Журнал «Вокруг Света» №01 за 1988 год

Вокруг Света

Поделиться с друзьями:

 

Мыслью охватываю весь земной шар...

Новые взгляды на мир, в сущности углубленное обновление веками сложившихся старинных представлений об окружающей среде и о нас самих, захватывают нас с каждым днем все больше и больше. Они неуклонно проникают все дальше и глубже в область отдельных наук, в поле научной работы... Можно сказать, что никогда в истории человеческой мысли идея и чувство единого целого, причинной связи всех научно наблюдаемых явлений не имели той глубины, остроты и явности, какой они достигли сейчас, в XX столетии.

В. И. Вернадский

Эти строки, написанные в начале века, жучат актуально и в наши дни. Выдающийся ученый, 125-летие со дня рождения которого отмечается в 1988 году, сумел увидеть нашу планету во всем ее сложном многообразии.

Немалую роль в этом сыграли его путешествия. Он посетил Италию, прошел пешком по Баварским Альпам. Ездил в Австрию и во Францию. В 1913 году в Канаде должен был состояться Международный геологический конгресс. От Академии наук поехали академик В. И. Вернадский и другие русские геологи.

Письма ученого родным, когорте публикуются впервые, рассказывают о его впечатлениях и раздумьях во время этой поездки.

Из письма жене Н. Б. Вернадской с борта парохода. 27 июня 1913 года, Атлантический океан.

«..Не могу сказать, чтобы мне очень нравилось морское плавание — все время на людях, как-то нельзя делать, что хочешь. Во время качки, хотя я и не болею, но все-таки не чувствую себя очень хорошо. А затем сейчас безмолвное холодное море, туман, серая рябь волн. Полная водная пустыня, полная однообразных красок. Говорят, таково Северное море — океан.

Сегодня, говорят, были птицы — а мы как раз посередине между Ирландией и Ньюфаундлендом. Переваливаем уже на американскую сторону, и в сегодняшних известиях как будто больше сведений об американских делах.

Я читаю много — большей частью сидя на холодном деке в пальто и закутавшись в плед. Читаю по истории науки, кое-какие новинки из взятых брошюр и с огромным интересом новую книгу Бройса о Южной Америке. Мыслью переношусь туда, охватываю весь земной шар, в его мировой политической жизни...»

Из письма дочери Нине Вернадской. 17—18 июля 1913 года, Монреаль.

«...Я уже в Америке, в другой стране, где сейчас идет энергическая жизнь. Читая о ней и о ее истории, знаешь о ней — и здесь, на новой земле, едешь все в, тех же условиях,— все пропитано кровью, полно человеческих страданий, жестокостей. Среди них пробиваются отдельные жизни, отдельные великие идеи — ростки будущего, неуклонно ведущие куда-то в неизвестное грядущее. Я сейчас весь проникнут чувством силы и значения научного мышления, ибо все здесь ярко кричит, что им приобретено и им держится. Новый Свет принесен культурному человечеству фактически силой знания — но какой жестокой ценой и как много прошло времени, пока были ограничены духи разрушения и истребления, жадности и грабежа, которые были одарены силой благодаря научной работе лиц, не того искавших в научном знании. Прежние расы стерты, и Новый Свет занят потомками Старого».

Из письма Н. В. Вернадской. 4 августа 1913 года, Седбери.

«...Уже три ночи провели в вагоне в экстренном поезде — довольно удобно, но все-таки какое-то странное, несуразное времяпровождение». В общем, конечно, вся эта штука интересна, и разговоры, например, с геологами Филиппинских островов и Южной Африки. Много узнаешь из расспросов, направленных в сторону, куда сейчас идет моя мысль. Расовый вопрос, русская эмиграционная волна в Америку, оригинальное и чрезвычайно широкое развитие университетов и высшей школы в Америке, организация научной работы —может быть, больше всего сейчас интересует меня. По сравнению с Америкой я чувствую себя представителем Старого Света.

В то время, когда в России шла научная работа — Америка была еще провинцией Европы, отдаленной и, в идейном смысле, захудалой. Той высокой мировой ступени, какой достигла Россия в своей Литературе и думаю в искусстве,— нет не только в Канаде, нет и в Штатах до сих пор.

Поражает энергия достижения своей цели. Та истая техника— американская техника,— которая так много дала человечеству, трет и свою тяжелую сторону. Здесь мы ее видели вовсю. Красивая страна обезображена. Леса выжжены, часть — на десятки верст — превращена в пустыню: растительность отравлена и выжжена и все для достижения одной цели — быстрой добычи никеля. Сейчас это мировой пункт — главная масса никеля получается здесь — но навсегда часть страны превращена в каменистую пустыню».

Из письма дочери Н. Вернадской. 23 августа 1913 года, Тимагами.

«— Сегодня последний день экскурсии. Завтра мы уезжаем в Соединенные Штаты». Странное впечатление делает дорога в нетронутом канадском лесу в этих местах. Лес из осины, похожей на березу с мелкими листочками, с очень красивой, мной раньше невиданной сосной, из красивых елей, высоких можжевельником и других чуждых нам деревьев. Но весь лес мелкий. Близко каменная почва, слой ее тонок и нет силы деревьям для роста. Этот лес хуже наших лесов Урала или русского севера — но лучше лесов каменистой степи Зауралья — там к тонкому слою почвы присоединяется и относительная сухость климата. Озер столько, сколько в Финляндии. Проезжая по новой дороге, кругом видишь безжалостное истребление нетронутой природы. Истребление нужное и ненужное: следы пожаров от неосторожного обращения с огнем, ненужная рубка».

Публикацию подготовила хранитель кабинета-музея В. И. Вернадского при ГЕОХИ АН СССР В. Неаполитанская

 

XXI век: предвидеть и предупредить

Всего лишь тринадцать лет осталось до XXI века. Тринадцать лет... Конечно же, всякий из нас понимает условность любого временного рубежа. Закончится 31 декабря 2000 года — года, который, несмотря на торжественные нули, принадлежит еще нашему столетию,— часы пробьют двенадцать раз, потом минует ночь, взойдет утром солнце нового, 2001 года, и... ничего особенного не произойдет. Наступит очередной день планеты Земля — с его заботами, радостями, тревогами, хлопотами, огорчениями, открытиями.

Однако сознание людей неизбежно испытает потрясение — человечество переступит символический рубеж Третьего Тысячелетия. С чем придет в новый век наша цивилизация! Какой багаж перенесет через незримый порог? Что оставит в прошлом? С чем — при всем желании — не сможет расстаться! Что возьмет с собой с охотой и любовью! Какими будут море, суша, атмосфера, недра нашей планеты на рубеже веков! Какие перемены произойдут в мышлении людей! Обо всем этом — о прогнозах, предположениях, проектах — мы попытаемся рассказать читателям «Вокруг света» в серии тематических номеров, рассчитанной на длительный срок.

Начнем с экологии. Мы не будем охватывать весь комплекс экологических проблем — это попросту невозможно,— а на примере конкретных ситуаций, эпизодов и отдельных людских судеб попробуем представить, как ростки будущего пробиваются в нашем сегодняшнем дне. Конечно же, не забудем и про сорняки.

Загрязнение окружающей среды не признает национальных границ. Не случайно в последние годы эпитет «трансграничный» занял прочное место в лексиконе экологов. Тем важнее защитникам природы разных стран объединить свои усилия, придать своей деятельности интернациональный характер, сообща решать проблемы экологической безопасности.

Уже создана международная программа наблюдения и оценки переноса на большие расстояния загрязняющих воздух веществ — для этой цели открыты 87 измерительных станций в 24 странах, работают два международных центра — в Москве и Осло.

Наиболее важные инициативы за последние годы в области охраны природной среды были выдвинуты нашей страной и государствами — членами СЭВ. В 1979 году в Женеве по предложению СССР было проведено Совещание на высоком уровне по вопросам охраны окружающей среды, которое приняло Конвенцию о трансграничном загрязнении воздуха и Декларацию по малоотходной и безотходной технологии.

Болгария предлагает провести масштабный Экологический форум. Румыния выступает за созыв конференции по окружающей среде, на которой необходимо обсудить вопросы сотрудничества в критических ситуациях — имеются в виду аварии на атомных электростанциях и химических предприятиях. По инициативе СССР Международное агентство по атомной энергии — МАГАТЭ — приняло конвенции, цель которых — обеспечить надежный режим международной ядерной безопасности.

Охрана среды — очень широкий спектр различных приемов, мер, методов. Разработать их все одной стране не под силу. Выход во взаимообогащении опытом. И здесь тоже подают пример социалистические страны, которые предложили организовать обмен природоохранными технологиями.

Размышляя об этом, убеждаешься, насколько близки мысли современных ученых провидческим идеям нашего выдающегося ученого В. И. Вернадского, выдвинутым на заре XX века. Об этом говорили и участники международного форума «За безъядерный мир, за выживание человечества», который проходил в Москве в феврале 1987 года.

«Проблемы экологической безопасности затрагивают всех, невзирая на богатство и бедность,—писал М. С. Горбачев в статье «Реальность и гарантии безопасного мира».— Необходима глобальная стратегия охраны окружающей среды и рационального использования ресурсов. И мы предлагаем приступить также и к ее разработке в рамках специализированной программы ООН».

 

Заповедное плато Путорана

На плато Путорана уже который день в звенящей тишине сияет ослепительное солнце. Наконец-то и в эту горную глухомань дошло дыхание весны. К полудню ощутимо припекает, хоть загорай, и на глазах начинает съеживаться и проседать снег. Без лыж уже не пройдешь, чуть шаг в сторону — проваливаешься по пояс. Несметными стадами начинает уходить на север «дикарь».

Дикие олени проводят в горах Путораны всю долгую полярную зиму. Отстаиваются во время снежных бурь в тайге по склонам ущелий, пасутся на высокогорных пастбищах плато, а едва пригреет солнышко, торопятся выйти на просторы таймырской тундры.

Древний инстинкт подсказывает им покинуть горы, пока не вскрылись ото льда озера, не ожили бурные горные реки. Впереди у оленей долгий тысячекилометровый путь. К тому времени, когда наступит пора отела, стада их должны быть среди зеленых равнин у берегов Ледовитого океана. Там много корма для оленят, в меру прохладно и нет оводов и комарья.

— Нет, тут что-то не так. Вы только посмотрите, какая уймища их там собралась,— приглашает меня к окулярам установленной на треноге стереотрубы Андрей Дубровский, молодой егерь заказника «Путоранский».

Кордон «Южный», где он несет свою вахту, живя в отдаленной глуши с женой и двухлетним сынишкой, находится в изначалье озера Аян, узкой лентой растянувшегося в горах на добрых пятьдесят километров. Здесь первыми встречают стада оленей, и егерь ведет наблюдение за тем, как проходит это традиционное шествие.

Первые стада появились в заливе, на берегу которого разместился кордон, десятого мая. Позже, чем обычно. Зима выдалась на редкость суровой, морозы достигали пятидесяти градусов, и долго затем держались в горах холода. Но, как и всегда, поначалу олени пошли извечной дорогой, держась поближе к лесу и скалам противоположного берега. И так шли три дня, волнами скатываясь со склонов гор на лед залива, недолго отдыхая, растягиваясь затем длинной цепочкой. Впереди каждого стада шла безрогая важенка, напоминавшая издали ослицу, а за нею все стадо, где взрослые олени чередовались с годовалыми оленятами. На фоне леса, заснеженных склонов громадин гор животные напоминали цепочку муравьев, ползущих по одной только им ведомой тропинке.

Вчера шествие оленей через залив неожиданно прекратилось. Мы терялись в догадках. Лишь под вечер, услышав шум осыпающихся со склона камней, взглянули вверх и обнаружили стадо оленей, бредущих по склону наверх. Человеку на этом склоне не то что идти, трудно было бы устоять, а олени безостановочно шли и шли и вскоре поднялись на плато. Невольно поражаешься крепости их ног, силе мышц и неутомимости сердца.

Воспользовавшись перерывом в шествии оленей, Андрей решил собрать расставленные по озеру песцовые ловушки да навестить соседа, егеря кордона «Северный». С утра со своим напарником Алексеем принялись они сооружать деревянную клеть для саней, в которой было бы удобно везти ловушки, и тут вдруг в глубине залива заметили «дикаря». Олени скапливались на льду, но и вперед не шли, и на гору не поднимались. Будто раздумывали или чего-то ждали.

В окуляры стереотрубы была отлично видна широким фронтом растянувшаяся по льду залива оленья рать. К ней подходили все новые и новые отряды. В догадках нам пришлось теряться недолго.

Олени, как и вчера, избрали «горный» вариант. Передовой отряд исчез в лесу, начав взбираться по склону. Но едва хвост стада исчез за деревьями, как мы услышали отдаленный звериный рев, повторившийся несколько раз. Мы увидели, как стремительно выскакивают из лесу олени. Лишь отбежав на середину залива, животные застывали и, повернув голову назад, внимательно приглядывались к лесу.

— Медведь, черт лохматый, засел на тропе и рявкает,— пояснил мне Андрей.— А ведь до тропы километров шесть будет! Ладно, с лесным бродягой, думаю, они сами разберутся, не очень-то этот зверь им страшен...

И вот уж мы мчим по заледенелой поверхности озера Аян. Андрей восседает на «Буране», Алексей на передке саней, я стою на концах полозьев саней сзади, держась за клеть. Время от времени мы останавливаемся. Алексей выбивает сапогом из снега песцовую ловушку, швыряет ее в клеть... Вижу, что наш маршрут повторяет тропу днем ранее прошедших здесь оленей. Они тоже двигались вдоль берега на север. Часа через два-три, следуя их путем, и мы должны добраться до кордона «Северный» — хорошо знакомой мне избы, с которой много лет назад началось мое знакомство с плато Путорана.

Построили избу то ли охотники, то ли рыбаки. По всему было видно, что готовились они жить здесь долго и основательно. Соорудили коптильню, баньку, лабаз, но позже, все оставив, уехали. Изба эта очень пригодилась охотоведам промысловой лаборатории Научно-исследовательского института сельского хозяйства Крайнего Севера, когда подошел черед делать доскональную ревизию природы путоранских гор. Ее использовали как базу для проведения ежегодных многомесячных экспедиций.

И сейчас, много лет спустя, я в деталях помню тот день, когда впервые повстречался здесь с дикими оленями. Безрогие, светлошкурые, неторопливо и грациозно переступающие по снегу, они появились на вершине, как горные духи. С охотоведом Евгением Громовым мы замерли под прикрытием покосившихся лиственниц. Олени снежной лавиной скатывались вниз. Едва ли не в двух шагах от нас они перешли по льду реку, а следом уже подходило следующее стадо, третье... Мы просидели в своей случайной засидке около часа. Тогда-то Громов, московский охотовед, впервые оказавшийся в этих горах, высказал мысль о том, как было бы здорово сохранить этот уголок земли в таком же состоянии для наших потомков.

Сохранить для потомков... Об этом, как выяснилось, подумывали и норильские охотоведы. Обследуя плато Путорана, они отыскали, помимо зимующих здесь многотысячных стад оленей, немало полярных волков, росомах, бурых медведей, лосей, соболей, песцов, зайцев, горностаев, пищух, летяг, белок. Кроме редких соколов-кречетов, в этих местах водились ястребы, канюки, белоплечие орланы, а на лето слеталось много птичьей мелкоты. Но главное, охотоведы установили окончательно, что путоранский снежный баран — чубук, или толсторог, как его еще называют,— отнюдь не мифическое, а реально существующее животное.

Снежных баранов осталось не так уж много на земле. Приспособившись жить в заоблачной выси гор, они уцелели в горах Чукотки, Камчатки, в Северной Америке да здесь, в Путоране. Путоранский снежный баран — особый, единственный в своем роде, подвид. Обладая широкими массивными загнутыми назад и книзу ребристыми рогами, чубуки весят 100—120 килограммов. И это при их удивительной резвости и прыти. Им не страшны ни суровые морозы, ни летняя жара. Но несомненно, что чубукам удалось сохраниться до наших дней лишь потому, что Путорана, которую эвенки называют «страной озер с крутыми берегами», до середины века оставалась практически недоступной людям. Ее исследование и освоение началось с появлением вертолетов, для которых досягаемы и самые отдаленные уголки плато.

Мне доводилось слышать рассказы охотоведов, скольких трудов, порой с риском для жизни, стоило им изучение жизни снежных баранов, определение поголовья разрозненных стад. Численность животных достигала двух тысяч. Теперь их всего 1400 — за 10 лет их количество сократилось на треть. С такими темпами очень скоро мы заговорим об исчезновении чубуков.

Два года назад я узнал, что на Таймыр вылетает отряд Западно-Сибирской проектно-изыскательской экспедиции Главохоты РСФСР, который возглавляет Анатолий Семенович Александров — известный специалист по проектированию заповедников. Именно с его легкой руки появились в нашей стране такие заповедники, как Олекминский в Якутии, Азас в Туве, Усть-Ленский в Заполярье. Так что и здесь можно было ожидать успеха, а пока, как сообщалось в газетах, в Путоране создан, в первую очередь для охранения стад снежных баранов, заказник «Путоранский». Его директор Светлана Андреевна Дубровская и предложила мне посетить озеро Дулук. Там егеря своими руками возвели новенький, очень удобный для жилья и работы третий кордон заказника. Снежных баранов, как сказала Дубровская, там можно наблюдать из окна.

С вертолетом, доставившим на кордон «Дулук» егерей и стройматериалы, я оказался на озере. Заледенелое, оно было стиснуто двумя грядами остроконечных гор с заснеженными пиками. И на одной из вершин егеря действительно наблюдали стадо снежных баранов, но подобраться к ним, как уверяли, было бы невозможно. Почти сутки продежурил я, не сомкнув глаз, перед каменистой грядой, осматривая горы в бинокль, прислушиваясь к каждому стуку падавшего камня. Животные так и не объявились.

— После того, как в этих местах побывает вертолет,— объяснил мне на следующий день один из опытных егерей,— бараны две недели на скалах не появляются. Куда-то уходят. Это уже проверено. Отчего так, не берусь судить. Но, думаю, боятся. Ведь, что скрывать, было такое, когда браконьеры гонялись за ними на вертолетах...

С «Дулука» вертолет направился на кордон «Южный». И вот я на Аяне. На первый взгляд здесь ничего не изменилось. Те же леса по склонам гор, та же безлюдная пустыня. Однако кое-какие изменения я все же замечаю. Не видно кукш, которые всегда в обилии держались вблизи человеческого жилья, не встречаются зайцы, куропатки, значительно меньше по сравнению с тем временем, когда я здесь был, попадаются на снегу следы росомах, волков, бурых медведей.

Лет пятнадцать назад на южной оконечности озера поселился первый промысловик-охотник. Он прожил здесь безвыездно четыре года, немало отловил песцов да росомах. С тех пор промысел пушного зверя не утихает. И вот совсем неподалеку от покосившейся избушки первопоселенца я увидел среди деревьев уже целый поселок времянок: жилища людей, сараи, гараж с неизвестно как доставленным сюда трактором. Оказалось — забойный пункт! И это-то в десятке метров от границы заказника! Осенью, когда стада оленей возвращаются к местам зимовки, между деревьями растягивают сети — устраивают загон. И добывают по несколько сотен оленей. Но это пока начало, пояснил Андрей, совхоз «Пясинский» планирует забивать их здесь ежегодно до трех тысяч.

На Таймыре сейчас самое большое стадо диких оленей в нашей стране — шестьсот тысяч. Лет тридцать назад была запрещена охота на этих животных — очень мало оставалось их на полуострове. Но затем, особенно после того, как был произведен крупный отстрел волков, стада «дикаря» начали прирастать. Двести... Триста тысяч голов! Ученые забеспокоились. Стали жаловаться и хозяйственники, занимавшиеся разведением домашних оленей. При миграциях «дикарь» разбивал их стада и уводил с собой прирученных животных. К тому же столь неукротимый прирост поголовья «дикаря» грозил в скором времени потравой пастбищ, а затем и «саморегуляцией». То есть при большем приросте можно было ожидать мора среди оленей и резкого падения их численности.

По совету таймырских охотоведов был создан госпромхоз, который стал по рекомендации ученых забивать часть стада, поставляя практически даровое мясо к столам норильских горняков и металлургов. Но стада прирастали, из года в год приходилось увеличивать забой, а транспортных средств не хватало, как и холодильников для хранения мяса. К добыче диких оленей, помимо госпромхоза, подключились местные хозяйства. Им-то и пришла идея загонять диких оленей для забоя в сетчатые корали, устраиваемые в тайге на их пути, то есть в местах отдыха и зимовок животных. Да только верно ли такое решение? Ведь известно, что промысловики в прошлом всегда давали покой животным именно в местах зимнего отдыха.

...До кордона остается километров семь, когда егерь решает сократить путь. Он сворачивает с оленьей тропы, выруливает на середину озера и, развив предельную скорость, мчит к показавшемуся вдали знакомому мне мыску.

Вот уже и различим за деревьями кордон «Северный». Издали избушка будто все та же. Только лес вокруг поредел. Да рядом выросли сараи-времянки. Встречает нас Борис Боржонов, егерь кордона «Северный». Заходим в дом. Хозяин угощает нас горячим чаем. По лицу видно — рад приезду. Андрей рассказывает о начале шествия диких оленей, какою тьмой шли они мимо его кордона.

— А вот здесь олени не идут,— хмурится егерь.— Еще ни одного зверя не видел.

— Как же так,— удивляемся мы,— ведь всего километров за семь мы оставили оленью тропу. Направление — прямо к избе.

— В прошлом году их тут тысячи шли,— говорит Борис,— а в этом — ни одного, как отрезало!

Мы долго гадаем, что же произошло. Конечно, олени могли сменить маршрут и по какой-то своей причине, иногда бывает так. Но скорее всего виной тому люди. Как начали здесь бить оленей в большом количестве, вот и стали они опасаться этих мест.

Андрей возвращается на юг, а мы с Борисом отправляемся по реке Аян к северу. Хочется убедиться, верно ли наше предположение. Проехав по наледи километров пятнадцать, мы натыкаемся на тропу диких оленей. Только здесь, обойдя кордон по склону, они отважились выйти на лед и продолжить путь на север.

Я прожил на кордоне «Северный» несколько дней. С утра в одиночку отправлялся в маршрут и иногда встречал оленей. Но это были «отколы» — небольшие стада. Настала пора и мне прощаться с плато Путорана. Вертолет выбрался из распадка, где осталось озеро Аян, и полетел над заснеженной равниной. Внизу на плато я увидел тропы диких оленей. Большая масса животных обходила стороной озеро Аян...

Так случилось, что мои странствия закончились в Дудинке — столице Таймырского национального округа. Здесь обсуждался проект нового заповедника «Путоранский», который предлагал Анатолий Семенович Александров. Он мог удовлетворить любого защитника природы. Площадь его — 1,6 миллиона гектаров. Заповедник охватывал территорию Таймыра и Эвенкии. Он предусматривал сохранение как горных тундр, так и лесотундры предгорий, защищал не только снежных баранов, но и зимние пастбища диких оленей; участки с растительностью, тяготеющие как к Западной, так и к Восточной Сибири. Этот заповедник являлся бы самым большим в нашей стране. Александров доказывал необходимость его размещения именно вблизи Норильского промышленного комплекса, дымы комбината которого ощутимо повлияли на легко ранимую и трудно восстанавливающуюся заполярную растительность. «Надо добиваться,— настаивал он решительно,— чтобы заповедник стал биосферным. И тогда, считаясь уже с международными требованиями, комбинату придется строже относиться к загрязнению окружающей среды...»

Были на совещании споры, были несогласия, но в конце концов все сошлись на том, что заповедник «Путоранский» при столь интенсивных темпах промышленного освоения Таймырского полуострова просто необходим.

Уезжал я с Таймыра с уверенностью, что будет плато Путорана заповедным...

Озеро Аян — Норильск — Дудинка — Москва

В. Орлов, наш спец. корр.

 

«Спасите носорогов!»

Январским днем 1980 года была мгновенно уничтожена половина угандийских белых носорогов. Одним-единственным выстрелом. Было два носорога. Остался — последний.

Но какой прок от последнего, к тому же престарелого носорога? Тем более что он превратился в легендарного, сказочного зверя: редко-редко то ли мелькнет, то ли пригрезится пепельно-белый бок в густых зарослях — а толком его не видел никто вот уже семь лет...

Но вот появился свежий поворот в теме защиты носорогов. Им мы обязаны научной пытливости, житейской напористости и некоторому детективному дару американского биолога Эсмонда Б. Мартэна, вице-президента секции защиты африканских слонов и носорогов в Международном союзе охраны природы и природных ресурсов (МСОП).

К Мартэну стекалась вся информация о защите носорогов. Прямо скажем, неутешительная информация. И когда было, кажется, все перепробовано для защиты животного, правда, без особого успеха, ученого осенило: к проблеме подходят не с того конца!

Белые носороги — самые крупные в Африке — весом до трех с половиной тонн. А также самые общительные и миролюбивые: собираются в стада, позволяют людям пешком или на машинах приближаться на расстояние нескольких метров. Заметит гигант человека в двух шагах от себя — и скромно отступит, на мгновение прервав щипание травы.

Черные носороги совсем иные: осторожны, к людям недоверчивы, днем прячутся в чащобах, держатся каждый сам по себе. В кенийских заповедниках посетителей предупреждают: «Постарайтесь увидеть носорога прежде, чем он увидит вас!» Но попробуй заметь зверя первым: даром что весит под две тонны — в густых зарослях его шаги едва слышны. А верные слуги — волоклюи, или носорожьи птицы, занятые очисткой толстой кожи от мух и клещей,— загодя оповещают хозяина пронзительным писком о всех опасностях. При нападении черного носорога советуют вскарабкаться на ближайшее дерево. Это как повезет. При скорости шестьдесят километров в час носорог на диво прытко маневрирует! Немного нашлось бы отсидевшихся на дереве, не будь атакующий так рассеян. За миг до страшного удара рогом зверь может остановиться как вкопанный... отвлекшись на какой-нибудь посторонний пустяк. По мнению знатоков, носороги не злы, а просто близоруки: сгоряча они не успевают разобраться, велика ли угроза, и спешат напасть первыми. Им случалось набрасываться на движущийся поезд! Зато в национальных парках они берут пишу из человеческих рук.

Считалось, что черные носороги, такие недоверчивые и скрытные, менее уязвимы. Но даже их в той же Уганде осталось только шесть. Один из руководителей угандийских отрядов по борьбе с браконьерами признается: «После гражданской войны в руках населения осели тысячи автоматов. А охранники заповедников вооружены ружьями, да и не горят желанием сложить головы за скромное жалованье. Браконьеры с автоматами, а то и с пулеметами гоняются за слоновьими бивнями. Если подворачивается носорог — убивают и его. Рог спиливают, а тушу бросают стервятникам».

Трагедия войны откликнулась падением численности черных носорогов в Чаде, Эфиопии, Сомали, Заире, Анголе. Но и в спокойной Кении, где многое делается для защиты дикой природы, животных за двадцать лет стало меньше в шестнадцать раз. В Танзании за тот же срок — в пять раз.

В Азии дела обстоят не лучше. Там обитают три вида носорогов, резко отличных от африканских. Индийских, или однорогих носорогов, в Индии и Непале осталось тысяча семьсот. Суматранских — пятьсот особей, рассеянных по лесам Бирмы, Индонезии, Таиланда и Малайзии. На Суматре — острове, давшем название виду,— один английский ученый четыре месяца рыскал в поисках носорогов, пока не увидел первого толстокожего. Добро бы носороги разминулись только с ученым. Рассеянные по огромной территории, они порой не могут отыскать друг друга, чтобы произвести потомство.

Но хуже всего яванским носорогам — их чуть больше пятидесяти.

Однако вернемся к идее Мартэна. Он понял: охранять каждую пядь в заповедниках нереально, а законы против экспорта носорожьего рога неэффективны — контрабанда процветает. Выходит, надо подойти с другого конца: необходимо прекратить потребление, переубедить покупателей, воззвать к их совести. Когда исчезнет спрос, пропадет и предложение. Ловить надо не охотников и перекупщиков, а покупателей.

Как ни странно, специалисты долгое время всерьез не изучали рынок, не задавались вопросом: в каких странах, кто и почему нуждается в убийстве носорога?

Сие известно тем, кто скупает преступный товар, кто переправляет его в трюмах одномачтовых арабских дау или в грузовых отсеках самолетов — при соблюдении должной маскировки. Не эта публика не проболтается. Мартэн решил провести собственное расследование. Для этого ему пришлось объездить десятки стран на двух континентах. В Африке он нашел только одну страну, где есть настоящий спрос на носорожий рог, Южно-Африканскую Республику. В лавочках Йоханнесбурга и Претории продают «мути» — лечебные снадобья. Порошок из рога якобы лечит от желтухи. Но на лечение желтухи уходит ничтожно мало порошка. Более бойко идет торговля кожей носорога. По поверью, стоит сжечь ее лоскуток в хижине и злые духи надолго покинут жилье. А при кровотечении или при укусе змеи такой же лоскуток надо пожевать. Квадратный дюйм — пять долларов. Но эти потребности в коже носорогов покрывают специальные фермы в провинции Натал, где содержат престарелых животных, «списанных» из заповедников. Из дознания Мартэна получилось, что африканские потребители в массовом убийстве носорогов не нуждаются. Но цены на кожу и особенно на рог взмыли за последние пятнадцать лет до фантастических высот. Что же произошло за это время? Где и почему объявились новые потребители?

Американский эколог рискнул — втерся под чужой фамилией в среду перекупщиков рога. И преуспел: по-дружески, под большим секретом ему сообщили название страны — пожирательницы незаконного товара: «Непал». Мартэн ушам своим не поверил: Непал? Вскоре он уже летел в эту горную страну.

Ситуация в Непале единственная в своем роде. На планете есть еще только одно место, где количество носорогов неуклонно растет,— индийский заповедник Казиранга. Но там этот рост — следствие традиционной нетерпимости населения к браконьерам. В Непале в 1966 году было сто шестьдесят носорогов, сейчас — около четырехсот. Зато и охраняют их... полтысячи вооруженных до зубов солдат!

По непальской мифологии, носорог — священное животное: рог ему подарил сам бог Вишну. Каждый непальский король перед возведением на престол обязан омыться в крови носорога. Такому же обряду подвергается в юности высшая знать страны. Американскому ученому встретиться с королем не довелось, но он беседовал с бывшим главнокомандующим непальской армии Кираном Шумшере Раной. Много лет назад Рана, еще юношей, на слоне, в сопровождении свиты, отправился в долину Читран — единственное местообитание носорогов. Индийский вид носорогов смел и агрессивен, а внешне еще и выглядит неуязвимым: кожа образует складки, придающие ей вид панциря; бугорки возле складок напоминают заклепки — зверь как бы в броне. Но Рана оказался на высоте не только потому, что он сидел на слоне,— его копье настигло жертву, высокорожденный юноша сошел на землю и погрузился по пояс в чрево туши, откуда слуги вырвали внутренности. Священнослужитель прочел положенные молитвы, Рана воздел руки к небу, посвящая кровь животного богам. Затем он вкусил мяса от ноги носорога, а тушу отдал жителям ближайшего селения. Как ни относиться к этому обычаю, нельзя не признать: пока он в силе, носорогам в Непале вымирание не грозит. Значит, простым людям до носорога не добраться. Вот почему сюда импортируют... Так ведь нет же! В Непал ничего носорожьего не ввозят — отсутствует спрос. Проклятые перекупщики пустили Мартэна по ложному следу! Но он не отступился. Издавна молва приписывает восточным народам применение порошка из рога носорога в качестве возбуждающего средства. А вдруг эта традиция получила новый толчок? Обследование рынков в Сингапуре развенчало легенду. Чего только не предлагали торговцы в качестве возбуждающего! Сушеных ящериц и мозги обезьяны, воробьиные язычки и оленьи хвосты... Только не рог носорога. Неугомонный Мартэн опросил четыре сотни местных знахарей и сотни жителей в Гонконге и Макао, на Тайване и Филиппинах, в Таиланде, Японии и Бирме. Употребление рога носорога в качестве возбуждающего сохранилось в небольших масштабах только в западной Индии.

Зато впечатлял размах торговли рогами и кожей носорогов под видом панацеи от сотни болезней: в таблетках и микстурах, в порошках и гранулах. По старинному китайскому рецепту, эти снадобья отгоняют лихорадку. По малайзийскому — врачуют кожные заболевания. Разнобой редкостный. Зато производство кое-где на уровне века — пестрые тюбики, подслащенные пилюли.

Всеобщего страстного увлечения несуразными снадобьями американский эколог не заметил нигде. Чудесное действие этих препаратов на практике не подтверждается. Но их загадочность и необычность возобновляют и возобновляют спрос.

За месяцы утомительных путешествий, расспросов и допросов Мартэн собрал пухлое досье, набросал приблизительную картину потребления. Получалось, что примерно половина контрабандного товара рассеивается в десятках стран бассейна Индийского океана — идет на всевозможные снадобья. В Маниле и Сингапуре килограмм порошка из рога африканского носорога стоит 11 тысяч долларов. А из рога более редкого азиатского — до двадцати тысяч!

Но это только половина контрабанды. Куда же девается другая?

Ученый ломал голову над картой мира. Лекарства продают крохотными порциями, цена на них повышается постепенно — ведь бума на средства из рога или кожи носорога не наблюдалось. Кто же мог взвинтить цену — быстро и в десятки раз? Только тот, чей кошелек внезапно распух. А кто баснословно обогатился в последние годы? Нефтедобывающие страны арабского мира. Значит, Саудовская Аравия. Маловероятно: туда даже во времена легальной торговли такие товары не везли... Рога интенсивно ввозили только в йеменскую Арабскую Республику. Но в этой-то, одной из беднейших стран мира, никто не богател... Стоп! Как раз в начале семидесятых годов йеменские иммигранты наводнили нефтепромыслы Саудовской Аравии. Платили им не так уж и много, но по йеменским масштабам иммигранты и их родственники на родине казались крезами!

В Сану, столицу ЙАР, Мартэн летел без готового плана поисков. Начал просто с базара. Долго толкался среди покупателей, расспрашивал, высматривал. Экзотические носорожьи снадобья явно не в ходу. Мартэн проверил безделушки в ювелирных рядах. Безрезультатно.

В следующем ряду ремесленники корпели над изготовлением джамбий — кинжалов. Их носят почти поголовно все йеменские мужчины. Зачастую по нескольку штук сразу. Костяная рукоять украшена тонкой резьбой, золотом или серебром.

Мартэн залюбовался работой одного из резчиков. Рядом на корточках сидел мальчик-подмастерье и занимался странным делом: собирал стружки и обрезки.

— Что ты собираешься делать с отходами? — поинтересовался ученый.

— О, мне дадут за них хорошую цену.

Пока Мартэн размышлял, как бы выманить у мастера более точный ответ, мальчик приоткрыл ящик с заготовками... Судьба второй половины контрабанды была разгадана! Среди бычьих и коровьих рогов Мартэну бросились в глаза носорожьи! Вот почему так бережно собирались обрезки. Много позже ученый выяснил, что эти отходы предприимчивые перекупщики отправляли в Сингапур и Гонконг. Мгновенная догадка оказалась верной. Искомая страна, крупнейший потребитель рогов — ЙАР.

Как только у здешних мужчин завелись деньги, они кинулись приобретать джамбии с рукоятью из рога носорога — самые престижные, доступные прежде только богатеям. Спрос немедленно отозвался на ценах: в 1974 году за килограмм рога давали 35 долларов, в 1979 — 500! И пошла цепная реакция алчности: контрабандисты, оптовики, охотники, коррупция среди руководителей национальных парков... В год добывали примерно восемь тонн рога — тысячи и тысячи погибших животных.

Находки вице-президента открыли второе дыхание секции МСОП, в которой он работает. Активность переключилась на покупателей преступного товара. К каждой группе населения в той или иной стране нужен свой подход. У кого-то можно пробудить совесть. Другим важно предложить практическую альтернативу. Например, снадобья из запретного сырья можно вытеснить с рынка по-настоящему эффективными лекарствами, рекламируя их, а то и удешевляя за счет субсидий. Знахарей можно попытаться переубедить — пусть пользуются «лекарствами» из рогов и кож широко распространенных животных. Рукояти тех же джамбий надо бы изготавливать не из такого бесценного материала!.. (В 1982 году правительство ЙАР запретило ввоз в страну носорожьих рогов и изделий из них.)

Экологи не столь наивны, как может показаться. На легкий и быстрый успех они не рассчитывают. Но хорошо то, что они нащупали корень зла. В Северный Йемен направлена группа этнографов с заданием найти обоснованный довод против изготовления пресловутых рукоятей джамбии. Если запретишь легальную продажу, возникнет черный рынок. Значит, надо изучить традиции, верования, поверья — и за что-то уцепиться в пропаганде других материалов. Такую же работу по воспитанию покупателей надо вести в Малайзии и Индонезии, в Таиланде и других странах, где покупатели создают спрос на запретный товар. Как это ни сложно, другого выхода нет.

В. Задорожный

 

Кукурузные хлопья для суни

Ранним утром зоопарк безлюден. Пустынны мокрые, устланные опавшей листвой дорожки и аллеи, бросаются в глаза осиротевшие вольеры с низкими оградами из природного камня. Двери некоторых зимних павильонов открыты настежь — там идет утренняя уборка, а рядом терпеливо дожидаются ее окончания животные...

Таким я увидел в Двур-Кралове-над-Лабем восточночешский зоопарк «Африканское Сафари», или как его еще иногда называют — Зоо-Сафари. Здесь находится и Институт защиты генофонда — пока единственный в мире. Здесь я и должен был встретиться с заведующим отделом исследования основных физиологических параметров животных инженером Петром Шпалой. Именно благодаря его работам в «Африканском Сафари» сейчас получено самое большое стадо двурогих белых носорогов — 10 животных. Что это значит, легко представить, учитывая, что они практически исчезли. В Судане обитает примерно 15—20 носорогов этого вида, а в зоопарках мира их находится всего пять.

Однако получилось так, что в день моего посещения центром событий в зоопарке стала зебра Аида...

Все началось с того, что однажды в вольере, где находились зебры, подрались самцы. Схватка была жестокой. И каким-то образом между ними вклинилась Аида. Один из самцов и лягнул ее. В результате — перелом тазобедренных костей. Ветеринарные врачи установили, что принести потомство зебра не сможет. Но главное — при родах она может погибнуть, если ей вовремя не помочь. После лечения за Аидой вели тщательное наблюдение. И когда наступил момент родов, заведующего больницей доктора ветеринарных наук Юрия Вагала разбудили среди ночи. Но едва он появился в вольере, вдруг выяснилось, что рядом начались роды у жирафы. При таких обстоятельствах эти животные пугливы и подозрительны. Займись врачи Аидой, другие зебры в вольере наверняка бы заволновались. А услышав шум, жирафа обязательно бросит новорожденного, и малыша спасти уже не удастся. Положение создалось критическое. И принято было, очевидно, единственно правильное решение — дождаться, пока жирафа уведет новорожденного, и лишь после этого заняться Аидой. Помочь ей могла только операция, к которой уже все было готово.

Операция длилась не один час. Детеныша Аиды спасти не удалось, но за жизнь зебры борьба продолжалась...

Как объяснил мне заместитель директора зоопарка инженер Йозеф Томан, ветеринарная больница в «Африканском Сафари» оснащена современным оборудованием, врачи опытные, а второй такой операционной ни в одном зоопарке Чехословакии больше нет. Позже я и сам убедился в этом, увидев необычный операционный стол площадью не менее 15 квадратных метров. Ведь приходится иметь дело с крупными животными, вес которых сотни килограммов и размеры довольно внушительные. Этот стол при помощи электропривода может менять положение как по высоте, так и устанавливаться под любым углом наклона. Ежегодно здесь делается 3—4 тысячи операций. А если необходимо, изготовляют и протезы для животных.

Кроме операционной, в ветбольнице имеются гематологическое, инфекционное и патологическое отделения, где работают 12 врачей, из них 3 доктора ветеринарных наук. Штат большой, потому что в Зоо-Сафари сотни зверей.

— Например, первую антилопу лошадиную,— рассказывал мне Йозеф Томан,— привезли в зоопарк в 1972 году. От нее пошло потомство, которое сейчас насчитывает 212 животных этого вида. Нужно ли так много зоопарку? Для исследований, проводимых Институтом сохранения генофонда, необходимо.

Дело в том, пояснил Томан, что самки антилоп не всегда могут вскормить новорожденных своим молоком. По разным причинам. И малышам давали молоко антилоп другого вида. Ученые считали это вполне разумным. Но вот сотрудники института в такой практике засомневались. Они задались простым на первый взгляд вопросом: почему у одного из видов антилоп из 13 новорожденных обычно выживает всего 4? Хотя такое положение и считалось вполне нормальным. В институте определили точный состав материнского молока этих антилоп и в соответствии с ним приготовили искусственное молоко, которым стали вскармливать малышей. И вот в Зоо-Сафари из 12 новорожденных антилоп выживает 9 детенышей. Результат, которого не добивались ни в одном зоопарке мира...

— Но чтобы правильно определить состав материнского молока,— подытоживает Йозеф Томан,— необходимо исследовать его не менее, чем у сотни здоровых животных. Не поедешь же в Африку из-за этого.

Позднее я узнал, что и от антилоп куду мали на сегодняшний день в Зоо-Сафари родилось более 150 детенышей, а на маленьких антилоп кобус лехе уже ведется целая племенная книга — их здесь самое большое стадо в мире.

Всего на земле обитает 171 вид парнокопытных животных, а состав материнского молока известен лишь у 15. За последние несколько лет в Институте защиты генофонда изучен состав молока еще у 5 видов этих животных...

Наш разговор был прерван появлением Юрия Вагалы. Заведующий ветеринарной больницей не выказывал после трудной операции и тени усталости.

— Думаю, все будет нормально,— сдержанно произнес он, снимая халат.— Жива останется Аида, побегает еще. Прямо скажу, в ветеринарной практике зоопарков благополучный исход такой операции — событие значительное...

А я в тот момент подумал о том, что, наверное, и сам факт создания «Африканского Сафари» тоже не отнесешь к событиям рядовым. Когда в 1965 году директором тогда еще обычного зоопарка стал Йозеф Вагнер, он был твердо убежден: зоопарк должен существовать не только для показа животных, но в большей степени — служить сохранению генофонда редких и исчезающих видов. И в первую очередь — тех, что находятся на грани вымирания. А как известно, двурогие белые носороги через два-три десятилетия вообще могут исчезнуть. Но в зоопарке этот вид животных можно сохранить для будущих поколений и вернуть их на Африканский континент.

С 1969 по 1976 год директор зоопарка вместе с чехословацкими учеными совершил восемь экспедиций в Центральную, Восточную и Южную Африку. За эти семь лет в Зоо-Сафари было доставлено 800 животных — все виды зебр, жирафов, антилоп, носорогов; 600 редких птиц, несколько сот змей. Антилопы и зебры плыли сначала на судах до Гамбурга, потом по реке до города Колина, затем ехали на машинах. Путь их длился почти два месяца. Белые носороги летели самолетом...

В 1980 году в «Африканском Сафари» начал работать Институт защиты генофонда, о котором я теперь кое-что уже знал. Но меня особенно интересовала судьба белых носорогов...

— Сначала вы должны увидеть Суни,— сказал Петр Шпала и, взяв со стола полиэтиленовый пакет, наполненный какими-то сероватыми гранулами, поднялся.— Пойдемте...

Я едва успел познакомиться с сотрудниками его отдела, вернее, сотрудницами: кроме заведующего и доктора Ростислава Покорного, остальные пять человек — девушки. В отделе все члены Союза социалистической молодежи Чехословакии. У нас бы их называли комсомольско-молодежным коллективом.

У длинного одноэтажного здания нас ждал Мирослав Свиталский. Я получил краткую, но красноречивую характеристику Мирослава — влюблен в белых носорогов. В зоопарке он оказался по счастливой для него случайности. Раньше Свиталский был лесорубом. Но вот однажды выдалась очень снежная зима, из-за заносов в лесу работать было невозможно, и лесорубов направили в Зоо-Сафари на расчистку снега. Тогда-то и увидел впервые Мирослав белых носорогов, очень привязался к этим животным, да так и остался в зоопарке.

Видимо, и впрямь можно полюбить носорогов. Но сейчас, глядя на них сквозь толстые решетки из деревянных брусьев, я невольно подумал — приближаться к ним или поостеречься. Белый носорог — второе по величине после слона сухопутное животное, весит оно более трех тонн. Однако эти массивные толстокожие животные оказались довольно общительными и любопытными. При нашем появлении они, громко сопя, поднялись с устланного сеном пола, бесцеремонно просовывали меж брусьев свои мощные рога. Такими при желании можно и кирпичную стену проломить.

Но мои опасения у Мирослава вызвали лишь снисходительную улыбку.

— Да нет,— успокоил он,— они понятливые. Это вот Суни, а рядом с ним Набире. В соседнем загоне — Насы, самая старшая среди них.

— Обязательно познакомьтесь с Суни,— сказал Петр Шпала и, захватив из полиэтиленового пакета горсть гранул, бросил в открытую пасть носорога.— Хотите попробовать? — неожиданно предложил он, протягивая мне пакет. Заметив мою нерешительность, подал пример. Отказываться стало уже неудобно. Беру несколько «воздушных» гранул и... ловлю себя на мысли, что по вкусу они очень напоминают кукурузные хлопья. Что это было на самом деле и почему я должен был познакомиться именно с Суни, выяснилось дальше.

Раньше считалось, что если звери сами выбирают себе корм, то это и есть самое правильное. Мол, уж они-то не ошибутся, возьмут именно то, что им необходимо. И вот, долгое время наблюдая за животными, Петр Шпала несколько усомнился в этом. Например, гориллы из всех фруктов и овощей, которые им давали, постоянно выбирали бананы. Почему? Ответ напрашивался сам собой — бананы вкуснее. Но если так, то неразборчивость в самостоятельном выборе корма наверняка повлечет за собой нехватку в организме животных белка, минеральных солей или витаминов. А это приведет к болезням и может отразиться на потомстве. Тем более известно, что в зоопарке звери живут в иных условиях, чем на природе. И даже если привозить им привычный корм из Африки, здесь некоторые составляющие все равно могут не усваиваться.

Поэтому надо было сначала изучить, чем питались звери у себя на родине, а затем найти равноценную замену содержавшимся в природном корме веществам. Именно этой проблемой не один год и занимался отдел Петра Шпалы. Перепробовали не один десяток видов таких добавок, пока не была разработана научно обоснованная программа ежедневного добавления в пищу животным необходимых веществ.

Теперь в «Африканском Сафари» состояние здоровья каждого зверя определяется по 39 параметрам. Данные поступают в информационно-вычислительный центр, анализируются, затем выдаются рекомендации по нормам кормления животных, содержанию в корме витаминов или микроэлементов.

Но на этом ученые не остановились. Они создали совершенно новый вид корма получаемый при помощи так называемой экструзией технологии — все вещества, содержащие необходимые химические элементы, перемешиваются измельчаются, затем обрабатываются под большим давлением и при высокой температуре. Получаются те самые сероватые гранулы, которыми и угостил меня Петр Шпала. Этот вид корма был им и запатентован.

В 1980 году чета белых носорогов принесла детеныша, которого назвали Суни. Но его родители уже питались кормом с химическими добавками, разработанным отделом исследования основных физиологических параметров животных. Потому и дали крепкое и здоровое потомство.

— Сейчас белый носорог у нас в зоопарке живет и размножается нормально,— заметил Петр Шпала.

И теперь чехословацкие ученые по праву гордятся тем, что по решению Международной организации защиты животных «Африканское Сафари» признано центром по сохранению генофонда белых носорогов. И скоро часть этих животных будет отправлена в Судан.

Мы шли с Йозефом Томаном по проселочной дороге. Густые заросли деревьев и кустарника подступали с двух сторон и были в основном еще зеленые — листва неохотно перекрашивалась в цвета осени. Остались в стороне вольеры, павильоны и подстриженные газоны. Впереди открывалась широкая скалистая расщелина, по дну которой среди камней шумела мелководная речушка. Это уже вторая часть «Африканского Сафари».

Дорогу нам преграждают широкие деревянные ворота, на которых предупреждающая надпись о том, что здесь гуляют дикие животные, надо быть внимательным.

— Вообще-то у нас в зоопарке живут звери со всего мира,— говорит Йозеф Томан.— Есть азиатские тигры, американские пумы, австралийские кенгуру... Но африканские все же преобладают. Сейчас площадь Зоо-Сафари 78 гектаров, две трети его отданы животным. На природе они чувствуют себя превосходно. И все это благодаря Йозефу Вагнеру. То, что сделал он для сохранения африканских животных, трудно даже оценить. — Теперь его дело продолжает Ежи Свобода — три года назад он стал директором нашего зоопарка. Зоо-Сафари первым среди зоопарков соцстран начал давать Мировому компьютерному банку данных сведения о парах животных...

Возвращаясь, мы прошли мимо вольеры с енотовидными собаками. Йозеф Томан неожиданно остановился и сказал:

— Хотите в подарок собаку?

Конечно, то была шутка, но, как говорится, с большим смыслом. В Зоо-Сафари сейчас 41 енотовидная собака, хотя в других зоопарках ЧССР эти животные не размножаются. Так что для природы это действительно неоценимый подарок.

Прага — Москва

А. Глазунов, наш спец. корр.

 

Банан, нефть и креветка

Банановая ягода

Урок начался на плантации. Учителем был начальник участка опытный агроном Альфредо Эррера.

— Давайте «танцевать от печки»,— предложил я.— С чего начинается банан, а точнее — банановая плантация?

— Еще не так давно начиналась с расчистки сельвы,— ответил Эррера.— Считалось, что молодым растениям нужна тень — большие деревья оставляли, а подлесок и лианы вырубали. Прокладывали дренажные канавы, выравнивали землю и метров через 5—6 копали ямки для посадочного материала. Когда молодые растения достигали метровой высоты, сводили деревья, распиливали и вывозили — на быках. Бананы подрастали, и тем временем участок очищали от поросли. Так начинали создавать плантации в начале века, и этот метод применяли до 50-х годов. С появлением индустриальных методов выращивания бананов, с укрупнением плантаций, применением механизации и химизации, банановые хозяйства стали создаваться и на равнинной местности по всему побережью.

— Вы сказали «посадочный материал». Не семена и не саженцы?

Эррера протянул мне банан:

— Попробуйте найти в нем семена. Их нет! Банан размножается вегетативно, кусками корневища. Отсутствие семян в плодах культурных сортов банана — лишь одна из удивительных черт растения. Огромное количество пальцев, которые как бы привязаны к стеблю, нанизаны на одну ось. Что это — гроздь, связка? Нет — одна огромная... ягода! — заключил Эррера.— А вообще банан — растение удивительное по многим статьям. Где мы сейчас находимся? Вы говорите: «В банановом лесу». Но это не лес, и банан — не дерево. Это гигантская тропическая многолетняя трава.

Эррера погладил ствол банана, напоминающий трубку, свернутую из многих слоев коричневой оберточной бумаги.

— Вот вы опять не правы — говорите «ствол»,— продолжал он.— А это ложный ствол. Настоящий — клубневидный — в земле. Называют его корневищем,— продолжил урок Альфредо Эррера.— У него множество длинных гибких корешков в палец толщиной. Их режут на куски и получают посадочный материал. На каждом отрезке должен быть «глазок» — так иногда сажают картофель. Удивительно жизнеспособное растение: достаточно отрезок положить в ямку, присыпать землей, и он дает побег.

— Все же: если вспомнить, что банан — не дерево и не куст, а трава, выходит, что это стебель? — ответил я.— Так?

— Нет! — Начальник участка с явным удовольствием играл в «школу».— Это — свернутые в плотную трубку основания листьев. Через три-четыре недели после посадки вылезает на поверхность первый лист. Он свернут в плотную трубку. Из нее и лезут лист за листом. Их трубчатые основания плотно прижаты друг к другу и образуют то, что все принимают за «ствол» бананового «дерева».

Эррера подозвал рабочего, тот коротким взмахом мачете отсек лист, и вдвое они растянули его на земле. Эррера достал рулетку:

— 3 метра 10 сантиметров — длин 70 сантиметров — ширина,— произнес он, распрямляясь.— Есть и побольше — четыре метра в длину и метр в ширину. Я бы назвал банан еще и «умным» растением: в жару листья обвисают, края их загибаются внутрь, поры на внутренней стороне сокращаются — испарение минимальное. В прохладную и дождливую они распрямляются, края загибаются кверху, нижняя сторона растягивается и поры расширяются.

— Но главное ведь в банане — плод, то есть ягода!

— Каждое растение дает только одно соцветие, которое потом превращается в одно, и только одно, соплодие. Его называют связкой. Когда она созревает, весит 50—60 килограммов. В ней от двух до трех сотен пальцев-бананов. Это происходит через 13—15 месяцев после посадки. Отплодоносив, наземная часть отмирает. Корневище, меж тем, дает несколько побегов. Но оставляют только один.

Плантация может существовать и плодоносить долгие годы: важно правильно выбрать дочерний побег. У нас вегетационный период длится круглый год. Плантацию делят на участки, оставляя побеги различного возраста. Можно добиться, чтобы плантация плодоносила круглый год.

Мы стоим возле «пня», который возвышается над землей метра на полтора.

— Это банановый водопровод, временем поверхность освежат, срежут с наклоном в другую сторону. Пока дойдут до подножия, водопровод исправно действует.

На земле, возле растения, в пластиковом пакете лежала «лапа» ярко-желтых плодов.

— Видите ли, мешки защищают плоды от солнечной радиации, от насекомых, создают необходимый микроклимат, в мешке теплее, и связка дозревает равномерно.

Мне трудно представить, зачем нужно в этой экваториальной жаре и духоте, чтобы было «еще теплее».

— Пластиковый мешок — еще и свидетельство высокой технологии,— раздается мерный голос Эрреры.— Применяют их далеко не во всех хозяйствах, это повышает себестоимость продукции. Бананы снимают зелеными в любом случае — хоть на экспорт, хоть на внутренний рынок или для личного потребления. Дозревать они должны срезанными, или не приобретут присущий им деликатный вкус и аромат.

— А если все же оставить плоды созревать на растении?

— Увы, такие плоды безвкусны, кожура их лопается, на них набрасываются насекомые и птицы. Они годятся разве что на корм скоту.

Среди рядов высоченных — по восемь-десять метров — «травинок» копошились уборщики. Их было трое: Антонио Арробас и Висенте Китувисаки проработали на плантациях лет по двадцать; Эухенио Пасторисо, невысокий паренек, еще только учился на бананщика.

— Антонио, Висенте,— позвал Эррера,— покажите гостю, как срезают связку.

— Я думаю, эта уже созрела.— Арробас коротким ножом, прикрепленным к длинному шесту, сделал надрез, и огромная связка стала медленно опускаться. Висенте, приладив на плечо подушку, ловко принял связку.

— Больше сотни фунтов потянет,— проговорил Висенте и направился к подвесной кабельной дороге на просеке. Пока Висенте и Эухенио прилаживали связку к большому крюку, Эррера срезал с нее два банана и рассек их поперек.

— Смотрите, если внутри обнаруживается «орех» — темное пятнышко, связка на экспорт не годится. Разумеется, это проверяют, пока она еще не срезана.

Две работницы быстрыми движениями принялись обрывать крохотные цветки, присохшие к пятиугольным «звездочкам» плодов.

— Ну вот — теперь связка пойдет в цех,— завершил урок Альфредо Эррера.

Большой навес — и есть цех, в котором обрабатываются поступающие с плантации бананы. Возле бетонных чанов мойщики и упаковщики отделяли от стебля лапы, в каждой по дюжине бананов, и в алюминиевых подносах взвешивали на порции по 40 фунтов, потом лапы окунали в растворы — это первичная дезинфекция плодов. В тех же подносах по транспортеру бананы двигались дальше: их опрыскивали, обрабатывали основание лап, чтобы не загнили по пути.

И вот уже подростки наклеивают на каждую лапу по три-четыре круглые этикетки с названием фирмы. Бананы укладывают в картонные коробки, добавляя разрозненные пальцы до нормы — 10 килограммов. Заканчивается конвейер в кузове грузовика...

Так лет десять назад впервые познакомился я с основами банановодства плантации компании УБЕСА. На компанию приходилось тогда более десятой части бананового экспорта Эквадора.

Детские болезни «плода мудрецов»

Над просторной площадью, ограниченной белой, как лебедь, церковью, розовым особняком асьенды «Эль-Карон» и двухэтажным зданием цеха, висел аромат шоколада. Густой и липкий запах источали плоды какао, полуметровым слоем покрывавшие площадку. Мальчик лет двенадцати, присев на чурбан, наклонялся, брал плод, выдавливал зерна и отбрасывал кожуру в одну сторону, зерна — в другую. Второй подросток грабельками ворошил подсыхавшие бобы.

— Какао в нашем хозяйстве на вспомогательных ролях...— управляющий асьенды словно извинялся за пахучую операцию, производимую подростками. Я приехал сюда, чтобы разузнать о бедах, которым подвержен банан. О чем и расспрашиваю управляющего.

— Сильнее всего он страдает не от засухи,— отвечает он,— влагу ведь можно компенсировать орошением. И не от перепадов температуры. Первейший враг — грибковые болезни. Впрочем, сеньор Солис — специалист по этой части, он вам все расскажет.

Боливар Солис получил сельскохозяйственное образование в СССР. Сейчас он — один из ведущих специалистов в экспортной компании «Рейбанпак».

— У нас выращивают в основном бананы двух сортов — «джайент кавендиш» и «гросс Мишель». Есть и другие — «королевский», у него — миниатюрные нежные плоды с привкусом ананаса, но он не выдерживает транспортировки на дальние расстояния. «Филиппино», «валери», «лакатан» идут на внутренний рынок: они хоть и устойчивы к заболеваниям, но, к сожалению, малопродуктивны.

В древности банан наградили латинскими названиями, что значат «райский плод» и «плод мудрецов». Родина растения — Южная Азия. Оттуда банан перебрался в Африку, потом — в Америку. И повсюду основным сортом был изобильный «гросс мишель». Так было и у нас в Эквадоре. Но «гросс мишель» подвержен фузарезу — грибковому заболеванию.

Бурная вспышка заболевания поразила «банановые республики» в начале 70-х годов. В Эквадоре плантации «гросс мишеля» стали быстро и повсеместно сокращаться, а посадки «кавендиша» возросли почти в пять раз.

— Но ведь и «кавендиш» болеет,— продолжал Боливар Солис.—У него своя ахиллесова пята — желтая сигатока: листья, пораженные ею, покрываются желтыми пятнами, сохнут, плод перестает развиваться. Потом в Гондурасе появилась черная сигатока. Она перебросилась в Коста-Рику, в Панаму, вернулась в Никарагуа, заявила о себе в Доминиканской Республике. В начале 1982 года она объявилась на территории Колумбии. А ведь от качества урожая зависит доброе имя хозяйства, экспортный престиж,—подытожил сеньор Рамирес.— У нас многое определяют рынки сбыта.

Ежегодно на знаменитых ярмарках в «банановой столице» — Мачале показывают результаты своего труда, выставляют лучшие связки основные экспортеры банана. Жюри из квалифицированных специалистов и представителей местных властей оценивает результаты. Лет тридцать назад вполне приличной считалась связка весом в 80 фунтов из 10—12 лап. В последние же годы связки-победители весили по 150—160 фунтов, да и размеров достигали внушительных — под два метра.

В начале века в сельском хозяйстве Эквадора царствовало какао, потом трон занял кофе, в годы второй мировой войны господствовал рис. В конце 40-х годов правящие круги страны решили сориентировать национальную экономику на выращивание и экспорт бананов. До начала 70-х годов Эквадор жил почти исключительно за его счет.

«В тени бананов,— писал один латиноамериканский журнал,— укрепила свои позиции олигархия: латифундисты и финансовые монополии, крупные производители и торговцы. А вместе с ними укрепились и «структуры», которые обычно повинны во всех типичных бедах слаборазвитой латиноамериканской страны. Эти беды — глубочайшие социально-экономические различия между богатыми олигархическими группами и голодными народными слоями, эксплуатация, зависимость от внешних сил, неспособность начать индустриализацию и самостоятельное движение по пути прогресса».

Доходы от бананового экспорта были достаточно велики, и четыре десятилетия страна жила в довольно тихом, крестьянско-патриархальном ритме. Большая часть промышленных изделий и потребительских товаров ввозилась из США, и таким образом вроде бы отсутствовала необходимость развивать собственную промышленность, разнообразить промышленное производство, готовить в широких масштабах квалифицированную рабочую силу. Это положение как нельзя больше устраивало американские монополии, контролировавшие рынки сбыта, а следовательно, и производство бананов. В Эквадоре даже была в ходу поговорка: «В Эквадоре есть только два рода людей — или производитель бананов или веласкист». Банановодов не случайно ставили на одну доску со сторонниками бывшего президента республики Веласко Ибарры: сорок лет господствовал банан в экономической жизни страны, и около тридцати лет царил в политической жизни Веласко Ибарра.

К середине 60-х годов банановый буи в Эквадоре достиг пика: страна поставляла четверть мирового экспорта бананов.

Эсмеральдас: от бананов — к «Ойлдорадо»

— Раз уж ты хочешь разобраться нефтью, тебе придется съездить в Эсмеральдас,— сказал мой знакомый Хос Солис.— В Изумрудной провинции впервые ступила на эквадорскую землю нога испанского конкистадора Бартоло Руиса. Это было 21 сентября 1526 года в месте, названном Сан-Матео. Одна из первых провинций Эсмеральдас освободилась от испанского колониального гнета.

Сейчас ее отождествляют с «большой нефтью» страны: около города находится главный нефтеперегонный завод, а через новый порт эквадорская нефть вывозится за границу. Вот где предельно обнажены социальные противоречия, тисках которых задыхаются все наши провинциальные города. Да и по дороге увидишь немало.

Проезжаем Ягуачи, самый старый город провинции Гуаяс. Убогие домики на сваях, со стенами из бамбуковых жердей — избушки на курьих ножках в тропическом исполнении. Над ними тянется густой липкий аромат тростниковой патоки, им пропитан городок и окрестности.

Основная сельскохозяйственная культура в кантонах Ягуачи и Милагро —сахарный тростник. Эти места называют главной «сахарницей» страны. Три сахарных завода взяли в кольцо город Милагро, при них более ста тысяч гектаров плантаций, на которых работают свыше пятнадцати тысяч трудящихся.

Равнины, равнины — плантации сахарного тростника справа от шоссе простираются до горизонта. Слева — пастбища.

И вдруг сравнительно узкое до того шоссе раскидывается в многорядную автостраду с бетонированным покрытием. Она похожа на аэродромную полосу, от которой ответвляются и уходят в заросли тростника асфальтированные дорожки.

— А это и есть взлетно-посадочная полоса,— говорит сидящий за рулем Эухенио Хихон.— Две тысячи советников из Израиля придумали расширить шоссе, превратив его во взлетную полосу для «кфиров». Сначала строят такие полосы — потом продают и сами самолеты. Американские торговцы оружием предпочитают действовать через Израиль. Одна мафия!..

За окнами машины то поля пожелтевшей пожухшей кукурузы, то снова зелень — яркая, сочная.

— Скоро Хухан, центр рисоводческой зоны,— говорит Эухенио. — Сахарный тростник, кукуруза, рис... Однако тропическое побережье Эквадора немыслимо без бананов и какао. И действительно, в тени банановых рощ, под сенью деревьев прячутся от солнца кусты какао. А на обочинах местные крестьяне рассыпали початки кукурузы, какао-бобы — и сухо, и продувает...

Бабаойо, административный центр провинции Лос-Риос, как его часто называют — «бедная столица богатой провинции». Поразили вооруженные полицейские патрули на улицах города через каждые два-три квартала. Оказалось, недавно жители окраинного района Бар-Рейро разгромили здание провинциального правительства в знак протеста против того, что их «забыли», что в их районе все еще нет электричества. Волнения подавили силой, а проблемы остались... Погода испортилась: посыпалась морось, потом пошел крупный дождь, окрестности затянула сплошная молочная пелена. Участки черной распаханной земли, ненасытно впитывавшей дождевую влагу, сменяются обширными плантациями масличной пальмы. Все деревья горделиво выставили пышные гроздья семян — из них и производится пальмовое масло. Поселки из домов на сваях: это уберегает жилища от наводнений, от ползучих гадов, мелких хищников и грызунов.

По стенам домов — керамические горшки, разноцветные жестяные банки с цветами. Эквадорцы вообще неравнодушны к цветам, а крестьяне побережья — в особенности. Возле любой хижины, какой бы убогой она ни была, всегда посажено хоть немного цветов. Здесь цветоводство — промысел. И цветы в горшках на стенах — вместо вывесок «Продажа цветов».

— В 60-е годы правительство выделило земельные участки в этой зоне отставным военным,— рассказывал Эухенио.— Одним — «за службу», другим — продали по сходной цене. Высшие офицеры обзавелись настоящими поместьями и влились в слой латифундистов. Кто чином поменьше, сами осваивают и обрабатывают землю. В сущности, произошло сращивание части командного, хотя и отставного, состава армии с местными помещиками.

Свои комментарии Эухенио закончил невеселой шуткой:

— До создания военно-аграрного комплекса, правда, не дошло. Да в этом и нет нужды — страной и без того заправляют генералы да латифундисты... Проскочив по старинному железному мосту, под которым безумствовал коричневый поток речки Кининдеу, углубились в крутобокие зеленые холмы.

Широкая раздольная река — это знаменитая Эсмеральдас, самая протяженная, вторая после Гуаяс по полноводности на эквадорском побережье. Она собирает воды с двадцати тысяч квадратных километров. В двух километрах от впадения ее в океан стоит на левом берегу реки торговый порт.

Когда-то воды Эсмеральдас, может быть, и выносили на берег драгоценные зеленые камни. Но скорее индейцы выменивали изумруды у соседей, населявших нынешнюю Колумбию. Но и не будь двух этих причин, можно понять испанцев, назвавших реку Изумрудной: вечнозеленая растительность столь густа и плотна, так сверкает на солнце, что сравнение ее с драгоценным камнем вполне справедливо.

Друзья моего попутчика Эухенио Хихона первым делом повезли нас отведать даров моря. Мы устроились под высоким навесом из пальмовых листьев на берегу, и мое внимание тотчас привлекло изображение герба провинции Эсмеральдас на стене. Зеленый берег, на нем — банан, с которого свисает связка плодов. Груда фруктов, рыбы, моллюски, цветы. Над этими дарами земли, речных и океанских вод нависает рог изобилия, из него сыплются золотые монеты. На переднем плане — динамичная фигура негра с факелом Свободы в руке. Фон — Тихий океан и восходящее солнце. Венчают герб крона кокосовой пальмы и золотая лента с девизом: «Свободный — потому что мятежный, и потому что мятежный — великий». Словом, герб вмещает и природные богатства края, и этнические особенности населения, и борьбу негров за свободу, и символику светлого будущего.

И над всем — звучит оркестр, в котором держит первенство маримба — ксилофон.

— Жизнь без маримбы — не жизнь,— говорит один из гостеприимных хозяев, школьный учитель Хосе Гомес.— Ее звуки бодрят, зажигают, обволакивают. Они придают жизни неповторимый колорит с большим привкусом Африки.

Да, «привкус Африки» ощущается в Эсмеральдасе: в музыке и танцах, в цвете кожи местных жителей — негров, мулатов и метисов, в их нравах и обычаях, в легендах и традициях. Жители Эсмеральдаса с гордостью напоминают о том, что в свое время там существовала «негритянская республика», что 5 августа 1820 года население провинции провозгласило в приморском поселке Рио-Верде независимость от Испании, что один из кантонов носит имя народного героя Элоя Альфаро...

Вплоть до середины нынешнего века провинция была одним из главных производителей бананов, и, соответственно, порт Сан-Лоренсо в устье реки Сантьяго был первым банановым портом страны. Он расположен ближе других к Панамскому каналу, с Ибаррой и Кито его связывала железная дорога. Деловые круги, и прежде всего экспортеры, добились того, что негоцианты Эсмеральдаса освобождались от экспортных пошлин, когда вывозили бананы высококачественного сорта «гросс Мишель» и платили в казну налог только с экспорта бананов сорта «кавендиш».

Но у Эсмеральдаса, кроме Сан-Лоренсо, появился более опасный соперник — Гуаякиль. Победу в этой схватке олигархий Севера и Юга Косты (Побережья) одержала последняя. В 1964 году правительство приняло закон: запретить создавать в провинции Эсмеральдас промышленные плантации бананов в целях экспорта.

В провинцию, природные условия которой максимально благоприятствуют выращиванию бананов, их теперь «импортируют» из других провинций. Даже для внутреннего потребления — привозят!

О бананах ныне никто в Эсмеральдасе не думает. Но земли, которые компании более 40 лет назад захватили под банановые плантации, остаются в их руках. Выступления крестьян за свои права, против произвола компаний, «пожирателей земель», организует и направляет Федерация сельскохозяйственных рабочих побережья. Борьба эта неравная, так как «транснационалы» с помощью полиции продолжают сгонять крестьян с земли. Возник и другой парадокс: земледельцы вынуждены добывать средства к существованию, занимаясь валкой леса, рыболовством, сбором моллюсков. Но только не бананами!

Острая нужда гонит крестьянские массы с насиженных мест. Те, у кого оставались земельные наделы, не получая от государства никакой помощи, не смогли возместить банковские кредиты. Банки накладывали эмбарго на имущество, а потом прибирали к рукам земли. Сейчас земельная собственность концентрируется в руках крупных банков. Они-то и создают на своих землях капиталистические хозяйства, оснащенные современным оборудованием. Вследствие сращивания финансового капитала и земельной собственности возникают новые формы частной собственности и ведения частнокапиталистического хозяйства.

В 1971 году началось углубление бухты Эсмеральдаса. В 1978 году заложили теплоэлектростанцию мощностью в 125 тысяч киловатт. В надежде получить работу сюда потянулись люди не только из всех кантонов провинции — со всей страны. Приток вчерашних крестьян и сельскохозяйственных рабочих усилился. Началось усиленное размывание хотя и небольшого, но сплоченного отряда промышленных рабочих.

После превращения Эсмеральдаса в нефтяной порт в провинции проложили дороги, появились хозяйства по выращиванию креветок, а в «глубинке» оживилось сельское хозяйство, в частности, животноводство. Кое-где возникли новые небольшие предприятия по первичной обработке древесины. А значит, принялись сводить леса еще безжалостнее...

«Полюс развития» в Эсмеральдасе был создан. В его основе — нефтеперегонный завод и новый морской порт. Для экспорта нефти, поступающей по трансандскому нефтепроводу с месторождения Лаго Агрио, в эквадорской сельве на востоке страны, при содействии японской фирмы «Киодо кемикл инджиниринг констракшн», был построен и десять лет назад дал продукцию один из самых современных в мире заводов по переработке нефти. Продукция его — бензин, дизельное топливо, керосин, мазут, жидкий газ и прочее, и прочее,— идет в центральные районы по многоканальному нефтепроводу Эсмеральдас — Кито.

Была намыта территория порта площадью 78 гектаров. Предусматривалось создание «зоны свободной торговли», гавани для мелких рыболовецких судов, дорог, строительство моста через реку Эсмеральдас.

Но изменилась ли жизнь коренного населения Эсмеральдаса и тысяч пришлых? Вот как описывал положение автор «Письма из Эсмеральдаса». Его опубликовала гуаякильская газета «Пуэбло», орган эквадорских коммунистов, в конце 1982 года:

«В Эсмеральдасе — самый высокий показатель детской смертности, а уровень безработицы составляет пятьдесят процентов. Есть больница на 40 коек для 200-тысячного населения. Есть порт, через который ничего не экспортируется, так как нам запретили сажать бананы. Есть электростанция, энергией которой пользуются другие провинции. Через нас вывозится нефть, но ни одна организация не получает ни сентаво от ее экспорта. Станция водоснабжения была спроектирована для обслуживания 30 тысяч жителей — сегодня нас 150 тысяч...

...Поныне только пятнадцать процентов жилищ в городе имеют канализацию. У 40 процентов населения нет электрического освещения, а у 70 — водопровода. Только половина городских улиц заасфальтирована. Пять тысяч детей не учатся — нет школ и нет учителей.

20 процентов лесных богатств отданы на откуп иностранным компаниям. 70 процентов пригодных к обработке земель — в руках помещиков. Вот те основные беды,— заключил автор письма,— от которых страдает население нашей зеленой провинции и города, нареченного «полюсом развития».

Нефтедолларовый ливень, разразившийся над Эквадором, даже дал основание переокрестить страну мифического Эльдорадо в «Ойлдорадо». Действительно, эксплуатация нефтяных ресурсов дала мощный толчок эквадорской экономике: более четверти всех доходов от нефти отчислялось в Национальный фонд развития. Но, с одной стороны, эти ассигнования способствовали обогащению землевладельческой олигархии, ибо помещики вкладывали предоставлявшиеся кредиты в непроизводительные, более выгодные сферы — торговлю, гостиничное дело и т. п. И в то же время — еще «нефтяной» парадокс! — приток в страну нефтедолларов сделал менее острой необходимость коренной перестройки системы помещичьего землевладения. Вследствие усилившегося бегства крестьян из деревни в город на протяжении семидесятых годов — «нефтяного» десятилетия — на пятую часть сократилось сельское население.

Но оказалось, что запасы «черного золота» в Эквадоре не бесконечны. При сохранении существовавшего уровня ее добычи резервов едва хватит до конца века... Разумеется, «черное золото» рано списывать с эквадорского счета — в перспективе поиск новых месторождений, разработка залежей тяжелой нефти — асфальта. Но пока на экономическую сцену Эквадора вышел и уже завоевал на ней прочное место новый персонаж. О нем и пойдет речь ниже.

Новый соперник

Однажды мы поехали на окраину Гуаякиля, к шлюзам — надеялись порыбачить.

...К нижнему бьефу небольшого шлюза со стороны реки подошли лодки с навесными моторами. Длинные, метров по восемь-десять, узкие суденышки были заставлены пластиковыми ведрами.

— Креветочники. Ждут прилива,— кратко пояснил спутник.

Начался прилив. Наконец ворота шлюза растворились, лодки втянулись в бетонный мешок. И через несколько минут наперегонки устремились по широкой протоке. Они спешили застать высокую воду в мангровых зарослях, километрах в десяти от шлюзов. Туда приливом заносит из океана мальков креветок.

Так я увидел начальный цикл новой отрасли эквадорской экономики. В прибрежных провинциях, в частности, в Эль-Оро, креветочные хозяйства — от мелких, в десять-пятнадцать, до огромных, занимающих до тысячи гектаров,— серьезный бизнес.

Креветочные фермы начали возникать в Эль-Оро еще в 1973 году. Их создание финансировали американцы и японцы, они-то и привнесли свою технологию. Специалисты, с которыми я встречался в Гуаякиле и Мачале, убеждали меня, что креветочные плантации имеют важное преимущество перед, например, горнодобывающей промышленностью. На рудниках, говорили они, где разработки ведутся открытым способом, вложенные капиталы начинают окупаться лишь лет через шесть после начала эксплуатации месторождения. А в искусственных водоемах полгода спустя после «посева» креветок можно собирать и экспортировать урожай.

Подлетая к Мачале, впервые я понял, как интересно выглядит дело рук человеческих на лике земли. Высота была невелика: если верить стрелке альтиметра, самолетик-стрекоза забрался всего на тысячу метров. Проплыла внизу величавая река Гуаяс, потом — грязные от ила воды Гуаякильского залива, изрезанная линия берега, белые поплавки кораблей. На подходе к Мачале с высоты хорошо стало видно лоскутное одеяло — квадраты плантаций, разделенные прямыми насыпями и каналами.

— В каналах добывают мальков и запускают их на поля,— сказал сосед, с которым мы вместе прильнули к иллюминатору.

— В Гуаякиле говорили, что здесь работают больше с икрой, чем с головастиками...

— Икра — новое дело,— отозвался сосед.— А начинали с головастиков, да и сейчас от этого метода не отказались.

Администратор креветочного хозяйства любезно согласился рассказать о хозяйстве и показать его.

— Креветочные поля, питомники — это просто пруды. Пресной водой их заполняют ручьи — во время отлива. Начинается прилив, в них заходит морская вода. Наше дело — тщательно следить, чтобы уровень солености не превысил 24 промилле, Это наиболее благоприятная среда для размножения и роста креветки.

— Раньше ловили мальков — вон там,— он показал на высокую дамбу, за которой виднелись темно-зеленые верхушки мангровых деревьев.—Потом перешли на икру. Метод «посевов» креветочной икры разработали японцы, он оказался довольно эффективным. Но собирать икру непросто. Креветки, как и сотни, и тысячи лет назад, заходят в мангровые заросли и мечут икру только там. А вот получать икринки в питомниках пока не удалось.

— А скоро после посева икринок собираете урожай? — спросил я.

— Месяцев через восемь-девять.

— А мне-то говорили, что через полгода можно «косить урожай»,— разочарованно протянул я.

— Можно и через полгода,— улыбнулся администратор.— Но мы специализируемся на крупных креветках: три-четыре штуки на фунт. Отправляем их в грузовиках-рефрижераторах в Гуаякиль. Там их обрабатывают, сортируют, замораживают и упаковывают в коробки — по пять фунтов в каждую. Оттуда вывозят — большей частью по воздуху — прямо к заказчикам.

За несколько лет это молчаливое существо потеснило основные экспортные культуры Эквадора: сначала креветка догнала, а потом и обогнала какао и кофе по выручаемой иностранной валюте. А в 1982 году вышла на третье место после нефти и бананов. Тихое «сражение» закончилось победой и над бананом: тремя годами позже креветка вышла на второе место после нефти. А в мире Эквадор стали называть теперь «ведущей страной в области выращивания креветок».

До победы креветки, из-за нехватки рабочих рук на банановых плантациях (низкая оплата труда была одной из причин миграции сельского населения в город) сельскохозяйственные рабочие трудились с 1 утра до 5 вечера с часовым перерывом на обед. Теперь банановым компаниям пришлось согласиться на повышение заработной платы и установление 6-часового рабочего дня. Но и это не остановило «перекачку» рабочей силы из банановых хозяйств: заработная плата на креветочных плантациях была выше.

..Луис Песанте, человек лет пятидесяти, в рваной майке стоял на насыпи, разделявшей два креветочных «поля». Он брал тонкие бамбуковые палочки и прикручивал к ним картонные цилиндры и кусочки шнура.

— Что это вы делаете? — с любопытством спросил я.

— Ракеты. Видите черную стаю в центре пруда? Это морские утки. Здесь их прозвали «воронами». Налетят тучей, сядут на воду — и нырять, нырять! Пожирают наших креветок! Из ружья не достанешь — далековато, а лодку они на выстрел не подпускают. И на холостую пальбу не реагируют. Пальнешь — под воду уходят. Только ракет и боятся.

Луис Песанте установил ракету и запустил ее в сторону «ворон». Горящей свечой она вошла в гущу стаи. Утки снялись и, поскрипывая крыльями, унеслись к морю.

Песанте доволен:

— Теперь долго не прилетят.

Очень скоро после бурного старта креветки, природоведы, натуралисты, защитники окружающей среды забили тревогу. При активном растущем спросе на икру креветочники стали беспощадно вырубать мангровые заросли — так было легче расставлять ловушки. Мангры, формировавшиеся веками, природный питомник не только для ракообразных, но прочей водной живности, икры и молоки многих видов рыб,— это неотъемлемая и незаменимая часть Мирового океана! Сами добытчики креветок или икры, конечно же, о роли мангров не думают. Дельцы-экспортеры тем более предостережениям ученых не внемлют, хотя гибель мангров — это близкое и мрачное будущее отрасли в целом.

Появление креветочных латифундий вызывает в последние годы серьезнейшее беспокойство в среде прогрессивной общественности, у представителей левых партий, демократических организаций Эквадора. Я завел разговор о креветках с Генеральным секретарем ЦК Компартии Эквадора Рене Може Москерой. И он очень серьезно ответил:

— Если нынешний процесс концентрации креветочного производства будет продолжаться, то может случиться то же, что в свое время произошло с бананами: вся отрасль будет зависеть от воли нескольких крупных экспортеров, которые будут диктовать цены. Крупные креветочные хозяйства уже сегодня привязаны к «своим» рынкам, в основном японскому и американскому. Но главный потребитель эквадорской креветки — Соединенные Штаты. Неограниченное развитие «креветочных связей» с американским рынком приведет не к ослаблению финансово-экономической зависимости нашей страны от империализма США, как того требуют демократические силы, а, наоборот, к усилению этой зависимости и, следовательно, к замедлению движения Эквадора по пути самостоятельного экономического и социального прогресса.

Серьезный вывод. Им я и хотел бы закончить рассказ об экзотической земле Эквадора, терзаемой отнюдь не экзотическими проблемами.

Гуаякиль — Эль-Оро — Москва

Вадим Листов

 

"Падшие" орланы

Многие звери и птицы — деваться некуда — приноровились жить бок о бок с людьми, иногда даже в черте города. Есть ли новые примеры такой вынужденной приспособляемости? (Вопрос читателя)

Белоголовый орлан — птица высокого полета. Как-никак национальная эмблема США. Но орланов, красующихся на фронтонах правительственных зданий, на этикетках к джинсам, на долларах и пуговицах во много-много раз больше, чем живых. Хотя с 1940 года орлан тщательно охраняется и убийство его грозит штрафом в полтысячи долларов, изображение этой птицы украсило и Красную книгу: к югу от Канады осталось 500—700 пар. Сделали свое черное дело пестициды, наступление цивилизации и фермеры, понапрасно грешившие на орланов: уносят-де ягнят. Зато северный подвид — на Аляске и Алеутских островах — насчитывает более десяти тысяч особей. Это далось птицам дорогой ценой. Пришлось стать завсегдатаями... помоек!

«Надменный» южный подвид, перед которым раскинулись безбрежные свалки 48 штатов, из-за своего консерватизма ныне на грани исчезновения. Северный оказался гибче. Известно, что орланы, сильные и сметливые хищники, не брезгают падалью. Отсюда и один шаг до посещения городских помоек...

Перемена в привычках орланов особенно заметна на Алеутских островах: стоило Адаку — «столице» архипелага — резко раздаться в размерах, как плотность орланов выросла неслыханно: почти 150 пар на маленьком островке. Их силуэты стали неизменной приметой всех свалок. Независимый нрав гордых одиночек проявляется и в новых условиях: каждая птица держится на дистанции от других. Зато орланы мигом сплачиваются, когда серебристые чайки или вороны нарушают субординацию и дерзко приближаются к местам их пиршества. Серебристые чайки, кстати, являют дополнительный пример приспособляемости. Из всех видов чаек в этих широтах они единственные увеличиваются в числе; причина все та же: приноровились жить у свалок-самобранок.

Для орнитологов «падение» орланов — факт среди других фактов. Но можно взглянуть на это иначе: разве низведение величавых пернатых хищников с небес в помойные побирушки не грустно-постыдный символ нынешней жизни природы?

 

Предвидеть и предупредить