Журнал «Вокруг Света» №01 за 1977 год

Вокруг Света

Поделиться с друзьями:

 

На иртышском меридиане

Мы вступили в год 60-летия Великой Октябрьской социалистической революции. За шесть десятилетий страна прошла путь, равный столетиям... В нашу сегодняшнюю жизнь как реальность вошли понятия «материально-техническая база коммунизма» и «научно-технический прогресс». Благодаря достижениям экономического и социального характера стала возможной реализация крупных народнохозяйственных программ и создание территориально-производственных комплексов в различных районах страны — в Сибири и Таджикистане, в европейской части Союза, на Дальнем Востоке и в Казахстане...

Еще не так давно просторные степи северного Казахстана считались краем кочевого скотоводства. В наши дни на среднем Иртыше, на землях Павлодарской области, формируется Павлодар-Экибастузский территориально-производственный комплекс. Уголь Экибастуза, преобразованный в электроэнергию, вода Иртыша, соли, которыми богата область, служат основой развития многих производств. На землях среднего Иртыша возникает крупнейший энергопромышленный узел.

Меняется карта страны... Сегодня мы не только констатируем этот факт, но думаем и о рациональном использовании данных природой богатств, пытаемся предвидеть, какие природоохранные вопросы возникнут в связи с формированием комплексов.

Об этом рассказывают записки нашего корреспондента, побывавшего в Прииртышье.

Конечно, в Павлодар можно было долететь всего за три-четыре часа, забыв, что внизу земля. Но хотелось приблизиться к этому краю постепенно, через ощущение расстояния, через три дня дороги на поезде...

Неторопливо пробегают за окнами зеленые поля и веселые перелески среднерусских равнин, синие от света воды и неба волжские берега. Кажется, всюду весна... И вдруг за Уралом привычная весна словно оборвалась. Поезд поворачивает резко на юг, и взгляду открываются плоская земля и красное, сулящее ветер солнце на горизонте. Гладь соляных озер, белые пухлые солончаки, пыль степных дорог...

Экибастуз раскинулся в степях левобережья. Более сотни километров отделяет город от Иртыша, и вместе с тем он стоит как бы на его берегу.

«Тлеген-су» — «желанная вода» пришла сюда с каналом Иртыш — Караганда. Не будь ее, едва ли можно было увидеть, как гаснет пыльный смерч в высоких тополях и соснах на улице Старожилов, как падают капли дождя на цветущие яблони. Город мог теперь рассчитывать на долгую нормальную жизнь, он и рассчитывал, создавая квартал за кварталом, обсаживая улицы тонкими саженцами...

В 1886 году геолог-самоучка и рудознатец Косум Пшембаев (кстати, его именем назван городской музей) открыл здесь месторождение угля. В заявке, поданной хозяину, Пшембаев написал, что пометил он место двумя глыбами соли, которые притащил с соседнего озера. Отсюда и пошло название: «Эки бас туз» — «Две головы соли». Воскресенское горно-промышленное общество и английский капиталист Уркварт разрабатывали месторождение — надо видеть фотографии тех лет, чтобы почувствовать весь ужас работы здесь, среди безводной тогда степи... После революции месторождение на долгие годы было законсервировано, и лишь в конце 40-х годов — сначала глухо, потом громче — о нем заговорили вновь.

Уже в первые часы пребывания в этом городе я встретилась с Зекеном Биляловым, начальником Майкаинской геологоразведочной экспедиции. Мы сидели в здании горкома партии, на том самом месте, где, как сказал Зекен, стояли когда-то их палатки. Он рассказывал о своей первой экспедиции, как добирались они от Экибастуза до Калкамана, как с трудом тащила тощая лошаденка людей, палатку — одну на всех — и комплект ручного бура. С ранней весны и до поздней осени, под палящим солнцем бурили они скважины — и нашли!

Нашли воду, которой на первых порах мог жить Экибастуз.

Мой собеседник говорил о таких далеких теперь событиях, что я, глядя на его молодое лицо, не выдержала, спросила:

— С каких же вы лет в геологии?

Зекен поправил очки тонкими загорелыми пальцами, улыбнулся:

— С пятнадцати. С 1948 года, с той первой экспедиции, где работал коногоном... Уже тогда я понял, что с геологией мне не расстаться... Вернулся в Экибастуз, когда за плечами была учеба в Алма-Ате и не один полевой сезон. Вели мы изыскания и зимой, а вы знаете, что такое зимняя степь? Сорокаградусный мороз с ветром, неделями по бездорожью добираешься до места, пристроившись в будке на санях трактора... Конечно, работа главным инженером Майкаинской геологоразведочной экспедиции не сулила облегчения. Но меня уже «заразил» Зкибастузом Яков Вилисович Бергман. Он приехал в Экибастуз еще во время войны и поверил в него раз и навсегда. Вообще мне на редкость везло в жизни, — улыбнулся Зекен, — на хороших учителей...

Пожалуй, это было не просто везение. В Казахстане работала тогда большая и сильная плеяда геологов во главе с Канышем Имантаевичем Сатпаевым, первым президентом Академии наук Казахской ССР. То, что было сделано ими до войны, во время войны (только с 41-го по 45 год геологический совет республики организовал 350 экспедиций!) и после, во многом обусловило сегодняшний размах развития промышленного Казахстана.

...Дорога идет по дну верхней террасы разреза «Богатырь». Широкая долина засыпана черными, матово-блеклыми обломками угля. Слева — уходящие ввысь, плотно спрессованные пласты угля, справа — обрыв. На дне нижней террасы — ярко-желтый роторный экскаватор-«пятитысячник»: пять тысяч кубометров угля выдает он в час. Рабочие в касках, взбирающиеся по его лестницам, бочка с водой на дне карьера — черточки, точка на фоне этой махины. Даже железнодорожный состав, двигающийся по дну разреза, кажется игрушечным. Масштабы добычи подавляют, а ведь это только начало...

— Мы завершили разведку месторождения, — говорит Зекен, — и подсчитали, что запасов его хватит лет на сто! Но есть еще более глубокие пласты...

Угольно-серое чрево земли напоминает о том, как непохожи были эти места в глубокой древности на сегодняшнюю голую степь. Здесь росли леса, водились звери, сухие теперь реки были полноводны и обильны рыбой, ширина русла Иртыша достигала 80 километров... Миллионы лет копила природа угольное богатство, и, право, стоит думать о том, чтобы использовать его по-хозяйски, с мыслью о сегодняшнем и завтрашнем дне этих мест.

Экибастузский уголь очень дешев: неглубокое залегание, открытые карьеры, уникальная мощность пластов — до 160 метров. Сейчас на нем работают электростанции Урала, Сибири и Казахстана. Но уголь этот высокозольный, и транспортировать его невыгодно. Было подсчитано, что экономичнее сжигать его на месте и передавать уже электроэнергию. Именно поэтому в районе Экибастуза намечено строительство каскада ГРЭС общей мощностью 16 миллионов киловатт. Первая из этих электростанций будет близка по мощности Братской ГЭС... Высоковольтные линии электропередачи протянутся и в центральные районы страны.

Сейчас неподалеку от Экибастуза создается стройбаза для электростанций, чистят дно бывшего соленого озера Жангельды. На мой вопрос — зачем его откачали? — ответили коротко: для ГРЭС. За этим полуслучайным диалогом стояли серьезные проблемы охраны среды, которые не могут не возникнуть, если в час каждая станция будет сжигать железнодорожный состав угля! Охлаждать конденсаторы мощных ГРЭС проточной речной водой немыслимо: пришлось бы через все станции каскада пропускать весь Иртыш. Поэтому ГРЭС будут строить на оборотной воде, создавая около каждой станции крупное водохранилище. Скоро озеро Жангельды наполнят из канала Иртыш — Караганда, а потом дойдет очередь и до озера Кудайколь, урочища Акбидайк, озера Шандаксор...

Но сохранит ли степной воздух свою чистоту? Здесь, как известно, сильные ветры, и проектировщики, конечно же, учитывают их направление, размещая огромные угольно-энергетическое хозяйство. Места эти малонаселенные по сравнению, скажем, с Уралом, где сжигать экибастузский уголь в таком количестве было бы гораздо опаснее. Проектировщики планируют поставить самые эффективные фильтры с коэффициентом очистки 98 процентов... И все-таки врачи Павлодарской областной санэпидстанции обеспокоены — что еще можно сделать, чтобы уловить неуловимые два процента? Чтобы дым из труб экибастузских ГРЭС был действительно подобен облакам...

И еще встает серьезный вопрос — как быть с отходами? Когда начнет работать каскад ГРЭС, они будут исчисляться миллионами кубометров. Куда упрятать ту же золу? Долго искали, нашли — горько-соленое озеро Карасор, которое может принять 3 миллиарда кубометров. Но все чаще и настойчивее слышатся голоса — не пора ли комплексно перерабатывать экибастузский уголь? Ведь в нем больше половины окиси кремния, почти одна треть окиси алюминия, остальное — окись железа, кальций, магний. Специалисты определили, что зола таких углей может быть полезна в нефтехимической промышленности, из нее можно получать сырье для производства строительных материалов и даже алюминия.

...Не хотелось бы видеть в будущем мертвую яму озера Карасор и серо-черные, похожие на лунные горы отвалы породы вокруг Экибастуза. Куда как лучше, если город угольщиков и энергетиков будет встречать приезжих пресными озерам и с иртышской водой, лесами и пляжами на их берегах.

Дорога была серой от зноя. Справа и слева лежала земля, припорошенная, будто снегом, солью. К горизонту уходили ровные, не по-весеннему желтые степи правобережья. Снова Иртыш остался далеко позади, но, как и по дороге на Экибастуз, не отпускал от себя.

...Еще в Москве, листая подшивку газеты «Звезда Прииртышья», я познакомилась со статьями А. А. Свищева, главного гидрогеолога Прииртышской гидрогеологической экспедиции, и поняла, что надо непременно встретиться с ним.

Александр Алексеевич — высокий, худощавый, с коричневым от ветра и солнца лицом — оказался человеком, не терпящим лишних слов.

— Лучше один раз увидеть... — сказал он, когда я попросила рассказать о работах гидрогеологов. — Давайте съездим в колхоз «XXX лет Казахской ССР», и я покажу результаты наших изысканий.

Пока мы мчались по широким улицам Павлодара, Александр Алексеевич вспоминал, как встретил его город два десятилетия назад: ветряные мельницы, улицы, на которых ноги по щиколотку утопали в песке водовозы, продававшие на окраинах ведрами питьевую воду из Иртыша...

Мы ехали в глубь степи, которую гидрогеологи исходили вдоль и поперек, изучая каждый бочажок, каждое обнажение, закладывая сотни разведочных скважин...

Эти многолетние кропотливые изыскания привели к открытию Прииртышского артезианского бассейна. Он, как выяснилось, со стоит как бы из двух рек, или двух горизонтов, как говорят геологи, — верхнего, мощностью в 30—40 метров, и нижнего, мощностью 50—200 метров. Глинистая толща отделяет их друг от друга. Подземные реки формируются в основном в районе Семипалатинского Прииртышья, в пределах так называемых боровых лесов, и движутся в сторону Павлодара, а затем Омска. Их истоки залегают на глубине ста метров, но потом реки «ныряют» на глубину до километра.

...Жаркую синеву неба над дорогой вдруг рассекло белое крыло чайки. Это было похоже на предупреждение: начинается другая земля. И действительно, вдоль дороги зазеленели обочины, поднялись невысокие сосенки. Главная усадьба колхоза тонула в зелени, шелестящей под ветром. Мы долго ехали мимо аккуратных коттеджей с пестрыми цветниками и все время ощущали близость воды: ветер доносил озерную прохладу.

Водохранилище открылось неожиданно. Над водой кружились и ссорились чайки. Берега в два ряда окружала ограда из тополиных кольев, уже пустивших листочки; их поставили, чтобы не размывало дамбу и не исчезала бесследно бесценная влага. А кругом — насколько хватало глаз — зеленели сочные луга. Поливочные машины «Фрегат» рассеивали радужные облака водяной пыли.

Александр Алексеевич молчал, предоставляя мне возможность смотреть, сравнивать и удивляться.

Люди этих отдаленных от Иртыша мест первыми в области направили глубинную воду на страдающую от засух и иссушающих ветров землю. Результаты превзошли все ожидания: один гектар орошаемой земли заменил многие гектары -богары. Все, что показывали мне в этом колхозе потом,— поля овса и кукурузы, свиноферму, стада овец, коров и лошадей, норок на звероферме и даже цех по производству минеральной воды, — все это было уже следствием главного: пришла вода.

Якова Германовича Геринга, председателя колхоза, мы застали дома. Властным жестом он пригласил всех присесть. Его плотная, коренастая, уверенная фигура, и тяжелый подбородок, и этот жест — все выдавало в нем человека-хозяина.

— Мы здесь лет 30 живем,— вспоминал председатель. — Детей своих купали — снег собирали, топили. Я недавно захожу в один дом, а старуха говорит старику: «Лучше мой руки, вся грязь на полотенце!» А я ей: не ругай его, мать, ты же помнишь, как каждую каплю экономили, вот и въелась привычка-то. Как на Луне жили...

А вот сейчас, — продолжает Яков Германович, — смотреть не могу, сердце болит, когда вижу, как из скважин вода бесполезно льется...

Мне ясно, о чем сокрушается председатель. Видела своими глазами, не в этом, конечно, колхозе, в других: на скважинах не поставлены обыкновенные заглушки — и драгоценная глубинная вода льется, заболачивая и засолоняя землю на много гектаров вокруг. Гидрогеологи по сети режимных скважин постоянно следят за состоянием подземных вод, давая точные прогнозы возможности их использования, а тут...

Свищев посматривает на часы, хотя, похоже, и гидрогеологу и председателю жаль расставаться друг с другом. Как не понять их: для Свищева председатель — первый человек, который поверил в открытие гидрогеологов, для Якова Германовича гидрогеологи — друзья. За всю жизнь, потому что теперь можно забыть о копанках, пересыхающих колодцах с солоноватой водой и жить, жить здесь, среди этих суховейных степей, не боясь их.

Позже, в Павлодаре, Свищев показал карты и документы левобережья, где гидрогеологи также ищут подземные воды, хотя уже сейчас ясно, что оно значительно беднее ими, чем правый берег, и воды в основном солоноватые. Но поиск продолжается...

Подземные воды пришли и на поля Павлодарской опытной станции по защите почв от эрозии. Именно там, на этих полях, ученые разрабатывают тактику борьбы с ветровой эрозией. Засуха и эрозия — не будь их, разве называли бы эти земли зоной «рискованного земледелия»?

...Георгий Григорьевич Берестовский, заместитель директора станции, часто просил шофера остановиться, выскакивал, не накинув плаща, под холодный в тот день ветер. Высокий, седой, он долго мерил поле длинными, как сажень, ногами. Всматривался в серую вспаханную землю со следами стерни, разглядывал «кулисы» — ряды горчицы, удерживающие от ветра пары, проверял, правильно ли покрывают землю нерозином, темной, пахнущей просмоленными шпалами жидкостью. И, сосредоточенный только на этом, говорил:

— Раньше думали, чем глубже вспахана земля, чем чернее она, тем лучше. Но глубоко поднятый пласт, размельченная в порошок почва, уничтоженная стерня — это прямая помощь эрозии. Вот мы и разработали безотвальную обработку, когда плоскорез, широкий плоскорежущий нож, заглубляясь в почву, лишь слегка разрыхляет ее, не переворачивая пласта. Чем больше стерни остается, тем лучше — она крепко держит почву. Если бы вы могли представить, как трудно было переломить психологию землепашца! Видит, что безотвальная обработка помогает, а все тянет его пахать по привычке...

«Газик» несся по пыльному проселку, утонувшему меж полей. Темные квадраты чередовались с зелеными, зеленая полоса трав отделяла посевы от дороги — и в этой четкой расчерченности, в этой «полосной системе» был большой смысл. Здесь все, как объяснял Берестовский, защищало почву от ветра. Через каждые сто метров, а на особо опасных местах через пятьдесят, квадрат многолетних трав сменял квадрат пашни. Полосы были нарезаны поперек господствующих ветров. Травы держали землю, встречали и гасили порывы ветра. Зеленый буфер у дороги смягчал его удары.

Я смотрела на эти живые поля, и мне не верилось, что это та же самая земля, которую видела час назад на экране. Мы сидели тогда с Георгием Григорьевичем в кинозале опытной станции, и перед глазами разворачивались драматические кадры.

...Среди наметенных подушек песка торчит одинокий стебель кукурузы. Желтые поломанные листья полузасыпаны. Все поле до самого горизонта волнится барханами. Оно мертво. Черные тучи пыли несутся над землей: ветер уносит почву с полей. Дорога слово провалилась — насыпь выдуло, машины среди дня идут с зажженными фарами.

Георгий Григорьевич смотрел на экран молча, чувствовалось — переживает заново, потом тихо сказал:

— Так было в 1963 году. Более одного миллиона гектаров только в нашей области пострадало от эрозии. Достаточно было легкого движения — прошел человек, закрутились песчинки, все задымилось, ноле двинулось...

— Георгий Григорьевич, а как случилось, что вы занялись эрозией?

— Это долгий рассказ... Сам я уроженец Восточного Казахстана, беды этих земель знаю сызмальства, работал агрономом. Но однажды, во время войны, встретился мне в пустыне — там у нас военные маневры были — мертвый город. Брошенный, засыпанный песком... Увидел я вытоптанные, оголенные пастбища, понял: эрозия. Поверьте, это очень страшно — видеть, как гибнет земля...

Эта ли картина, твердая ли вера в слова своего учителя по Тимирязевской академии — Вильямса, который говорил, что трава — это лекарство для земли, хорошее ли знание прииртышских условий, а скорее всего все вместе взятое привело Берестовского к мысли, что распахивать здесь целину надо сверхосторожно, не гонясь за цифрой гектаров. Много сражений из-за этого пришлось выдержать Берестовскому, да и не ему одному, конечно...

Наступления эрозии ждали лет через 20 после поднятия целины. Но она пришла гораздо раньше— массовая распашка земель как бы подстегнула всегда существующую здесь возможность эрозии. Легкие почвы, сильные ветры, малоснежные зимы и сухие лета — где же еще гулять черному пожару, как не по этим степям?

—: В 65-м я возвращался из Эстонии, ездил консультировать новое средство против Эрозии — нерозин, оно на сланцевых маслах сделано,— вспоминает Берестовский,— так вот, подлетаем к Павлодару, самолет не принимают: пыль на высоте трех километров... А вот два года назад, когда ветра стояли такие, что срывало крыши, наши поля оказались почти нетронутыми...

Мы идем вдоль полей, и Берестовский показывает глубокие, теперь уже заросшие траншеи. Их рыли — как на войне! — чтобы выиграть дни, часы, задержать ветер и почву во время бедствия.

Остановил эрозию целый комплекс мер, разработанный учеными Всесоюзного научно-исследовательского института зернового хозяйства в Шортандах Целиноградской области, специалистами Павлодарской опытной станции, руководителями совхозов и колхозов. Он давно уже стал практикой, и не только на полях опытной станции. В 70-м году от эрозии пострадало лишь 6 тысяч гектаров... Но Берестовский, теперь уже лауреат Ленинской премии, человек, который помогал бороться с эрозией и на Северном Кавказе, и в Бурятии, и в Читинской области, и Алтайском крае, настроен весьма трезво:

— Говорить, что с эрозией покончено раз и навсегда, нельзя. Она может возникнуть в любой степной области, где много распаханных земель. Чтобы сохранить плодородие земли — а сейчас в связи с развитием области это особенно важно, — нужно соблюдать все до единой меры защиты почвы; они действенны только вместе, они как пальцы, сжатые в кулак...

Мягкий голос Георгия Григорьевича неожиданно звучит твердо, резко. А потом снова привычно-тихо:

— Постоим минуту...

Он стоит и молча слушает как дышат поля под просторным степным небом. Защищенные от ветра, напоенные подземными водами, они живут, и вместе с ними живет вся степь. Черные жаворонки стремительно чертят синеву неба. Степной орел тяжело поднялся со стерни и парит в воздухе, высматривая добычу. Серебрится ковыль под ветром, горько пахнет полынью, сон-трава покачивает прозрачными, похожими на одуванчики головками.

— Земля, — словно думая вслух, замечает Берестовский, — ведь живая... И устать может, и заболеть. И отдых ей нужен, и защита, и, конечно, вода...

Даже в Баянаульских горах, одном из самых отдаленных от Иртыша уголков области, ждут иртышскую воду. Хотя, казалось бы, здесь есть прекрасные пресные озера.

В Баянаул я добиралась вместе с Леонидом Перминовым, молодым врачом областной санэпидстанции. Всю дорогу говорили мы о Баянауле, судьба которого оказалась неожиданно тесно связанной с ростом Экибастуза и Павлодара, и всю дорогу ждали, когда на горизонте появятся лиловые очертания горной гряды.

Они появились, сразу нарушив монотонность степи и утомительное однообразие дороги. Вдруг стали заметны поляны нежно-фиолетовых ирисов, и шары перекати-поля, гонимые ветром, и черные лохматые псы, стерегущие стада овец, и плавные, замедленные движения табуна лошадей.

Чем ближе горы, тем чаще среди степи встречаются одинокие отполированные ветрами глыбы. Вот они уже громоздятся друг на друга, вырастают в пирамиды, на склонах которых растут кривые цепкие сосны. Дорога взбирается на перевал, кругом сосны, березы, зелень травы, пестрота цветов. За перевалом, в долине, — темная чаша озера Джасыбай. Берега застроены разноцветными домиками. А дорога уводит все глубже в горы, и с каждым ее поворотом взгляду открываются фантастические фигуры, сложенные из огромных серо-коричневых глыб. Когаршин (Голубка), Дельфин, Кемпир-тас (Старуха-камень), Клоун, Найза-тас (Камень-стрела) — каждый камень овеян легендой. Голубка — женщина, пытавшаяся остановить кровопролитное сражение и окаменевшая от горя; Акбет-тау (Белолицая) — самая высокая, всегда освещенная солнцем вершина Баянаула — девушка, бросившаяся со скалы; утес Ат-Басы (Конская голова) — конь-богатырь...

...Взбираюсь по валунам на невысокую гору. Шершавые, поросшие черно-белым мхом камни, в расщелинах тонкие стволы берез, ветром выточенные овальные «ванны», «а вершине раскидистая сосна. Прислонившись к теплому ее стволу, чтоб не сбросило ветром, смотрю на озеро Торайгыр, на песчаные берега его цвета валунов, на каменные острова, поросшие соснами, на пенные гребешки волн. Нетрудно понять, почему баянаульская земля дала Казахстану столько поэтов, философов, мыслителей, акынов, исследователей... И один из них — Каныш Имантаевич Сатпаев, прокладывавший свои первые геологические маршруты на гору Сарымсакты.

Вот уже несколько лет, как Баянаульские горы объявлены заказником, курортной зоной, и тем не менее вопрос, как сохранить красоту этого уголка, приобретает все большую остроту.

...Александр Васильевич Куриленко разложил перед нами карту-схему курортной зоны. Он не заглядывал в справки, в бумаги, говорил по памяти. Мне показалось, что беспокойство, сквозящее в глазах немолодого районного архитектора, передается и сдержанному Перминову.

Куриленко говорил о том, что из 23 тысяч гектаров Баянаульской курортной зоны треть отводится под здравницы, остальное — зеленые массивы, сосновые леса, рощи реликтовой черной ольхи, родники, озера... Дорогу со временем пустят в обход перевала и горных долин. Поселок Баянаул, бывшее казачье поселение, разрастется, хотя никакой промышленности, кроме местной, здесь не планируется.

Все побережье озер разбито на участки — там строят профилакторий угольщики, там энергетики, там обосновались металлурги... Ведь в области для отдыха пригодны лишь берега Иртыша да Баянаул. С развитием Павлодар-Экибастузского комплекса надо ждать нового людского притока. Вот здесь-то и встает вопрос — а так ли осваивается курортная зона? Каждое предприятие строит дома отдыха на свой вкус, не задумываясь над тем, как будут выглядеть берега озер в целом. Далеко не всем организациям по карману строительство канализационных линий, а ведь без них озеро Джасыбай (в первую очередь) превратится, как сказал Куриленко, в «жабью яму». А это лечебное озеро, оно богато черным сопрапелем... Да и строительство водопровода от города Майкаин, от канала Иртыш — Караганда отложено на очень далекие времена. Глядишь, Баянаульские озера при таком наплыве людей и обмелеть успеют...

Молодой врач внимательно слушает архитектора. Он понимает, что это и его забота: помочь скоординировать интересы всех предприятий, осваивающих эту курортную зону. Чтобы всегда шумел ветер в соснах, и влажная озерная пыль оседала на светлый песок, и гладкие береговые валуны омывались чистой волной озера Сабындыколь, на берегу которого стоит поселок Баянаул.

После долгих поездок по право- и левобережью мне оставалось увидеть вблизи сам Иртыш.

...Утром, когда солнечными бликами отливают его темные воды, когда резкий ветер срывает с них пенистые гребни и вода сердито набегает на широкие песчаные отмели, физически ощущаешь силу реки и даже зависимость людей от нее.

Павлодар стоит на высоком правом берегу. Он обращен лицом к реке, к реке тянутся его улицы, но береговая полоса еще не застроена — у архитекторов хватило терпения ждать, чтобы, когда окончательно сложится современный рисунок города, выйти к Иртышу многоэтажной набережной. На берегу еще можно встретить деревянные дома с голубыми ставнями, и крепкие сибирские ворота, и лодку у ворот, и одинокие фигуры стариков на завалинке, которые долго сидят и смотрят на плавные излучины реки.

Вечером, когда малиновое солнце падает в кущи островов и синий сумрак разливается над протоками, когда всполохи над заводами рассеивают сгущающуюся тьму, Иртыш затихает, словно задумывается о своей судьбе...

Об Иртыше на павлодарской земле говорят охотно н много, говорят с любовью и горечью, доказательно и бездоказательно, но никогда не отмахиваются безразлично. «Река мелеет», «Исчезают осетры и стерлядь», «Болеет пойма», «Теперь Иртыш у нас не замерзает», «Столько заводов построили, все на Иртыше сидят, страшно подумать, что будет с рекой» — такое я. слышала не раз, и это заставило меня обратиться к тем же гидрогеологам, врачам областной санэпидстанции, работникам Средне-Иртышской бассейновой инспекции и к специалистам ряда других учреждений.

...Действительно, в последнее время высохли на реке многие старицы и протоки, оголились коричневые обнажения береговых обрывов. Бухтарминское море (в верховьях Иртыша, у озера Зайсан, построена Бухтарминская ГЭС, которая ныне регулирует сток Иртыша) сбрасывает в реку ежесекундно 500 кубометров воды, но только 300 остается Иртышу — все остальное поступает в канал, разбирают колхозы и совхозы. Разбирают зачастую бесконтрольно и бессистемно.

Оттого, что мелеет река, оттого, что Бухтарминская ГЭС на несколько лет (в начале 60-х годов) оставила Иртыш без достаточной, привычной весенней воды, заболела иртышская пойма. Широкой многокилометровой полосой тянулись раньше вдоль реки заливные пойменные луга, кормовые и лекарственные свойства которых считались уникальными. Сейчас почти исчезли такие ценные растения, как бессмертник песчаный, тысячелистник, пижма, канареечник. Падает урожайность трав. И хотя теперь по весне Бухтарминская ГЭС сбрасывает в Иртыш три миллиарда кубометров воды, восстановить и отрегулировать природный механизм поймы пока не удается. Некоторые участки ее заболачиваются, некоторые остепняются; не спасает и лиманное орошение, которым как-то пытаются компенсировать естественные разливы реки. Бухтарминская ГЭС дает Иртышу воду где-то в середине апреля. Сроки навигации, конечно, удлиняются. Но травам и рыбам эта вода нужнее в мае: травы идут в рост, из икры появляется рыбья молодь. А как раз в это время попуск воды прекращается. Я видела своими глазами, как в середине мая на левом, низком, берегу Иртыша стояли лишь отдельные озерца... «Это еще хорошо, — говорили павлодарцы. — Долго в эту весну воду держат. А то страшно смотреть, как икринки на сухой траве висят...»

И еще одно обстоятельство, по-видимому, влияет на жизнь иртышской рыбы. Ермаковской ГРЭС, что работает в городе Ермаке, близ Павлодара, сбрасывает в реку чистую, но горячую воду. Пять миллионов кубометров в сутки! Температура ее на 10 градусов выше температуры иртышской воды. Нормой предусмотрен перепад до пяти градусов. Иначе изменяется гидрохимический и биологический режим водоема, нарушается экологическое равновесие, возникает так называемое «термальное загрязнение». У каждого вида рыб существуют свои температурные пределы: одни — окунь, щука, налим — рыбы «попроще», могут переносить значительные колебания температуры, другие — глубоководные, лососевые — любят холод. Многие рыбы зимой впадают в спячку, а Иртыш на протяжении нескольких десятков километров теперь не замерзает. Павлодарцы жалуются: «Раньше, бывало, перейдешь по льду на левый берег, а там лыжня прекрасная, леса в снегу...»

Что же касается чистоты иртышской воды, то какой она поступает в область, такой и уходит из нее. И это при той нагрузке, которую несет Иртыш на территории области! За последние годы солевой состав речной воды не менялся, она пригодна для питья после кипячения. Это данные Средне-Иртышской бассейновой инспекции. Начальник инспекции Нуратия Габдуловна Сагитдинова сказала, что теперь без их участия не обходится строительство, сдача и эксплуатация ни одного промышленного предприятия: «Психология людей медленно, но верно меняется, — заметила Сагитдинова. — Если раньше инспекцию пытались игнорировать, то сейчас в спорных вопросах нас нередко выбирают третейским судьей». Промышленные предприятия области промстоки в Иртыш не сбрасывают; самые крупные заводы — алюминиевый, ферросплавный, тракторный — переведены на замкнутый цикл водоснабжения. К сожалению, то же самое нельзя сказать о предприятиях Усть-Каменогорска и Семипалатинска, которые стоят выше по течению, а ведь река областных границ не имеет... Очень медленно строятся современные очистные сооружения и для стоков самого Павлодара, речные суда до сих пор загрязняют реку нефтепродуктами, стоки многих ферм несутся прямо в Иртыш, наконец, ряд предприятий в Павлодаре сбрасывает свои отходы в бессточное озеро. Но есть ли уверенность, что оно не сообщается с Иртышом?

Как видим, вопросов, возникающих в связи с интенсивным использованием Иртыша, очень много. И можно ожидать, что промышленное развитие области лишь увеличит их число. Специалисты приходят к выводу, что надо разработать единую систему забора воды из Иртыша, создать научный опорный пункт для тщательного исследования состояния иртышской поймы, с тем чтобы излечить, оздоровить ее; что незамедлительного изучения требует появление потока теплой воды в Иртыше — его влияния на флору и фауну реки (в практике существует и более кардинальное решение: теплую воду ГРЭС используют для создания теплиц и рыбохозяйственных комплексов); что следует ускорить строительство очистных сооружений во всех областях, которые нанизаны на нить Иртыша...

Размышляя над путевыми впечатлениями, приходишь к мысли, что на землях павлодарского Прииртышья создается сегодня новая среда, вторая природа. Канал-река, многокилометровой лентой прорезающий сухую степь. Орошаемые поля и пастбища. Новые города — Ермак, Иртышск, разрастающиеся Павлодар и Экибастуз. Зеленые массивы лесов (завершена, к примеру, закладка лесополосы Семипалатинск — Омск. Она идет почти параллельно Иртышу, и протяженность ее свыше 300 километров только на территории области).

Создание новой среды тесно смыкается с охраной данных природой богатств, и в первую очередь Иртыша. Думается, что Иртышу, впрочем, как и всякой большой реке в наше время, нужен один «хозяин» (высказываю мысль, слышанную в Павлодаре не раз), который мог бы учитывать интересы энергетики, земледелия, промышленности, городов и поселков, исходя прежде всего из состояния реки. Иначе сыграет ли Иртыш ту роль, которая отводится ему в развитии области и в таких проектах, как переброска части стока сибирских рек в Казахстан и Среднюю Азию?

Жизнь реки должна быть вне опасений: ведь географические границы Прииртышья расширяются с каждым днем.

Л. Чешкова, наш спец. корр.

 

Суша, окруженная водой

Я стоял на мосту со странным названием Котика-бридж, где-то в ста километрах от столицы Суринама Парамарибо, и взвешивал шансы выбраться отсюда дотемна. То, что обещанный автобус — он должен был пройти через мост два часа назад — не появлялся, меня нисколько не смущало. За годы работы в Южной Америке можно было привыкнуть и к большим недоразумениям.

Попасть в Суринам советскому журналисту было непросто. Ожидание визы подогревало интерес. И вот старый чиновник в аэропорту столицы Суринама, разглядывая мой паспорт, говорит, что за много лет работы впервые пропускает советского человека на территорию страны. И к ожиданию увлекательной поездки прибавляется чувство «первооткрытия». Я знал, что о Суринаме писали в нашей пресс (В № 2 журнала «Вокруг света» за 1975 год был опубликован очерк итальянского журналиста Д. Палоттелли о жизни буш-негров в суринамской сельве. — Прим. автора.) , но одно дело — увидеть страну глазами иностранного, даже высокопрофессионального журналиста, а другое — самому. Каждая деталь казалась мне теперь особо важной. Еще и потому, что о Суринаме известно мало. В том числе и в Южной Америке. Вопрос: «А где это?» — я слышал в Перу, Эквадоре и даже в Венесуэле.

А ведь страна немаленькая. Ее территория почти в пять раз больше Голландии, бывшей метрополии. Рассеченные реками Суринам, Корантейн и Марони заболоченные северные низины, удобные для выращивания риса, сахарного тростника, бананов, переходят в богатую бокситами саванну, которая постепенно поднимается к истокам этих рек, берущих начало на возвышенности юга — крае алмазов и золота.

Шесть разноцветных звезд

Первыми из европейцев, что обосновались здесь, в долине реки Эскибо, в 1596 году, были голландцы. Говорят, испанцы и португальцы не проявили интереса к этой территории: золота, которое интересовало их больше всего, они здесь не нашли. Заболоченное побережье с жарким и влажным климатом встретило завоевателей неприветливо: немало авантюристов, искавших волшебную долину вечной молодости —Эльдорадо, погибло от лихорадки.

Затем на побережье высадились англичане, потом французы: территория Суринама переходила из рук в руки.

О минувших временах в Парамарибо напоминает многое. Левостороннее движение транспорта осталось от англичан. (В 1667 году они отдали страну голландцам, обменяв ее на Нью-Йорк. Город на острове Манхаттен принадлежал тогда Голландии и назывался Нью-Амстердамом.) Двух- и трехэтажные деревянные дома, выкрашенные, белой масляной краской, — наследство голландцев. Дворец губернатора, представителя королевы Нидерландов, недавнего главы «самоуправляющейся территории»... А мощный форт, ныне музей «Зиланд», с его толстыми кирпичными стенами, башнями и портиками, с пушками, обращенными в сторону реки и моря, напоминает о борьбе между местным населением и захватчиками.

На белом полотнище национального флага, вместо традиционных гербов со львами, суринамцы поместили шесть пятиконечных разноцветных звезд, объединенных линией эллипса. Шесть звезд — шесть народов: индейцы — коренные жители континента, негры — бывшие рабы, привезенные из Африки, индийцы, прибывшие сюда по контрактам в начале века, индонезийцы-яванцы (волна эмиграции в основном шла именно с этого острова), китайцы и европейцы.

Визит к индейцам, коренным жителям Суринама, или Голландской Гвианы (кстати говоря, на языке индейцев слово «гвиана» значит «суша, окруженная водой»), начался с получасового ожидания парома через реку Суринам. Пятнадцать минут переправы — и автобус помчался по асфальту дороги, связывающей столицу Парамарибо с городом Албиной, расположенным на берегу другой реки, Марони, — естественной границы страны с Французской Гвианой.

Мне очень хотелось растормошить восемнадцатилетнего Ника Акбара, который вызвался сопровождать меня в этой поездке. Но было довольно рано, Ник мирно дремал, уткнувшись головой в боковое стекло, и будить его было совестно.

Прямая, как взлетная полоса аэродрома, дорога, встречные машины никак не вязались с близостью настоящей индейской деревни. По опыту прошлых поездок по индейским поселениям в долине Амазонки я знал, что соседство с хорошей дорогой способствует разложению общины. Поселения довольно быстро превращаются или в места показной экзотики, или в пригородные подсобные хозяйства, откуда в ближайшие населенные пункты везут излишки продуктов на продажу.

И тем не менее во все времена истории Суринама прослеживаются необычайная привязанность индейцев к своему укладу жизни, поразительная стойкость в борьбе с пришельцами из Старого Света. Именно эти черты заставили колонизаторов отказаться от попытки использовать коренное население на плантациях. Индейцы не просто уходили от военных отрядов в недоступные болота. Они уходили с боями и возвращались, нанося неожиданные удары, сжигая постройки и урожаи.

Капитанство по наследству

Ник проснулся так неожиданно, как будто у него над ухом прозвенел будильник. «Сейчас будет Албина», — сказал он, мельком взглянув на дорогу. Здесь нам предстояло пересесть на каноэ и около часа идти вверх по реке.

Наконец мы прибыли. Об этом нас известил белый плакат с надписью «Бигистоун», пристроенный на зеленых кустах, которые каким-то чудом выросли на большом гранитном камне, торчащем посредине бухточки. «Бигистоун» и означает «Большой камень» на «токи-токи» — своеобразном жаргоне из английских, голландских слов, перемешанных со словами из языка местных индейцев и выходцев из Африки.

Мы с Ником поспешили в деревню. Однако разговаривать было не с кем. Завидев нас, местные жители уходили внутрь домов или напускали такой безразличный вид, что ни о какой беседе не могло быть и речи. «Попробуем сначала найти капитана», — сказал Ник. Так по традиции называют местных вождей — наверное, еще с тех времен, когда они вели переговоры с капитанами военных отрядов европейцев и называли себя так же, чтобы не казаться ниже рангом.

Мы прошли всю деревню. Среди индейских хижин возвышалась церквушка, немного дальше — школа. Подойдя к большому, похожему на сарай дому на окраине деревни, Ник постучал в стену. Из-за угла вышла пожилая индианка и сообщила, что капитан спит. Однако, когда я начал расспрашивать ее о деревне, окно — или, лучше сказать, деревянная ставня, заменяющая и раму, и стекла, — открылось. Появилась голова старика. Это и был капитан. Я попросил Ника объяснить, зачем мы приехали. Вождь выслушал, еще раз внимательно посмотрел на меня, достал большой складной нож и, начав чистить апельсин, произнес:

— Ну что ж, если твой народ хочет знать о моем народе... Спрашивай.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Альфонс Стюра.

— Сколько лет вы правите этой деревней?

— Мне теперь уже семьдесят, а капитаном я здесь с тридцати. Считай.

— Вы знаете, как появилось селение Бигистоун?

— Этого я не знаю.

— Ну, а как давно вы здесь живете?

Вопрос заставил его задуматься.

— Мы живем здесь с тех пор, как бог создал землю, — сказал он.

— А все-таки, сколько лет?

— Лет двести, не меньше.

Это была явно трудная для капитана тема.

— Может быть, вы помните тех капитанов, что правили до вас?— спросил я, пытаясь выяснить то же самое другим путем.

— Хорошо помню по крайней мере трех, — сказал он с видимым облегчением. — Сначала был мой прадед, потом дед, потом отец. Теперь -я, а потом капитаном будет мой сын.

Выяснилось, что индейцы, несмотря на довольно обширные связи с миром (многие мужчины ходят на лесозаготовки, добывают шкуры для продажи), сохранили автономию. Власти не вмешиваются в их дела. Писаных законов нет, и, если возникает спор между семьями, прибегают к помощи суда — «круту». Вместе с капитаном «круту» решает, кто прав, а кто виноват. За мелкие проступки наказывают сами. Скандалистов, например, заставляют подметать улицу или выполнять другую работу на благо общины. Только в случае серьезных проступков передают нарушителя властям. Решение об этом принимает «круту», и не было случая, чтобы кто-то ослушался и не пришел в полицию.

Хотя я и не заметил, чтобы капитан подал какой-либо знак, но после разговора с ним отношение к нам изменилось. Мы входили в любой дом — кстати сказать, это было совсем нетрудно, поскольку многие «дома» были просто крышей на столбах: жители тропиков явно предпочитают свежий воздух уюту, замкнутому в четырех стенах.

Предположения мои частично подтвердились — так называемую «нетронутую индейскую общину» увидеть не удалось, но тем не менее я был рад, что побывал в Бигистоуне. Несмотря на мощный напор внешнего мира, индейцы сохранили свой уклад жизни и определенную независимость..

Знакомясь с деревней, я невольно вспомнил историю арауканов, гордых индейцев чилийских нагорий. Они тоже вели упорную борьбу против колонизаторов, сопротивляясь им в течение нескольких веков, и только капиталистические отношения сломили их в начале двадцатого столетия, разрушив общину и древний уклад жизни. Здесь, в Суринаме, индейцев защитили непроходимые леса и болота.

Африка в Южной Америке

Из Бигистоуна в пограничный город Албину мы спустились по течению быстро. Распрощались с владельцами каноэ и выбрались на берег. Ник посмотрел на часы и предложил до захода солнца заехать к буш-неграм. Я согласился.

Первые партии «живого товара» были завезены в Суринам из Африки в начале XVII века англичанами. К середине века на плантациях работало около двух тысяч черных рабов. Завозили африканцев по системе «треугольника». Корабли уходили из Суринама в Амстердам, груженные дарами тропиков, из Амстердама в Африку везли промышленные товары, а там опустевшие трюмы до отказа набивали рабами. Известно: голландские страховые компании тех времен предусматривали, что до 40 процентов рабов умрет в пути.

В Суринаме африканцев ждали владельцы плантаций сахарного тростника, хлопка, кофе... Рабы восставали, бежали в непроходимые болота, предпочитая смерть подневольному труду. Но погибали не все, и так в далеких от побережья районах образовались деревушки — точно такие, как в Африке. Впоследствии тех, кто поселился в лесах, стали называть буш-неграми, а тех, кто остался на плантациях и смешался с местным населением, — креолами. После отмены рабства в 1863 году они массами уходили с ненавистных плантаций в города. (И до сих пор редко можно встретить негритянскую семью, работающую на плантации. Труд в деревне негры считают позорным, точно так же, как всякую другую работу, которую выполняли подневольные.) И в конце XIX века на место ушедших рабов по контрактам начали привозить индусов, китайцев, яванцев...

Деревня буш-негров оказалась вполне африканской: небольшие хижины под крышами из плетеной травы, деревянные двери с таинственно-абстрактными рисунками, которые должны отгонять злых духов от жилища.

На площадке перед хижинами вокруг тлеющего костра сидели старые и молодые женщины. Они судачили о чем-то, кормили детей. Неподалеку два малыша крутили скакалку, через нее прыгала девочка лет двенадцати. Одежда женщин тоже была на африканский манер — короткие яркие юбки и бусы. Все вели себя спокойно, приветливо, словно мы были их старые знакомые. Лишь когда голый карапуз лет трех от роду, заинтригованный блеском авторучки, подошел ко мне слишком близко, мать окликнула его: «Аденауэр, вернись!» Имя Аденауэр, да еще портреты кандидата на местных выборах, прилепленные поверх рисунков на дверях хижин, напоминали о том, что все это происходит не тысячу лет назад, а в XX веке. Когда мы покидали деревню, я вспомнил, что, кроме опереточно одетого в белый китель с блестящими пуговицами «капитана», я не видел ни одного мужчины. «Где они?» — спросил я у Ника. «На лесозаготовках», — был ответ.

...Уехать из Суринама и не увидеть рабочих буш-негров я не мог. Так я оказался на мосту Котика-бридж. Целый день с раннего утра мы ходили и ездили по джунглям с молодым инженером-стажером из Голландии. Разговаривали с рабочими, мастерами, механиками... Отличные знатоки джунглей, буш-негры незаменимы на этой работе. С переносной пилой они ходили но лесу, легко отыскивали нужные сорта деревьев, валили их, определяли качество, обрубали ветки, готовили мощные стволы к транспортировке. Производство было налажено по последнему слову техники. Точно по графику подходили мощные трайлеры, погрузчики, грузовики. Современными машинами тоже управляли буш-негры из тех самых экзотических деревушек. Только зарплата у них была не совсем современной. Большинство получает сто суринамских гульденов в месяц (около 50 рублей) — правда, как объяснил мне сопровождающий, они дополняются медицинским обслуживанием и страховкой на случай увечья...

В сущности, этот заработок не самый низкий в Суринаме, да и отрасль промышленности, которую контролирует «Бранзил», занимает в общем объеме производства страны всего три процента. Основные доходы крупные иностранные монополии получают от «красного золота» — бокситов.

Но прежде чем рассказать об этом — несколько слов о тех, кто составляет большинство населения страны. После отмены рабства и массового ухода африканцев с плантаций проблема рабочей силы стала для плантаторов чрезвычайно острой. В Китай, Индию, Индонезию направились вербовщики. Они сулили хорошие заработки и сытую жизнь в далекой стране. С бедняками подписывали контракты на пять лет и тысячами отправляли в Суринам. Сначала везли только индийцев, знавших секреты выращивания риса, потом, с 1890 года, чтобы сбить цену на рабочую силу, начали контрактовать яванцев. Индийцам в Суринаме все время напоминали, что яванцы обходятся дешевле, а яванцев настраивали против соседей-индийцев, возбуждая зависть к их «привилегированному» положению.

Изменилось ли что сегодня в этих отношениях? Студенты-индийцы из университета пригласили меня ознакомиться с «привилегированным положением» в одной из общин. Ехать пришлось недолго — небольшие участки земли, принадлежащие индийцам, начинаются минутах в двадцати езды от Парамарибо. Домики жителей — рахитичные строения из досок, похожие на обветшалые сараи под соломенными крышами, — жались к дороге с унылым однообразием. У одного из них мы и остановились. Наше приближение к весьма условному ограждению из проволоки было встречено неслыханно громким лаем двух тощих собак. Хозяева, однако, не появились. Мои спутники, не смущаясь этим обстоятельством, прошли в калитку к дому. Большие щели меж досками, отсутствие ставен в окнах и замка на открытой, криво висящей двери откровенно говорили о том, что хозяева не боятся быть обворованными. Один из студентов постучал по подпорке навеса. Из темноты дома вышел мальчик лет девяти. Индийские дети удивительно красивы, а этот мальчишка показался мне просто принцем из мультфильма — так неправдоподобно велики были его глаза с пушистыми ресницами, так ослепительно сияла улыбка среди этого уныния нищеты. Студент объяснился с мальчиком, и тот грациозным жестом пригласил нас следовать за собой — так, будто мы должны идти по дорогому ковру, а не по грязи. Спутники мои остановились, сняли ботинки, засучили брюки и пошли следом. За домом находился небольшой участок земли, залитый водой. Хозяев мы застали за посадкой риса. Не прекращая работы, стоя но колено в воде, они опускали маленькие зеленые кустики рассады в воду и говорили с нами, изредка поднимая голову и одаривая улыбками.

В домике под соломенной крышей обитали отец, мать, двое стариков и шестеро детей. Крохотный клочок земли за домом — арендованный участок. Он, конечно, не может обеспечить семью полностью, но и с голоду не дает умереть. А вот если бы еще отец получил работу, то совсем было бы хорошо. Пока что, однако, работы постоянной нет, и приходится — вот уж который год — делать что попадется. На разговор к заборчику участка подошла соседка — старая яванка с козьей ножкой в скрюченных пальцах. Я спросил, сажает ли рис она. Ответ был краток: нет денег нанять трактор, чтобы расчистить болото, а у самой не хватит сил.

Я уже знал, что индийцы и яванцы живут довольно дружно. Через сто лет совместной жизни очаг национальной розни переместился на вражду между крестьянами — выходцами из Азии и бывшими африканцами — теперь в основном рабочим классом и служащими.

В разговор вступила жена хозяина. Она выпрямилась и спросила, правда ли, что я из России.

— Из Советского Союза, — отвечаю я.

Хозяева переглядываются и улыбаются.

— Россия — Друг Индии, — говорит женщина. И они снова улыбаются. В этой глуши такая осведомленность удивляет. Но это только сначала: ведь многие семьи переписываются с родственниками на далекой родине и из писем узнают больше, чем из местных газет.

— Скажите, почему вы сажаете на своем участке именно рис?

— Он очень дорог на рынке, и купить его мы не можем, а это основная еда, — отвечает хозяин. Жена его уже снова согнулась над посадками.

— Сколько вам нужно зарабатывать, чтобы нормально жить?— спрашиваю я.

— Гульденов сто двадцать, — без раздумья отвечает хозяин.

Сто двадцать на десять человек? Вспоминаю, что служащий гостиницы в Парамарибо, холостой парень, говорил мне, что меньше чем на триста гульденов в месяц он жить не смог бы. Но у каждого свой предел мечтаний. И неудивительно, что у индийца-рисовода этот предел невысок. Среди крестьян много таких, как он, скрытых безработных, которые числятся арендаторами клочка земли. Когда-то они были основными поставщиками риса на рынок Суринама и на экспорт. Но постепенно высокомеханизированное хозяйство монополии СМЛ (Нидерландский фонд современной агрикультуры) вытеснило их продукцию с рынка и оставило крестьян без работы. СМЛ и до сих пор контролирует около 80 процентов суринамского экспорта риса и располагает самыми современными способами и технологией рисоводства. Всему этому должны были — во всяком случае, так провозглашалось — обучаться крестьяне. И обучались — 6 человек в год. Да, шесть из 20 тысяч крестьян, занятых в рисоводстве.

— Извините, что я не зову вас в дом, но скоро стемнеет, а мы должны закончить работу. Да и для вас, наверное, это слишком бедный дом, — говорит хозяин.

— Кто знает, чем измерить богатство человека? Ваш дом мне кажется очень богатым — ведь у вас такие красивые дети, и их шестеро.

Красное золото Суринама

Как только высокий креол с пышной прической и внушительной бородой принял меня в отделе внешних сношений компании «Суралко», я понял, что ни серьезного разговора, ни тем более посещения рудников не будет. Бывает так: хозяин радушен, изо всех сил старается показать свое расположение и желание помочь, а тем не менее чувствуется, что все наоборот...

Креол вручил мне множество рекламных проспектов «компании, внимательно выслушал и даже записал просьбы. Потом несколько раз приходил ко мне в гостиницу, рассказывал о продвижении запросов по административным инстанциям, а я все больше убеждался в пустоте разговоров.

Последняя встреча была и вовсе смешной.

— Вы знаете, — грустно сказал он, — руководство компании считает посещение вами рудников нецелесообразным. Производственные секреты, вы понимаете... Они, правда, предложили посетить нашу электростанцию в горах, но, раз вам все равно не разрешат зайти внутрь, я воспользовался вашим именем и отказался. Вы не в обиде?

О каких это производственных секретах идет речь?! Вскрышные разработки бокситов видны с дороги. Самосвалы и экскаваторы работают везде одинаково. А о роли алюминиевых компаний в жизни страны я знал и без бородатого креола.

Бокситы нашли в Суринаме в 1915 году. Долгое время их держали под спудом как стратегический запас, и лишь в годы второй мировой войны месторождения стали разрабатываться — им суждено было сыграть важную роль: ценнейшее сырье вывозили в США, где из него производили высококачественный алюминий. В настоящее время добыча сосредоточена в руках двух компаний: «Суринам алюминиум», или «Суралко», дочернего предприятия одной из крупнейших монополий Соединенных Штатов «Алкоа» («Алюминиум компани оф Америка»), и «Биллитон», в которой преобладает голландский капитал (эта фирма входит в группу «Ройял Датч-Шелл»).

Бокситы Суринама приносят монополиям баснословные прибыли. Равходы на добычу минимальные — сырье залегает практически на поверхности. Мощные экскаваторы попросту снимают верхний слой почвы и ссыпают в стотонные грузовики. Содержание алюминия в руде — среди самых высоких в мире: каждые четыре тонны бокситов дают тонну металла. По объему добычи «красного золота» маленький Суринам занимает третье место в капиталистическом мире после Ямайки и Австралии. Считают, что международный алюминиевый спрут «Алкоа» именно отсюда получает треть сырья.

За несколько десятков лет хозяйничания эти монополии фактически сумели превратить суринамскую экономику в свой придаток. Их продукция составляет около " 90 процентов экспорта страны. Только «Суралко» в 1974 году получила 1,3 миллиарда долларов дохода, в то время как казне достались жалкие 50 миллионов в виде смехотворно низких налогов.

Нет, не случайно в Суринаме стали задумываться, не поможет ли решению острых социальных проблем его полумиллионного населения более справедливая политика распределения доходов. Самым очевидным препятствием на пути такой политики было колониальное положение страны. Было — потому что 25 ноября 1975 года Суринам добился независимости.

Парамарибо с его быстрым темпом жизни современного города, потоком машин, велосипедов, мотоциклов, многолюдными улицами центра, зданиями банков постепенно сгладил впечатления от кратковременного посещения джунглей. Начинало казаться, что все виденное там — просто незначительная экзотическая деталь. Ведь в самом деле индейцев в Суринаме всего несколько тысяч, а буш-негры составляют только 10 процентов населения...

Но «лесные негры» напомнили о себе неожиданно...

«Идти вперед и не оборачиваться...»

Мы шли с Роем, председателем кружка учеников средней школы по изучению истории Суринама, по улице Грааве-страат. Рой рассказывал о забастовке рабочих, которая стала как бы последним шагом на пути к независимости.

Она родилась стихийно, без достаточной подготовки. Работники таможни потребовали задержанную властями зарплату. Все могло обойтись мирно, но внезапно суд объявил забастовку незаконной, и страсти разгорелись. Таможенников, грузчиков поддержали служащие, к ним присоединились рабочие рудников. Решили направить делегацию к губернатору. Когда манифестантов с прошением отделяло от губернаторского дворца пять-шесть кварталов, появилась вооруженная полиция. «Спокойно, спокойно, — раздавались голоса. — Все равно ничего не добьемся, нужно расходиться». Здесь-то и вмешался Абайса, президент профсоюза буш-негров. Он сказал, что его делегация пройдет дальше. Это, конечно, наивно, но буш-негры непоколебимо верят в духов и считают, что заговоренному человеку пули не страшны. Абайсу убили здесь же, на глазах у демонстрантов. Рой показал мне это место. В память о гибели Абайсы кто-то постоянно поливает мостовую красной краской. «Пуля убила его потому, считают негры, что он обернулся, — продолжал Рой. — Оборачиваться заговоренному нельзя». Они так и шли, не оборачиваясь, и полиция расступилась, пораженная этим удивительным геройством...

Забастовку все-таки подавили. Начались аресты организаторов, запугивания... Однако вскоре предстояли выборы, и это народное выступление повлияло на их исход. Бастовали в основном креолы, а крестьяне-индийцы, поверив призывам своих лидеров, воздержались от участия в волнениях. Консервативная партия индийцев, которая находилась у власти последние четыре года, потерпела поражение. Ей на смену пришла такая же консервативная партия креолов; победу обеспечила забастовка и лишь отчасти — необычное обещание: независимость. С лозунгом добиться независимости в самое ближайшее время выступили, правда, не лидеры консервативной партии креолов, а новые, впервые вошедшие в правительство лидеры Национальной республиканской партии, имеющей широкие связи с рабочим движением. Консерваторы вынуждены были объединиться с ними в период предвыборной кампании, а после победы предоставили им несколько министерских портфелей.

С кем бы мне ни приходилось встречаться в Парамарибо, когда речь заходила о независимости, наиболее активным борцом за нее называли министра экономики господина Брума. К нему я и направился.

Энергичный, лет сорока, министр говорил сжато. Проблемы страны он знал хорошо и постоянно подчеркивал, что решение их возможно только после достижения Суринамом статуса независимого государства.

— У Суринама типично колониальная экономика. Почти все, что производится, идет на экспорт. Это сырье. Готовые изделия ввозятся. Не составляют исключения и продукты питания. Приходится импортировать даже растительное масло, консервированные продукты, незаменимые в такой жаркой стране, как наша. Положение рабочего класса и средних слоев населения тяжелое. Безработные составляют примерно четвертую часть всех жителей.

В стране есть железная руда, нефть, — продолжал он. — Необходимо заняться созданием энергетической базы. Перед страной задача: кроме сахара, бананов, кофе, хлопка, наладить производство продуктов питания для населения, выращивать бобы, картофель, сою. О народе Суринама по-настоящему может позаботиться только национальное правительство в условиях независимости. А это означает, помимо прочего, расширение торговых связей, ликвидацию зависимости от Голландии и в экономическом плане тоже.

В стране и даже в самом правительстве далеко не все разделяли точку зрения господина Брума. Находились люди, которые утверждали, что свобода преждевременна. Большинство, однако, считало: политическую независимость следует рассматривать лишь как первый этап борьбы.

Дискуссии продолжались несколько месяцев, и сами суринамцы подвели им черту. Учитывая настроения народа, депутаты парламента единодушно одобрили новую конституцию независимой страны.

Правительство начало проводить в жизнь меры, направленные на решение самых острых проблем. Вдвое повышен налог на экспорт бокситов иностранными монополиями, разработаны планы развития западных районов страны, создания ряда мелких предприятий, которые должны производить товары для нужд населения, увеличились расходы на образование, здравоохранение и социальные нужды.

О том, как праздновали в Суринаме день независимости, я узнал из газет. Приехали гости из многих стран мира. Город был украшен для праздника. Торжественный прием делегатов, в том числе и представителей Советского Союза, ознаменовал начало новой истории страны. Я читал об этом и вспоминал наши долгие дискуссии с Tea Дулайт, известной деятельницей культуры Суринама. «Сможем ли мы стать нацией? — с тревогой спрашивала она. — Что дадим мы, маленькая страна, огромному миру? Да и примет ли нас этот мир?»

Мир принял бывшую голландскую колонию, но проблемы ее не решить разом.

Владимир Весенский

Парамарибо — Москва

 

Ростовская финифть

Еловый лес с черными лужами, речушки с весенней пеною, холмистые дали с одинокими церквушками, зеленые озими, сиреневые яровые поля. Ростовская земля... Не ее ли тонкие, тихие краски, не сказочные ли силуэты древнерусских кремлевских стен, башен и звонниц Ростова Великого, недавние ли художественные традиции, бытовавшие здесь, помогают сегодня возрождать старинное искусство русской финифти? Искусство финифти, или эмали («фингитис» по-гречески означает светлый блестящий камень), много старше самого Ростова; оно известно на территории Руси с III века нашей эры. Но татаро-монгольское иго на двести с лишним лет почти вычеркнуло его из памяти народа, и оно начало оживать только в XV веке.

Городом финифти стал Сольвычегодск, крупный торговый центр того времени (до Петра I торговля с западными странами шла по Северной Двине). Город был известен так называемыми усольскими эмалями, которые украшали блюда, чаши, ларцы, церковную утварь.

Процесс рождения финифти непрост. Сначала приготовляют стекловидную минеральную массу — эмаль, в состав которой входят окись свинца, бура, сода и щелочь. Примеси придают ей прочность и блеск. Медные пластинки, покрытые истолченной в порошок белой эмалью, подсушивают, а потом обжигают при температуре 800—900 градусов. При этом эмаль сплавляется ровным слоем, покрывая поверхность пластинки. Пластинки вновь посыпают порошком, и опять они идут в обжиг, пока не станут блестящими, молочно-белыми. Потом их расписывают красками и снова обжигают: сколько росписей, столько и обжигов. В результате получаются изображения ясных, светлых, радостных тонов; финифть как будто светится изнутри и никогда не тускнеет.

В XVIII веке искусство финифти пустило корни в Петербурге; развитие промысла пошло здесь иным путем — живописным. В частности, краску стали наносить пунктиром, легким прикосновением беличьей или колонковой кисточки, что позволяло передавать тончайшие оттенки и светотени. Появились изящнейшие миниатюры, в основном портреты. Дело было поставлено на широкую ногу, при Академии художеств был даже создан «живописный на финифти миниатюрный класс». Появились и большие мастера этого дела; сам М. В. Ломоносов занимался изготовлением эмалевых красок.

Ну а в следующем столетии городом русской финифти стал Ростов Великий. Здесь мастера в основном специализировались на изготовлении иконок и образков. Дело росло, ширилось и, достигнув своей вершины, пошло на спад. Это закономерно: там, где начинается поток, кончается искусство. Ростовские художники писали по 500 и даже 800 образков в день, зарабатывая 60 копеек. Из них десять уходило на эмаль и уголь для обжига, а еще две — на краски. Чистый дневной заработок составлял 48 копеек. О каком же искусстве могла идти речь?!

Но здесь работали и замечательные мастера. В сюжетах, в рисунке, в колорите всегда проявлялась их индивидуальность. Художники шли от русских икон, фресок, книжных миниатюр, ростовской архитектуры, и, думается, их традиции не исчезли бесследно.

После революции ростовские мастера перестали делать образки: они стали не нужны. Появляются экзотические виды Крыма и Кавказа, копии с картин известных художников, но все это, естественно, не привилось. Тогда остановились на изготовлении ювелирных изделий, используя для оформления финифти филигрань, или скань, как она издавна называлась. Дело стало потихоньку налаживаться, и в 1956 году родилась артель, которая позже переросла в фабрику «Ростовская финифть».

Прежде чем посетить фабрику, я зашел в музей. По соседству со старинными образцами разместилась экспозиция современных финифтей. Миниатюры на русские былинные и исторические темы — работы яркие, сочные, веселые... Вот из раскрытого оконца с филигранными ставнями глядит красавица с длинной косой и кокошником на голове; вот сидят на скамеечке девушка и парень с балалайкой, а вот и пастушок с дудочкой. Невольно сравниваю со старинной финифтью, что развешана по стенам: нет, не уступают ей.

Спрашиваю у заместителя директора музея по науке Кривоносова:

— Владимир Тимофеевич, чьи это вещи?

— Наша молодежь. — И Кривоносов называет фамилии мастеров: — Это Саша Хаунов, это работа Лены Котовой, это Саша Алексеев, его сразу узнаешь... Ну а это вещи Куландина. Николая Александровича Куландина...

Куландинские миниатюры отличались чистотой цвета и тончайшими красочными переходами. В триптихе «Ростовские звоны» в центральной миниатюре лихой бородатый звонарь ударяет во все колокола. Слева изображено русское воинство, скачущее из города навстречу врагу, справа — народное гулянье, медвежья потеха, пляски, Петрушка в райке. Три миниатюры связаны в одно целое, и это целое — Ростов, Россия...

С Куландиным я встретился на фабрике. Темно-русый чуб, свисающий на лоб, непередаваемый ростовский говор. Одет скромно. Он оказался не очень-то разговорчивым, все больше молчал и смущенно улыбался.

— Я видел в музее ваши работы, Николай Александрович, и они мне понравились.

— Да чего там... Работаем и работаем.

Я пробыл возле мастера почти целый день и видел, как рождается финифть. Куландин повторял одну из своих работ. Не было пока ни оконца, ни ставенок; перед ним на столе лежала небольшая пластинка с не закрашенной еще белой эмалью. Русская красавица в голубом платье появлялась у меня на глазах. Осторожно, смотря через большую лупу, Куландин прорисовывал тончайшей кисточкой ее улыбку.

Меня восхитила яркость красок.

— Какая там яркость! — возразил Куландин. — Раньше краски были много богаче. Тогда каждый мастер для себя краски готовил. Чего-то добавляли, а чего — мы уже не знаем. Вот ищем, пробуем. Видите, красная краска, — показал он на оригинал, — она в тонком слое прогорает, становится серой, приходится ее класть больше...

Еще одна сложность финифти. Оказывается, одного живописного искусства недостаточно. Когда пишут акварелью, пастелью или маслом, цвет остается таким, каким положил его Художник. А при обжиге краски меняют оттенки, причем каждая из них ведет себя по-своему. Новая эмаль, краска или масло — значит, ищи, пробуй заново.

Николай Александрович положил финифть на тонкую железную дощечку и пошел к муфелю. Печь для обжига — муфель — напоминает снаружи холодильник. Мастер взял железную дощечку большими щипцами, вложил в печь и закрыл дверцу. Потекли минуты ожидания...

Я стал расспрашивать Куландина о его жизни, чувствуя, что не помешаю этим мастеру, — время, сколько продолжаться обжигу, художник чувствовал нутром.

— Не хочется и вспоминать свое прошлое, — сказал Николай Александрович. — Но так было. Так было, и ничего не сделаешь. Во время войны одиннадцатилетним мальчишкой остался сиротой... Умирал уже с голоду, как выжил, не знаю. Спал на голом полу в холодной избе...

Добрые люди устроили в ремесленное училище. Стал слесарем. Работал на целине в Казахстане.

— Рисовали?

— Рисовал все время... акварельными детскими красками.

— А где учились?

— Да, считай, здесь и учился, на фабрике. У наших старых мастеров. Например, у Ивана Ивановича Солдатова. Смотрел, как он работает, и учился.

Николай Александрович встал, открыл дверцу муфеля. Печь внутри была светло-красной, такой же цвет набрала и железная дощечка, на которой лежало куландинское изделие. Вытянув щипцами дощечку, художник внимательно осмотрел финифть и вернул на полминуты в печь. Потом положил работу на железный стол возле муфеля. Узнать финифть было довольно трудно: слегка выступающие медные края пластинки стали оранжевыми, красные ставенки — черными, голубое платье красавицы — темно-синим. Постепенно остывая, изделие принимало свою настоящую расцветку. Положенная краска не растекалась, а углубилась в эмалевую основу, впаялась в нее. Переходы от одного цвета к другому получились плавными и нежными.

Остывшую эмалевую пластиночку Николай Александрович перенес на свой рабочий стол, долго смотрел на нее, потом все той же тонкой кисточкой стал наносить едва заметные штрихи, завершая эту красочную, жизнерадостную миниатюру. Выполнив прорисовку, художник снова направился к муфелю...

В этот же день я познакомился с другим художником — Сашей Алексеевым. Мы говорили с ним о необходимости изучать народное искусство, резьбу по дереву, росписи, фрески, чтобы делать такие вещи, с которыми бы человеку было радостно общаться каждый день. Но о своей работе Саша упорно молчал. Он оборудовал на крыше фабрики каморку, построил там печь и над чем-то колдует все дни. Попасть туда невозможно. Может быть, я ошибаюсь, но кажется, он создает какое-то монументальное произведение из финифти. На эту мысль меня навела увиденная на миг стена, разбитая на квадраты. По технологии производства финифти Саша на фабрике первый человек. Он сам создает эмали, все о них знает, и без его совета не обходится ни одно новое дело.

— За последние годы мы многого добились, — говорил Алексеев. — Но вот школы у нас разные: кто по-федоскински работает, кто по-жостовски, а кто к Палеху склоняется. Надо нам свою школу создавать...

Лида Матакова, молодая художница, предлагала вернуться к старой манере письма:

— Финифть — старинное русское искусство, и оно должно остаться старинным!

— Знаете, что бы я охотно купил? — продолжил я разговор. — Копии финифтяных портретов-миниатюр XVIII—XIX веков. Портрет Натальи Гончаровой, декабриста Муравьева-Апостола, Александрины Муравьевой, отправившейся за своим мужем-декабристом в Сибирь; портрет княгини Дашковой, первого президента Российской академии. Можно сделать большую серию портретов героев Отечественной войны 1812 года. Всю галерею Эрмитажа. Серия породит коллекционерскую страсть. Если копии будут хорошими, если от подлинника их отличит только специалист, им цены не будет...

О том, какой быть современной финифти, я услышал много разных мнений. Кое-кто видит ее будущее в расширении поточного производства, хранитель фондов Ростовского музея Вера Ивановна Исаева — в повышении мастерства художников, Владимир Тимофеевич Кривоносов — в традиционных русских сюжетах и орнаментации, директор фабрики «Ростовская финифть» Рудольф Николаевич Беляков считает, что если уж обращаться к истории, то к новейшей, к Отечественной войне и к гражданской... А художники тем временем ищут, экспериментируют. И не может быть никаких сомнений в том, что они найдут дорогу к восстановлению прежней славы русской финифти. Первые шаги к этому уже сделаны.

Александр Кузнецов, наш спец. корр.

 

Прекрасная, но уязвимая

Чем занят сейчас Географ? Уточним вопрос. Образ географа прошлого в нашем сознании — это подвижник, который знал дальние края как свой письменный стол и, рискуя подчас жизнью, создал бесценную опись нашей планеты, ее морей, потаенных троп, чистых рек, многошумных лесов.

Та эпоха невозвратима.

Чем же заняты географы теперь, в эпоху новой, конструктивной, по выражению академика И. П. Герасимова, географии?

Предваряя XXIII Международный географический конгресс, состоявшийся в Москве в прошлом году, прошел один из его симпозиумов, темой которого было «Человек и среда». О чем же думали и спорили современные географы, лишь на этом участке своей науки?

I

Географ без карты что всадник без лошади; начнем с карты и мы. Расстелем ее. Перед нами Волга, по которой плывет теплоход с советскими и зарубежными участниками симпозиума. Но разве это та Волга, какой она была еще четверть века назад? Теперешняя Волга — это цепь проточных озер, плавно переходящих друг в друга искусственных морей, по берегам которых дует взаправдашний бриз. Право же, никакие землетрясения, никакие геологические подвижки за тысячи лет не смогли бы так изменить облик Поволжья, как это сделали мы при жизни лишь одного поколения!

А на палубе теплохода географы меж тем развешивают карты нашей Земли, какой она может стать, если осуществятся целенаправленные, научно обоснованные глобальные проекты.

Давайте на минуту представим себя инженерами, которым согласно решениям XXV съезда КПСС предложено обдумать варианты переброски многих кубо-километров воды сразу через десяток-другой географических параллелей. Казалось бы, единственно возможен такой вариант. Все крупные реки от Северной Двины до Оби или даже от Онеги до Енисея мы подопрем в верховьях плотинами, разольем морями, чтобы оттуда кратчайшим путем, низинами, отвести воду к Волге, Аралу и дальше.

Масштаб головокружительный! Однако в Каракумах уже создана искусственная река длиной почти в тысячу километров. А в бассейне Волги построено более двухсот (двухсот! — я не оговорился) водохранилищ. Так что проект смелый, с размахом, но реалистичный. А что вы скажете о таком варианте? Поток сибирской воды движется от устья Оби к верховьям Камы. Затем — по Волге, и где-то от Куйбышева и Саратова — каналом подается х Аральскому морю. И дальше, дальше — чуть не к подножию Копет-Дага!

Но ведь на этой диковинной трассе вода должна пройти, проломить Уральский хребет!.. Неужели забыты азы проектирования? Ведь необходимо сообразовываться с рельефом, избирать по возможности кратчайшие расстояния, экономить затраты. Как мог прийти в голову такой фантазерский вариант?

Но это не фантазия. Это лишь один из вариантов переброски рек к югу, о котором на симпозиуме было сказано в совместном докладе И. П. Герасимова и А. И. Гиндина, крупного нашего географа и крупного, гидростроителя. (А всего сейчас продумывается пять основных вариантов переброски северной воды на юг. И подход к ним самый реалистический.) Да, конечно, Уральский хребет — препятствие. Разумеется, прямой путь короче обходного. И дешевле. Все так. Но посмотрите, что здесь выгадывается. Если брать воду не из верховьев, а из устья Оби, не надо затапливать огромные земельные пространства. Мало того, в качестве резервуара пресной воды можно использовать Обскую губу, перегородив ее плотиной.

Сменим карту. Американский проект НАВАПА, по которому было предложено перегородить плотинами верховья всех крупных рек Аляски и Канады — Юкона, Маккензи — всех. Прямо через Скалистые горы отвести воду на юг — до Мексики. Попутно подать ее в Великие озера...

Объем ежегодных перебросок по этому, кстати, раскритикованному в США и Канаде проекту, — 308 кубических километров воды (свыше трети всего стока рек северного бассейна Аляски и Канады). Максимальная высота подъема воды при транспортировке — 1500 метров. Срок осуществления — 20—30 лет. Стоимость 100 миллиардов долларов! Послать людей на Луну стоило вчетверо дешевле.

Дорого? И это тоже. Но годовой военный бюджет США превышает эту цифру! Так что такое «дорого» для нашего времени?

II

Доклад индийского ученого Б. Сукхвала, который работает в США, назывался: «Экологическое опустошение среды в Южном Вьетнаме в результате войны». Вот выдержки из этого доклада.

— Экологическое разрушение, как побочный продукт индустриального развития, свойственно современному обществу. Однако экологическое опустошение, как осмысленная политика, не имеет прецедента... Стратегией войны во Вьетнаме было преднамеренное разрушение экосистемы путем истребления живой природы... Образование многочисленных воронок и рытвин в результате бомбардировок и использования бульдозеров, уничтожение обширных районов лесов химическими дефолиантами, разрушение хорошо развитой ирригационной системы военной техникой создали угрозу существованию человеческого общества... Сколько времени потребуется Вьетнаму, чтобы оправиться, можно только предполагать. Может быть, несколько лет, может быть, десятилетий, а возможно, это не случится никогда.

А ведь на это уничтожение земли пошла лишь часть — ив общем-то не самая значительная — военного бюджета США! С точки зрения бесстрастной банковской статистики это недорого. А для земли?

На симпозиум был представлен доклад алжирского ученого Д. Сари. Вот вкратце его содержание. Сахара медленно наступает на север. Все заметней нарушения экосистемы к югу от Атласских гор, и многие изменения приобретают уже необратимый характер. Алжир принял решение поставить пустыне заслон. Его протяженность — от границы с Тунисом и до границы с Марокко. Более чем тысячекилометровая полоса леса при ширине в двадцать километров. Три миллиона гектаров посадок. Представьте себе пустыню размером с Голландию или Бельгию, которую надо покрыть лесами, — таков масштаб проекта. К его осуществлению Алжир приступил в 1974 году, пока на отдельных экспериментальных участках. Трудно сказать, сколько денег США пошло на разрушение экосистемы Южного Вьетнама — может быть, больше, может быть, меньше, чем надо Алжиру, чтобы возродить часть Сахары...

Таков нынче масштаб практических «свершений» и научных замыслов по переделке природы земного шара.

III

Азовское море — уникальное. Трудно найти другой водоем, в котором так бурно кипела бы жизнь. Но за последние двадцать с небольшим лет уловы ценных рыб упали в нем с 90 до 20 тысяч тонн. Причина известна: Азовское море — опресняемый реками бассейн. На этом зиждется его биологическая уникальность. Но реки дают морю все меньше воды. Поэтому все сильней в нем черноморская струя. Любящие опресненную воду рыбы, которые еще недавно вольготно могли разгуливать по всему морю, теперь оттеснены к самому устью Дона. И ареал их обитания сокращается.

Куда же делась пресная вода?

Мы привыкли к большим цифрам. Профессор С. Л. Вендров упомянул в своем докладе об использовании ресурсов Волги — ее водами сейчас орошено более полумиллиона гектаров. Это, между прочим, примерно шестая часть такой страны, как Бельгия... А большие города по Дону и Волге, а гигантские заводы, для которых нужны целые реки? Участников симпозиума возили на экскурсию в задонские степи. Картина поразительная! Там, где лет пятнадцать-двадцать назад была выжженная земля, теперь от горизонта до горизонта расстилались сады, поля и плантации. В каналах посверкивала вода. Исполинскими сереброкрылыми жуками ползли дождевальные машины. Десяток километров дороги, еще десяток — пейзаж не менялся. Вот на что пошла донская вода!

Биологи и географы знают, как восстановить былую славу Азовского моря. Надо перегородить плотиной Керченский пролив, чтобы регулировать приток соленой черноморской струи; надо подавать из Дона необходимую для рыбы долю речного стока. И тогда на карте мира Азовское море снова засверкает алмазом.

Построить плотину можно, в этом сомнений нет. Сделать целое море подконтрольным, управляемым, точно сельский пруд, тоже возможно. Но расчеты неумолимо свидетельствуют, что где-то до середины 80-х годов Дон еще может как надо питать Азовское море. А потом воду для его рыб придется занимать у Волги — «всего» каких-нибудь пять-шесть кубических километров...

Однако у Волги свои потребители. В их числе Каспий, который на глазах мелеет. Еще хуже положение Аральского моря. Его питают Амударья и Сырдарья. Но развитие хозяйства Среднеазиатских республик требует все больше и больше воды Амударьи и Сырдарьи. И географы выдают теоретические прогнозы — что будет, если исчерпаются все водные ресурсы Средней Азии.

Время есть, но его немного. Еще лет десять, ну пятнадцать можно продумывать, изучать, сравнивать варианты, как, чем и за счет чего утолить растущую жажду всего юга нашей страны. А потом... А потом надо будет уже действовать, откуда-то доставать пресную воду.

Но здесь еще один аспект.

Техник может относиться к рекам как к естественным водопроводам: там надо закоротить, здесь нарастить, тут добавить — и система будет отлично функционировать, ибо ее рассчитали знающие свое дело инженеры.

Но для Географа реки не просто водопроводные трубы, а территория страны не дом, в котором эти трубы надо уложить по-новому. Ибо вода, перефразируем Гёте, «сок совсем особого рода». Тут хирургия природы, скальпель касаются сокровенных артерий и вен! Дело гидротехников проектировать и строить. Дело Географа — предсказывать, какая она будет, наша планета, если строить так-то и так-то.

Вот какова она — эпоха конструктивной географии... И географы исследуют, оценивают, прогнозируют. Вот что прозвучало, например, в докладе профессора Т. В. Звонковой. Переброска свыше половины годового стока северных рек скорее всего понизит температуру почвы в северных районах страны на градус-полтора; не исключено, что в Средней Азии увлажнение грунта увеличит опасность землетрясений; возможен общий сдвиг климатических зон на 100—150 километров к югу. Опасно брать большие объемы северных вод! Четверть стока, меньше четверти — это, в первом приближении, еще допустимо. И все равно надо исследовать и исследовать — слишком много пока неясного.

Не успела Татьяна Васильевна закончить доклад, как подал голос канадский географ.

— По некоторым нашим предварительным исследованиям большой объем перебросок воды с севера на юг может, остудив Арктику, неблагоприятно отозваться на Канаде. Думают ли об этом наши советские коллеги?

— Не только думаем, мы изучаем этот вопрос. Мы и с этих позиций ищем наилучший вариант...

Снилась ли такая дискуссия Географу недавнего прошлого?

Мало пресной воды на земном шаре! И вот уже не в фантастическом романе, не на космическом корабле встает вопрос о замкнутом цикле водопотребления, даже об использовании для питья очищенных стоков. Такую воду уже пьют жители африканского города Виндхука. Там понятно, там пустыня. Но американские ученые Д. Бауман и Д. Дворкин докладывали о том, что и в некоторых небольших городах США поставлен такой же опыт. Тысячи людей в виде опыта пьют то, что было слито в умывальники, прошло через заводы и было восстановлено, возвращено человеку, словно пассажиру космического корабля...

IV

Что может быть, увы, естественней стихийных бедствий? Четверть миллиона жертв ежегодно по...всей планете! Но, между прочим, примерно столько же людей гибнет сейчас в автомобильных катастрофах... Какая стихия виновата в этом? Да и с самими стихийными бедствиями все не так просто. «Деятельность человека, поспешная необдуманная погоня за экономическими достижениями может развязать стихийные бедствия, — примерно такую мысль высказал американский географ профессор Р. Кейтс. — Любой крупный проект, предпринятый без достаточного географического обоснования, без тщательного изучения экологических условий данной местности, способен обернуться против человека».

Японский ученый профессор К. Мицуи, конечно, не заглядывал в рабочие записи своего заокеанского коллеги. Но вот какие факты он привел в своем докладе. Последние двадцать лет неподалеку от Токио стала быстро застраиваться, индустриализироваться долина реки Нака. Во главу угла при этом были поставлены интересы экономики. Результат: из-за чрезмерной откачки грунтовых вод поверхность земли на площади 505 квадратных километров опускается сейчас местами со скоростью более метра в год! Само собой, резко ухудшилось качество воды и, стало быть, качество жизни. Опускание почвы нарушило гидрологический режим, в южной части долины воды начали застаиваться, что при паводке оборачивается наводнениями. «Хотелось бы назвать этот вид паводковых разрушений городским, — сказал К. Мицуи. — Он внес большие изменения в историю наводнений в Японии».

Из Японии перенесемся в Мексику. Столица страны город Мехико, точнее Большое Мехико, занимает сейчас территорию площадью свыше 750 квадратных километров. Любой экономист знает о выгодах концентрации производства. В условиях рыночного хозяйства эта выгода вызывает лавинный сдвиг. Большое Мехико дает едва ли не половину всей национальной промышленной продукции. В 1970 году там жило 8,7 миллиона человек. В 1975-м — 10,6 миллиона.

Интересы экономики, точнее максимальной прибыли, соблюдены. А социальные, экологические? Мексиканский ученый профессор А. Бассолс-Батала охарактеризовал положение так. В атмосфере города ежедневно рассеивается 4600 тонн ядовитых веществ. Быстро растет число аллергических заболеваний — от них страдает уже каждый шестой житель Мехико. Растет заболеваемость раком, множатся наследственные болезни. Правительство обеспокоено, оно принимает меры. Но, по прогнозам, интенсивный рост города будет продолжаться: к 1980 году его население увеличится до 13, а то и до. 15 миллионов человек. Мексиканский ученый А. Апарисио заявил в этой связи, что остановить чрезмерный рост городов могут только «радикальные изменения в социально-экономической структуре страны».

Экономические, социальные, экологические начала соединены друг с другом неразрывной цепью и находятся в сложной, зачастую противоречивой взаимосвязи.

Нет, современный Географ — это не отрешенный от окружающих его социальных условий описатель земли.

V

Некоторые ученые, когда теплоход с участниками симпозиума начал свое плавание по Дону и Волге, не хотели верить тому, что в этих реках можно купаться.

— Послушайте, — возражали наши ученые, — там и здесь вы видите весьма симпатичные благоустроенные пляжи. Неужели вы думаете, что их оборудовали специально к вашему приезду?

— А вы хотите сказать, что Дон и Волга никак не страдают от загрязнений? — следовал ответ.

— Этого мы никогда не утверждали и утверждать не собираемся. Но, например, благодаря принятым с 1972 года мерам рост загрязнения как самой Волги, так и ее притоков уменьшился, а кое-где вода и вовсе стала чище, чем была. У нас запланированы остановки: давайте вместе искупаемся и проверим — поставим, так сказать, эксперимент на себе...

Все равно верили с трудом — в некоторых странах Европы и Америки люди давно уже избегают купаться в реках.

Но до чего же дело дошло — мы обсуждаем, можно или нет окунуться в речную воду! Что тут добавить? Многое можно добавить. Например, есть такой ядохимикат -- диэлдрин. Теперь он запрещен, ибо выяснилось, что он опасен для человека. Но в природе он еще не исчез, еще циркулирует, и четверо из десяти шведских детей получают его с молоком матери в концентрациях, которые вдвое превосходят допустимые медицинские нормы. Но шведам еще повезло: английские и американские младенцы получают диэлдрина впятеро больше.

Как, и к этому тоже причастны географы? Но это же все чисто экологические проблемы?

Проблема взаимоотношения человека со средой обитания обострилась внезапно. Конечно, в ее изучение тотчас включились и биологи, и медики, и химики, и физики. Но именно география оказалась наиболее подготовленной, чтобы принять на себя тяжесть проблемы. Хотя бы потому, что эта наука комплексная по самой своей сути. Собственно, чем всегда занималась география? Изучением среды человеческого обитания. Изучением как с точки зрения природных условий, так и с позиций потребностей экономики.

Раньше — на описательном уровне. На уровне углубленного раскрытия взаимосвязей природы и общества — теперь, когда прозвучала экологическая тревога. Географам даже не очень пришлось перестраиваться, когда обеспокоенное человечество воззвало к науке. Новая проблема была им близка и понятна.

Но как сложна и грандиозна эта проблема! Что происходит? Кто виноват? Что делать?

Есть разные уровни подхода, различные повороты исследовательской мысли и оценки. Но...

Сопоставим экологическое варварство, осуществленное на земле Южного Вьетнама, и проекты по переброске рек или «укрощения» Сахары. Все они — продукты человеческого ума, просчитанные на компьютерах, логически выверенные, теоретически осмысленные и оцененные. Но судите сами, почему и когда человек разумен и человечен в своих действиях, а когда нет...

VI

...Корабль с участниками симпозиума плыл по одной из рек нашей не столь уж большой и такой уязвимой планеты. До поздней ночи не стихали на нем голоса географов разных стран мира. Спорили о том, как лучше раскинуть по всему земному шару сеть биосферных заповедников. Как в национальных резерватах сохранить генофонд флоры и фауны. Как лучше строить математические модели природных экосистем. Как примирить города и заводы с лесами и реками. И еще о многом другом шел разговор, в котором Географ детства нашего века вряд ли смог бы участвовать.

И только звезды были те же, что светили географам прошлого.

Хотя нет: среди созвездий ночного неба над нашей прекрасной и хрупкой планетой прокладывал свой ход один из бесчисленных теперь спутников.

Д. Биленкин

Ростов — Казань — Москва

 

Тяни, паук, свою пряжу

В середине XVI столетия воинственное племя дине покинуло в поисках охотничьих угодий канадские прерии и устремилось на юг. Продвигаясь с боями через земли незнакомых и враждебных племен, оно дошло до засушливых, но богатых дичью равнин юго-запада нынешних Соединенных Штатов. Здесь племя впервые столкнулось с белыми. То были испанцы. От испанцев люди дине получили название «навахо», под которым их знают и поныне, здесь они и познакомились с невиданными животными — лошадьми и овцами.

Сначала дине — впрочем, теперь уже навахо — охотились на лошадей и овец, как на любую привычную им дичь. Но после испанских карательных экспедиций навахо, сами отличные воины, по достоинству оценили боевые качества человека на коне.

Первых коней навахо выменяли у тех же испанцев и у соседних индейцев — мирных земледельцев пуэбло, а со временем стали их угонять или же отлавливать мустангов — одичавших потомков испанских коней.

Превратившись в искусных наездников, навахо стали грозной силой. Испанским гарнизонам зачастую приходилось отсиживаться в крепостях; индейцы-пуэбло спешно укрепляли глиняные стены своих деревень.

Привлекли внимание навахо и овцы — очень им пришлась по вкусу баранина, а еще больше они оценили овечью шерсть. Женщины-навахо ткали из нее одеяла, в которые закутывались воины и охотники, н тогда они заменяли верхнюю одежду, а если ночь заставала их вдали от дома, то и постель. Такими же одеялами завешивали дверной проем.

Ткать женщины-навахо научились от захваченных мужьями женщин-пуэбло, и сначала в узорах на навахских одеялах копировали традиционный орнамент своих пленных. Но через короткое время, выработав собственный стиль, навахо превзошли своих учителей. Испанский губернатор Фернандо Чакон писал в самом конце XVIII века, что ткачихи-навахо работают лучше испанок.

Но признать, что навахо чему-то научились от более слабого племени, не позволяла им гордость. И возникла легенда о паучихе, которая показала женщинам-навахо первый ткацкий станок. Пауков навахо считали существами священными.

Станок изготовил супруг паучихи-учительницы. Основа была из трав, уток — из горного хрусталя, нити — из утренней зари. Когда в племени рождалась девочка, мать терла ей плечо паутиной для того, чтобы она всю жизнь неутомимо ткала. Едва девочка подрастала, она принималась за работу. Сначала основу натягивали между двумя деревьями, а орнамент девочка должна была изобрести сама. Геометрические узоры ткани никогда не повторялись, опытный взор сразу отличал работу одной мастерицы от другой. Но если какой-то особенно искусной ткачихе удавалось изобрести свой рисунок, другие женщины перенимали нововведение. С течением времени вид и качество одеял изменялись, и по ним можно проследить историю племени.

Самые старые из дошедших до нас одеяла навахо — конца XVIII века — обычно грубо вытканы, в их узорах сплетаются естественные цвета овечьей шерсти: коричневый и белый. Их нашли антропологи в Каньоне дель-Муэрте — Ущелье смерти. В 1805 году испанские войска загнали в каньон воинов-навахо и перебили их. Навахо побоялись хоронить убитых: это могло, по их верованиям, нарушить покой предков и вызвать стихийное бедствие. В сухом микроклимате Каньона дель-Муэрте надолго сохранились скелеты и одеяла, в которые одеты были навахо перед битвой.

В тридцатых годах прошлого века на землях навахо появились новые белые — американцы, и навахо, познакомившись с разноцветными фабричными материями, перешли к более сложным узорам. Появляются одеяла, изукрашенные квадратами, углами, зигзагами, сияющие множеством красок: красно-охряной, желтой, черной.

В 1863 году полковник Кит Гарсон с большим и хорошо вооруженным отрядом, к которому присоединилось и множество враждебных навахо индейцев, оттеснил племя в штат Нью-Мексико, в безжизненную пустыню. Начались тяжелые времена: голод, болезни. Некогда многочисленное племя поредело и ослабло. Лишь через несколько лет позволили индейцам-навахо вернуться в родные места. Но это было уже не то племя, которое некогда наводило страх на соседей. И одеяла этого времени отличаются бедностью красок и примитивностью узоров.

В 1880 году земли навахо прорезала железная дорога, и их страна стала легкодоступной. Появились магазины, где продавались нужные и не нужные индейцам вещи; торговцы скупали у индейцев шкуры, украшения из серебра с бирюзой, одеяла — традиционные одеяла навахо, которые скоро стали известными по всей Америке. Предприимчивые коммерсанты стали привозить изготовленную в Европе шерстяную пряжу и синтетические краски. На одеялах появились стилизованные кони и коровы, луки и стрелы, вигвамы и даже поезда. Для навахо эти изображения были чуждыми, но покупатель в Нью-Йорке, Бостоне, а то и в Лондоне представлял себе «настоящую индейскую работу» именно такой. Передавая ткачихе сырье и заказ, торговец давал ей и образцы рисунков.

А через некоторое время и самим навахо придуманные для них узоры и рисунки стали нравиться куда больше, чем традиционные. И чистая геометрия навахского узора исчезла, сами одеяла стали ни чем иным, как изделиями поточного производства. Впрочем, почему же только одеяла? Рынок требовал ковры, наволочки для подушек и так далее и тому подобное, чего отродясь не было в простом индейском быту племени навахо.

Поскольку же индейцы по-прежнему закутывались в одеяла, а «подлинная работа навахо» стоила очень дорого — большинству членов племени не по карману, — в городе Канзас-сити одна фабричонка стала ткать одеяла для индейского пользования. Дешевые, стандартные...

И сейчас, когда навахо, съезжающиеся по случаю праздника в резервацию, набрасывают поверх пиджаков одеяла, они приобретают их в лавке сувениров.

Там же, где продается пластмассовый паучок, тянущий свою синтетическую пряжу...

Л. Ольгин

 

Штурвал Бена Эйельсона

Карлу Бенджамину Эйельсону, полковнику.

Фэрбенкс, Аляска

12 декабря 1925 года Сэр! В данном письме я имею честь засвидетельствовать Вам свое безграничное уважение как пионеру полярного неба и сообщать Вам, что экспедиция, которую я возглавляю, нуждается в Ваших услугах. Североамериканская газетная корпорация предоставила в мое распоряжение четыре самолета для исследования района Арктики, расположенного между Аляской и географическим Северным полюсом. Я имею честь пригласить Вас для участия в экспедиции в качестве пилота. Позвольте выразить абсолютную уверенность в надежности и удачливости Вашего штурвала.

Всецело Ваш

Джордж Герберт Уилкинс

— Полковник! Пора вставать!

Эйельсон отчетливо услышал эти слова, но они не дошли до его сознания. Он продолжал спать, хотя это, собственно, не был сон: пережитое им с кинематографической четкостью проецировалось на какой-то странный экран перевозбужденного мозга. Он видел свой мчащийся самолет на расстоянии нескольких футов от аляскинского криволесья. Внезапно налетевшая вьюга бросила его «Гамильтон» к земле, и Эйельсону на мгновение показалось, что машина сейчас разлетится на куски. Но в жуткие секунды, когда его ударило головой о приборную доску и лыжи самолета пробороздили снег, он не ощутил страха, нет, он просто окунулся в напряженное ожидание того, что последует дальше. А дальше, это знает каждый пилот, должен был послышаться резкий металлический хруст ломающихся стоек шасси и скрежет распарываемого фюзеляжа. Затем самолет стремглав клюет носом, будто собираясь пронзить землю, отлетают изуродованные лопасти пропеллера, и машина капотирует — переворачивается через нос, и если скорость велика...

— Полковник! — В дверь назойливо стучали. — Полковник Эйельсон, пора вставать! Вас ждут в блокгаузе!

Он с трудом оторвал от подушки каменно тяжелую голову. Какой блокгауз? Это что такое? Он уронил голову на подушку. Снова белыми призраками вздыбились горы, овеянные белым метельным туманом. Монотонно воет ветер, пронизывая кабину, воет и свистит. Сквозь этот привычный шум вдруг пробивается девичий смех.

— Спит как медведь...

— Сигрид, перестань. Вечно ты со своими насмешками. Эй, Эйельсон, вы проснетесь?

Слова расплываются в каком-то звенящем гуле. Кажется, что этот гул и грохот исторгают горы — чудовищные белые фантомы, таящие в своих расселинах коварные всплески воздушных потоков, которые швыряют самолет как пушинку.

Из отчета Уилкинса:

«Вдруг мы попали в струю сбросового ветра. Самолет дико затрясло, и меня прижало к стенке кабины. В то же мгновение я заметил слева скалистый выступ горы, к которому мы стремительно приближались. Я приказал Эйельсону положить руль вправо. Но он запротестовал, указав мне на другую гору, которая возвышалась от нас справа. Времени, чтобы сделать разворот, уже не оставалось, и нам пришлось волей-неволей лететь вперед, надеясь лишь на то, что удастся проскочить между обеими скалами. Даже при достаточном запасе высоты в такие узкие ворота мог бы пролететь только очень спокойный и хладнокровный пилот. Эйельсон без колебания шел прежним курсом. Он набрал максимальную высоту, направил самолет прямо в просвет между горами и проскочил его так, что с обеих сторон между крыльями и скалами оставалось совсем небольшое расстояние. Я посмотрел в окно кабины и увидел, что колеса нашей машины вертятся с такой скоростью, с какой они вертятся во время взлета, только что оторвавшись от земли. Я не видел, в каком месте мы коснулись снега, но уверен, что колеса задели его».

...Впервые Эйельсон и Уилкинс встретились в Фэрбенксе, откуда им надлежало перегнать самолеты на мыс Барроу, где находилась одна из немногих в то время зимовок на Аляске.

Первый вопрос был в духе Уилкинса, добродушного и веселого:

— Как вы с вашим ростом помещаетесь в кабине, полковник?

— Мой рост еще куда ни шло, — проворчал Эйельсон. — Взглянули бы вы на моего папашу. Он вечно жалуется на архитекторов, которые, по его мнению, строят дома с возмутительно низкими потолками.

— Я немало слышал доброго о вас здесь, на Аляске. Но почему все называют вас Бен? Ведь это ваше второе имя.

Эйельсон засмеялся.

— Это мое прозвище. Вы знаете, почему знаменитая лондонская башня с часами называется «Биг Бен»? — «Долговязый Бен»?

— Да, право, не знаю.

— «Биг Бен» — это было прозвище Бенджамина Холла, главного архитектора этой башни. Когда ее построили, в парламенте долго обсуждался вопрос, как же назвать башню. Какой-то шутник с галерки крикнул: «Назовите ее Биг Бен и покончим с этим вопросом». Предложение со смехом было принято. Так что, дорогой Уилкинс, когда меня в Номе, Фэрбенксе, Клондайке называют словом «Бен», то это означает не что иное, как Каланча.

Цепкими голубыми глазами Уилкинс присматривался к Эйельсону. Ему нравилась демократичность американца, его простота и добродушие. Это основные качества, необходимые для прочных дружеских отношений во время полярной экспедиции. Уилкинс побаивался, что увидит человека, пропитанного духом кастового превосходства, но первая встреча была по-дружески непринужденной, и у него полегчало на душе.

— Идемте пить кофе в мою штаб-квартиру, — Уилкинс показал рукой на сборный домик с крышей из гофрированного железа. Над нею развевались два маленьких флага — английский и американский.

— Наша стоянка еще не совсем готова. — Уилкинс кивнул на рабочих, достраивающих ангар. — Но первый мой самолет... наш самолет уже на месте.

Эйельсон подошел поближе, чтобы взглянуть на новенький двухместный «стирмер».

На столе стояли два бокала с водой. Уилкинс бросил в них по кусочку льда.

— Сухой закон, ничего не поделаешь. Во всем Фэрбенксе ни глотка спиртного. Итак, за встречу! За дружбу!

Они выпили по глотку ледяной воды. Потом Уилкинс приготовил кофе на плите, облицованной огнеупорным кирпичом.

— Не скрою, что я болен «северной болезнью», — сказал Уилкинс. — Север — это чудовищный магнит. Я знаю, что здесь опасно и во многих отношениях скверно. Но ничего не могу с собой поделать. Заколдованный мираж неоткрытых земель манит меня. Как вы относитесь, например, к Земле Кинен? Вы верите в ее существование?

Эйельсон подошел к карте Арктики, висевшей на стене рядом с большим окном. На ней между мысом Барроу и островом Бэнкса штриховкой была обозначена неведомая земля. Рядом со словами «Земля Кинен» стоял вопросительный знак. Так обозначался в то время огромный гипотетический остров на всех картах мира.

— Кто первый высказал предположение, что Земля Кинен существует в действительности? — спросил Эйельсон, раскурив трубку.

— О Земле Кинен известно из рассказов и легенд эскимосов. Признаться, я не могу слышать о ней без волнения. В эскимосской легенде рассказывается, что эта суровая скалистая земля — место вечного отдохновения душ отважных людей. Туда, к Земле Кинен, души смельчаков относят северные птицы.

— Красивая легенда, — заметил Эйельсон. — Хотел бы я, чтобы моя душа после моей смерти очутилась там.

— Сколько раз видел я во сне эту землю! Будто бы стою на отвесной скале ее — мир пестр от полярных птиц, и в ушах звенит их неистовый гомон. Стою, распахнув руки, и кричу что-то восторженное, я, первооткрыватель неведомой земли. Голова кружится от счастья! Я, наверное, кажусь вам мальчишкой, Бен?

— Настоящий полярник должен быть немного восторженным мальчишкой. Но не слишком.. Север требует не только любви и увлеченности, но и в равной мере деловитости.

— В моей деловитости, Бен, вы можете не сомневаться. Я исходил по полярным льдам больше восьми тысяч километров. С 1913 по 1918 год я был в составе большой канадской арктической экспедиции Вильялмура Стефансона в качестве фотографа. Тогда я был юным дерзким австралийцем. Сквозь пелену тумана мне часто грезились темные обрывы Земли Кинен. Мы не нашли ее, хотя и проделали на собачьих упряжках фантастически огромные переходы. Белый ад... Изнурительная, страшная жизнь... Когда по ночам лопались и гудели льдины, мне казалось, что в спальном мешке возле меня приютилась смерть. Знаете, как назвал Стефансон область, которая расположена к северо-северо-западу от мест, где мы бродили? «Полюс относительной недоступности». Пространства эти столь велики, что исследовать их на собачьих упряжках по льду невозможно, а кораблю туда не пробиться. Единственная надежда на самолет.

— А вы сами умеете летать, Джордж?

— Я научился этому еще в 1910 году. Могу водить самолеты разных марок.

— Прекрасно. Но объясните мне, с чего это вдруг дельцы от прессы воспылали любовью к неведомым землям?

Уилкинс улыбнулся своей широкой бесхитростной улыбкой.

— Отнюдь не воспылали. Они устраивают рекламный перелет через Северный полюс, и только. А я убеждаю их, что лететь надо там, где могут быть еще не открытые земли. Лететь тысячи миль над уже исследованными пространствами Арктики — что может быть скучнее?..

— И вы победили газетных магнатов?

— Я положил их на обе лопатки. Вначале добился разрешения вести по мере возможности научные изыскания. А потом настоял на собственном маршруте. Мы полетим с мыса Барроу на Шпицберген через Землю Патрика. Это будет исторический перелет!

— На Шпицберген? — Невозмутимый Эйельсон встал и порывисто заходил по комнате. — Знаете, Джордж, наши устремления совпадают на сто процентов. Ведь я уже давно мечтал о большом перелете Аляска — Норвегия или хотя бы Аляска — Шпицберген. Моя первая родина — Норвегия.

— В добрый путь! Выпьем за хорошее начало!

И они снова подняли бокалы с ледяной водой.

По-видимому, за хорошее начало надо все же пить не воду со льдом, а что-нибудь покрепче. В первом же пробном полете Эйельсон потерпел аварию. За ним плюхнулся на землю, с мясом выломав стойки шасси, Уилкинс. Два одноместных самолета безнадежно вышли из строя. И все же Эйельсон решил во что бы то ни стало перелететь к мысу Барроу. Высота хребта Эндикотта, указанная на карте, была ошибочной. На самом деле горы были куда выше. А машина не была приспособлена для высотных полетов. Тем не менее Эйельсон выполнил три удачных полета к мысу Барроу, перевез туда продукты, топливо и необходимое оборудование. Но зимой 1926 года им не удалось совершить ни одного полета над Северным Ледовитым океаном. Плотный нескончаемый туман, обильные снегопады и метели поставили «Гамильтон» на мертвый якорь. Пилоты жили в одном из домиков крохотного поселка зимовщиков. Однажды голубой клин ясного неба разорвал пелену тумана. Уилкинс завопил:

— Бен! Скорей сюда!

Эйельсон выскочил из домика.

Далеко на горизонте к западу плыла гигантская серебристая рыба. Это был дирижабль «Норвегия», летевший со Шпицбергена через Северный полюс и несший на своем борту легендарного Амундсена. Пилоты, задрав головы, следили за ним, пока он не исчез в серой дымке тумана.

— Наш великий конкурент, — сказал Уилкинс и упавшим голосом добавил: — А что, если он уже открыл Землю Кинен?

Но через минуту неунывающий Уилкинс приободрился и стал с горячностью излагать Эйельсону план поиска легендарной земли эскимосов. Он предложил в новом, 1927 году выполнить два полета: один на северо-северо-запад, к Полюсу недоступности, другой на северо-восток от мыса Барроу к Земле Кинен. Если Земля Кинен не будет обнаружена, то венцом усилий станет посадка самолета в районе Полюса недоступности на лед, промер глубины Ледовитого океана и поиски Земли Гарриса.

Переждать отвратительную погоду, нашпигованную туманом, пилоты решили в городе Номе, лежащем на юго-западном побережье Аляски...

— Послушайте, полковник, если вы сейчас же не проснетесь, я высажу дверь.

Эйельсон вскочил с постели. Не сразу осознал, что находится в скромном деревянном отеле города Нома. Что это?

Он открыл дверь. На пороге стоял коренастый пожилой здоровяк, весь закутанный в меха. Лисий капюшон с оторочкой из росомашьего меха, бобровая доха, меховые сапоги из пыжика. Окладистая светлая борода, белесые брови, льдистые серые скандинавские глаза. Рядом с ним милая девушка, такая же светлоглазая, так же закутана в меха, лицо решительное, дерзкое и насмешливое, нос чуть вздернут...

— Хэлло, — неуверенно сказал Эйельсон.

— Привет, привет, — пробасил здоровяк. — Я узнал, что в Ном прилетел едва ли не мой земляк. Вы ведь Эйельсон, не так ли? А я Свенсон. В отдаленном прошлом шведский гражданин, а в настоящее время американский подданный.

— Да, мы почти земляки, — окончательно стряхивая с себя остатки сна, кивнул Эйельсон. — Я родом из Норвегии.

— Норвегия — это та же Швеция, только малость похуже, — весело заметил Свенсон.

— Нет уж, позвольте не согласиться, — живо возразил Эйельсон.

— Я позволяю не соглашаться только моим гостям. Итак, вот вам моя рука — и будем друзьями. А сейчас... Сигрид, разреши представить тебе моего нового друга — мистера Эйельсона... Мы пришли пригласить вас в блокгауз, мистер Эйельсон.

— В блокгауз?

— Да, есть в Номе такое приятное заведение, перекроенное из салуна, — «Блокгауз для гостей». Когда в наш городок приезжают гости, по традиции их встречают и чествуют именно там.

В просторном зале бревенчатого «Блокгауза для гостей» жарко пылал огромный камин, поленья — едва не бревна. Когда-то здесь был портовый салун, попросту говоря, питейное заведение, и даже стойка еще сохранилась. Но после введения сухого закона салун превратился в кофейню, принадлежавшую братьям Ломен, большим патриотам Аляски, по-детски горячо верившим в ее великое будущее. В кофейне, не приносившей хозяевам никакого дохода, долгими зимними вечерами велись бесконечные разговоры об индейцах и эскимосах, о путешественниках и золотоискателях. Здесь же заключались деловые сделки местного значения. На стенах блокгауза висели оленьи и лосиные рога, подаренные охотниками. Тут и там в бревнах стен и планах потолка виднелись следы пуль, оставшиеся на память о той буйной поре, когда в салуне играли в карты и в рулетку зверобои, моряки и золотоискатели и достигали истины путем столь убедительных аргументов, коими являются выстрелы из револьверов.

На улице мела метель, и Эйельсон и Свенсоны ввалились в блокгауз, облепленные мокрым снегом. Виктор Ломен, гибкий, подтянутый, живоглазый, с короткой черной эспаньолкой и элегантными усиками, встал им навстречу. Пока Ломен обменивался рукопожатием с Эйельсоном, подошел и Уилкинс. Сигрид проворно сбросила свою шубку и стала помогать кухарке-индеанке. Обе были в индейских мокасинах и бесшумно скользили по грубым половицам, до белизны выскобленным ножом. На длинном дубовом столе появились большие тарелки с дымящейся олениной. С кухни доносился приятный запах кофе.

— Рад приветствовать еще одного представителя современных викингов, — оживленно говорил Ломен. — В старину вы завоевали мир с помощью меча, а сейчас завоевываете сердца с помощью смелых путешествий. Я читал в газетах о вашем предприятии, мистер Эйельсон и мистер Уилкинс. И знаете, кто поведал нам об этом? Сигрид Свенсон. Она журналистка и местная знаменитость. Вот этот седобородый викинг Свенсон забирается в такие уголки Арктики, от которых сам дьявол держится в стороне. И вместе с ним Сигрид! Она совершает с отцом на шхуне-скорлупке плавания среди льдов, на какие и бывалые морские волки не решатся. А знаете, как она отрекомендовала вас в газете? Родоначальники крылатого племени Севера. Неплохо, а?

Эйельсон смущенно пожал плечами и уткнулся в тарелку с олениной. Он чувствовал себя не совсем спокойно под внимательным взглядом этой красивой и, судя по всему, отчаянно смелой девушки. Ломен заметил это и развеселился. Подмигнув Уилкинсу, он сказал:

— Бен, остерегайтесь Сигрид. Она уже хищно на вас поглядывает. Вы лакомая журналистская добыча. Сейчас она поставит на стол чашки с кофе, и вы будете давать ей интервью.

Уилкинс кивнул:

— Вечер долог, а говорить нам есть о чем. Я думаю, мы должны оказать нашей даме уважение и дать ей возможность первой поговорить с Эйельсоном.

На столе мигом появился блокнот.

— Мистер Эйельсон, ровно четыре года назад в нашем блокгаузе побывал Амундсен, — начала Сигрид.

— О да, — благодушно кивнул Ломен, — я с братом имел честь приветствовать его.

— Мистер Эйельсон, скажите, что вы делали в это же самое время четыре года тому назад? И чем это время было для вас знаменательно?

— В эту пору мне присвоили звание полковника. А потом я перевез первую почту из Фэрбенкса в Мак-Грат.

— Это было открытие первой почтовой воздушной линии на Аляске! — с воодушевлением воскликнул Ломен. — Слушайте! Слушайте! Этот полет считается началом постоянного воздушного сообщения в Стране Снегов.

— Расскажите нам об этом полете, — попросила Сигрид.

Все придвинулись поближе.

— Я пролетел тогда над Аляской триста миль, — сказал Эйельсон. — Полет длился около трех часов.

— И это все? — разочарованная краткостью Эйельсона, спросила Сигрид.

— Все, — сказал Эйельсон.

Свенсон громко захохотал.

— Ну, мистер Эйельсон, таких неразговорчивых гостей у нас еще не было. Здесь, как правило, языки развязываются у всех. Были и небылицы текут, как весенний Юкон. Скажите, вы женаты, мистер Эйельсон?

— Нет, я старый холостяк.

— Сейчас понятно, почему вы старый холостяк. Какой девушке приятно находиться рядом с таким молчуном? Берите с меня пример — я такой любитель вкусно поговорить!

— И вашей жене это нравится?

Свенсон сконфузился. На этот раз громко захохотал Ломен.

— Его жена сбежала — не выдержала его чудовищной разговорчивости. Жуткие рассказы о «Летучем голландце» и о зверобоях, унесенных на льдинах, о реве моржей под бледным светом северного неба и об избиении котиков. Все это преподносится вперемешку с грубыми моряцкими шутками и хриплыми клятвами, от которых содрогнется и закаленное ухо...

— Я грешный язычник, а моя жена была тихая, богобоязненная женщина, — сказал Свенсон, сделав смиренное лицо. — Однако она оставила мне дочку, которую не пугают мои дикие полярные рассказы, и слава богу.

— Мистер Амундсен подолгу беседовал с нами в блокгаузе, — посерьезнев, продолжал Ломен. — Его интересовало будущее Страны Снегов, ее богатства. А богатства Аляски неисчислимы... Но железных и шоссейных дорог катастрофически не хватает. Это сдерживает наше развитие. И мы должны воздать должное нашим северным орлам. Вся Аляска знает имена Эйельсона, Мак-Меллона, Омдаля!

— Не забудьте про Ионга, — сказал Уилкинс. — Он и Эйельсон первыми из пилотов прилетели на Аляску.

— И Уайли Поста, — добавил Эйельсон. — Кстати, он местный, индеец. Талантливый пилот...

— Когда-то американцы получили Аляску за бесценок, — усмехнулась Сигрид.

— Сигрид положительно относится к русским, — сказал Ломен. — А я вот читал в чикагской газете минувшим летом, что большевики дают клятву питаться сырым мясом, пока не завоюют весь мир. А в Сибири они носят смокинги из медвежьих шкур.

Свенсон сказал:

— Симпатия к большевикам — вопрос проблематичный. Но они дают мне возможность хорошо подзаработать. Иначе разве стал бы я рисковать своей головой среди этих проклятых льдов? Что же касается смокингов из медвежьих шкур, сырого мяса и длинных кинжалов, то все эти страсти придуманы коллегами Сигрид, причем коллегами весьма низкого пошиба. Смею заверить вас, мистер Эйельсон, что большевики Чукотки — люди вполне благопристойные, веселые, аккуратно побритые или же с приятными бородами и, что самое главное, четко выполняющие свои деловые обязательства. Я приехал на Аляску в 1902 году — сбежал из Швеции, не выдержав семейного счастья. Это хорошо, что вы долго не женитесь, мистер Эйельсон, это очень хорошо.

— Отец, ты не совсем прав, — обеспокоенно вмешалась Сигрид. — Братья Ломены женаты, и это отнюдь не мешает им радоваться жизни и делать деньги.

— Ладно, ладно, — проворчал Свенсон. — Твоя мать была весьма достойной женщиной. Но если уж я уродился таким бродягой, так что же делать? Я с двенадцати лет в море. Знаю, что такое запах смолы и рыбацких сетей и что такое ветер с норда, сорок тысяч сушеных каракатиц! Любование полярным сиянием через форточку — это не в натуре Улафа Свенсона. Итак, я появился на Аляске, а затем и на Чукотке. Правда, на первых порах в Новом Свете мне было скверно, я сидел на мели... А потом я научился выменивать у чукчей на «огненную воду» меха. Я построил шхуну по собственному проекту, чтобы плавать по опасному Берингову проливу. Борта снаружи обшил дубом. Отличная скорлупка, доложу я вам. Потом на Чукотку пришли большевики и любезно дали мне под зад коленом. Но я вскоре пригодился им. Чукотские меха очень удобно продавать на ежегодных пушных аукционах в Канаде. А Соединенные Штаты дипломатических отношений с большевиками не установили. Однако дипломаты как-то договорились, и вот я покупаю меха у Наркомторга, продаю на аукционе. Но большевикам нужно золото, а не «огненная вода»...

Пока мужчины разговаривали об Аляске и Чукотке, о мехах и о золоте, Сигрид присела на низкую деревянную скамеечку возле камина и задумчиво смотрела в огонь. Эйельсон время от времени поглядывал на нее. Однажды глаза их встретились. Сигрид мягко улыбнулась и отвела за плечо тяжелую косу. Эйельсон встал из-за стола, подошел к ней и попросил разрешения сесть рядом. Но вскоре проворчал:

— Мои колени торчат выше моей головы. С вашего позволения, я сяду на шкуру у ваших ног. Кажется, я не понравился вам, Сигрид?

— Вы очень уж серьезный. Журналисты чувствуют себя неуютно с молчаливыми людьми.

Эйельсон долго молча смотрел в огонь. Потом сказал:

— Думаю, что я не безнадежно серьезный. Ведь ввязался же в эту историю с поиском таинственных земель, которую затеял фантазер Уилкинс. А между тем я получил на днях приглашение на должность директора авиационной компании «Аляска Эйруэйз».

— Ого! И вы, надеюсь, немедленно отбили телеграмму с единственным словом «да»?

— Я ответил, что, пока не закончится эта затея с неоткрытыми землями, не смогу принять этого лестного для меня предложения. Как видите, северные ветры еще не выдули из меня мальчишества. Сейчас вы будете относиться ко мне более благосклонно?

— Надо подумать, — лукаво сказала Сигрид.

Они долго сидели у камина и молчали. Мужчины между тем ожесточенно курили и спорили, стоит ли покупать акции новой компании, и вздувает ли могущественный Гастингс цены на аляскинское золото, и еще, в каком месте следует проложить новую железную дорогу.

— О чем вы думаете? — спросила Сигрид.

Эйельсон медленно покачал головой. Ему не хотелось говорить в эти минуты. Он смотрел в огонь и вспоминал жестокую погоду на мысе Барроу, думал о самолетах в фанерных ангарах, заваленных снегом, об эскимосских мальчишках с голодными глазами, о звяканье пустых консервных банок, вылизываемых отощавшими собаками... И вдруг уютный мирок блокгауза, тишина, мирные разговоры и эта девушка. Он осторожно посмотрел на Сигрид. В ее глазах мерцали отблески огня...

Удивительно ясное, неправдоподобно синее небо. Полдень. Золотое солнце поднялась достаточно высоко над кромкой белого горизонта. Моторы прогреты. Уилкинс поворачивает к Эйельсону возбужденное лицо:

— Летим?

— О"кэй!

Эскимосы, расчистившие взлетную дорожку, машут руками. Самолет, подрагивая, скользит на лыжах и отрывается от земли. Волнение сжимает сердце. Впереди — тысяча километров полета в неведомое, риск и, может быть, загадочные скалистые утесы Земли Гарриса...

Синий купол неба быстро затянуло белесой облачной пеленой. Однако ни ветра, ни снега, ни тумана. Кажется, что февраль 1927 года будет для пилотов удачным.

Удачным ли?

Когда почти весь маршрут на северо-северо-запад был пройден, мотор вдруг чихнул и заглох. Снова заработал, но с перебоями. Уилкинс заерзал на сиденье. Если мотор откажет почти в 800 километрах от суши, откуда ждать помощи?

Эйельсон немедленно заложил вираж и начал снижаться, цепко всматриваясь дальнозоркими глазами в белую равнину. Мотор замолк. Стало слышно, как шелестит воздух, вспариваемый крыльями.

Толчок. Уилкинс закрыл глаза. Но удара не последовало. Самолет, подрагивая на неровностях льдины, катился вперед…

— Нет худа без добра, — сказал Уилкинс, вылезая из кабины. — Мы первыми сделаем промеры глубины Ледовитого океана на подступах к Полюсу недоступности.

Эйельсон вытащил из, фюзеляжа легкую металлическую стремянку, открыл капот и стал ковыряться в моторе. Уилкинс неподалеку начал долбить лед пешней. Прошло несколько часов. Оба поработали неплохо. Эйельсон завел наконец мотор, а Уилкинс начал делать промер глубины в своей проруби.

— Заглуши мотор! — закричал Уилкинс. — Вибрация может сказаться на точности промера.

Эйельсон не отреагировал. Уилкинс подбежал к самолету.

— Заглуши мотор!

Эйельсон сбросил газ и ответил:

— Если я выключу мотор, о твоих измерениях будешь знать только ты да господь "бог, если он, конечно, существует.

Поворчав, Уилкинс закончил свою работу, погрузил оборудование и забрался в кабину.

— Из-за чего барахлил мотор? — прокричал он из своей кабины.

Эйельсон написал ему записку: «Не знаю, работает — и слава богу. Пора уносить отсюда ноги».

— Послушай, Бен! — проорал Уилкинс. — Очень тебя прошу г— сделай большой круг над этим районом. Ведь именно где-то здесь должна находиться Земля Гарриса. Может быть, мы не долетели до нее каких-нибудь сто километров.

«Рискованно, — ответил Эйельсон запиской. — У нас может не хватить горючего».

— Я готов двести километров идти пешком.

Эйельсон кивнул.

Погода еще не изменилась, и белые пространства Ледовитого океана просматривались на большие расстояния. Уилкинс жадно всматривался. Увы, неизвестной земли не было видно.

Когда самолет лег на обратный курс, Уилкинс со вздохом написал записку Эйельсону: «Оставим открытие Земли Гарриса до более удачного полета».

Эйельсон снова кивнул.

Уилкинс оглянулся и долго с тоской смотрел назад.

Пошел снег. Даль заволакивало туманной пеленой.

Эйельсон передал записку Уилкинсу: «Не грусти, Джорджи, у нас с тобой есть еще в запасе Земля Крокера и Земля Кинен...»

Окончание следует

В. Опарин

Они летали рядом с нами

Бен Эйельсон и Герберт Уилкинс. Для нас, молодежи полярной авиации 20—30-х годов, они были не только легендарными личностями... С их именами мы связывали начало проникновения авиации в еще не доступные человечеству высокие широты Центральной Арктики.

.Летая над застывшим безмолвием Ледовитого океана, преодолевая трудности освоения этой таинственной тогда территории, мы узнавали своих коллег с других континентов по их делам, нередко знали, что они летают где-то рядом, а иногда оказывались в одних и тех же широтах, достигали их и стремились к более высоким... И мерой отношений друг другу служили степень риска, непревзойденный перелет, значение, открытий для будущих поколений. Конечно же, были и встречи, личные знакомства. Но чаще, они случались тогда, когда приходила беда и нужна была помощь. Так наши летчики вместе с американцами искали самолет Эйельсона, а позже, спустя около десяти лет, бесследно исчезнувший во льдах Арктики самолет Леваневского.

Именно в это время, в 1938 году, мы познакомились с Гербертом Уилкинсом. В поисках Леваневского мы, советские летчики, летели со стороны европейской части Арктики, а Уилкинс — с американской, с Аляски. Встретились с Уилкинсом в Москве вскоре после поисков. И каково же было наше удивление, когда вместо этакого снежного витязя мы увидели неприметного человека среднего роста, с сухой поджарой фигурой и седоватой щетинистой бородкой. Он был похож на доброго усталого учителя средней школы, обремененного заботами о своих нерадивых учениках. Его облик никак не вязался с нашим представлением о бесстрашном летчике, посвятившем всего себя открытиям неведомых земель...

— Не тот Уилкинс! Вот Водопьянов — это Уилкинс! — разочарованно гремел Иван Черевичный.

Кто-то из старших укоризненно посмотрел на нас, кажется Чухновский, и мы почтительно замолкли. Но когда Герберт Уилкинс стал рассказывать о своих полетах с летчиком Кенионом на самолете СССР-Л-2, предоставленном ему нашим правительством для поисков Леваневского, слова его буквально пригвоздили нас к стульям. В тесном зале тишину нарушало только поскрипывание кожаных курток...

Уилкинс говорил: «Арктика — суровая арена битв человека с грозными силами стихии. Мужественный экипаж Леваневского — ее очередная жертва. Но нет таких сил, чтобы сломить прогрессивные действия человека. Разве простят нам история, потомки, что в наш век существуют еще на земле «белые пятна»...

Поблагодарив за оказанное ему доверие, за прекрасный самолет, Уилкинс пожелал нам успехов в завершении той большой работы по исследованию Центрального бассейна Арктики, которую они начали с Эйельсоном еще в 1927 году, но, к сожалению, так и не смогли завершить. Они не смогли достичь Полюса недоступности, расположенного между Северным географическим полюсом и 77-й параллелью к северо-северо-востоку от острова Врангеля; район полюса по своей площади равен нескольким европейским государствам.

Домой мы возвращались с Иваном Черевичным молча, обдумывая слова Уилкинса.

— Послушай, — нарушил я молчание, — не показалось ли тебе, что он как бы негласно предложил нам завершить свой неудавшийся штурм Полюса недоступности?

Черевичный, внимательно посмотрев на меня, тихо сказал:

— Эта мечта за нами...

Географические открытия волновали людей во все времена. В 1926 году Амундсен и Умберто Нобиле, совершая на дирижабле «Норвегия» перелет со Шпицбергена через Северный полюс на Аляску, прошли над восточной границей, этого «белого пятна». И только туман и сплошная облачность скрыли от их глаз его тайну. Район Полюса недоступности оправдывал свое название: остался недоступным. После этой экспедиции, которая отняла все силы ее участников, Амундсен писал: «Не летайте в глубь этих ледяных пустынь. Мы не видели ни одного годного для спуска места в течение всего нашего полета до полюса и от него до 86 градуса северной широты вдоль меридиана мыса Барроу. Ни одного!»

А через год Эйельсон и Уилкинс, несмотря на столь грозное предупреждение Амундсена, совершили полет с целью открытия Полюса недоступности. Но увы... Цель не была достигнута: не долетев до Полюса недоступности 650 километров, на широте 77° самолет пошел на вынужденную посадку. И вместе с тем их полет был эталоном мужества и настойчивости. На подступах к Полюсу недоступности они занялись промером глубины океана. Глубина оказалась здесь 5540 метров. Это были первые сведения о районе, где до них не ступала нога человека. Одна эта цифра стоила всех невзгод, выпавших на долю Уилкинса и Эйельсона в этой экспедиции.

Через год они блестяще выполняют перелет на одномоторном самолете по маршруту мыс Барроу — Земля Патрика — Шпицберген. Для того времени это было сенсацией. Но тайна Полюса недоступности остается неразгаданной... Однако Уилкинс по-прежнему не отказывается от мечты установить флаг Америки в недосягаемом для человечества районе...

В 1937 году, после высадки советской воздушной экспедиции на Северный полюс, он один из первых шлет поздравления, полные восхищения. А когда пропадает самолет Леваневского, бросив все свои дела и хлопоты о новой экспедиции к Полюсу, недоступности, первым предлагает советскому посольству свои услуги и в полярную ночь идет на помощь пропавшему экипажу...

В апреле 1941 года после тщательной подготовки, во время которой был учтен опыт Уилкинса и Эйельсона, мы, советские полярные летчики, на четырехмоторном самолете СССР-Н-169 конструкции А. Н. Туполева трижды сели на дрейфующие льды Полюса недоступности и установили на этой точке Ледовитого океана алый флаг нашей Родины.

Газеты были полны описания штурма Полюса недоступности. Уилкинс первым из зарубежных коллег прислал выражение своего восхищения нашей победой. Он писал: «Последняя цитадель царства льда пала перед большевиками. Слава вам, советские люди!»

Это признание человека, отдавшего всю свою жизнь исследованию Арктики, было для нас высокой оценкой.

И сегодня, возвращаясь на страницах журнала «Вокруг света» к тем далеким дням, мы предоставляем читателю возможность снова встретиться со смелыми, настоящими людьми, занявшими свои места в ряду первооткрывателей века.

Валентин Аккуратов, заслуженный штурман СССР

 

Дорога через остров