь.

Но это был не Димитриос. Официант вкатил в комнату сервировочный столик.

— Ваш завтрак, сэр.

Рональд вроде бы не заказывал завтрака, но ничего, так будет даже лучше. Кофе и гренки прибавят ему храбрости в беседе со связным. Необходимо исправить впечатление, которое могло сложиться у Димитриоса после телефонного разговора. Надо предстать перед ним хладнокровным опытным агентом, как те двое в самолете. Он оглядел комнату. Кровать не застелена, вот что плохо... Но времени все равно не остается. Пистолет не влезает в карман, надо спрятать его в простынях.

Рональд надел темные очки, вышел на балкон со стаканом апельсинового сока в руке и принял картинную позу — совсем как персонаж из великосветской пьесы перед началом действия.

Димитриос появился в одиннадцатом часу. Рональд закоченел на балконе, зубы у него стучали, от холода он потерял дар речи. И первые слова принадлежали Димитриосу.

— Вы — сидячая мишень. Сейчас же идите в комнату, — прошипел тот.

Рональд повиновался, досадуя, что опять свалял дурака.

Димитриос первым делом закрыл окна и задернул портьеры. Он оказался совсем не таким, каким его представлял себе Рональд. Низенький, лысеющий толстяк под пятьдесят, в прошлом, наверно, красавчик, ничего зловещего во внешности. Связник нежно улыбнулся и протянул Рональду свою визитную карточку, нацарапав на ней «Q711». Рональд в ответ, как ему было велено, там же написал «Х08». Димитриос взглянул на кодовый знак и сжег карточку. Затем внимательно оглядел номер, сунул руку в вазу с цветами и, словно фокусник, вытащил крошечный магнитофон.

— Видали? Нужно соблюдать предельную осторожность. Афины кишмя кишат шпионами. — И раздавил аппаратик каблуком. — Ваш Кассагалис неуловим. Мы не сумели выяснить, кто он такой. Однако от него получен сигнал через хозяйку дома на улице Леопосси (адрес вам дал «Косматый»). Кассагалис ждет вас одного сегодня в одиннадцать утра. Мне пора, а вы постарайтесь быть там ровно в одиннадцать. За Кассагалисом, по-видимому, следят. Он не станет ждать.

В кафе отеля «Тумбергер» перед Рональдом поставили какое-то несъедобное блюдо. Он не хотел есть и, чтобы отвлечься от тягостных мыслей, развернул местную газету, выходившую на весьма сомнительном английском языке. Его внимание привлекла маленькая заметка в самом низу страницы.

Под заголовком «Убийство африканского президента, прибывшего в Англию с государственным визитом» сообщалось:

«Высокий гость и почти все сопровождавшие его лица убиты в отеле «Кларидж» в Лондоне противотанковым снарядом, влетевшим в апартаменты президента через окно...»

— Мистер Барсетт, вас ждет машина, — провозгласил швейцар в ливрее, и Рональд лишь через несколько дней нашел время подумать над удивительным газетным сообщением.

Рональд доехал до площади Омония, пересел там на метро и вышел на станции «Монастираки».

Монастираки — блошиный рынок. Лавки и лавчонки образуют на нем улочки и тупики. Рональда тянули во все стороны, навязывали ему старую аттическую бронзу, предлагали почистить башмаки. Он спросил дорогу на улицу Леопосси, нашлись добровольные толмачи, и в мгновение ока вокруг Рональда собралась толпа. Греки — сердечный народ, и вся толпа жаждала оказать помощь заблудившемуся чужестранцу. Разгорелся спор, какой дорогой лучше идти, самые неистовые затеяли драку...

Двадцать минут двенадцатого! Обливаясь потом, Рональд пробивался вперед по нескончаемым переулкам, которые нельзя было отличить один от другого. Человек пятьдесят ретивых помощников не отставали ни на шаг, спор и крики не затихали. Наконец Рональда подтолкнули к маленькому дому.

— Спасибо. А теперь вы можете идти. Вы очень любезны, но меня ждут здесь одного.

Слова эти не возымели действия. Проделав с Рональдом столь долгий путь, его свита решила ждать до конца. С душевным трепетом Рональд постучал в дверь. Ему открыла косоглазая приземистая женщина с густой черной бородой.

— Кирос Кассагалис, — неуверенно произнес Рональд.

Доброжелатели громким нестройным хором, как в древних греческих трагедиях, повторили имя. Женщина, казалось, поняла.

— Ochi, — сказала она в ответ.

Слово прозвучало как «о"кэй» (Как это ни странно, по-гречески оно означает «нет» (Прим. автора).) , и Рональд, оттолкнув хозяйку, бросился в дом. На ходу он потянулся за пистолетом и с ужасом вспомнил, что оставил его на постели в номере...

Женщина закричала ему вслед. По ее тону было ясно, что Рональд здесь — незваный гость. Но он не мог терять времени на объяснения. Он помчался по лестнице. Косоглазая не отставала, колотя Рональда метлой по спине. Снизу доносился возмущенный гомон — похоже, бывшие друзья не одобряли его действий.

Рональд ворвался на чердак и закрыл на засов дверь. На чердаке недавно кто-то был — валялись окурки, грязная мужская сорочка... Женщина вопила под дверью. Надо убираться, как бы она не вызвала полицию. За окном вилась по стене виноградная лоза. По ней можно спуститься во двор и сбежать. Рональд перекинул ноги через подоконник и вдруг заметил надпись на грязном стекле: «Х08. Бегите. Звоните 027—165. К». Разглядывать надпись повнимательнее Рональду было некогда.

Рональд укрылся в маленьком кафе неподалеку и с жадностью глотал сладкий и терпкий турецкий кофе. Костюм у него был изорван, измазан, в волосах, словно у Диониса, застряли виноградные листья...

После второй чашки Рональд немного успокоился, подошел к стойке, набрал номер 027—165 и почти сразу услышал приятный мужской голос.

— Кирос Кассагалис, — сказал Рональд.

— Ne, — вежливо ответил голос. Ответ, несомненно, был отрицательный (Однако по-гречески это означает «да» (Прим. автора).).

— Извините, — Рональд уныло повесил трубку.

Он заметил часы над стойкой — две минуты двенадцатого. Почему же на его часах две минуты первого? И все неожиданно встало на свои места. Накануне вечером в самолете, когда все ставили часы по афинскому времени, Рональд от волнения напутал и перевел свои на час вперед. Теперь ясно, почему Димитриос утром опоздал и почему Кассагалиса не было в том доме. Нужно вернуться туда, Кассагалис, наверно, ждет. Преисполнившись надежды, Рональд стал осторожно красться назад к калитке в заборе, через которую он убежал. В пять минут двенадцатого Рональд был на месте. Как теперь снова пробраться в дом, обманув бдительность хозяйки? И вдруг раздался оглушительный взрыв. Дом медленно осел и развалился, поднялось густое облако пыли, на дорогу посыпались камни и обломки.

У Рональда душа ушла в пятки — бомба предназначалась ему и, очевидно, Кассагалису. Шатаясь, Рональд побрел назад в кафе и там хрипло попросил: «Ouzo!» Это греческое слово он знал хорошо.

«Ouzo» — приятный, мягкий напиток. По вкусу он напомнил Рональду анисовые леденцы, излюбленное лакомство его детства. Рональд проглотил подряд шесть рюмок. Хозяин восхитился, но сделал ему знак, что хватит.

— Весь «ouzo» Греции не зальет моего горя, — еле ворочая языком, пожаловался Рональд. И вдруг отчетливо понял, что может легко и просто положить конец всем бедам. Нужно вернуться в отель, собрать вещи, взять билет на самолет и домой — в Лондон, на Кенгуру-Вэлли, в свою конуру, единственное место, где он чувствует себя в безопасности. Рональд хватил еще несколько рюмок в честь этого мудрого решения и покинул кафе.

Участливые посетители подсадили его в такси — за три часа, проведенные в кафе, Рональд со многими подружился. Греки любят чудаков, и этот растерянный и прибитый, весь в пыли и грязи молодой человек, который то плакал, то смеялся, вызвал всеобщее сочувствие.

В отеле «Тумбергер», однако, чудаки были не в почете. И когда Рональд свалился посреди шикарного людного вестибюля и, свернувшись калачиком, заснул в трогательно-детской позе, никто не выразил желания ему помочь.

Портье позвал коридорных. Они подобрали спящего и отнесли в лифт. Поднявшись на восьмой этаж, они отволокли Рональда к дверям его номера. Один поддерживал бесчувственного постояльца, другой отпирал дверь.

В комнате, притаившись за портьерами, ждал убийца...

Он выстрелил три раза и попал в коридорного, который держал Рональда; оба рухнули на пол. Второй коридорный пустился бежать, но и его настигла пуля. Убийца втащил труп в комнату, швырнул его на два других тела, выбрался из номера, захлопнул дверь и покинул отель через служебный выход.

2. Среди мертвых

Неподалеку, в старомодной, но тоже роскошной гостинице, командор Солт принимал душ, распевая одну из трех известных ему песен. Он был чрезвычайно доволен собой.

Агенты службы внутренней безопасности, которые носились за Рональдом по Лондону, как гончие псы, остались в аэропорту не солоно хлебавши. И лишь командор удержал след. Ни один из отделов не имел права посылать своих сотрудников за границу, но бравый командор через товарищей по оружию, полупьяных морских волков, получил два места на военном транспортном самолете до Кипра. Там на английской базе он разыскал собутыльников своей юности, и его отправили на торпедном катере в Пирей. Оттуда полчаса на такси... и вот цел и невредим он в Афинах.

Командор закрыл воду.

— Собирайся, Киска! — закричал он. — Нам пора.

Измученная путешествием, Джина (Скромница, Киска) жалобно застонала в ответ. Солт взял ее с собой как для собственного удовольствия, так и для пользы дела. Быть может, ее придется подключить, чтобы выудить у Рональда нужную информацию. Правда, сейчас, судя по ее виду, Киска не годилась ни для того, ни для другого.

— Держись, старушка, — приказал командор и, сев на кровать, взял телефонную трубку. — Соедините меня с английским посольством.

Чиновник посольства сообщил ему, что морским атташе в Афинах является капитан Горацио Снаппер. Командор пришел в восторг.

— Передайте ему, что в гостинице «Гранд Бретань» Берти Солт ждет его звонка.

На другом конце великолепного бульвара, именуемого проспект короля Константина, Рональду Бейтсу снилась Скромница. Он нежно обнял ее во сне... и пробудился.

Его охватил слепой всепожирающий ужас, от которого помутилось сознание. Он с трудом выбрался из-под теплых трупов. Одежда его насквозь пропиталась кровью. Рональду опять стало дурно. К горлу подступила тошнота. Он долго мылся, оттирая кровь щеткой, и переоделся в другой костюм. Ужас постепенно сменился потусторонним безразличием. Рональд тупо взирал на леденящую душу сцену и думал: «Мне нужна помощь, иначе конец».

Он позвонил Димитриосу. Никто не ответил.

«Английское посольство», — подумал было Рональд, но он знал, как печальна участь тайного агента — собственная страна должна отречься от него...

И вдруг ему вспомнилась надпись на грязном оконном стекле: «Х08. Бегите...» Кассагалис, кто бы он ни был, наверное, знал про бомбу и хотел предупредить его. Рональд снова взял трубку. «Соедините меня с номером 027—165». Наплевать на языковой барьер — телефонистка отеля переведет, если надо. Его соединили. В трубке раздался голос:

— Кассагалис слушает. Рональд облегченно вздохнул.

— Х08, — сказал он.

— Я ждал вашего звонка. Я встречусь с вами в «Американском баре» в восемь. Ясно? — И телефон замолчал.

Рональд причесался, переступил через мертвые тела и вышел из номера. Он покинул отель, как и убийца, через служебный выход.

Командор Солт и капитан Горацио Снаппер прогуливались по саду английского посольства. Солт объяснил Снапперу, что его интересует. Капитан послал на разведку младшего офицера. Через некоторое время тот вернулся и вручил шефу листок бумаги.

— Ага, — сказал Снаппер, пробежав листок глазами. — Твой паренек, кажется, остановился в отеле «Тумбергер» под именем Ричарда Барсетта.

— Да, это он. Те же инициалы — Р. Б.

— В 15.35 он говорил по телефону. Вот смотри, — и морской атташе показал командору запись разговора с Кассагалисом.

— Твои ребята держат ухо востро, — не мог не признать Солт.

— Это заслуга торгового атташе. Он платит телефонисткам больших отелей, и они записывают на магнитофон все разговоры. А иначе как же мы будем знать, чем занимаются янки-дудли, не говоря уже о макаронниках и лягушатниках. Только делишки типа «плаща и кинжала» вроде ваших устарели. — Он сочувственно поглядел на командора. — Теперь в моде промышленный шпионаж.

Рональд вежливо помог двум пожилым американкам выйти из старинного дилижанса.

— Какие прекрасные манеры! — восхитилась одна из них.

— И что за очаровательный акцент! — с восторгом отозвалась другая.

— Окажите любезность, выпейте со мной, — попросил Рональд — он боялся остаться один.

Рональд выбрался из отеля через гараж и некоторое время бродил по улицам. Его терзал страх, он хотел затеряться в шумной, многоликой толпе...

На площади Синтагма Рональд увидел то, что ему было нужно. Возле американского туристского бюро стоял запряженный лошадьми дилижанс, готовый повезти туристов по Афинам. Небольшая группа американцев рассаживалась в карете. Рональд заплатил пятьдесят драхм и получил право на четырехчасовой осмотр города.

Рональду пришлось нелегко. Он пристроился к двум энергичным старушкам и таскал за ними их сумки, фотоаппараты, путеводители. Они поднялись на Парфенон, обежали храм Зевса Олимпийского, постояли у Башни ветров, побывали на Старом рынке, на Римском рынке (Рынки античных времен в Афинах.) и т. д., и т. п. Но зато Рональд был среди людей.

Ровно без десяти восемь он привел своих дам в помпезно-роскошный «Американский бар».

— И это американский бар? Совсем непохоже. Настоящий бар у нас в «Тумбергере». Давайте возьмем такси и поедем туда.

Рональд задрожал при одной мысли об этом.

— Но уж если вам так нравится здесь... Однако не обольщайтесь: вся эта резьба и бронза — подделка. В Штатах бары из пластика и хромированного металла.

Рональд, не сознавая того, выбрал место, крайне неудачное со стратегической точки зрения. За его столиком можно было незаметно наблюдать: а) с балкона над стойкой; б) у стойки (глядя в зеркало); в) из-за столика у прилавка с закусками. Как только Рональд со своими спутницами появился в баре, командор Солт занял позицию «б». Через несколько минут джентльмен, похожий на Шона Коннери, и его друг, похожий на Патрика Мак-Гуна, заняли позицию «в». Позицию «а» выбрали Димитриос и убийца из отеля, они сидели там уже двадцать минут.

В тот день телефонистка отеля «Тумбергер» заработала неслыханные деньги.

3. Туз пик

Капитан Горацио Снаппер позвонил в «Американский бар» и вызвал к телефону Солта.

— Что нового? — осведомился Снаппер.

— Сижу рядом сам знаешь с кем, — хрипло зашептал Солт. — Он тут с двумя старушками. Американки. Вполне возможно, из ЦРУ.

— Ну так вот. Этот твой Бейтс или Барсетт долго там не пробудет. Его ищет вся афинская полиция. В «Тумбергере», у него в номере, обнаружили двух убитых служащих и пистолет. А утром он подложил бомбу в какую-то лачугу на Монастираки. Взрывом убиты две женщины.

— Ну и ну! — ахнул Солт. — Кто бы подумал! И с уважением покосился на Рональда.

К половине девятого Рональд потерял всякую надежду. Придет теперь Кассагалис или нет, все равно ждать его в ярко освещенном и многолюдном баре слишком опасно. В довершение всего американки напились. Они громко хохотали, привлекая всеобщее внимание. Винные пары примирили старушек с «Американским баром», и теперь были тщетны все попытки Рональда увести своих дам.

Он снова оглядел переполненный зал (преследователи в позициях «а», «б» и «в» вытянули шеи и тоже стали всматриваться в публику — а вдруг Рональд кого-то увидел) — ему казалось, будто несколько минут назад он слышал голос, отдаленно похожий на голос Кассагалиса. Голос этот принадлежал очень высокому элегантному негру с бородой и в золотых очках. Однако негра уже и след простыл.

И тут в баре появился продавец лотерейных билетов. Он шел от столика к столику, нахваливая свой товар. Яркие бумажки были прикреплены к длинному шесту, и продавец казался участником какого-то символического восточного обряда. А символом была смерть!

Рональд сразу понял: этот человек подослан его убить. Они словно узнали друг друга, когда продавец билетов бросил на него взгляд, входя в зал. Все будет совсем просто — он наклонится над его столиком и бросит Рональду в бокал капсулу с ядом... Повинуясь безотчетному порыву, Рональд вскочил и направился к убийце.

Преследователи в позициях «а», «б» и «в» тоже вышли из-за столиков, а вслед за ними поднялись двое греческих полицейских в штатском, которые искали убийцу из отеля «Тумбергер»... В шумном баре воцарилась напряженная тишина. Все это напоминало сцену из третьесортного вестерна, где герой и злодей медленно шагают навстречу друг другу по залитой солнцем улице.

— Купи билет, счастливый билет, — забормотал тощий горбатый продавец, столкнувшись нос к носу с Рональдом. — Счастливый билет. Погляди.

Он помахал билетом под носом у своей жертвы. Первые три цифры были «Х08». На обороте стояли слова: «Оторвитесь от хвостов и ждите меня на горе Ликавиттос. Скорее. К».

Рональд испуганно оглянулся. Кто-то пробежал к телефону (Солт), двое попытались укрыться за колонной (Димитриос с коллегой), еще двое сделали вид, будто изучают меню (двойники Коннери и Мак-Гуна), переодетые полицейские начали спускаться по лестнице... И тут Рональд неожиданно рванулся к выходу и в мгновение ока исчез.

— Эй! — завопили покинутые кавалером старые американки. — Не бросайте нас одних! — И тоже кинулись к дверям.

Вслед за американками помчались разведчики, контрразведчики и сыщики. И вся орава (девять человек, включая дам) застряла в узком дверном проеме. Садясь в такси, Рональд успел заметить, как две его старые леди расправлялись с семью мужчинами. Они с силой колотили всех подряд без разбора фотоаппаратами.

— Грязные насильники! — гремела одна.

— Сексуальные маньяки! — вторила ей другая.

Впервые с той минуты, как он отправился на это задание, Рональд Бейтс точно знал, что слежки за ним нет.

Гора Ликавиттос высоким утесом вздымается над самым центром города. Когда-то, много веков назад, на ее вершине выстроили византийскую церковь, а недавно правительство соорудило фуникулер и смотровую площадку, с которой открывается самая красивая в Афинах панорама.

Но у Рональда, когда он поднялся на вершину, не было ни малейшего желания любоваться пейзажами. Он походил среди столиков кафе, занимающего часть смотровой площадки, никто не обратил на него внимания, и он устроился в углу потемнее.

— Послушайте, я думал, вы лихой парень, а вы... лопух. — Перед Рональдом стоял элегантный негр из «Американского бара». (Значит, это все-таки Кассагалис.) — Когда я узнал, что этим бандитам никак не удается вас пристукнуть, я решил: вот твердый орешек, такого второго не сыщешь. Но когда вы сидели в баре, и вся эта братия не спускала с вас глаз, а вы даже не замечали, я понял — вам просто-напросто...

— Везет, — угрюмо подсказал Рональд. Кассагалис издевательски засмеялся.

— Помогите мне отсюда выбраться!

— Помочь? Детка, вы обратились не по адресу. Эти головорезы мечтают свернуть вам шею, но я им нужен еще больше, чем вы.

— Что же мне делать?

— Поступайте как знаете, только я вам не компания. Вряд ли вы унесете отсюда ноги. А я сегодня смываюсь на рыбацкой лодке.

— Кто вы такой?

— Детка, я бродяга, скитаюсь по белу свету. Но хватит болтать, мы попусту тратим время. Несколько дней назад прихватили последнюю, «девятую музу». Какие-то ловкие пареньки в полицейской форме сцапали ее в Лондоне у самого входа в Форейн оффис — вы как раз садились в афинский самолет. Наших это взбесило.

— А при чем тут ваши люди?

— Да вы шутите! Операция «Девять муз» была направлена на сбор сведений об одном из звеньев гигантской системы поставок оружия. Такой еще не было со времен Гитлера, с той поры, как он нацелился прибрать к рукам Европу. Донесения «муз» сообщали, где и в каких количествах закупают оружие белые боссы из ЮАР и их дружки из Португалии и Родезии. Эти белые боссы объединились против нас, африканцев, и вооружаются до зубов. Ваш Форейн оффис проявляет немалый интерес к подобным делишкам и запросил у разведки фотокопии донесений «Девяти муз». Ваши дипломаты обещали и нас посвятить в эти тайны. Но ваша контрразведка хлопала ушами — стоило курьерам «Девяти муз» добраться до Англии, как их убивали, а донесения похищались. И ни Форейн оффис, ни мы этих документов в глаза не видели.

— А при чем здесь Афины?

— В Афины приходит вся информация о поставках и отсюда переправляется дальше. Но я выяснил (жаль только — поздно), что агент вашего «Q», Димитриос, — двойник. Он сообщал одному важному английскому боссу о сроке прибытия «муз» в Англию. Этот босс, оказывается, вложил в торговлю оружием миллион фунтов.

— А кто он? — спросил Рональд.

— Если бы я знал! — с угрозой в голосе сказал Кассагалис. — Но он умело заметал следы. А скажите — от этого кое-что может проясниться, — когда именно вы узнали, что я в Афинах?

— Во вторник, приблизительно в 12.30.

— Полтретьего по афинскому времени. Все ясно. В три часа меня чуть было не пристукнули ребята Димитриоса. Ну что же. Оставляю вас с этим приятным известием.

— Но мы заплатили Лейнионшарду пятьсот фунтов, — пролепетал Рональд (ему казалось, что Кассагалис не оправдывает сделанных на него затрат).

— «Косматому»? Ай да молодец! И мы заплатили ему пятьсот фунтов, чтобы он организовал встречу с вами. Он наобещал, что мы получим от вас исчерпывающие сведения о торговле оружием. Ничего себе! Урвал тысячу фунтов. И за что? Дал одному слепцу в поводыри другого слепца. А вернее, послал немного потолковать с глухим.. Ну что же, еще увидимся...

И Кассагалис как сквозь землю провалился.

Дела в баре принимали смехотворный оборот. Семеро преследователей: Солт, Димитриос с подручным, таинственные незнакомцы, похожие на двух киноактеров, греческие сыщики зорко следили друг за другом. Если вставал один, вставали все; если один шел к телефону, остальные, сгрудившись вокруг, беззастенчиво подслушивали; если один шел в уборную... И так далее. Близилась ночь, и Солт решил, что пора этому положить конец.

— Послушайте, ребята, — предложил он. — Я знаю: нас, англичан, считают тупоумными ослами, но мы гении по части компромисса. И я предлагаю вот какой компромисс. Мы все охотимся за одним и тем же парнем. Никто не знает, где он. Хватит нам здесь торчать, уйдем все разом, каждый куда надумает. И пусть победит достойнейший.

Все молча обдумывали это предложение, пока Димитриос многословно переводил его греческим сыщикам.

— Мне здесь до смерти надоело, — добавил Солт. — Джин кончился, а ничего другого я не пью.

Предложение обсудили, и оно было принято — теперь Солт мог пуститься по следу Бейтса в одиночку.

Рональд не знал, сколько времени он простоял, обняв столб ворот, прислонясь щекой к его прохладной шершавой поверхности. Быть может, прошли часы, а может быть, минуты.

На горе Ликавиттос Рональд окончательно лишился присутствия духа — ему казалось, будто расстилавшийся внизу город кишит убийцами, жаждущими его крови. Как в тумане он сел в фуникулер, спустился вниз и бесцельно побрел по темным закоулкам Колонаки (Район в Афинах.) . И вдруг нежданно-негаданно перед ним возник этот дом — величественный особняк с массивным гербом над дверьми. Глаза у Рональда наполнились слезами. Он почувствовал себя Моисеем у земли обетованной, на которую ему не дано было ступить.

Дом! Тот уголок земли чужой, где Англия моя — английское посольство. Рональд зарыдал и стал покрывать поцелуями стену, отделявшую от него клочок родины в далекой стране.

Он отлично знал, что не имеет права войти в эти ворота. Его прогонят прочь как разоблаченного шпиона или выдадут полиции как убийцу. И все-таки Рональду стало легче от ощущения, пусть обманчивого, что здесь его прекрасная родина. «Там сейчас пьют чай, — подумал он, — говорят по-английски, заключают футбольные пари...»

И вдруг позади него раздался веселый голос:

— Кого я вижу!

Рональд подумал, что у него начинается бред. Ровно неделю назад в это же самое время он встретил Солта в Сохо, когда тот расплачивался за такси. И сейчас по странной игре воображения на темной афинской улице перед Рональдом снова возникла та же самая картина. Однако видение подошло, взяло его под руку и обратилось к нему с добрым советом:

— Нечего вам здесь околачиваться, Бейтс, старина. Они первым делом явятся за вами сюда. Залезайте в такси, и прокатимся по городу.

Солт боялся поверить своему счастью. Он приехал в посольство выяснить у капитана Снаппера, нет ли чего-нибудь нового о неуловимом Бейтсе. И такая удача! Командор оглянулся — а что, если за ним увязался, нарушив договор, кто-нибудь из преследователей Бейтса? Но горизонт был чист. Солт громко приказал таксисту: «Ехать, ехать, кругом, кругом. Понимай?» — и сделал рукой кругообразное движение, словно ведьма, помешивающая в котле.

Несколько минут они молчали. Солт украдкой поглядывал на Рональда, соображая, с какой бы стороны к нему подобраться.

— Боюсь, дела ваши плохи, Бейтс, — сказал он наконец. — Но мы вас отсюда вызволим.

Командор первым же выстрелом попал в цель. Детское лицо Рональда исказилось от волнения. Он напоминал заблудившегося щенка, который наконец нашел хозяина.

— Вам повезло, что я вовремя на вас наскочил. Не волнуйтесь, флот выручит. На рейде вас дожидается один из крейсеров Ее Величества.

— Слава богу, слава богу, — жалобно забормотал доверчивый Рональд. Ему даже в голову не пришло спросить у Солта, почему тот в Афинах.

— Сейчас я вас оставлю, — продолжал его спаситель. — Таксист отвезет вас в Пирей, в один кабачок. Вы там будете в 23.15. В 23.30 туда явится британский морской патруль якобы для того, чтобы арестовать вас как дезертира. Затем вас препроводят на борт военного корабля «Лифмоулд», в полночь он отходит на Мальту.

— Спасибо вам. Вы спасли мне жизнь.

— Прежде чем мы расстанемся, — сказал Солт, — на всякий случай, на самый крайний случай, ну вдруг до прихода патруля какая-то непредвиденная случайность...

— Да? — отозвался Рональд, готовый на что угодно, лишь бы удружить этому старому морскому волку, такой надежной опоре в минуту жизни трудную.

— В общем, пожалуй, вам бы лучше передать мне те сведения, которые вы здесь добыли. Вы виделись с Кассагалисом? Вам удалось узнать что-нибудь новое о «Девяти музах»?

До этой минуты Рональд не задумывался, удалось ли ему что-либо выяснить. Но внезапно все для него стало ясным. Эта мысль, должно быть, зародилась у него подсознательно, когда он стоял у ворот посольства, она неотвязно преследовала его с тех пор, и он теперь понял: он знает тайну «Девяти муз»...

Как пес, ластящийся к хозяину, он любовно поглядел на Солта и все ему выложил...

Солт вылез из такси у гостиницы «Гранд Бретань».

— Счастливо, старина. Не забудьте — Англия ждет от нас подвигов, и все такое.

Командор с чувством пожал Рональду руку, и в душе у него шевельнулось что-то похожее на жалость к простаку, которого он посылал на верную смерть.

— До свидания, командор. До встречи в Лондоне!

— Черта с два мы с тобой встретимся, — пробормотал себе под нос Солт и приказал швейцару: — Скажите таксисту, чтобы отвез его в ту пирейскую таверну, где собираются все шлюхи. — И вошел в гостиницу.

Не обращая внимания на хнычущую Киску, он позвонил в полицию и сообщил, где и когда они смогут арестовать убийцу.

— Все сложилось превосходно! — воскликнул командор, положив трубку. — Мне дадут адмирала.

— За что? — спросила ничего не понимающая Киска.

— А за то, моя радость, что я раскрыл тайну «Девяти муз». Вот за что.

— А как же бедный мистер Бейтс?

— А его повесят. Если только Димитриос со своими молодчиками не сцапает его раньше.

— Убийца! — закричала Киска.

— Еще одно слово, и я тебе все кости переломаю. Укладывай вещи и не хнычь.

Киска повиновалась, хотя сердце ее разрывалось от горя. А Солт вышел на балкон посмотреть, все ли спокойно на горизонте.

— Черт побери, — выругался он вдруг. И крикнул в комнату Киске: — Выключи свет!

Через площадь к гостинице решительно шагали агенты, похожие на Шона Коннери и Патрика Мак-Гуна. Они остановились под балконом Солта и посмотрели вверх.

— Сейчас они, пожалуй, ворвутся сюда. Киска, бросай чемоданы, мы сбежим через черный ход!

— Кто эти люди? — спросила Киска.

— Не знаю. Я даже не знаю, на кого они работают. И не собираюсь выяснять.

Агенты все не уходили, они совещались о чем-то вполголоса.

— Надевай пальто, крошка. А мне надо в гальюн.

Командор скрылся в ванной, и Киска торопливо нацарапала в темноте на листке бумаги: «Кто бы вы ни были пожалуйста помогите мистеру Бейтсу он в полиции или у мистера Димитриоса. Ваша Дж. Кафф (мисс)» .

Она выбросила записку с балкона. Листок затрепетал на ветру и стал медленно опускаться. Но Киска так и не узнала, подобрали двое агентов ее сигнал бедствия или нет.

Стрелки часов подходят к половине двенадцатого. С минуты на минуту появится морской патруль. В таверне танцуют под варварские ритмы джаза.

— Станцуем, дорогой? — спрашивают за спиной у Рональда. Рональд оборачивается и видит нежно улыбающегося Димитриоса.

— Пора домой, милый мистер Бейтс.

Двое злобных головорезов хватают Рональда под руки и тащат из зала, словно он мертвецки пьян и они, его дружки, хотят отвезти его домой. Несколько громил ждут на улице. Рональд отбивается, но его тянут к машине, где уже открыта задняя дверца. И в эту минуту издалека доносится вой полицейских сирен. Рональд вырывается и бежит прочь, не разбирая дороги. Чем-то тяжелым и твердым, наверно рукояткой пистолета, его бьют по затылку. Рональд теряет сознание.

Так заканчивается четверг, 11 ноября, самый богатый событиями день в жизни Рональда Бейтса.

4. Пора, когда цветет сирень

«Два дня назад произошло одно из самых досадных недоразумений в истории нашей страны (говорилось в передовой статье «Дейли мейл»). Из-за вопиющей небрежности начальника Особого управления Скотланд-Ярда был злодейски убит прибывший к нам с государственным визитом глава дружественной державы. Напрашивается вопрос: когда же Эдварда Бойкотта, чья непростительная безответственность сделала возможным подобное преступление, уберут с ответственного поста, на который его вообще не следовало назначать?»

Кислятина Крэбб читал за завтраком газету в своем маленьком уютном коттедже недалеко от Доркинга.

«Будем надеяться на скорейшее выздоровление и возвращение к работе надежного и опытного руководителя, мистера Крэбба, которого во время его болезни Бойкотт замещал. Мы уверены, что он сумеет исправить тяжелое положение, создавшееся в системе нашей внутренней безопасности».

«Эта статейка сыграет определенную роль, если меня представят к ордену Британской империи», — подумал Кислятина и по обыкновению задал себе вопрос, на который сам и ответил.

В. Сколько еще продержится Бойкотт?

О. Его вынудят подать в отставку сегодня же. А сообщение в прессе появится до пятницы.

В комнате зазвонил один из трех телефонов — прямой провод из Управления службы безопасности.

— Дорогая, возьми, пожалуйста, трубку, — попросил Крэбб свою маленькую, седую, улыбчивую в отличие от супруга жену.

— Ах, доброе утро, мистер Лавлейс. Крэбб отрицательно замотал головой.

— Нет, к сожалению, не лучше, а скорее хуже.

Крэбб громко застонал. Он не собирался показываться в управлении по крайней мере еще две недели.

— И вдобавок Бойкотт так его подвел. Для больного человека всякое потрясение...

Кислятина взял отводную трубку. Бакстер Лавлейс говорил:

— А у меня новость, которая его порадует. Под давлением сверху — вмешался парламент и даже королевский двор — это чудовище Бойкотт был вынужден наконец подать в отставку.

Больной вскочил и начал лихо отплясывать шотландский танец. А когда его жена закончила разговор с Лавлейсом, Крэбб снова взялся за «Дейли мейл».

«Но Бойкотт должен нести ответ не только за смерть президента. Ему предъявлено также обвинение в нарушении служебной этики. Вчера Джозеф Кромески, жертва войны, возбудил судебное дело о возмещении морального ущерба — его жену бесчестно соблазнили. И кто же? Один из сотрудников Бойкотта. С ведома шефа этот негодяй, используя свое служебное положение...»

Тут случилось нечто небывалое. Крэбб издал горлом странный звук и схватился за грудь.

— Что с тобой, милый? — испугалась жена.

— Ха-ха-ха-ха-ха! — Крэбб смеялся.

— Артур! — за тридцать лет совместной жизни жене не довелось видеть на лице Кислятины даже тени улыбки.

— Ха-ха-ха-ха! — хохотал Крэбб, не в силах остановиться.

— Артур, чему ты... — она с трудом заставила себя произнести это слово, — смеешься?

— Ха-ха! — Кислятина ткнул было пальцем в газету, но вдруг лицо у него окаменело, и он, смолкнув, повалился на пол.

— Удивительный случай, — сказал через полчаса врач, обернувшись к рыдающей вдове. — Я, признаться, слышал, что люди умирают от смеха, но вижу такое впервые в жизни.

«Цветет сирень в моем саду.

А под окошком у меня

Улыбаются гвоздики и...»

Рональд, раздетый догола, распятый, как Христос, на шведской стенке в огромном гимнастическом зале, читал про себя «Грантчестер». Но внутренней силы и выдержки любимые стихи ему не прибавляли.

— Где Кассагалис? — в двадцатый раз спросил Димитриос.

— Не знаю! — крикнул Рональд.

— Двинь-ка ему еще, Тассо. В живот (лицо у Рональда давно превратилось в кровавое месиво).

— О-о-о-о-о! — взвыл Рональд.

— Попробуем другой вопрос. Что вы знаете о «Девяти музах»?

— Кассагалис говорит...

— Не то, что говорит Кассагалис, а то, что вам сказали в Лондоне.

— Я не помню. Я тогда выпил слишком много коньяку, я опьянел, и все вылетело из головы.

— Дурацкая отговорка. Глупо. Адонис, попробуем что-нибудь другое.

— Зачем вы меня мучите? Я ничего не знаю!

— И все-таки, дорогой мистер Бейтс, скажите мне, пожалуйста, где находится Кассагалис. Я очень вас прошу.

— Англия, земля родная! — весело воскликнул командор Солт, спускаясь по трапу с океанского пакетбота вслед за бледной, еле держащейся на ногах Киской. Они вернулись кружным путем: восточный экспресс до Парижа, автобус до Брюсселя, затем в наемной машине до Остенде, пересекли на пароме Ла-Манш и прибыли в Гарвич. «Никому и в голову не придет искать меня в Гарвиче», — самодовольно размышлял Солт.

— Ваш паспорт, пожалуйста, — сказал представитель иммиграционных властей.

Солт, вручая паспорт, глянул чиновнику в лицо и обомлел — на него пялились знакомые рыбьи глаза.

— К сожалению, паспорт у вас просрочен. Придется вас здесь задержать, сэр, — объявил Хаббард-Джонс с мрачным удовлетворением: наконец-то сбылась мечта, которую он так давно лелеял, теперь он сможет отомстить командору за все.

Лихорадочное забытье и проблески сознания слились для Рональда в нескончаемый поток боли.

Рональду виделся отец, которого он не помнил, и он закричал: «Папа, папа, подожди!», и отец остановился, а Рональд вдруг понял, что это старик Кроум. «Мистер Кроум, я не знал, что вы мой отец». — «Конечно, я твой отец, Рональд, ведь меня не убили». Рональд бежит к нему, но это уже отчим обнимает его колени и молит: «Забери меня отсюда, Рон», а потом оказывается, что это не отчим, а сэр Генри Спрингбек. «Я думал, вы тоже умерли». — «Умер, умер, я и не жил никогда», — горестно отвечает сэр Генри.

Наступил проблеск сознания, и Рональд увидел, что его держит за ноги не отчим и не сэр Генри. Человек, похожий на Шона Коннери, отвязывал Рональду ноги от шведской стенки. Второй, похожий на Патрика Мак-Гуна, разрезал веревки на руках.

— Вы сможете идти сами?

— Конечно, смогу, — хотел ответить Рональд, но вместо этого жалобно закричал и беспомощно соскользнул на пол.

Новый проблеск сознания — Рональда, завернутого в одеяло, кто-то несет, как ребенка, на руках. В углу валяется Димитриос. Тассо, избитый до неузнаваемости, распростерся на полу. Изуродованные трупы вокруг — это остальные мучители. Рональд не испытывает мстительной радости, ему бесконечно жаль бедняг.

Запахло бензином. «Готово», — говорит один из его спасителей. «Бежим!» — отвечает второй, тот, что несет Рональда на руках, и они выбегают из здания, объятого пламенем. Рональду смутно вспоминается какая-то поговорка, что-то вроде: «Из огня да в полымя». И он снова теряет сознание.

5. Приговор, который не был вынесен

— Так кто же все-таки ваши спасители? — спросил Бакстер Лавлейс.

— Я их больше не видел, — Рональду было трудно говорить — у него не осталось передних зубов. Прошла неделя с тех пор, как его вытащили на руках из афинского гимнастического зала, но синяки на лице еще не прошли, а кроме того, давали себя знать переломанные ребра.

— Я очнулся в монастыре. Там ко мне были очень добры.

— А как вам удалось выбраться из Греции? Ведь вас разыскивала полиция.

— Меня переодели монахиней.

— Ну слава богу, вы дома. Тут уж вас все похоронили. Итак, что мы предпримем дальше? Вы, конечно, правы. Но как доказать, что за всем этим стоял Радкинс?

— Это, безусловно, он, — Рональд снова начал рассказывать. — Когда мы получили от «Косматого» рукопись, бригадир сбежал с нею, не дал мне даже прочитать адрес. Через полчаса после этого бригадир, видимо, позвонил Димитриосу, и тот пытался убить Кассагалиса. А когда вы послали меня в Афины, он хотел убрать и меня.

— Знаю. Знаю. А я так доверял старому черту. Я видел: это хитрая лиса, но он оказался хитрее, чем я думал.

— А кто, кроме него, мог организовать похищение докладов «Девяти муз», такую широкую операцию? Ни у кого больше не хватит на это людей. Наврал, должно быть, с три короба своим любителям-контрразведчикам, а те, дураки, и рады пострелять.

— Это не доказательство. Улик никаких нет.

— А я все рассказал командору Солту, — вспомнил вдруг Рональд. — Может быть, он разобрался, что к чему?

— Командор Солт служит сейчас на старой посудине, патрулирует северные берега Шотландии. Ваша приятельница-блондинка рассказала мне, как он с вами поступил. Я тут же позвонил своему двоюродному брату (он — начальник морского штаба), и с Солтом расправились по заслугам.

— Но он хотел мне помочь.

— Бедный Рональд, вы все так же доверчивы, ваши приключения ничему вас не научили. Видно, придется рассказать вам все, как было.

И Рональд узнал о вероломстве командора.

— ...Однако вернемся к делу. Нужно вывести бригадира на чистую воду.

— Нам поможет Жаклин, мисс д"Инди. Я говорил с ней по телефону сегодня и все рассказал...

— Что? Да вы просто дурак! Теперь из-за вас все пропало! — Лавлейс подошел к камину и нажал кнопку.

— Жаклин — честный человек. Ей можно доверять.

— «Честный», «доверять» — эти слова безнадежно устарели в наш циничный век. Вы доверяете мне? Я честный человек?

— Конечно, доверяю. Иначе я не был бы здесь. Но сказать, что вы честный, я не могу. Вы спокойно наблюдали, как Солт заманил бедного Хаббард-Джонса в ловушку. А потом закрыли, пользуясь этим, наш отдел.

— Я не только наблюдал, я поощрял Солта. Ведь вам известен мой принцип — разделяй и властвуй, пускай псы пожирают друг друга.

— И вам наверняка было известно, — продолжал Рональд (он долго об этом размышлял, пока его отхаживали в монастыре в Афинах), — что МИ-5 специально подстроили убийство президента и, таким образом, отделались от Бойкотта.

— Это я их надоумил, — скромно признался Лавлейс.

Вошла экономка в черном платье и подала хозяину серебряный поднос.

— Благодарю вас, миссис Паунси.

Когда за нею закрылась дверь, Бакстер Лавлейс взял с подноса маленький пистолет системы Биретта.

— А теперь, Рональд, встаньте, пожалуйста, — и он навел на него пистолет.

Рональд встал, полагая, что это шутка.

—Вряд ли у вас с собой оружие, но на всякий случай — руки на голову! И пройдемте в сад на крыше.

Рональд не двинулся с места.

— Послушайте, не могу же я пристрелить вас здесь, ковер стоит несколько тысяч фунтов.

Этот странный довод почему-то оказал действие. Рональд прошел через стеклянную дверь на плоскую крышу, засаженную кустами и деревьями. Листья блестели под дождем. Лавлейс с пистолетом в руке проследовал за Рональдом.

— Вы дурак, Рональд. Я выбрал вас для этого дела только из-за вашей наивности. Я думал, вам ничего не удастся выяснить. А чтобы окончательно сбить вас с толку, я подсыпал вам снотворного в коньяк, когда давал задание. А потом напустил на вас уличного фотографа... Тем не менее вы все-таки ухитрились докопаться до сути.

Рональд в ужасе уставился на Лавлейса.

— Так это ваших рук дело?

— А кто же еще сумел бы с таким блеском разработать подобную операцию? Каждое донесение «Девяти муз» содержало перечень различных европейских фирм, торгующих оружием. Фирмы получают огромные заказы из Южной Африки. Я все до последнего пенни вложил в эти предприятия. На прошлой неделе акции необычайно поднялись. И я заработал полмиллиона. Не будь вы таким идиотом и не впутай в это дело Жаклин, я бы все свалил на бригадира. Но с ней подобный номер не пройдет. Малютка Джеки похожа на безмозглого страуса, но такую умницу поди поищи. Она сумеет разобраться, что к чему... И теперь мне ясно, откуда взялись ваши ангелы-хранители. Это она наняла каких-то частных агентов. Жаклин знала, что вы едете в Грецию на верную смерть. А она всегда питала к вам необъяснимую слабость.

Да, я надеялся безбедно прожить жизнь на свои дурно пахнущие денежки, но, видно, придется отправиться по стопам старика Кроума куда-нибудь в Аргентину. Жаклин того и гляди явится, чтобы меня арестовать. А ну-ка, пройдите к парапету.

Рональд помимо воли сделал шаг назад.

— Дальше!

«Стой, остановись!» — повторял себе Рональд. И шел дальше. Крыша кончилась. И он полетел вниз. Однако он успел уцепиться за выступ карниза и повис, раскачиваясь в воздухе. Ногой в элегантном ботинке Лавлейс изо всех сил ударил Рональда по пальцам.

— Какая жалость! Если бы вы погибли в Греции, из вас бы сделали героя,

— Бросьте пистолет, мистер Лавлейс, и подойдите сюда.

С пожарной лестницы спрыгнула великанша Жаклин в необъятном прозрачном плаще. В руке она держала кольт новейшей системы.

— О господи, как это банально! — сказал Лавлейс, неохотно подчиняясь команде. — Словно в бездарном телевизионном спектакле. Героя спасает звонок в дверь.

Рональд нащупал ногами выступ в стене и устроился понадежнее.

— Помогите, пожалуйста! — робко попросил он, но на него не обратили внимания: из-за кустов на крыше появился бригадир.

— Молодец, Джеки. А я записал все, что здесь говорилось, на магнитофон.

— Явился на расправу, — злобно отметил Лавлейс.

Бригадир снял с плеча сумку для гольфа и высыпал на крышу ее содержимое. Среди палок и мячей он нашел автомат. Радкинс поднял его, взвел курок и стал напротив Лавлейса.

— Беги, Джеки, приведи того босса из Особого управления, и мы арестуем мерзавца.

— Он какой-то странный, этот инспектор. По-моему, он у них недавно. Но ничего не поделаешь. Ведь Особое управление теперь вообще без начальства.

Бригадир и Лавлейс, оставшись одни, молча глядели друг на друга.

— Помогите! — тихонько молил Рональд. Но тщетно.

Бригадир спокойно приказал Лавлейсу:

— Бросайтесь с крыши.

— Чего ради?

— Ваша исповедь записана на пленку. Вам теперь меня не впутать в эту историю. Вас погубило тщеславие. Я знал, что так будет.

Рональд не верил своим глазам. Бригадир Радкинс, чудаковатый старик, оказался хладнокровным и беспощадным убийцей... Дождь лил и лил, держаться за мокрый карниз становилось все труднее.

— Помогите! — крикнул Рональд громче, но опять никто не обратил на него внимания.

— Вы опоздали, — говорил Лавлейс. — Деньги в швейцарском банке, а номер счета известен одному мне. И я не собираюсь кончать с собой. Я получу двадцать пять лет...

— Сорок пять, по меньшей мере, — прервал бригадир. — Вы занимаете высокий государственный пост.

— Лорд-канцлер — мой дядя, моя кузина замужем за генеральным прокурором, половина палаты лордов — моя родня. Я получу двадцать пять лет, не больше. А потом мне сократят срок. И я выйду, когда мне не будет пятидесяти. И еще могу рассчитывать на приличную пенсию.

Бригадир издал собачий рык и побагровел до синевы.

— Номер счета, — прошипел он сквозь зубы, — или я тебя пристрелю.

Лавлейс улыбался по-кошачьи.

— Не глупите — я не скажу, вы это прекрасно знаете.

— Половина денег принадлежит мне.

Но тут возвратилась Жаклин с инспектором.

— Помогите! — закричал Рональд во весь голос: хоть Жаклин его услышит. Но она уже исчезала в роскошной гостиной.

Инспектор вытаскивал из кармана наручники. Выглядел он действительно странно — плащ до пят, голова редькой, близко посаженные глаза.

— Вы — Антони де Вир Бакстер Лавлейс? — торжественно спросил инспектор.

— Вы меня прекрасно знаете, Уорт. А вас, бригадир, остается только пожалеть. Этот еще похуже Бойкотта.

С формальностями ареста было покончено.

— Помогите! — отчаянно завопил Рональд.

— Что вы стоите как чурбан? — накинулся бригадир на инспектора. — Помогите Бейтсу, а уж я сам присмотрю за этим типом. — И бригадир повел Лавлейса в гостиную, подталкивая в спину дулом автомата. Лицо старого контрразведчика перекосила кровожадная гримаса.

6. Встреча Кенгуру-Вэлли

Дождь лил не переставая. Рональд еле шел от боли — сказывались афинские приключения, вдобавок ныли натруженные мускулы рук, саднило ладони, разодранные о каменный парапет. Рональда душила лютая злоба.

Замок квартиры в Сохо был покрыт царапинами. Кто-то здесь побывал в его отсутствие. Но Рональд не обратил на это никакого внимания. Ему казалось, что теперь ничто на свете не растрогает его, не поразит, не заставит испытать волнение. В квартире звонил телефон. Рональд не подошел. Телефон зазвонил снова. Потом спять. Наконец Рональд сердито крикнул в трубку: «Убирайтесь к черту!»

— Простите, как вы сказали?

Рональд узнал голос Дженнифер, секретарши бригадира, и стал ей врать что-то несуразное.

— А я уж подумала, что вы сошли с ума, — заметила Дженнифер. — Бригадир просит вас непременно быть сегодня вечером на одном заседании. В девять часов.

— К черту. Ни на какое заседание я не пойду, — отрезал Рональд, дивясь себе.

— И все-таки вам следует на нем присутствовать, — настаивала Дженнифер. — Ведь оно состоится на Даунинг-стрит (Даунинг-стрит, 10 — резиденция британского премьер-министра.) .

Рональд окончательно утратил те качества, которыми раньше обладал в избытке, — патриотизм, преданность, верность. И только честолюбие, пустое честолюбие заставило его в конце концов принять приглашение на дом к главе государства.

— Ладно, — согласился он угрюмо. — Приду.

— Невероятно! — в восхищении воскликнул премьер-министр. — Поверьте, Бейтс, вы заслужили благодарность нации.

Рональд зажег сигарету.

— Но как вы снесли такие мучения и пытки?

Рональд не стал им рассказывать о том, что он читал про себя «Грантчестер». Он вообще за все заседание не произнес ни слова. Все присутствующие — министры, «безликие», множество неизвестных Рональду высокопоставленных лиц — восхищались его храбростью, умом, несокрушимым чувством долга. Но Рональд мрачно молчал.

— К счастью, все закончилось благополучно, — продолжал премьер-министр. — Удачно и то, что не будет процесса над Лавлейсом — это бы плохо отразилось на национальном престиже.

— И все-таки бригадир Радкинс поступил неэтично, застрелив Лавлейса, — заявил лидер оппозиции: он вспомнил, что еще ни разу в этот вечер не выступил с критикой.

— Мерзавец пытался бежать, — соврал бригадир, даже не покраснев.

— Не будем ссориться, — вмешался министр обороны. — Мы должны на коленях благодарить Бейтса — ведь он разоблачил змею, которую мы согрели у себя на груди.

— Внимание, внимание! (Возглас, которым в британском парламенте отмечают заслуживающие интереса высказывания.) — с энтузиазмом завопили адмиралы, генералы, министры, главы департаментов.

Министр иностранных дел поднялся со своего места и повел хоровод, затянув: «Ведь он чудесный парень...»

Исполнилась заветная мечта Рональда — его провозгласили национальным героем, но Рональд при этом не испытал ничего, кроме глубокого отвращения. Покраснев от ярости, он вскочил.

— Заткнитесь! — шепеляво крикнул он (на месте передних зубов у него зияла дыра).

«И это знают все... И это знают...» (Традиционная английская песня, которую поют, чествуя кого-нибудь.)

Пенье смолкло, и правители Британии недоуменно уставились на молодого человека.

Гнев рвался у Рональда из самой глубины души. Он отчаянно искал нужные слова, такие, что смогут предельно ясно выразить его бесконечное презрение к этим людям. Но нужные слова потонули в волне негодования, охватившей все его существо.

И он выбежал вон из высокого, обитого шелком зала и с силой захлопнул за собой дубовую дверь.

В зале наступила неловкая тишина.

Потом министр внутренних дел заметил:

— Проклятье. Бейтс пришелся бы сейчас весьма кстати, его пример помог бы нам поднять моральное состояние службы внутренней безопасности. Последнее время там в этом отношении неблагополучно.

— Тогда, — предложил «Q», — надо найти кого-нибудь еще. Введем в рассказ нового героя.

— А представьте себе на минуту, что эта дубина Солт вернулся бы в Лондон раньше Бейтса? И помчался докладывать Лавлейсу то, что выведал у Бейтса в Афинах? Правда, Бейтс в разговоре с Солтом умышленно исказил истину, обвинив во всем меня. Но все равно Лавлейс был бы предупрежден — и чем бы это могло кончиться?

Присутствующие взволнованно загудели:

— Мы бы, наверное, так никогда и не узнали...

— Лавлейсу все сошло бы с рук.

— Он остался бы среди нас...

— Предатель во главе службы безопасности...

— Нам чертовски повезло...

— Кстати, а кто именно помешал Солту вернуться в Лондон?..

— Понятия не имею...

— А это не Джонс, или как его там? Который...

— Конечно же! Хаббард-Джонс. Он давно подозревал Солта.

— Правильно, он тогда устроил налет.

— Хаббард-Джонс! Хаббард-Джонс!

Скоро все вокруг твердили эту фамилию, словно спасительное волшебное слово. Заседание подошло к концу.

— Жаль, что этот паренек нас подвел, — посетовал министр обороны. — Он мог бы нам сослужить неплохую службу.

Присутствующие единодушно согласились.

— Никуда не денется, — сказал бригадир. — Я эту породу знаю. Вернется как миленький. Что в старину говорили иезуиты? Дайте мне агента, когда ему двадцать, — и он мой навсегда.

И вот Рональд ковыляет вверх по лестнице. Он на Кенгуру-Вэлли, у себя дома — здесь, в убогой комнатенке, его единственное прибежище. Заседание на Даунинг-стрит, однако, не идет у него из головы. Зачем бригадиру понадобилось делать из Рональда героя? Приписывать ему все заслуги — будто он один разгадал тайну «Девяти муз», будто он бесстрашно, рискуя жизнью, вынудил Лавлейса сознаться в своих преступлениях? Зачем? Зачем? Старый негодяй, безусловно, замешан в этом деле. Быть может, соображал Рональд, Радкинс действовал из патриотических побуждений (хотя его патриотизм и оборачивался всем во вред), надеясь пустить свою долю доходов на расширение организации контрразведчиков-любителей? А Лавлейс искал только личной выгоды... Мысли у Рональда путались от боли и усталости. И вообще, какое ему до всего этого дело?

Он закрыл за собой дверь, опустился в единственное свое неудобное кресло и горестно вздохнул. Послышался шорох. Рональд поднял взгляд и увидел белокурую голову и синие глаза, любовно смотревшие на него.

— Привет, Скромница, то есть Киска, — сказал он. Его теперь уже ничто не удивляло.

— Зовите меня Джина, — попросила девушка. — О мистер Бейтс, Рональд... Ронни! Я люблю вас! — И она разразилась слезами, а вслед за нею и Рональд.

— Что с тобой сделали! — плакала Джина, гладя его изуродованное лицо.

— Да, мне пришлось тяжко, — признался Рональд.

Крепко обняв его, она попросила:

— Давай уедем. Развяжись с этими подлецами. Обещай мне.

— Обещаю, — поклялся Рональд. — Не беспокойся. Я к ним ни за что не вернусь! Никогда.

— Послушай, любимый, умерла моя тетя и оставила мне маленькую зеленную лавку на окраине. Над лавкой — квартира. Давай поселимся там и забудем их — всю эту подлую банду.

— Давай! — радостно подхватывает Рональд. — И забудем. Больше мне ничего не надо. Забыть о них навсегда

7. Будущее тайного агента

В лондонском аэропорту приземлился сверхзвуковой трансатлантический авиалайнер. На площадке для встречающих стояли два тайных агента. Один из них наблюдал в мощный бинокль за приземлившимся самолетом. К самолету подкатили трап, открылась дверца, появилась старшая стюардесса. Она достала белый кружевной платок и вытерла им левую руку.

— Это значит, — пояснил агент с биноклем, — что тот тип, за которым наши охотятся, выйдет вместе с пассажирами.

— Понятно, — отвечал его коллега, младший по должности, хоть и старший по возрасту. В нем с трудом можно было узнать Рональда Бейтса.

Рональд украдкой поднес ко рту ручные часы (крошечный радиоаппарат) и передал сообщение. За несколько лет он сильно изменился. Он потолстел, облысел. Это был пожилой человек, и трогательно ребяческого в нем ничего не осталось. Искусственные зубы (подарок благодарной нации за выдающиеся заслуги) были плохо вставлены и громко лязгали, когда он говорил.

Через полчаса агентам объявили по радио, что операция закончена. Наши благополучно прикончили того типа, за которым охотились.

— Прекрасно. Теперь можно и по домам, — сказал Рональду начальник. — До скорой встречи!

На вокзале Виктория Рональд купил газету и сел в пригородный поезд. По дороге он вызубрил подробности футбольного матча на кубок страны, который состоялся в тот день в Хайбери.

Со станции пришлось ехать на автобусе, а потом долго идти пешком. Но вот Рональд дома, в ненавистной лавчонке, насквозь пропахшей гнилой картошкой.

— Это ты, Рон?

— Да, дорогая.

— Раковина опять засорилась.

— Сейчас прочищу.

Он снимает макинтош и неохотно бредет на кухню, где его ожидают супруга и дети.

Джина уже не та, что в первые дни их семейной идиллии. Лицо у нее всегда недовольное, она растолстела и оплыла. Рональд тихонько отстраняет двух детей, хватающих его за брюки, и нагибается к третьему, который на высоком креслице сидит за столом. Он хочет поцеловать младенца, но тот шлепает его по лицу куском хлеба с вареньем. Рональд вздыхает. Сверху в потолок стучат палкой, и доносится плаксивый голос старика отчима: «Джина! Кто там пришел? Я знаю, это полиция. Они меня заберут, не пускай их...»

Джина оборачивается к Рональду:

— Я не могу больше его выносить. Ему место в сумасшедшем доме. — Она в сердцах швыряет на стол рядом с тарелкой Рональда несколько мокрых пеленок. — Мне не под силу везти этот воз, все на мне — этот старый дурак, ребятишки, лавка. А ты только и знаешь бегать весь день по стадионам...

Позднее, когда, уложив своих отпрысков спать, Рональд и Джина коротают вечер у телевизора, она говорит неожиданно:

— А знаешь, все-таки это странно.

— Что странно? спрашивает Рональд.

— Не думала, что ты можешь так увлечься футболом.

— Сегодня была очень интересная игра, — и Рональд принимается бойко излагать газетный отчет о футбольном матче.

Он оглядывает неприбранную комнату, бросает украдкой взгляд на Джину, толстую, раздражительную, и вспоминает шумный лондонский аэропорт, радостное волнение, с которым он настраивает часы-аппарат...

«Я ничего не могу с собой поделать, — думает он. — Я одержимый, одержимый» .

Его охватывает панический страх — а что, если жена узнает?

«Господи, только бы она не догадалась! Только бы не узнала... Только не это...»

Эпилог

Министр внутренних дел —

Премьер-министру

Как Вы справедливо заметили, возникла нас

 

Большая поправка к лоции

«Завершить сооружение первой очереди глубоководного порта на Дальнем Востоке, в районе Находки...»

Из Директив XXIV съезда КПСС

В заливе Петра Великого было неспокойно. От самого Владивостока «Норильск» зарывался носом в тяжелую зыбь, дрожал всем корпусом. Неожиданно судно стало выравниваться, палуба показалась устойчивой, и в ногах не стало того напряжения, какое бывает при качке. Капитан, выходя на открытый мостик, отворил дверь в темноту, и вместо рева ветра и стона волн в рубку вошла тишина, будто приоткрыли дверь в соседнюю комнату. Ветер все еще был крепок наверху, в снастях, но перед нами открывалась спокойная вода, резко сменившая штормовую зыбь, словно мы находились все время под перекрестным огнем, но пробились наконец в мертвую зону. В ходовой рубке снова слышно привычное жужжание приборов, щелчки руля за светящейся шкалой гирокомпаса и где-то внизу стук двигателей.

— Залив Америка, — входя, коротко сказал капитан.

Судно сбавило ход...

В океане невидимые глазу границы морей, заливов имеют свои долготы и широты, и определяют их штурмана счислением на ходовых картах. Границей же между заливами Петра Великого и Америка сейчас была тишина.

Судно медленно разворачивалось, оставляя справа темные дальние берега с открывшейся бухтой Врангеля и несколькими тусклыми огнями в ней. Четыре огня были сосредоточены вместе. Два средних чуть выше двух крайних. Я попробовал зрительно соединить эти огни, и у меня получился контур двухмачтового судна. «Норильск» медленно продвигался вперед, продолжая разворачиваться на северо-запад. Прямо по курсу — желтое, рассеянное туманом зарево. По мере приближения это зарево исчезает, словно найдена точка фокусировки, и впереди открывается панорама кораблей, которые расцвечены, как новогодние елки. Их отражение, подвижное от легкой ряби, мерцало в голубовато-зеленой воде и освещало корпуса кораблей, которых было такое множество у причалов, вдоль прибрежной полосы, на рейде и в самой бухте, что казалось, «Норильску» не пробраться до своего пассажирского причала. Было понятно, что Находке уже тесно в этой удобной бухте. И потому-то сейчас начато строительство самого глубоководного в стране порта. Они будут рядом в заливе Америка: Находка и будущий порт в бухте Врангеля.

«Где мы?»

«1859 год. ...15 июня, наконец, и мы на пароходе-корвете «Америка» простились с Хакодате. Все предсказания — и моряков, и японцев, и облаков, и барометра — на этот раз не сбылись: ночью и на другой день был совершенный штиль, и мы, несмотря на плохой хакодатский уголь, плавно и покойно пересекали Японское море от Сангарского пролива по курсу на Поворотный мыс русского берега.

...Счисление показывало, что мы находимся недалеко от берега. Становилось к вечеру, ветер свежел, барометр падал, туман продолжался; надобно было или отходить на ночь в море, или засветло отыскать в тумане берег. В кают-компании пошли толки о том, что лучше делать; вдруг сверху прокричали: «Виден берег!» Все выскочили на палубу и действительно увидали клочок гористого берега, совершенно вовремя показавшийся из-за разорвавшегося тумана. Вскоре берег стал открываться влево все более и более, пока не окончился невысоким скалистым мысом, увенчанным приметным кекуром в виде башни и понижающимся заметной седловиной к стороне материка. Все единогласно решили, что это и должен был быть мыс Поворотный, который со дня выхода из Хакодате сделался предметом наших желаний и помышлений.

Обогнув мыс, пароход «Америка» поворотил к северу вдоль восточного берега открывшегося залива, придерживаясь к нему весьма близко. Лот проносило на 8 саженях, и в сумерках мы заметили два довольно больших углубления, вдавшихся в этот берег, из которых второе показалось нам в особенности длинным. (Это был, как впоследствии оказалось, рейд Врангеля.)

Глубину этих боковых бухт мы не имели времени исследовать, потому что наступившая темнота заставила нас поспешить к северной оконечности залива, где перед нами открылось устье широкой реки, омывающей подошву высокой и крутой сопки, могущей служить весьма приметным пунктом для входа в реку с моря. Далее, вверх по реке, виднелись еще две подобные же утесистые сопки. Мы были довольно близко у берега, на лоте прокричали 5 сажен, наверху скомандовали «Отдай якорь», цепь загремела — и пароход очутился в совершенно тихой воде, несмотря на то, что свист в верхних снастях давал знать, что ветер все усиливался. Но от него мы были закрыты берегом, и только порывы, изредка налетавшие из разлога реки, нагоняли легкую зыбь, будучи не в состоянии развести большого волнения на малом пространстве, оставшемся между нашим пароходом и берегом.

«Где мы?..» — спрашивают все друг у друга. Никто не знает. Нет двух человек, которые говорили бы одно и то же! Один указывает на один залив, другой на иной и т. д. Но где же мы в самом деле? Курс был взят прямо на мыс Поворотный, счисление оказалось верно, мы обогнули этот мыс, а следовательно, находились в одной из бухт залива Петра Великого.

Залив, в который мы вошли на ночлег, был очертан на карте только приблизительно, пунктиром, из чего ясно, что сюда не проникало ни одно судно. Поэтому мы назвали это углубление по имени обследовавшего его в первый раз нашего парохода — залив Америка.

...Следующий день, 18 июня, предполагалось посвятить подробному обзору и исследованию всех частей залива Петра Великого. Снявшись с якоря, мы пошли вдоль западного берега укрывшего нас залива и в недальнем расстоянии от места нашей стоянки усмотрели углубление, вдавшееся в берег в юго-западном направлении. Мы обошли кругом вдоль берегов этого новооткрытого залива и везде нашли глубину не менее 4 сажен (6-футовых). Он оказался совершенно закрытым холмистыми берегами, покрытыми густою травою и дубовым лесом. В одном из разлогов мы приметили несколько домиков, у берега большую лодку и несколько жителей, смотревших на первое зашедшее в эти воды европейское судно. Открытый залив не был означен ни на одной иностранной карте (на английской вся эта часть берега означена точками), и потому ему было дано название гавань Находка. Залив этот может служить спокойной и закрытой стоянкой для судов даже и больших размеров; в нем удобно и близко запасаться дровами, а присутствие жителей показывает, что здесь есть пресная вода.

Выйдя из гавани Находка, мы поворотили на юг...»

Из дневника Д. Романова, участника плавания, доверенного лица генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева-Амурского.

Через год, в 1860 году, бухта Врангеля была описана и нанесена на карту экспедицией подполковника корпуса флотских штурманов В. Бабкина и названа в честь русского мореплавателя директора Гидрографического департамента морского министерства адмирала Фердинанда Врангеля.

С корабля на корабль

День я встретил на пристани в Находке, ожидая катер в бухту Врангеля. Облокотившись о контейнер, лицом к заливу стоял паренек. Едва ли он видел, как выходят и заходят суда. Он просто смотрел на воду. Для холодного декабрьского ветра парень был одет очень легко: техасские брюки, удлиненное пальто, похожее на шинель, но из тонкого сукна, из-под вельветовой кепки выглядывали длинные светлые волосы. Коричневый портфель зажат коричневыми ботинками. В его облике и позе была нерешительность молодого человека, который прогуливает лекции и не знает, куда податься. Когда я поинтересовался, ждет ли он катер или стоит просто так, парень как-то вяло обернулся, разглядел меня и, безразлично отвернувшись, сказал:

— А вам как хотелось бы?

Я отошел, подумав, что такой человек может замерзнуть на ветру и не сказать больше ни слова.

Подошел катер, на пристани стало шумно. Люди группами занимали места, бросали в один угол сумки, из которых торчали свечи, электроплитки, красные сапожки. Почти сразу же послышался стук доминошных костей.

Я вышел на палубу, чтобы рассмотреть приближающуюся бухту. Быстро смеркалось, а мне очень хотелось войти в бухту еще засветло. Я пробрался по левому подветренному борту и, пройдя к носу, снова увидел парня. Он все так же, облокотившись об угол рубки, смотрел вперед, на воду. Видно было, что он давно стоит на ветру, продрог, но уходить ему не хочется, да и некуда. К тем, что играют в домино, или к тем, у кого в сумках хозяйственные принадлежности, он привыкнет не сразу. Не сразу интересы и заботы станут общими.

— Это и есть бухта Врангеля? — не оборачиваясь, спросил он. В голосе было не то удивление, не то разочарование. Я не ответил ему. Мое внимание привлекли «ворота» бухты. Они раздвигались, открывая серые сопки. В глубине бухты чернели суда. Одно, покрупнее, стояло бортом к открытому заливу и кормой к берегу. Судя по расположению, оно, вероятно, и было тем судном, четыре огня которого я видел вчера ночью. Открылись серые сопки, и на правом мысу, высоко над обрывом, возник красный двухэтажный дом. Слева по борту прошла шаланда, всем корпусом сидящая в воде, а навстречу двигалось очень знакомое судно. Вглядевшись, я узнал «Капитана Лысенко»...

Мне показалось, что парень что-то сказал, и я обернулся. Он неожиданно протянул руку:

— Сергей, — и вдруг быстро заговорил: — Маялся, маялся после окончания школы, думал, куда бы податься, и вот приехал!

Он смотрел на меня так, словно искал утешения и, казалось, ждал, чтобы я сказал ему, что его первое впечатление обманчиво, что здесь райская жизнь... Наверно, он впервые уехал от родителей так далеко и еще не разобрался, верно ли он поступил, оставив родительскую опеку. Ему трудно перед встречей с реальностью, которая даже не началась, а лишь приближалась в виде открывшейся бухты и серых сопок. Вся романтика осталась позади. Позади первое сообщение родителям о своем дерзком решении, разговор с друзьями, среди которых он чувствовал себя взрослым мужчиной, уезжающим через всю страну, на Дальний Восток, с тем чтобы начать самостоятельную жизнь далеко от Москвы, где окончил школу и освоил московские кафешки на Калининском проспекте... Когда я сказал ему, что тоже из Москвы, он смутился и не поверил, не ждал, что так быстро встретит в этих краях москвича. Он даже решил проверить, не обманываю ли я, и поинтересовался, в каком районе я живу и какой вблизи кинотеатр. Когда ответ сошелся с его представлениями о московской географии, он смутился еще более от своего недоверия, но было видно, что теперь он готов говорить со мной о чем угодно...

Катер все глубже входил в бухту. Сопки были покрыты почерневшей травой и редким лесом. Появились причальные строения...

Весь этот клочок земли казался сейчас серым, неуютным. Конечно же, Сергей рассчитывал увидеть зеленые сопки, покрытые виноградниками, теплое море. Прежде чем ехать, он наверняка узнал, что эти места находятся на широте Ниццы, Сочи, Флоренции, Алма-Аты. И конечно же, не думал, что зимой этот край может так измениться. Сергей вглядывался в берега и пытался увидеть хоть какие-то признаки южных широт, но для этого надо было побывать здесь летом или хотя бы осенью, чтобы по едва заметным теперь штрихам восстановить в памяти действительно экзотическую природу этих мест.

Катер подошел к судну, ошвартованному кормой к берегу. Это было многопалубное пассажирское судно «Приморье», которое служит для приезжих гостиницей, для строителей общежитием.

Несмотря на молодость, капитан «Приморья» Александр Евдокимович Бакалин оказался человеком опытным. Таких, как Сергей, он встречает не первый раз и, конечно же, сразу уловил ситуацию. Со стороны можно подумать, что «Приморье» было специально пришвартовано к берегу перед приездом Сергея и именно его давно ждут.

— Вахтенный! — громко позвал капитан и, обращаясь к нам, пояснил: — Сейчас вас устроят, а пока можете спуститься в кают-компанию. Сейчас начнется фильм. У нас новейшая аппаратура, и мы одними из первых получаем новые кинофильмы.

Сергей принял все это с кислым видом, взял свой портфель, давая понять, что ему скучно, и, вздохнув, иронически сказал:

— В кино так в кино...

— Ничего, — хитро улыбнулся Александр Евдокимович, когда Сергей ушел, — через неделю вы его не узнаете...

Оставив в каюте вещи, я вышел на самую верхнюю палубу. Сопки вокруг бухты сгущали темноту. Одинокие огни разбросаны по берегу и в бухте. Слышно, как лязгает цепь ковшей землечерпалки. В свете прожектора выхвачен трап, по нему скользнула пара и исчезла в ночи. Слышно, как на берегу из динамика вырывается громкая песня. До судна долетают лишь обрывки звуков. Ветер срывает их на лету и швыряет в сопки. Близко залаяла собака. Берег не кажется пустынным...

Запах полыни

Рано утром, еще до начала работ, ребята спешат позавтракать в столовой. Вечером в кают-компании они были похожи на пассажиров прогулочного катера: девочки с длинными волосами, в разноцветных брючных костюмах, парни в джинсах, в ярких рубашках. А сейчас по трапу они сбегают в телогрейках, сапогах, ватниках. Один за другим поднимаются ребята по бетонной дорожке к своей «главной улице». Эта часть дороги заасфальтированная, и по обе стороны стоят несколько домов, магазин, столовая, а в центре «пятачок», где лежат гранитные глыбы с адмиралтейским якорем и высится флагшток. Здесь, на «пятачке», собираются мастера, бригадиры, рабочие, инженеры, начальники участков. Это своеобразная производственная пятиминутка, где распределяются задания на день. Здесь же стоят автобусы, чтобы отвезти рабочих на объекты. Постепенно на «пятачке» становится тесновато. Подходят парни и, еще не успев дожевать завтрак, просят друг у друга покурить... Утренний автобус из Находки привез тех, кто на ночь уезжал домой. Среди них начальник строительства Тлушко. Едва он появился, как начальник участка Олег Таран быстро направился к нему. Слышны голоса мастеров, бригады собираются островками на «пятачке». Среди рабочих ходит какая-то женщина и что-то спрашивает, кого-то ищет.

— Тебе кто нужен, мать? — окликнул ее рыжий высокий парень.

— Где тут дядечка, который стекла вставляет?

«Дядечка» — это Владимир Александрович Савельев, плотник, человек, известный на стройке своей основательностью, спокойствием. Савельич приехал сюда из Норильска еще в 69-м году, когда здесь ничего не было. Прочитал в газете маленькую заметку, что в его краях порт будут строить, и приехал. В этих сопках его дед, а потом и отец резали гранит, брусчатку, а потом везли во Владивосток и там мостили главную улицу. Вернувшись в родные места, он первым делом поехал во Владивосток посмотреть на дело рук отца и деда, но улицу покрыли асфальтом, и Савельич первое время сокрушался об этом. Он сам сколотил себе жилье, а когда стали строить ЛЭП, начал со всеми тянуть из Сучана высоковольтную линию в бухту Врангеля, а затем закладывал фундаменты первых домов. Теперь он снова достал свой плотницкий ящик с личными инструментами, и дел у него предостаточно.

Сухой и высокий, с деревянным ящиком в руках, он подошел к «пятачку», и ребята сразу оживились.

— Ты с нами едешь, Володя? — спросила Савельича Люда — мастер участка, и, когда тот кивнул, кто-то из ребят заключил:

— Значит, порядок.

Женщина нашла наконец «дядечку, который вставляет стекла», и, показывая на один из домов, о чем-то говорила с Савельичем. «Ладно, — сказал мастер. — Сделаю вечером».

Бригады рассаживались в автобусы. Кажется, Савельич сразу приметил новенького. Сергей выделялся среди остальных чистой спецодеждой, без складок, куда ветер вгоняет пыль, своей молчаливостью. Две подружки на переднем сиденье, перешептываясь, поглядывали на него.

Обогнув бухту, автобус мчался по равнинному берегу на дальнюю сопку. Проехали маленький мост через речку Глинку и вскоре, свернув с дороги, въехали на строительную площадку подстанции. Пока это лишь бетонный фундамент и торчащая из него арматура, доски да деревянные столбы вокруг. Предстояло подстанцию обшить тесом.

Савельич сразу занялся делом. Вытащил из своего ящичка рулетку, измерил расстояние между столбами, затем высоту столбов и сказал:

— Начали.

Одних ребят поставил распиливать тес по размеру, вторую группу — прибивать распиленные доски к столбам, и сам, взяв тес и гвозди, ловко вколачивая доски между столбов, начал двигаться навстречу.

— А ты начни с костра, парень, — сказал Савельич. — Бери отходы.

Сергей быстро наколол дров, сложил костер из коротких полешек, достал из кармана какую-то бумажку и зажег, но на сильном ветру бумага в момент сгорела. Сергей встал на колени с подветренной стороны, что-то еще зажег и долго и бесполезно пытался выдуть пламя. Савельич наблюдал некоторое время, затем подошел, молча нащепал лучины, поджег и сказал:

— Рви полынь. Стебли сухие, хорошо горят.

Пока Савельич поддерживал огонек, Сергей нарвал охапку полыни, накрыл костер, и сушняк вспыхнул, обдав сухой и морозный воздух горьковатым теплом. Сергей глотнул этот дымный воздух и вдруг заторопился, бросился к сопке, к траве и начал быстро-быстро рвать охапками и все подкладывал, подкладывал в костер, впервые, наверное, почувствовав настоящий запах земли и весело оглядываясь на ребят, на Савельича; все носил и носил в костер, и слушал треск пламени, и подставлял всего себя дыму, словно хотел, чтобы все тело прокоптилось и чтобы даже ночью, в постели, радоваться этому неожиданному и простому аромату полыни.

Семь дефектов

Несмотря на то что «Приморье» ошвартовано к берегу и здесь живут строители, на судне неукоснительно соблюдается корабельный устав. Несут вахту, работают в машинном отделении, драят палубу... Ребята не хотят жить на берегу. На судне лучше. В каютах свет, вода, тепло, а на берегу надо топить печь, греть воду. А здесь и душ, и кают-компания, и шахматы, книги...

В коридор из кают-компании доносятся фортепианные звуки и голоса. Чтобы не прерывать разговора, осторожно вхожу, неплотно закрываю дверь.

Ребята полукругом стоят у инструмента с открытой стенкой, за которым сидит седой старичок в тельняшке.

— Все смотрят кино, но я, конечно, не выдерживаю и в темноте подхожу к верзиле. «Ты что делаешь?» — спрашиваю. «Сижу», — говорит. «Нет, ты, во-первых, не сидишь, а лежишь, а во-вторых, ты лежишь на «Блютнере».

Было неожиданностью встретить здесь, на строительстве, настройщика пианино. Он ловко орудует пальцами, разбирая молоточки, а ребята смотрят на него, как, бывает, собираются вокруг живописца на улице.

Настройщик поглядывает поверх очков на парней и продолжает объяснять:

— Это последний Блютнер. Сейчас он живет в ГДР. Он коммерческий директор фортепианной фирмы. ...Чугунные рамы у них остались от старых «Блютнеров». Самый старший, Адольф Блютнер, жил во Франкфурте-на-Майне.

Он так увлечен своим делом и рассказом, что, наверное, и сам не замечает, как объединяет живого Блютнера и инструмент в одно целое.

— Правда, у современного «Блютнера» все время в молоточках оси выскакивают.

Он осторожно снимает фетровый молоточек, чистит щеточкой и, понимая, что все следят за его руками, поясняет:

— От пыли и ненужных зазоров — посторонний звук...

Настройщик для ребят как иллюзионист. Он открывает перед ними тайны гармонии, чистоту звуков и, чувствуя благодарную аудиторию, как актер, заражается сам и заражает зрителя. Иногда он меняет инструменты, перекладывает отвертки и щеточки по рангам в той последовательности, в какой они ему надобны.

— Ну куда они смотрят? — говорит он о молоточках, призывая ребят в свидетели, и берет несколько аккордов. — Вот тут надо чуть отпустить, здесь не надо, — и, коснувшись басов, уточняет: — А здесь тоже чуть-чуть... Достань-ка мне ключи из футляра, — просит старичок одного из ребят.

На диване лежит футляр от гобоя и в нем инструменты и пузырьки с лаком.

Один из парней закуривает сигарету и деликатно кладет всю пачку перед настройщиком. Тот взглядом поймал этот жест, оценил, но промолчал.

— Прошу на обед, Авдий Иванович, — громко сказал боцман, войдя в кают-компанию, и презентовал настройщику пачку «Столичных».

— Я сигареты не очень... Курите, ребята, — проговорил старичок, протянув ребятам обе пачки. — Я другой сорт... — Он оторвал клочок газеты, достал махру, ловко свернул самокрутку и закурил.— Как в Севастополе... Да-а-а. Вот соберу, отрегулирую и дальше поеду.

Взяв ключ, настройщик протянул руку к невидимой гайке на чугунной раме и, осторожно подвинчивая, обругал не то новый «Блютнер», не то другого, до него работавшего настройщика:

— Вот недотепа... надо здесь колки менять... А знаете ли вы, что сила натяжения струн от «ля» до «до» достигает 375 килограммов?

Покончив с гайкой, улыбнулся:

— А ведь я этот инструмент знаю. Еще в пятьдесят втором году работал с ним.

Кто-то из ребят засомневался. Еще бы, ведь некоторые из них еще и не родились в этом, пятьдесят втором.

— Не верите? — он взял несколько клавишей и протянул парням. — Смотрите, мое клеймо стоит.

Забыв об обеде, Авдий Иванович устроился на диване, возле футляра, сделал глубокую затяжку, и в легкий сигаретный дымок кают-компании вплелась густая махорочная терпкость.

В дверь заглянул вихрастый парень и, отыскав глазами приятеля, крикнул:

— Обедать...

Никто не ответил, и только настройщик сказал:

— Зайди, одессит. Говорят, драпаешь отсюда... Я бы мог тебе многое рассказать за Севастополь и за Одессу, но ведь ты бежишь. Чтобы понять, что такое Одесса, надо много пожить вдали от нее.

— Я свое отработал честно, — отчеканил вихрастый парень. — Приехал на год, и год прошел.

— Говоришь, отработал? А какая тебе польза от этого? Год... Да что ты знаешь о времени, — взорвался вдруг старичок. — Я с двухклассным образованием настраиваю фоно и настраивал многим знаменитостям... — Он так расстроился, что, не вынимая изо рта самокрутку, подошел к пианино, сел на стул, и пальцы его побежали по клавишам. Он хотел сказать что-то еще, но услышал фальшивый звук, несколько раз ударил, послушал и снова к одесситу: — Ты хоть знаешь Рихтера? Это величайший пианист. Если бы он поработал за инструментом всего один год и бросил, кем бы он стал?!!

И вдруг совсем неожиданно старик прикоснулся к клавишам, и зазвучал Скрябин. Ребята слушали музыку и смотрели не на руки старика, а на удары молоточков по струнам. Перед ними стоял открытый «Блютнер», и они видели тайну звука. Когда он кончил играть, кто-то заметил:

— Чувствуется, что теперь настроен.

Старик встал, снял очки и заметил:

— Еще семь процессов надо отработать. Семь! — И снова опустился на стул и заиграл. Он играл, выпрямив спину, откинув голову, закрыв глаза. Стремительно бегали молоточки по струнам, тихо стояли боцман, ребята, и звучал двенадцатый этюд Скрябина.

Вдруг молоточки остановились, звуки исчезли, а старик поглядел поверх очков на «Блютнера», словно продолжая слушать звуки, и с профессиональной беспристрастностью подытожил:

— Я же говорил вам, еще семь дефектов осталось...

Нулевой цикл

— Сейчас будем пить чай. Обещайте, сегодня больше ни слова о работе, — сказал Олег Таран и встал, отчего в его каюте стало тесно. — Будем есть пряники и пить чай, — улыбнулся он. — Ты будешь говорить, а я молчать.

Помолчали. Когда я шел к нему, то ожидал, что будет наоборот: он будет говорить, я молчать... Поэтому я упорно жевал пряники, запивал чаем и ждал...

— Вот ты встретил «Капитана Лысенко», — начал Олег, уходя от разговора о стройке, — старого знакомого. Я думаю, что не случайно многим кораблям дают человеческие имена. Корабли при встрече обладают свойством человеческого тепла: пока они плавают, они живые. Ты пробивался с ним от Архангельска до Охотского моря. Разве это было не трудно?.. Да ешь же ты пряники, — не выдержал Олег, чувствуя, что его все равно заносит и он вот-вот заговорит о работе. Он долго и громко размешивал ложкой сахар в стакане и вздохнул: — Да, непросто все... Тем, кто приехал на стройку сейчас и кто останется, надо памятник ставить. Они начинают с «нуля», а «нуль» — это сложный и непрерывный процесс, когда даже в воображении не всегда возможно представить себе картину уже построенного порта. Люди работают недели, долгие месяцы, а оглянутся — еще только начало. Мы работаем год, начали с дороги и построили. Но дороги — это не причалы. Когда порт будет выстроен, кто вспомнит о дорогах?.. А жилье? Строить? Надо! Молодежь все прибывает, и нужно было бы ее принимать со всеми почестями. Люди приезжают на работу и хотят иметь жилье, магазины, кафе — и это естественно. Но сделать это могут лишь первые. Построили магазин, а буквально на следующий день в него привезли все необходимое, даже столовый сервиз . Вот и в Находку ехать не надо. Вроде дело обычное, но с той лишь разницей, что здесь, прежде чем отправиться в кафе и парикмахерскую, надо сначала их выстроить. Это издержки «нулевого цикла». Вероятно, началом можно считать тот момент, когда из Архангельска вышли первые шаланды в бухту Врангеля или когда начали строить ЛЭП или бетонный завод. Можно. Но конкретно порт и причалы начинаем мы. В основном молодые парни и девушки. Одни со школьной скамьи, другие из армии. Их надо учить, причем в процессе строительства; многие не знают этой работы. И наверно, одни из них приехали начинать самостоятельную жизнь, другие — на заработки, и в этом тоже, свои издержки «нуля». А ведь кто-то из них должен остаться, составить будущий костяк строителей...

Подлить чайку?.. У нас из молодых есть две хорошие бригады: «моряки» и «пограничники». Их так прозвали: они после демобилизации. Казалось бы, их надо особенно поддержать. Надо, чтобы они видели результат своего труда. Например, дать им построить дом от начала и до конца. Но не можем. Приходится одних посылать на подстанцию, других — на пирс, третьих — выгружать стройматериалы... Только начнем объект, приготовим фронт работ, а нужды все новые и новые... Тоже издержки... Да! — вдруг спохватился Олег Таран и снова улыбнулся, но как-то сдержанно, не по-юношески, а скорее как начальник участка. — Семнадцатого один из «пограничников» идет расписываться... Да ты, наверное, знаешь его, такой рыжий — Вася Нелюбин. Он с Алтая, а она из Белоруссии. Надо выбить им отдельную каюту... Долить чаю?

«Сопка встреч»

Голубые в дымке издали и коричневые вблизи сопки по южному берегу бухты приобрели свои приметы. У одной на склоне белой змейкой струится дорога; на другой виден вертикальный срез от взрыва, а дальше ровная площадка, ожидающая строителей; вдалеке из-за деревьев выглядывает крыша построенного дома. Я знаю, что это общежитие, а за ним заканчивают второй двухэтажный дом — столовую. Чем ближе подходишь, тем отчетливее дымок над ольховой рощей и вокруг домов. Рядом с будущей столовой над огнем дымится огромный котел. Два парня смотрят на огонь, на кипящий вар в котле, иногда подбрасывают в костер полено, греют руки. Неподалеку работает подъемный кран. Пока он переносит стрелу с крыши к земле, из дома выбегает Вася Нелюбин и успевает как раз к тому моменту, когда крюк с деревянной тарой опускается вниз. Вася накладывает в тару строительную вату, и, едва кран начинает движение вверх, он убегает в дом и появляется на крыше в тот момент, когда вата опускается на нее. Не дожидаясь, когда ящик с ватой остановится и замрет, Вася ловкими движениями выбирает вату, расстилает по крыше и, едва кран начинает движение вниз, стремглав бросается по лестницам и выбегает наружу. Это похоже на игру «Кто быстрее?», и столько задора в этом высоком, обаятельном парне с рыжей шкиперской бородкой, и столько нерастраченной энергии, желания все сделать самому. И кажется, два парня, стоящие у костра, только дозволь им, тоже включились бы в эту гонку, скинули шапки, как Василий, взмокли бы, устали, лишь бы не стоять на месте, лишь бы скорее построить весь порт, лишь бы скорее, скорее, чтобы потом забраться на самую высокую сопку, осмотреться и увидеть огромный город, океанские корабли в бухте и море огней... Один из парней неожиданно улыбнулся, посмотрел вслед убежавшему на крышу Василию, словно говоря: «Ну, теперь моя очередь!» — и взглядом указал приятелю на идущую по дороге девушку. На ней была желтая нейлоновая курточка; синий в горошек шелковый платочек туго и весело перевязан под подбородком, и концы озорно торчат в разные стороны.

— Старается, — как-то очень по-доброму выговорила Ирина, невеста Василия, еще издали наблюдавшая за его работой. Вася, выбежав из дома и накладывая вату в тару, почувствовал ее взгляд, обернулся, смутился, и движения его стали небыстрыми, неловкими.

Большой, с крепким торсом, не обделенный природой, Василий был на редкость стеснительным человеком. Однажды подружки Ирины решили разыграть Васю и выкрасили ему волосы и бороду хной, сказав, что это для гигиены. Василий уснул с обвязанной головой, а проснулся совершенно рыжим. Когда с ним говорят даже незнакомые люди, ему кажется, будто все знают, что он на самом деле блондин. Василий краснеет, у него пропадает дар речи.

— Идите, ребята, — дружелюбно сказал паренек у костра. — Мы закончим сами...

Сегодня субботний день, и Василий с Ириной обещали побродить со мной, показать «Сопку встреч».

Мы прошли заасфальтированную часть дороги мимо «пятачка», нескольких домов, и за углом последнего дома я увидел со спины знакомую фигуру в джинсах. Парень держал за руку девушку, и оба, прислонившись к стене, тихо смотрели друг на друга.

— Это Серега, — сказал Василий, и у него получилось чуть громче, чем следовало, и Сергей, услышав, выпустил руку девушки. Ирина мгновенно оценила ситуацию и громко, чтобы Сергей услышал, твердо сказала:

— Нет, это не он... — А когда мы отошли, она подмигнула: — Осваивается парень...

Дорога сворачивала вправо от «Сопки встреч», похожей на спину окаменевшего кита, лежащего хвостом к бухте. «Сопкой встреч» ее назвали ребята. Это было место свиданий и отдыха. Под ногами пружинит сухая трава, все выше и выше идем мимо редких деревьев и кустарников. Дикий виноград вьется и стелется по земле на редких полянах и тянется к солнцу. Кажется, что холодные ветры пришли неожиданно, вдруг, и стебель остановился в своем росте, замер, и я вижу этот миг. Еще немного вверх, и начался дубняк. Не рослый, с крутыми, в два обхвата, стволами, как в средней полосе, а с причудливо изогнутыми ветвями, похожими на корни. На одной ветке я увидел пакет из-под молока. Одна сторона пакета срезана. На дне замерзшая крупа. Заледеневший, он покачивается на ветру и, ударяясь, издает деревянный звук. Только сейчас я сообразил, что кто-то повесил его для птиц. Мне подумалось, что тот, кто повесил эту кормушку, возможно, приоткрыл себя с неожиданной для приятелей стороны. Все эти ребята начинают самостоятельную жизнь и вот так, постепенно, открывают себя в мелочах — познают жизнь, себя в ней и друг друга.

— Э-э-эй! — услышал я голос Ирины. — Спускаемся вни-и-и-з.

Мы разбрелись по лесу, и я пошел вниз на голос. Неожиданно в нескольких шагах от себя увидел косулю. Серая с белыми пятнами, она настороженно подняла голову и застыла. Замер и я, боясь пошевелиться. Я слышу учащенное дыхание косули и, кажется, ее пульс: сотня ударов в минуту. В глазах животного страх, страх перед человеком. Привыкшая к своим тропам, она нежданно-негаданно, повинуясь любопытству, пришла на звуки отбойных молотков, пулеметную очередь бурмашины.

Когда-то этот склон спускался к самой воде, но теперь внизу лежала дорога. Извилистой лентой она огибала всю бухту, выныривала у сопки, исчезала за поворотом и вновь появлялась у дальних сопок. Высота как бы собирает в фокус всю бухту, и она, освещенная солнцем, видна со всеми строениями: на воде черный силуэт временного пирса, маленькие суденышки и словно притопленное, с глубокой осадкой «Приморье», намечающиеся контуры первого причала и где-то в голубоватой дымчатой дали мысы Петровского и Каменского — вход в бухту Врангеля. С каждым днем берега наращиваются, а сопки отступают.

Как грустно замечают ребята о «Сопке встреч», она тоже «подлежит сносу».

— Э-э-эй...

В ушах только шорох сухой травы, и на месте, где стояла косуля, легкое дрожание ольховой ветки.

В том, что природа отступает, уходит вглубь, есть что-то закономерное, хотя и грустное. Но хочется думать, что рядом с островами, созданными руками человека, всегда найдется место для островов природы, как самого совершенного и прекрасного, без чего нет жизни на земле.

— Мы зде-е-есь...

Я выхожу на дорогу, и втроем мы идем вдоль улицы будущего большого порта.

Лоция Японского моря

Приходя по вечерам в свою каюту, я листал лоцию Японского моря, подаренную мне моряками. Это книга в красном переплете с золоченым тиснением. В самом начале лоции есть «Обращение к мореплавателям», в котором гидрографическая служба флота просит для поддержания лоций и карт на современном уровне сообщать «о случаях расхождения карт, лоций и других руководств для плавания с местностью...». В этой книге четким морским языком написано все, что нужно знать капитанам о заливах, проливах, бухтах, очертании берегов и т. д. Но самое любопытное в лоции — это поправки. Узкие полоски бумаги, приклеенные у корешка, на которых напечатаны происшедшие изменения; например, на странице, где коротко написано о соседнем с бухтой Врангеля рыбацком поселке Козьмина, вклеена поправка: «У берегов вершины бухты Козьмина сооружен небольшой пирс с глубиной у его оконечности 3,5 метра». И чем чаще я перелистывал страницы лоции, тем дольше останавливался на описании бухты Врангеля. «Бухта Врангеля вдается в восточный берег залива Америка между мысом Каменского и находящимся в восьми кабельтовых от него мысом Петровского. Северный и северо-восточный берега бухты возвышенные. К восточному берегу подходит покрытая травой обширная низменная долина, по которой протекают впадающие в бухту речки Хмыловка, или Тахангоу, и Глинка. Южный берег бухты образован пологими, а юго-западный более крутыми склонами прибрежных гор. Склоны гор покрыты кустарником и лесом». Вот и все. Но капитаны уже видят временный пирс и первую причальную стену! Знают и видят, как почти ежедневно меняются очертания берегов и глубина в бухте. На берегу виднеются строения и дорога, бегущая между сопок и огибающая почти всю бухту. Но пока поправок в лоции нет. И это понятно, иначе пришлось бы вносить эти поправки ежедневно. Сейчас в бухте Врангеля время больших перемен, и, пожалуй, лишь через несколько лет, когда бухта откроет свои ворота всем кораблям — большим и малым, в лоции появится поправка. Она будет выглядеть приблизительно так: «В бухте расположен самый глубоководный и самый крупный порт в СССР. В бухту могут входить суда водоизмещением более ста тысяч тонн. 69 причалов оборудованы самыми совершенными механизмами, автоматикой. Глубины у причалов 16 метров. Длина причального фронта 12 километров. Вдоль причалов проложены железнодорожные пути, связанные с железнодорожной сетью страны. Порт Врангеля открыт для захода иностранных судов и имеет регулярное сообщение с портами всего мира...»

Может быть, характеристики будут даны более емко и точно, а информация будет подробнее, но одно бесспорно: в лоцию Японского моря, в раздел бухты Врангеля, будет внесена одна БОЛЬШАЯ ПОПРАВКА.

Надир Сафиев, наш спец. корр.

Владивосток — Находка — бухта Врангеля

 

Люди каменистой пустыни

Долгий путь за водой

Острые камни, раскаленный песок и торчащие из него длинные и зловредные колючки акаций — все ополчилось против шин нашей машины. Через каждые три-четыре километра раздается треск: вновь лопнула камера. Приходится останавливаться, борясь с раскаленным песком, поднимать машину, снимать, латать, чинить резину.

За день в среднем делаем тридцать-сорок километров и двадцать-тридцать пять заплаток. Вода на исходе, а надежд встретить источник никаких. У изредка попадающихся нам кочевников воды тоже нет. Совсем нет. Когда кочевникам становится невмоготу, они перерезают вены старому верблюду и наполняют бурдюки его кровью. Меня на такое питье не тянет.

Мы едем «домой», в Кению, из Данакильской пустыни. Там, на раскаленном базальтовом плато, искала новой «встречи с дьяволом» экспедиция знаменитого вулканолога Гаруна Тазиева, и редакция поручила мне сделать материал о ее работе.

Трудно определить, где мы теперь находимся. Корпунктовский шофер Питер Очиенг, несколько раз пытавшийся выяснить это небезынтересное для нас обстоятельство у кочевников, гнавших по пустыне стада изможденных верблюдов, всякий раз, обернувшись ко мне, отрицательно качал головой. Кочевники называли не существующие на карте стойбища или исторические провинции, часть которых теперь в Кении, а другая в Эфиопии. Интересно, в какой стране теперь мы находимся?

— Ну и люди, — изумлялся Питер. — Не знают, как называется их страна. Не знают своего президента. Никого не знают, кроме аллаха...

Питер — настоящий клад для меня. Сам он из племени луо, с побережья озера Виктория. Но долго жил в Найроби, восемнадцать лет проработал в одной из компаний, организующих сафари, и выучил, помимо своего родного дхлуо, еще семь местных языков, а также немножко русский — в последние годы он часто работал с нашими журналистами и географами. Кроме того, он знает назубок все городки, все парки и заповедники Кении. И его повсюду знают. Но здесь, в пустынях вдоль эфиопско-кенийской границы, он не бывал.

Мы, конечно, могли бы попасть в Кению из Эфиопии более легким восточным путем, по дороге через Мойале, где раз-два в неделю все же проходят машины и встречаются селения. Но мне давно хотелось посмотреть самые дикие в Африке места, тянущиеся вдоль берегов озера Рудольф.

— Это Адас-Арборе, страна племени гелубба, — окончив долгие переговоры с важно восседавшим на верблюде старцем, сообщил мне Питер. — Он говорит, что надо держаться восточнее. Если удастся проехать с полсотни миль, вновь появится караванная тропа. А там недалеко и до Илерета.

Илерет — это уже Кения, а Адас-Арборе — еще Эфиопия.

Мы ехали по настолько унылому и однообразному краю, что трудно найти слово для его определения. Может быть, пустыня? Нет, у той есть свои краски, жизнь, своя прелесть. Это же места, не знающие, что такое растительность: плато, загроможденные растрескавшейся черной лавой, скелетные почвы вдоль уэддов, развалы камней — совершенно мертвый, «разрушенный» ландшафт.

К концу второго дня, когда поредели и помельчали осколки туфа и машина, вырвавшись на равнину, понеслась по идеально гладкой соляной корке пустыни Чалби, мы снова увидели людей. Из покрытых шкурами шатров выскакивали полуобнаженные кочевники-габбра; с копьями наперевес они подбегали к обочине и жестом просили остановиться. Когда мы притормаживали, они смущенно улыбались, бормоча: «Маджи, маджи» — «Воды, воды»... Потом припадали высохшими губами к привязанным у нас на капоте пластиковым мешкам с водой и долго, жадно пили.

Раскаленная, испещренная тысячами морщин-трещин, как будто постаревшая земля уже давным-давно забыла, что такое дождь. Ни травинки не попалось нам на шестидесятикилометровом отрезке пути через Чалби. Зато попадались иссохшие коровы, у которых не было уже сил подняться, чтобы уступить дорогу машине, скелеты коз и ослов у обочин. Наверное, никогда не приходилось мне в жизни видеть ничего страшнее, чем два — одно за другим — стойбища кочевников-рендилле. Их обитатели шесть дней не брали в рот воды и, потеряв веру в спасение, легли один к одному на обжигающую землю, подставили головы беспощадному солнцу и начали молить аллаха о смерти Мы отдали им почти всю свою воду, и они, увидав в нас посланцев аллаха, тут же принялись совершать намаз.

Единственное пятно зелени в этом обиженном природой краю — окруженный песчаными дюнами оазис Норт-Хорр. Сюда, к непересыхающему подземному источнику, гонят бесчисленные караваны верблюдов люди габбра с севера, рендилле — с юга, боран — с востока. Верблюды, не дожидаясь, пока их развьючат, бросаются в лужицу-пруд, рожденный источником, и, расталкивая друг друга, стараются хоть на несколько мгновений лечь в воду. Потом долго, истомленно пьют, вытянув к воде длинные шеи.

Завернутые в иссиня-черные покрывала-буибуи женщины (а на кенийском севере только они водят караваны) понимающе ждут, пока животные утолят жажду. Потом снимают укрепленные на верблюжьих горбах огромные калебасы, сплошь оплетенные бечевой, наполняют их водой из той же лужи, навьючивают драгоценный груз на дромадеров и отправляются обратно. Только не у всех кочевников в этих местах есть верблюды, и не всем женщинам всякий раз удается дойти до Норт-Хорра...

Кто был хозяином первой коровы?

К югу от оазиса уже не встретишь таких кутающихся в черные покрывала женщин, неразговорчивых мужчин в тюрбанах, как на исламизированном севере. Теперь встречаешь совсем иных людей — не признающих одежды, смелых до дерзости, вспыльчивых, готовых запустить в вас копьем при малейшей обиде, но необычайно компанейских и разговорчивых, если они увидят в вас друга, хорошего человека и собеседника. Началась земля племен нилотской группы. Два нилотских народа — самбуру и туркана, в последние годы прикочевавшие с юга, все активнее осваивают побережье озера Рудольф. Самбуру облюбовали себе горы Кулал, узкой грядой вытянувшиеся вдоль побережья. Их склоны, разрезанные долинами пересыхающих рек, поросли густым, мшистым лесом.

У себя в горах самбуру предпочитают ходить нагишом, лишь изредка набрасывая на одно плечо ярко-красную тогу. Каждый уважающий себя юноша самбуру носит прическу, состоящую из сотен косичек, в которые вплетают сухожилия диких животных. Самбуру — ближайшие родичи масаев. Как и у тех, мужчины в племени делятся на четыре основные категории: детей, моранов, пастухов и старцев — ойибунов. Парни с замысловатыми прическами — это и есть мораны, юноши, достигшие того завидного — 16—18 лет — возраста, когда, согласно обычаям, им нельзя заниматься физической работой и помогать по дому женщинам. Мораны проводят время, соревнуясь в смелости, ловкости, ходят на охоту и совершают набеги на соседние племена. Обучением их занимаются самые уважаемые ойибупы.

Моранами юноши становятся со дня обрезания, а пастухами — когда подрастет новое поколение моранов и вновь состоится церемония обрезания. После инициации юноши получают новое имя. Это символизирует «смерть души ребенка» и «рождение души воина». Моран не может жениться, но имеет право встречаться с девушками сколько душе угодно. В ночи, когда полная луна выходит из-за священных скал Кулал, мораны устраивают у костров магические танцы-состязания. Часами, пока солнце не прогонит луну, они прыгают на одном месте у костра в высоту, соревнуясь в выносливости и, как объясняют ойибуны, «вытряхивают из себя дух детства». Гулкое уханье, которым подбадривают себя юноши, пропасти ущелий превращают в многоголосое эхо...

Чтобы доказать свою храбрость, моран должен убить в поединке льва. Увы, львов осталось слишком мало, чтобы удовлетворить честолюбие всех моранов; к тому же правительство Кении запретило убивать царей пустыни. Правда, в недоступных горах Кулал нет полиции и еще сохранились львы, поэтому кое-кто из моранов носит на шее ожерелье из львиных когтей. Те же, кому не удается заполучить льва, довольствуются ожерельями из покупного бисера или перламутровых пуговиц. Как уверял меня Питер, подобные украшения ценятся у самбуру даже больше, чем банальные в их местах львиные когти.

Когда наступает засуха и горные пастбища выгорают, самбуру покидают горы и, повесив на шеи своих коров гулкие колокольчики, гонят скот вниз. Спустившись к озеру, пастухи снимают с коров колокольчики: озеро, спасающее эти края от смерти, считается у самбуру священным, и поэтому грешно нарушать тишину его берегов. Днем коров пасут прямо в воде, где они выискивают осоку и ряску. Но к вечеру пастухи прогоняют скот подальше от берега, на черные вулканические равнины, ибо озеро должно отдохнуть. Так говорят самбуру...

Южнее, где кончаются зеленые горы Кулал и вновь начинаются пески и туф, пасут скот туркана — извечные враги самбуру. Туркана утверждают, что сотни лет назад, когда они пришли с верховьев Нила, пригнав тысячные стада коров, коз, овец и верблюдов, у местного населения не было домашнего скота. Поэтому, говорят они, все домашние животные произошли от пригнанного ими скота и по праву принадлежат им. Самбуру же убеждены, что коровий род ведет свою родословную от скота, принадлежавшего в те далекие времена им. И уж во всяком случае, оба племени уверены, что оседлые земледельцы лишены каких бы то ни было прав на любой скот...

Так возникают бесконечные конфликты, племенные стычки, во время которых огромные, в тысячи голов, стада переходят от одного племени к другому. Академический, казалось бы, вопрос: «Кому принадлежала первая корова?» — стал сегодня чуть ли не ключом ко всем внутриполитическим событиям на севере Кении. Почти еженедельно газеты сообщают о кровавых «рейдах» нилотов вдоль побережья озера Рудольф. Иногда в стычках погибают два-три человека, а иногда восемьдесят-сто. Лишь летом 1970 года правительство Кении отменило статус «закрытых районов» для территорий, лежащих вдоль озера. До этого туристов и даже кенийцев, не родившихся в этом районе, в интересах их же собственной безопасности на север не пускали.

Хотя самбуру всего лишь 54 тысячи человек, а туркана почти в четыре раза больше, победа в стычках достается, как правило, первым. Быть может, это происходит оттого, что туркана, большая часть которых обитает на западном побережье озера Рудольф, появились на восточном берегу совсем недавно, а самбуру чувствуют себя здесь уже как дома. А может, еще и потому, что воинственные самбуру, успев захватить горные пастбища Кулал, посадили туркана на голодный паек, оставив их скоту каменистые равнины. Но как бы то ни было, получается, что у самбуру коров и верблюдов становится все больше, а туркана чаще довольствуются козами да ослами. Появились даже туркана-рыболовы, а ведь раньше это занятие считалось позорным для скотоводов.

Главный способ наверстать упущенное и доказать свое превосходство туркана видят в увеличении численности племени — и не просто численности, а численности воинов. Поэтому, совершая набеги на соседей-земледельцев, туркана похищают не только скот, но и мальчиков. Если у всех соседних племен северной Кении число мужчин и женщин примерно равно, то у туркана эта пропорция резко нарушена: на 108 тысяч мужчин 95 тысяч женщин.

Я бы, пожалуй, никогда не обратил внимания на эти данные из последней кенийской переписи, если бы не одна встреча. За оазисом Накве, там, где береговая линия Рудольфа начинает резко поворачивать на запад, Питер вздумал сменить закипевшую воду в радиаторе и направился к озеру. Я, захватив фотокамеру, последовал за ним. Направив телевик на заинтересовавший меня причудливыми очертаниями мыс, я заметил в озере купавшегося парня. Человек здесь — редкость, и мы не могли упустить случая поточнее расспросить о тропе, ведущей к вулканам.

Завидев нас, парень вылез на берег, схватил копье и спокойно уселся на камни — благо в этих местах костюм для купания не отличается от костюма, в котором встречают гостей. Торчавшее из копны курчавых волос страусовое перо и оловянные браслеты повыше локтя говорили о его принадлежности к туркана, хотя черты лица выдавали представителя более южных племен.

— Когда я был совсем маленьким, туркана напали на мою родную деревню племени мараквёт и вместе с другими сверстниками угнали к себе, — ответил он на мой вопрос. — Они дали мне новое имя — Чоконге и выжгли на груди рубцы своего клана, так что теперь даже мараквёт считают меня туркана. Было это, наверное, лет двенадцать назад. Я точно не знаю своего возраста. Думаю, что мне лет шестнадцать, потому что в этом году я должен стать мораном. Нас, взятых из других племен, туркана воспитывают вместе со своими детьми.

Чоконге был голоден. Чтобы выкупаться, он прошел от деревни до озера миль восемь, и теперь ему предстоял такой же путь по солнцепеку, через камни и овраги. Мы предложили юноше перекусить с нами, и это совсем развязало ему язык. То ли четыре года, проведенные в миссионерской школе, то ли подсознательное чувство того, что он все же не настоящий туркана, связанный традицией и клятвами, но Чоконге свободно говорил о том, чего никогда не выудишь из других нилотов. Тем более, что он сносно владел суахили.

По его словам получалось, что главные вдохновители набегов туркана на соседей — ойибуны.

— Старики никак не могут без войны, — говорил Чоконге. — Если бы не было набегов, ойибуны-предсказатели просто были бы не нужны.

— А что предсказывают ойибуны? — поинтересовался я.

— Дорогу, по которой надо идти воинам, день, когда лучше всего напасть, и место, где пасется скот самбуру. У них это здорово получается.

— Значит, туркана верят им?

— Люди, которые могли бы быть мне матерью или отцом, верят. Но мои сверстники — почти нет. В школе мне рассказывали, откуда ойибуны все знают. Я присмотрелся и понял, что учителя были правы. В то время как простые мораны и пастухи охотятся или присматривают за скотом, сыновья и племянники ойибунов рыскают по округе, расспрашивая и выведывая, куда самбуру и другие племена перегоняют свои стада. Но ойибуны никогда не скажут, откуда они все узнали. Перед тем как послать воинов в поход на самбуру, старики напиваются пальмового вина и делаются как помешанные. Весь вечер бьют в барабаны, а молодежи положено, расписав лицо красной краской, прыгать у костра, моля бога Нк-хайи о победе. Потом ойибуны убивают в жертву Нк-хайи козу, вырывают из нее еще трепещущее сердце и печень и, вымазавшись кровью, скрываются в ущелье. Там, уверяют ойибуны, они говорят с Нк-хайи, который дает им советы.

Бог Нк-хайи — верховное божество туркана, хозяин неба, туч и грозы. Для скотоводов, вся жизнь которых зависит от состояния пастбищ, главное благодеяние природы — дождь. И поэтому туркана, как и большинство нилотов, считают дождь главной формой проявления Нк-хайи, его сутью. Когда небо посылает редкий дождь, туркана не смеют прятаться от него. Они выходят наружу и подставляют обнаженные тела благодатным струям. «Это Нк-хайи вспомнил о нас. Это он гладит струями дождя землю, скот и людей», — поют туркана, прыгая под дождем.

По словам Чоконге, в маньяте — крупнейшем здешнем стойбище туркана — живут двенадцать семей, всего человек восемьдесят. На каждую семью приходится коров по двадцать пять — тридцать, да еще с полсотни коз. По европейским понятиям вроде бы немало. Но то по европейским понятиям. Здесь же, где животное постоянно недоедает, корова в сухой период дает не больше полулитра молока в сутки, а коза, считай, вообще ничего. Коз можно было бы забивать на мясо, но у здешних нилотов скот — объект почитания, мерило богатства, и потому мясо появляется в трапезе туркана крайне редко. Остается для пищи лишь коровье молоко да кровь, которую пускают, пронзив стрелой шейную вену животного. От этой операции, проводимой над каждой коровой примерно раз в неделю, животные слабеют, а то и погибают от заражения крови, поскольку рану им замазывают навозом. Даже глины нет в суровой стране, называемой Турканаленд.

Как только восходит солнце, стадо гонят из селения к озеру по заваленному острыми черными камнями и начисто лишенному растительности пути. На переход уходит почти целый день. Вечером животные, обессилевшие от жажды, голода и дороги, пьют, ночью отдыхают. На следующее утро тем же путем стадо возвращается в маньяты. Там их ждет скудная колючая трава, которую женщины успели собрать в ущельях. На следующее утро вновь переход к озеру. Так что воду и корм скот получает лишь через день.

Когда же трава начисто выгорает, мужчины гонят стада на юг, в горы Ньиру, где остались еще пастбища, не захваченные другими племенами. Но в горных лощинах пастухов подстерегают самбуру. Взлетают копья, стремительная схватка — и вот уже новые владельцы угоняют скот на свои пастбища. В такие годы туркана теряют большую часть своего стада.

Вслед за мужчинами идут на горные пастбища женщины, на которых возложена доставка воды с озера. Навьючив на верблюдов бурдюки, сшитые из шкур, они вышагивают по извилистым тропам сорок, шестьдесят, а то и восемьдесят километров. Отдают воду мужчинам, проводят с ними ночь и вновь отправляются на озеро.

Они длинноноги и статны, эти никогда не унывающие ходоки пустыни. Вся их одежда — скудный передник из козьей шкуры, иногда отделанной куском красной материи. У девушек передники совсем узкие, расшитые бисером, бусинками из раковин и скорлупой страусовых яиц. У замужних женщин фартук чуть подлиннее, но без бус. Шеи их украшают бисерные ожерелья, а на руки и на ноги надеты латунные браслеты — чем знатнее женщина, тем больше браслетов. При каждом движении браслеты звенят, и этот звон сопровождает женщину туркана всю жизнь, ибо вся ее жизнь — бесконечные переходы по пустыне за водой и обратно.

Рыбаки пустыни

Изъездив и исходив все доступные места вдоль сурового северо-восточного берега озера Рудольф, мы обосновались в Сафари-Кэмп — небольшом клочке скудной тени, бросаемой изнемогающими от жары пальмами дум. Пока вода ключевых источников Лоиенгалани пробежит десятикилометровый путь с гор Кулал по лавовому плато до оазисов, она успевает так нагреться, что чуть ли не обжигает. Тем не менее источник исстари привлекает в оазис толпы горластых кочевников.

Маньята туркана стоят на левом берегу Лоиенгалани, стойбище самбуру — метрах в двухстах выше по течению. Туркана и самбуру — добрые соседи в те дни, когда старейшины-ойибуны не толкают их на тропу войны. Вчера еще они мирно разговаривали, танцевали у костра и по-братски делились охотничьей добычей, сегодня забрасывают друг друга копьями, похищают стада, полонят женщин и детей, завтра же вновь пожимают друг другу руки. Иногда начинает казаться, что вылазки за скотом — что-то вроде национального спорта кенийских нилотов. Жертвы, связанные с этим «спортом», рассматриваются ими как нечто неизбежное и не порождают чувств кровной мести.

Туркана называют озеро Рудольф «Бассо-Нарок» — «Черная вода». Под вечер, когда солнце уходит за цепи лиловых вулканов, зеленовато-желтые воды озера делаются черными. Потом сумерки сгущаются, черная вода сливается с черными берегами. И если смотреть на озеро сверху, с вершин гор, по которым самбуру и туркана гоняют свои стада, то Бассо-Нарок видится огромным черным провалом посреди земли. Светится лишь центр провала — гористый островок Нанет, чьи вершины перехватывают последние лучи скрывающегося светила. Островок считается у туркана священным. На нем живет Сила — один из подручных их верховного божества Нк-хайи. По утрам, просыпаясь, Сила начинает дышать. Поднимается ветер — сирата-сабук, который прогоняет ночь и вновь делает озеро светлым и теплым. Так говорят туркана.

Этот ветер, действительно, с поразительной пунктуальностью каждое утро, десять месяцев в году, начинает завывать в лощинах, обрушивается на озеро, поднимая страшные шквалы, словно пытаясь раздвинуть горы, стиснувшие озеро. Наученные горьким опытом местные крокодилы еще с ночи уплывают подальше от бушующего побережья куда-то на острова и возвращаются обратно на берег для приема солнечных ванн лишь тогда, когда ветер совсем стихнет. Да и люди не дерзают спорить с ветром: скорость сирата-сабук достигает полутораста километров в час!

Для человека неопытного эти утренние ураганы иногда оканчиваются весьма трагично. Известен случай, когда палатку, стоявшую на небольшой каменистой площадке над озером, внезапно вместе с хозяином понесло вниз. Спасло то, что обычно омрачает туристам отдых на Рудольфе, — острые, длинные камни. Один из них пропорол палатку насквозь и удержал ее над обрывом. Мы отделались, как говорится, «легким испугом»: раз улетела канистра, в которой было литров десять драгоценного здесь бензина, да подхваченный ветром булыжник наградил Питера здоровым синяком на плече.

Я тщетно уговаривал туркана и самбуру свозить меня на остров Силы, рождающий сирата-сабук. Они лишь качали головами и говорили, что, если духа потревожить, он может перестать дышать, и ночь навсегда поглотит озеро.

Иногда в наших скитаниях по побережью нам попадались деревни эльмоло. Я фотографировал, Питер пытался объясниться. С таким же успехом, как и на кисуахили, мы могли говорить с эльмоло по-русски, по-исландски или на языке инков.

О существовании эльмоло ученые узнали лишь полвека назад со слов побывавшего здесь колониального английского чиновника. Да и тот не видел, а лишь слышал от туркана и самбуру о маленьком странном народе, который в этих пастушеских местах занимается рыбной ловлей и охотой на крокодилов. Лишь в 1934 году экспедиция Вивиана Фуша смогла сказать что-то определенное об эльмоло.

И у самих эльмоло, и у их соседей ходила легенда о том, что над эльмоло висит рок: согласно предначертанной им судьбе численность этого народа никогда не достигнет ста человек. В 1962 году, когда в Кении состоялась первая всеобщая перепись населения, их было девяносто девять. Но потом с севера, из Эфиопии, пришли воинственные красавцы всадники боран — пираты пустыни, браконьеры и грабители. У них были быстрые лошади, способные жить без воды по нескольку суток, и винтовки времен войны с Муссолини. Рыбаки метали в них свои гарпуны, но что такое гарпун против пули? Так эльмоло стало восемьдесят.

Через два года туркана, воспользовавшись слабостью своих соседей, отняли у эльмоло и без того жалкие стада коз и коров. Старики эльмоло — их было всего пятеро, — собравшись у костра, обсуждали, что надо сделать для спасения племени от полного вымирания. Решили разделиться, и, если враги нападут вновь, удар примет на себя одна половина, а другая останется в безопасности. Так 35 человек покинули материк и перекочевали на каменистый остров Моло. От берега его отделяют не больше двух километров, но этого оказалось достаточно. Ни самбуру, ни туркана, не говоря уже о скитальцах пустыни боран, не имеют ни лодок, ни плотов. К тому же вокруг Моло существуют довольно сильные противотечения, лодки сносит на юг, и, чтобы добраться до маньяты на каменистом островке, надо брать лоцмана-эльмоло.

— И вот теперь нас 263 эльмоло, и вряд ли мы все умрем. Власти подарили нам немного коров и несколько верблюдов, а скоро создадут рыболовецкий кооператив, — подытожил вождь эльмоло Лен-татук Итэ.

По случаю приезда на остров гостей он облачился в выцветшую желто-зеленую ковбойку и уселся на крохотную табуретку — его трон, символ власти. Все остальное мужское население расположилось вокруг нас прямо на камнях — некоторые в набедренных повязках, а больше без них. В беседе принимает участие только Лентатук. Он единственный во всем племени пожилой человек, говорящий на суахили. И наверное, поэтому власти Кении решили назначить его вождем.

Раньше у эльмоло не было ни вождей, ни старейшин. Крохотный мирный народ не нуждался в предводителе. Потому-то, когда власти предложили его признать вождем эльмоло, те отказались. Не от Лентатука именно — из-за своего знания суахили он все равно был посредником между соплеменниками и властями. Отказались от вождя вообще. Препирательство между правительством и племенем, продолжалось два месяца. Потом был достигнут компромисс: власти преподнесли эльмоло лодку, а те согласились иметь вождя. Но с испытательным сроком.

— Три месяца народ присматривался ко мне, — говорит Лентатук. — Потом состоялось собрание — бараза, и взрослые эльмоло решили, что я им не помешаю. Я и сам не стремлюсь доказывать всем свою власть. Так делают только начальники в городах. Если я не понравлюсь людям, они меня просто выгонят из племени.

Человека, который мешает всем, не терпят среди эльмоло. Вождь в нынешней Кении — всего лишь подспорье правительственным чиновникам. Кое-где в Африке с вождями борются, считая их пережитком прошлого, оплотом феодализма, помехой центральной власти. А у эльмоло, до наших дней не знавших даже старейшины, пришлось для начала искусственно создать институт вождей. Лентатук — пока единственное связующее звено между веком каменным и веком современным.

У сплетенных из тростника хижин, напоминающих птичьи гнезда, сидели старики. Мужчины точили камнем гарпуны или курили чубуки из рыбьих позвонков. Женщины тоже курили и иглами из рыбьих костей сшивали какое-то тряпье. У всех искривленные, скрюченные руки, больные ноги. У взрослых почти нет зубов, у молодежи кровоточат десны. Озеро здесь единственный источник воды, а в ней много солей, разрушающих костную ткань. Это уже не рок, а суровость бытия, она-то и объясняет малочисленность эльмоло.

Другая причина — браки между родственниками, которые неизбежны в крохотном, почти изолированном племени. Эльмоло понимают это. Но смешиваться со скотоводами не хотят, ибо не хотят исчезнуть с лица земли как самостоятельное племя.

Кое-кто и так ворчит на молодежь: повадились ходить в Лоиенгалани, переняли у самбуру замысловатые прически, научились плясать их танцы. Один юноша даже достал транзистор и теперь оглашает остров музыкой. Почти все дети ходят в миссионерскую школу. А кто будет ловить рыбу и бить крокодилов? Кто будет защищать маньяту, если боран или туркана вновь начнут воевать?

Лентатук не спорит с ретроградами. Он вместе с юношами слушает транзистор и уговаривает парней ходить в школу.

Лентатук обеспокоен: на подаренных властями верблюдах мужчины на днях ездили в Эмбу, где открылась сельскохозяйственная выставка. Но в горном селении Эмбу холодно и сыро. Верблюды заболели. Многие мужчины с непривычки простудились. А поскольку жизнь каждого здесь — ценность для всего племени, Лентатук волнуется. Ему не хочется начинать свое правление с новых смертей среди эльмоло.

Верблюдов лечить я не берусь, но мужчин вот уже третий день кормлю найденным в багажнике пенициллином. Благодарный Лентатук, и без того много нам помогавший, теперь готов на все.

Единственное, от чего он отказался, — свозить нас на остров Силы. Он боялся навлечь на себя гнев воинственных и многочисленных туркана, которым, конечно же, придется не по душе мое появление на острове.

Утром мужчины обнаружили на берегу молодого трехметрового крокодила. Племя почти в полном составе вышло на охоту. Причем ни копий, ни стрел не понадобилось: эльмоло преграждают путь крокодилу к воде и забрасывают его камнями, благо такое оружие здесь всегда под рукой. Крокодил после этого превращается в отличную отбивную. О том, чтобы сохранить шкуру, нет и речи.

— Почему вам не завести скот, как у туркана или самбуру? — спросил я у Лентатука, когда мы сидели с ним на берегу, у костра, на котором женщины пекли крокодила.

— Власти тоже советуют держать нам скот. Но наши деды и отцы жили без коров, и мы не хотим менять их обычаи. Тем, что у нас нет больше стад, мы, эльмоло, и отличаемся от других людей. Разве вместо того, чтобы драться из-за коз и коров, не лучше жить в мире и ловить рыбу? Рыбы в озере много, больше, чем коров и ослов у самбуру и туркана. И пока она есть, мы никуда не уйдем отсюда. Многие племена шли мимо этих берегов. Все они имели стада или искали хорошую землю для своих полей. Поэтому они ушли на юг. А мы рыбаки, и нам незачем уходить отсюда.

...Как-то вечером, когда вода озера, которое эльмоло называют по-хозяйски «Эль-Кадиш» — «Наша вода», стала розово-лиловой, мужчины столкнули свои плоты и поплыли вдоль берега. Я бежал по берегу, спотыкаясь о камни, и любовался ловкостью их движений.

На промысел вышло пять плотов, на каждом из них по одному человеку. Балансируя на трех шатких скользких бревнах, рыбак стоит на носу плота, медленно работая шестом. Стоит и пристально всматривается в мутную воду, в которой мои глаза отказывались что-либо разглядеть. Вдруг он взмахивает шестом и сильно пускает его в воду. Привязанная к шесту бечева натягивается и стремительно тянет плот то влево, то вправо. Рыбак становится похожим на любителя водных лыж, проходящего сложную трассу с препятствиями, но на бревна при этом не ложится, хотя, казалось бы, это удобнее. Ложиться нельзя, иначе эльмоло скажут: рыба победила человека.

Плот несется все медленней, бечева ослабевает. Теперь рыбак начинает подтягивать свою жертву. И вскоре она появляется из-под воды — огромная золотистая рыбина, нильский окунь, предел мечтаний всех рыбаков. Нужен точный глаз и твердая рука, чтобы с утлого плота, в мутной воде угодить добыче в голову, в самое уязвимое место. А если не угодишь — охота пропала. Окунь порвет бечеву, перевернет плот, уволочет человека под воду.

Рыболов вытаскивает рыбу на плот, гордо выпрямляется и издает отрывистый гортанный звук. Это знак другим: «Ловля окончена. Больше рыбы не надо». В окуне килограммов семьдесят — достаточно, чтобы поужинать двум соседним маньятам.

Женщины и старики ловят в прибрежном мелководье рыбу поменьше, а занятие мальчишек — добыча черепах. Их ловят не столько ради мяса, сколько ради панциря, из которого изготовляют тарелки, сосуды для зерна и муки, бусы и ожерелья. Все мужчины эльмоло носят черепаховые серьги. Их вырезают из панциря первой черепахи, пойманной еще в детстве.

Ко мне в Сафари-Кэмп прискакал сын Лентатука и, не слезая с верблюда, объявил:

— Приехал большой начальник из города. Будем собирать баразу в Лоиенгалани. Если хочешь, бвана, приходи.

Конечно же, я хотел. На пыльной пустоши посреди Лоиенгалани уже сидело человек триста. По случаю баразы кое-кто из туркана даже прикрыл бренное тело домоткаными накидками из шерсти. Боран надели белоснежные тюрбаны и намалевали на щеках ярко-красные полосы. С севера на верблюдах пожаловали молчаливые люди племени рендилле. Все внимательно слушали.

«Большой начальник» оказался господином Ф. Рантари, главным чиновником департамента образования из города Исиоло. Он призывал кочевников и рыболовов посылать детей в школу.

— Чем чаще дети будут ходить в школу, тем больше они будут знать, — говорил он. — Ни для кого не секрет, что старый рыболов ловит больше рыбы, чем ребенок. Это потому, что старик узнал жизнь, знает, как ловить рыбу. Но на это ему понадобилась вся жизнь. В школе же получить необходимые знания можно куда быстрее. Скоро дорога, которую правительство начнет строить, подойдет к противоположному, западному берегу Бассо-Нарок, и тогда даже на ваших лодках можно будет достичь начала того пути, который поведет в большие города, где живет много людей. Они любят рыбу. Ее будут возить в эти города набольших быстрых машинах, внутри которых очень холодно. Поэтому ваша рыба не будет портиться. Скоро надо будет ловить много рыбы. За нее вам будут платить деньги. И вы начнете жить, как и все племена в нашей стране. Настанет время, когда эльмоло будут считать не сотнями, а тысячами.

Потом я долго разговаривал с Ф. Рантари. Он говорил о том, как трудно изменить психологию местных первобытных племен, приобщить их к новым формам жизни. И о том, что, несмотря на все трудности, это все же необходимо сделать.

— Я думаю, что власть над самым маленьким и самым отсталым племенем в Африке не делает Кении много чести, — сказал он. — Честь Кении в том, чтобы эльмоло выжили и нашли свое место в двадцатом веке...

С. Кулик, корреспондент ТАСС в Восточной Африке — для «Вокруг света»

Найроби

 

Так я лишилась родины

В августе прошлого года греческие власти арестовали вдову Александера Флеминга, известного ученого, открывшего пенициллин. Ее обвинили в попытке устроить побег из тюрьмы Александроса Панагулиса, который был приговорен к смертной казни за покушение на премьер-министра Пападопулоса. Опасаясь возмущения мировой общественности, палачи из греческой военной полиции не решились подвергнуть Амалию Куцуру-Флеминг физическим пыткам. Ее не подвешивали за ноги, ей не загоняли иголки под ногти. Тем, кто испытал это, уже не писать в газетах и не разговаривать с корреспондентами. Они, к сожалению, молчат...

После моего возвращения в Англию многие спрашивают меня: «Что такое пытки? С чего они начинаются?» — «С того, что стараются растоптать человеческое достоинство», — обычно отвечаю я. Чтобы люди могли представить, какая участь ждет противников греческой военной хунты, я хочу рассказать о горьком месяце пребывания в специальном следственном центре греческой военной полиции (ЭСА).

Тот день, 31 августа 1971 года, я буду помнить всю жизнь. Начало уже светать, когда я подъехала к моему дому и остановила машину. В ту же секунду в лицо мне уставились дула автоматов неизвестно откуда выскочивших мужчин. Грубый рывок, и я на тротуаре.

— Кто вы?!

— Молчать!

— Что вы от меня хотите?

— Ты что, оглохла? Тебе сказано молчать!

В спину больно уперся автоматный ствол. По телу зашарили грубые руки.

— Но в чем дело?

— Военная полиция. Поедешь с нами. Не вздумай поднимать шум.

Сильный толчок, лязг захлопнувшейся дверцы, и машина на бешеной скорости понеслась по пустынным улицам. Вскоре мы въезжали в ворота специального следственного центра ЭСА, в самом центре Афин, рядом с американским посольством. Перед входом в мрачный корпус издевательский плакат: «Добро пожаловать в ЭСА». Подгоняемая тычками, я даже не заметила, как оказалась в комнате, полной офицеров. В глаза бросилось знакомое лицо: сам начальник военной полиции майор Теофилояннакос. С ним я уже встречалась.

...Казалось, все старались перекричать друг друга, но громче остальных надрывался майор. Вопросы-обвинения сыпались градом. В ту минуту меня больше всего беспокоила судьба двух моих друзей. Ночью должен был попытаться бежать из тюрьмы Александрос Панагулис, приговоренный к смертной казни за покушение на премьер-министра Пападопулоса. Двое друзей должны были поджидать Панагулиса неподалеку от учебного центра военной полиции в районе Гуди, а затем отвезти его в надежное место. Я знала об этом плане и даже договорилась с одним американским студентом, чтобы тот нанял машину. Сама я всю ночь не могла уснуть и утром отправилась посмотреть, не видно ли на улицах каких-нибудь признаков побега — солдат, полицейских патрулей.

— Дайте мне воды...

— Нет.

А обвинения сыпались со всех сторон: я пыталась помочь бежать Панагулису; я поджидала его в автомобиле, чтобы переправить в подготовленное укрытие; я и раньше приезжала к тюрьме, чтобы на месте все прикинуть. Да, я знала о готовящемся побеге и всей душой хочу, чтобы Панагулис оказался на свободе. Все остальное чепуха.

Меня подтащили к столу, сунули в руки лист бумаги и карандаш.

— Напиши все, что делала за последние сутки. Это приказ.

Я отбросила бумагу.

— Вот и видно, что ты коммунистка, — злорадно ухмыльнулся один из офицеров. — По инструкции Москвы они должны вести себя именно так...

Час за часом продолжался допрос, причем обвинения становились все более фантастическими — винтовки, бомбы, убийства, а угрозы все более грубыми и страшными. Наступил полдень, когда следователи собрались уходить. И хотя я ни в чем не призналась, майор Теофилояннакос выглядел довольным. Он явно считал, что и без моих признаний сможет упрятать меня в тюрьму.

Его ненависть ко мне началась в 1969 году, когда я выступила свидетелем защиты на суде над 34 интеллигентами. Позднее ее, видимо, подогрела наша личная встреча в специальном следственном центре, куда меня вызвали для дачи показаний о связях с либералами. Я сидела в кабине следователя, когда в дверях возникла его фигура: полный мужчина среднего роста, лет пятидесяти, в плохо сидящем коричневом костюме, с изрытым оспой лицом.

Представившись — о, я уже знала, что он пользуется страшной славой палача-садиста! — майор принялся потчевать меня комплиментами: «Нам известен ваш патриотизм, леди Флеминг, и то, как много вы сделали для Греции в годы войны. Больше, чем некоторые офицеры». Он даже предложил мне в подарок фотографию премьер-министра: повесить дома на стену. Я, естественно, отказалась.

— Почему вы против нас? — притворно удивился он. — Ведь армия старается ради всей страны.

— При чем здесь армия? — возразила я. — Просто группа офицеров захватила власть. А что вы сделали с народом?

К концу разговора майор Теофилояннакос от ярости совсем потерял рассудок. Он угрожал повыдергать мне все зубы и сгноить в тюрьме. Он был похож на зверя, почуявшего кровь.

Теперь он решил рассчитаться со мной.

Когда следователи-офицеры вышли из комнаты, меня окружил десяток солдат. Я чувствовала, что еще минута, и меня стошнит, и попросила отвести в туалет. Нет, нельзя, не приказано. Голова раскалывалась от боли. Пытаясь унять ее, я прижалась горячим лбом к доскам стола. Тогда солдаты — совсем еще зеленые юнцы — решили немного развлечься. Они столпились по оба конца стола и принялись раскачивать его так, чтобы ящики, выскакивая из гнезд, били меня в живот.

Каким же бесчеловечным должен быть сам режим, сама эта власть, чтобы из юношей делать садистов!

Часа через два следователи вернулись. Они плотно пообедали — в последующие семь дней пребывания в тюрьме у меня во рту не было маковой росинки! — и допрос возобновился.

Честно говоря, я оказалась вовлеченной в политику не по своей воле. По образованию я врач-бактериолог. В годы войны участвовала в греческом Сопротивлении, была арестована и попала в тюрьму. В 1946 году как стипендиатка я уехала в Англию, где работала под руководством моего будущего мужа Александера Флеминга в Паддингтоне. После его смерти вернулась в Афины и скромно жила в своей однокомнатной квартирке с пятью кошками и множеством цветов. До тех пор, пока к власти не пришли «черные полковники».

Моя оппозиция их режиму началась буквально с первого же дня: мне было стыдно, что в Греции воцарилась диктатура, что кучка самозванцев «спасает нас» без нашего разрешения, хотя никто моей родине не угрожает, что этот режим держится на пытках и запугивании. Например, я точно знала, что Панагулиса — человека, которому мы хотели помочь, — непрерывно пытают с 1968 года.

Ничего не добившись, тюремщики вечером отправили меня в камеру — крошечную душную и омерзительно вонючую каморку с наглухо привинченными к стене стулом и столиком. На целый месяц она станет моей скорбной обителью. Но в тот вечер я этого еще не знала. «Что с друзьями?» Эта мысль настойчиво билась в голове. Прошло, видимо, часа два, как в камеру вошли солдаты. Новый допрос, ничем не отличавшийся от первых. Я твердо решила: что бы ни было, не делать никаких признаний. Скорее всего тюремщики поняли это, а может быть, просто устали, потому что ближе к полуночи меня отправили в камеру. Грязный вонючий матрац, полуистлевшее одеяло да цементный пол — вот и вся постель. В глаза бьет нестерпимо яркий свет. Прошу выключить его. Нельзя, не приказано. И все же я уснула. Тогда я даже не догадывалась, что впереди ждут мучительные дни, когда не удастся сомкнуть глаз хотя бы на час...

На следующий день все началось сначала: я зря запираюсь, все известно, попалась с поличным, сгноят в тюрьме... Убедившись, что крики и угрозы не оказывают желаемого эффекта, майор Теофилояннакос изменил тактику.

— Мы не собираемся держать тебя в камере. Нет. Мы тебя отпустим, но зато возьмем других. И будем пытать. Их матери и жены будут приходить к тебе и рассказывать об их мучениях, потому что ты толкнула этих людей на то, что они сделали. Ты будешь на свободе и будешь знать, что другие страдают...

Я вернулась в камеру, и тут началась новая пытка: комары. Окно было наглухо закрыто, и дышать в этой вонючей духовке было нечем. Но откуда в камере оказалось столько комаров! Один из них уселся на руку и уставился на меня. Казалось, он издевается: «Думаешь, я просто комар? Как бы не так. Я ЭСА, комар военной полиции. Я здесь для того, чтобы делать свое дело — мучить тебя».

На третий день майор Теофилояннакос заявил, что он советовался с премьер-министром и они решили выслать меня из Греции. Неважно, что я напишу в газетах. Им на это наплевать. Но вот мне на всю жизнь придется лишиться родины, стать отверженной.

— Значит, вы хотите, чтобы я отказалась от греческого гражданства?

— Конечно, — издевательская ухмылка.

— Ни за что в жизни.

День сменяет ночь, ночь день, но допросы не прекращаются. Все так же нестерпимо режет глаза яркий электрический свет в камере. Притупившееся обоняние уже не воспринимает вони и духоты, а бесконечные угрозы проходят мимо сознания. Постепенно я утрачиваю чувство реальности, перестаю даже различать время суток.

...На этот раз в кабинете майора Теофилояннакоса еще двое: Бабалис и Малиос. Шеф ЭСА, конечно, чудовище, но эти двое намного превосходят его своей изощренной жестокостью. Особенно Малиос. Он напоминает робота, с механическим равнодушием изрыгающего отвратительнейшие ругательства и с таким же хладнокровием изощренно пытающего людей.

— Вы подложили бомбу, убившую полицейского у статуи Трумэна... Вы подложили бомбу в американском магазине... Вы подложили бомбу в редакции газеты «Эстиа»... Признавайтесь, — следует залп ругательств.

— Нет. И вы это прекрасно знаете.

— Признавайтесь!

Все начинается сначала. Оказывается, я руководитель подпольной коммунистической организации, я закладываю бомбы, я организую заговоры. Мне устраивают очную ставку с двумя людьми, которых я хорошо знаю. Оба похожи на ходячих мертвецов. Оба забито озираются и признаются бог знает в каких преступлениях, которых не совершали.

— Как можно относиться к власти, которая доводит людей до сумасшествия, лжет, клевещет, устраивает провокации? — не выдерживаю я. — Как можно относиться к вам, олицетворяющим эту власть? Больше вы не услышите от меня ни слова.

Убедившись, что угрозы не действуют, майор Теофилояннакос решил испробовать новое средство: лишить меня сна. Едва я начинала дремать, как раздавался удар в дверь и в замок с лязгом вставлялся ключ. Я вскакивала, ожидая, что меня поведут на допрос, но в камеру никто не входил. Так продолжалось всю ночь. На третьи или четвертые сутки, когда от усталости я уже перестала реагировать на стук, в коридоре около камеры стали пытать мужчину. На следующую ночь его сменила женщина, чьи крики и стоны разносились по всему зданию.

На очередном допросе Бабалис опять начал требовать, чтобы я раскрыла мои связи с коммунистическим подпольем.

— Оставьте ваши глупые трюки, я не девочка, — взорвалась я. — Меня вы не запугаете и не одурачите. Вы сами прекрасно знаете, что я не коммунистка и не связана ни с каким подпольем...

— Хорошо, — внезапно изменил тон Бабалис, — тогда подпишите заявление, что вы не коммунистка.

Он протянул мне отпечатанный на машинке листок, под которым я должна была поставить свою подпись. Это было какое-то фантастическое нагромождение лжи, вроде того, что коммунисты убивают людей, насилуют женщин, похищают детей. Причем все это происходит в Греции в настоящее время.

— Я этого не подпишу.

— Но почему, если вы не коммунистка?

— Потому что это несовместимо с человеческим достоинством.

Впрочем, позднее, на суде, полиция представила «свидетеля», который клятвенно утверждал, что я закоренелая коммунистка и связана с подпольной организацией, причем детали, относящиеся к данному вопросу, нельзя раскрывать по соображениям безопасности. Пока же в наказание за отказ подписать клеветническое заявление меня на 20 часов лишили воды, зная, что для диабетика это настоящая пытка.

Когда и это не помогло, майор Теофилояннакос испробовал другой прием. Он предложил мне... пост министра просвещения.

— Вы же печетесь о благе народа, — убеждал он, — почему бы вам не стать министром? Просвещения или социального обеспечения. Помогите нам. Помогите нам сделать Грецию процветающей страной. Почему вы отказываетесь?

— Потому что вы никогда не сделаете Грецию не только процветающей, а хотя бы прогрессивной страной. Вы ее отбросили на 50 лет назад. Как вообще вы можете управлять страной? Ведь это же не армейский полк. Единственно, чего вы хотите, так это запугать греков вашими танками...

На этом разговор о министерском кресле закончился. Вновь в ход пошли крики и угрозы. Меня будут пытать, пока я не заговорю. Короче, все сначала. И все же, как это ни парадоксально, сам майор помог мне выстоять. Как-то в ходе допроса у него вырвалось любопытное признание: «Ну как я смогу объяснить, что ничего не добился от тебя, если другие делают все, что я приказываю?» Было ясно, что из-за боязни международного скандала — ведь предстоял суд, и молчать бы на нем я не стала — меня запрещено подвергать слишком явным физическим пыткам.

27 сентября начался судебный процесс. Исход его был предрешен заранее, хотя приговор и оказался неожиданно мягким: 16 месяцев тюрьмы в строгой изоляции. Впрочем, полностью отбыть срок заключения мне не пришлось. Сыграли свою роль протесты мировой общественности и вмешательство английского правительства (я, к счастью, имела и английский паспорт). 15 ноября меня под конвоем полицейских доставили на аэродром и, несмотря на мои протесты, втолкнули в самолет. Так я лишилась родины.

Амалия Куцуру-Флеминг

Перевел с английского С. Барсов

 

Дети острова Хортица

6

Было это пятнадцать лет назад — весной 1957 года. Я работал тогда в архиве Министерства обороны в Подольске и однажды в одной из папок оперативного отдела Южного фронта нашел необычный документ. Это была «Плановая таблица взаимодействия частей по захвату острова Хортица, 22—23 августа 1941 года». Внизу стояли подписи: заместитель начальника штаба Южного фронта генерал-майор Харитонов; начальник штаба ВВС фронта генерал-майор авиации Устинов.

Подобные таблицы составлялись накануне любой боевой операции, но таблица, которую я держал в руках, не была обычной: в перечне основных сил, которые должны были штурмовать остров Хортица на Днепре, назывались пехота, авиация, артиллерия, танки и... «отряд юных героев». Только в том случае, если отряд представлял собой какую-то значительную силу, его могли упомянуть в подобной таблице.

Кто они, эти герои? Ответ на этот вопрос документы подольского архива не давали.

Тогда же, в 1957 году, в школе — на том самом острове Хортица — был создан отряд следопытов. Под руководством директора школы Василия Александровича Сосновского ребята начали поиск, продолжавшийся долгие годы. Так появились первые имена, а разрозненные факты, имена и события постепенно стали слагаться в стройную картину.

В августе 1941 года фашистские войска подошли к Запорожью и заняли Хортицу — остров, на котором несколько веков назад находилась знаменитая Запорожская сечь. Остров этот большой: двенадцать километров в длину и до трех в ширину. Расположенный на левом берегу Днепра город Запорожье просматривается с него почти целиком, и это поставило наши войска, оборонявшие Запорожье, в трудное положение. Как организовать эвакуацию города, если заводы, улицы, вокзал и железнодорожные линии находятся под постоянным наблюдением и непрерывным артобстрелом противника?

Было принято смелое решение: выбить немцев с острова. Надо помнить, что все это происходило в августе сорок первого года.

Для успеха операции необходимо было собрать сведения о противнике. Но чтобы попасть на остров, нужно преодолеть левый рукав Днепра в несколько сот метров шириной. Кто мог это сделать, если весь рукав просматривался как на ладони?

Началось с того, что генерал-майор Харитонов и помощник начальника Политуправления фронта по комсомолу Борис Мельников попросили одного из мальчишек, переплывшего с Хортицы на наш левый берег, вернуться обратно и попытаться разведать огневые точки и боевые позиции немцев на острове. Ребятам, что жили на острове, это было сделать гораздо легче, чем самым лучшим разведчикам: на Хортице был поселок, жили бакенщики, перевозчики, и местные мальчишки, естественно, не вызывали у немцев особого подозрения.

Ребята справились с заданием, и на другой день наша артиллерия уничтожила фашистский штаб, расположившийся в здании бывших детских яслей, и скопление войск в Широкой балке.

После этого ребята стали получать новые задания. Они не только вели разведку, но и распространяли листовки, резали линии связи, помогали переправиться на наш берег раненым красноармейцам, остававшимся на острове после того, как он был захвачен немцами, переправляли на захваченный правый берег Днепра связных, идущих в партизанские отряды. Одна же из их операций просто поразительна.

Ночью ребята переплыли на остров, неся все необходимое в привязанных к головам шапках, а в точно назначенный час рядом с вражескими огневыми точками вспыхнули костры. По ним и ударила наша артиллерия.

Об этом рассказали юным следопытам 43-й школы жители острова Хортица и родственники тех мальчишек, которые в августовскую ночь сорок первого года переплыли Днепр. И если предположить, что человеческая память не всегда бывает точна, что с течением времени очевидцы могли что-то забыть, а что-то перепутать, то точность сказанного подтверждают лаконичные строки хранящегося в архиве Министерства обороны документа, составленного по горячим следам событий. Речь идет о записи переговоров по прямому проводу члена Военного совета Южного фронта товарища Запорожца с командованием Юго-Западного направления, которое возглавлял тогда маршал Буденный. Вот что я нашел на ленте, датированной 27 августа:

«Наши части все время атакуют противника на острове Хортица. Северная часть этого острова занимается немцами, южная часть — нашими войсками. Большую работу по организации боя провел генерал-майор Харитонов и помначпурфронта по комсомолу тов. Мельников. Ими же в Запорожье была организована группа молодежи, которая назвала себя «юными чапаевцами». Они переправлялись на тот берег Днепра небольшими группами, разведывали противника, затем невдалеке разводили костры, как условный знак для действий нашей артиллерии и авиации. Результат их работы очень хороший».

Вот почему штаб Южного фронта включил отряд в план операции по захвату острова в качестве самостоятельной боевой единицы. Это была одна из первых наступательных операций Советской Армии в Великой Отечественной войне. Благодаря ее успеху наши войска смогли полтора месяца удерживать Запорожье, а город получил возможность эвакуировать заводы.

За участие в боевых операциях пионеры «Отряда юных чапаевцев» были награждены почетными грамотами командования фронта. Теперь мы можем назвать и некоторые имена, ставшие известными благодаря неустанным поискам следопытов 43-й хортицкой школы:

Владимир Литяга

Виль Писаревич

Леонид Панфиловский

Христофор Емельянов

Александр Сидельников

Виктор Моисеев

Николай Худяков

Большинство из них погибло. Одним из первых погиб Володя Литяга. Возвращаясь после встречи с нашим командованием с левого берега (еще до того, как был отбит остров), он был захвачен фашистами в плен. Володя не сдался живым: сопротивлялся, и его изуродовали до такой степени, что мальчика невозможно было опознать. Даже, мать смогла узнать его только по сорочке...

Виля Писаревич после отхода наших войск от Запорожья вступил в партизанский отряд и погиб в одной из боевых операций под городом Марганцем.

Был расстрелян немцами Саша Сидельников.

Леня Панфиловский не смог эвакуироваться и скрывался на острове два года — до осени сорок третьего года, когда наши войска снова подошли к Запорожью. Как и многих жителей острова, его пытались угнать на запад, но Леня сбежал, бросился в Днепр и поплыл на левый берег, куда уже входили наши войска. Немцы стреляли вдогонку, тяжело ранили его, но он доплыл до берега и после выздоровления ушел в армию. Он погиб 14 мая 1944 года.

Погиб на поле боя и Христофор Емельянов.

Уже полтора десятилетия идет поиск. Десятиклассники 43-й школы, уходя, передают шестиклассникам журнал, где собрано все, что они сумели найти и узнать. Те продолжают работу, пока не придет их черед покидать школу. И тогда они . передают журнал новым шестиклассникам. Происходит это у памятника, он рядом со школой.

В журнале появляются новые фамилии, и узнать, что это фамилии детей, можно лишь по тому, что рядом с ними стоят только имена. А по запорожскому радио время от времени звучит призыв:

«Кто знает о судьбе Тамары Золотухиной, Коли Иванова, Василия Гладкова, Бориса Чудакова, Владимира Нагибина, напишите нам! Пришлите любые сведения об этих ребятах по адресу: город Запорожье, остров Хортица, школа номер сорок три...»

Игорь Фесуненко

 

Свиток Кумской Сивиллы

7

Два Олимпа

Путешествуют не только люди — и культуры. Снимаются с обжитых мест, чтобы вдруг обнаружиться где-нибудь в иных пространствах и временах.

Среди неисчислимых кочевых путей, которыми вдоль и поперек покрылись за долгие века земли Европы и Азии, сколько было прихотливых ответвлений, непредвиденных перекрестков, сколько в пыли обочин затерялось диковинных обломков!

Русские летописи сообщают: когда князь Владимир Святославович возвратился в Киев из победного корсунского похода, был с ним великий обоз воинских трофеев, в числе которых оказались и курьезно-непривычные для славянского глаза «два болвана медвяны», «жены образом мраморяны». Ныне обидные слова «болван» или «истукан» в те времена просто-напросто значили — изваяние, статуя.

Но ведь Корсунь X века — бывший греческий Херсонес Таврический — метрополия христианской Византии! Откуда же там оказались кумиры давно поверженной языческой религии?

Неожиданного в этом, пожалуй, ничего нет. Византия за многие столетия своей бурной истории выработала к античному искусству отношение, в общем-то, вполне снисходительное. Ведь эти каменные и бронзовые изваяния служили осязаемым и поучительным напоминанием о том, что вульгарное многобожие безвозвратно отошло в область прошлого. Они были своего рода музейными свидетельствами былых заблуждений, не более того.

Увозя мраморные и металлические диковины к себе домой, в Киев, Владимир вряд ли знал их истинный художественный вес и достоинство — тут ведь, в бронзовых кудрях, в прекрасно-правильных профилях, целая цивилизация себя оттиснула, солнечная и хмельная. Он просто вез необычные трофеи, и все.

Как бы то ни было, но однажды на киевских холмах произошла совершенно уникальная в истории духовных миграций встреча. Встретились лицом к лицу представители двух языческих Олимпов — греческого и славянского. С одной стороны, Зевс, Афродита, Аполлон, с другой — Перун, Стрибог, Велес...

Деревянное дажбожье племя вскоре было выкорчевано со своих утоптанных капищ, расколото в щепки, наметано в костры или спущено вниз, в волны Борисфена. А корсунские кумиры нашли последнее пристанище на задворках шумной строительной площадки: увлеченный архитектурными заботами, Владимир быстро забыл об изваяниях, привезенных с Черного моря. Строили Десятинную — первый официально-государственный храм по образцам религиозной наставницы Византии. Простого плана корабль о четырех подкупольных парусах — так в русскую почву бросила якорь новая вера.

Привозные изваяния покрывались мхом, уходили в землю или в фундаменты новых построек, пока неисчезли совсем из поля зрения наших предков. Обработанному резцом мрамору нужно много света, много тепла. Тогда плоть его как бы оживет, задышит всеми порами, даст ответное тепло. А тут климат был явно неподходящим, и средиземноморский камень поблек, угас. Не печальная ли судьба? Не символизирует ли она особенность отношения Древней Руси ко всей античной цивилизации?

Под пятью записями

«Сакалам» — что бы значило это необычное начертание? Ни в ветхозаветной, ни в новозаветной литературе, ни в русской истории нет лица с таким именем — «Сакалам». Лица нет, но надпись тем не менее существует. Она недвусмысленно четкая. И ее нужно как-то объяснить.

Благовещенский собор Московского Кремля, под сводами которого реставраторы обнаружили человеческое изображение с непонятной надписью, был домовым храмом великих князей московских. В нынешнем виде существует с конца XV века. Именно тогда, при Иване III, над старым белокаменным подклетом возвели более обширные, тоже белого камня, своды. Оставили здание каменщики и штукатуры — на смену им сразу же пришли художники. Затем, по летописным сведениям, фрески были переписаны при Иване Грозном. А дальше — обычная судьба древних росписей. Их по мере потемнения и ветшания «подновляли», записывали новыми слоями изображений. Записывали по-разному: иногда бережно относясь к работе предшественников, так, чтобы свежие контуры ложились строго по прежним и сохранялись цвета одежд, но чаще... Чем ближе к нам по времени, тем больше появлялось вольностей: многие сюжеты сдвинулись на стенах со своих первоначальных мест. Фигуры стали короче, кургузей, лики — сентиментально-умильней, «фряжистей». В XIX веке темперная техника была уже в полном загоне, и после очередного подновления своды Благовещенья залоснились маслом, плотным и светонепроницаемым.

В конце века собор реставрировали снаружи и внутри. Особенно сложной и хлопотливой работа оказалась для тех, кто открывал древнюю роспись стен . Между масляным слоем и изначальными изображениями в разных местах оказалось от четырех до шести промежуточных записей. Расчистка двигалась малыми квадратами, пядь за пядью. Когда сняли масляную надпись «Сакалам» и все промежуточные слои, обнаружились буквы древнего уставного письма — «Сивилла».

Имя тоже весьма неожиданное. Оно не из Ветхого и не из Нового завета и не из русской истории. Но в нем в противовес первоначальной абракадабре есть все-таки вполне реальный смысл. Для исследователей тут открылась прямо-таки бездна смысла, волнующего, удивляющего и... обставленного целым лесом новых вопросов.

Сивиллы — прорицательницы — древнему миру стали известны очень давно, еще на заре европейской цивилизации. Считается, что впервые бродячие жрицы объявились во времена античной архаики среди греческих племен Малой Азии — задолго до Троянской войны и воспевшего ее Гомера. Одна из сивилл, по преданиям, как раз и предсказала многолетние кровавые рати у стен Трои. От другой сивиллы, по сведениям средневековых комментаторов, исходило пророчество о Христе.

О легендарных «сивиллиных книгах» написаны сотни исследований на многих языках Европы. Что там было, в этих книгах, — уже невосстановимо: ревниво хранившиеся на протяжении столетий в государственных сокровищницах Древнего Рима, в V веке новой эры сивиллины пророчества были сожжены варварами-завоевателями.

Есть у Вергилия, в его «Энеиде», пространное повествование о том, как Эней вместе с товарищами отправляется к уединенному храму, возле которого в пустующем пещерном городе обитает могущественная Кумейская, или Кумекая, сивилла — самая славная из всех сивилл. Эней просит у вещуньи дать разгадку своей судьбы. Лицо сивиллы вдруг обезображивает судорога, волны вдохновенного неистовства прокатываются по ее телу. Таков канун экстатического озарения, во время которого дева начинает выкрикивать слова прорицания. Путники в оцепенении слушают, как из недр скалы через сто пещерных отверстий вырываются стократно усиленные вопли — ответы сивиллы.

Появление такого образа в поэме Вергилия не случайно. ;Во времена императора Августа сивиллы почитались римлянами наравне с богами языческого пантеона, если не более их. К христологическим пророчествам сивилл с интересом относились ученые-богословы первых веков новой эры. Микеланджело поместил изображения дев-пророчиц на сводах Сикстинской капеллы.

Но это все преимущественно было на Западе, а каким образом фигура сивиллы вдруг оказалась в росписи одного из московских храмов, да еще и придворного? Не случилась ли тут какая-то историческая осечка, экзотический курьез наподобие того, что произошел когда-то в Киеве с корсунскими трофеями?

Свидетельства Ивана Снегирева

Присмотримся внимательней к росписи Благовещенского собора: сивилла здесь вовсе не случайный персонаж и, более того, вовсе не единственный пришелец из античного мира. Сегодняшний посетитель кремлевского здания-памятника (так же как и москвич XVI столетия) может видеть внутри храма не только сивиллу со свитком в руке, но и, например, изображение поэта, того самого, что воспел некогда Кумскую сивиллу, — Публия Вергилия Марона. Автор «Энеиды» написан в рост, на голове у него островерхая шляпа, напоминающая соломенный головной убор пилигрима. Поэт изображен хотя и без нимба вокруг головы, но в руке у него тем не менее тоже свиток — атрибут ветхозаветных пророков, а на свитке пророческий текст. Слова надписи при реставрации восстановить не удалось, но, возможно, здесь кратко передавалось содержание знаменитого фрагмента из «Сельских поэм», в котором Вергилий говорит о рождении необычного мальчика, призванного спасти мир и вернуть ему блаженство «золотого века».

Предчувствия грандиозных духовных потрясений, как известно, нашли место и в творениях другого знаменитого римлянина, современника Вергилия — Сенеки. И вот перед нами сам Сенека в изображении древнерусского художника.

По соседству с римлянами на паперти Благовещенского собора — великие греки: творец «Илиады» и «Одиссеи» Гомер, или, как его называли в Древней Руси, Омирос; философы Зенон, Диоген, Платон, историк и автор «Моралий» Плутарх...

На одной из дверей собора мы еще раз встречаемся с персонажами эллинской и римской истории. Здесь уже знакомые нам сивиллы, на соседних медных листах — Омирос, Платон, Диоген, Плутарх.

От Благовещенского — наискось через соборную площадь — белокаменный массив Успенского храма. Если входить в него через южные врата, на темных створах разглядим полуистершиеся надписи тусклого золота: Менандр, Анаксагор, Платон, Вергилий.

Врата Успенского собора — также XVI век. Многие из мудрецов в необычных головн