Жребий Рубикона

Абдуллаев Чингиз Акифович

Глава 5

 

Балакин приблизился к лаборатории, открыл дверь и первым ступил в нее. Следом за ним прошли Дронго и Вейдеманис. Несколько девушек в белых халатах удивленно взглянули на них.

– Где Григорий Антонович? – строго спросил Балакин.

– У себя, – показала одна из сотрудниц, указывая куда-то в глубь лаборатории.

– А Моркунас?

– Вместе с ним. Они в кабинете Григория Антоновича, – ответила другая сотрудница.

Вилен Захарович уверенно двинулся дальше. Оба напарника шли за ним. У стеклянной двери, ведущей в небольшой кабинет, Балакин оглянулся и осторожно постучал.

– Войдите, – раздался голос профессора.

Все трое вошли в кабинет. Профессор Соколовский сидел за столом. Круглолицый, толстощекий, в больших роговых очках, со смешным хохолком седых волос, он строго смотрел на вошедших. Рядом сидел долговязый мужчина с коротко остриженной бородой и усами рыжего цвета. У него был длинноватый нос, живые подвижные карие глаза, непропорционально длинные руки и ноги. Это был Калестинас Моркунас. Оба ученых в белых халатах казались недовольными вторжением посторонних. Было заметно, что они обсуждали какую-то проблему, склонившись над чертежами.

– В чем дело? – спросил Соколовский. – Я не совсем понимаю, что это за делегация?

– Извините, Григорий Антонович, – вежливо произнес Балакин, он с пиететом относился к профессору, – эти господа являются специалистами по расследованию. Они хотели переговорить с вами.

– По какому расследованию? – не понял Соколовский.

– Они расследуют смерть Николая Тихоновича, – пояснил Балакин.

Соколовский посмотрел на Моркунаса. Тот нахмурился. Следом за ним нахмурился и Соколовский.

– Так, – сказал профессор, – только этого нам не хватало. Вы с ума сошли, Балакин. Какое расследование? При чем тут наша лаборатория? Почему вы решили, что можно врываться к нам с этими господами? И какое мы имеем отношение к трагической кончине Николая Тихоновича?

– Они вам все объяснят, – мрачно сказал Балакин, показывая на Дронго.

– Простите, что мы вас беспокоим, – сказал Дронго, выступая вперед, – на самом деле пока ничего не известно. Мы только хотели уточнить некоторые детали случившегося.

– У нас уточнить? – недовольно спросил Соколовский. – Вы считаете, что мы с Калестинасом можем иметь отношение к этой трагедии?

– Не считаем. Но мы обязаны уточнить некоторые моменты, – пояснил Дронго.

– Может, вы сначала представитесь? – предложил Григорий Антонович.

– Конечно. Меня обычно называют Дронго. А это мой друг и напарник Эдгар Вейдеманис.

– Хорошо. Наши имена и фамилии вы, очевидно, уже знаете. Итак, что вам угодно? Что именно вас интересует? – спросил профессор.

– Вы разрешите нам сесть? – улыбнулся Дронго.

– Да, конечно, извините. – Соколовский заметил, что в его кабинете есть еще только два свободных стула, и обратился к Моркунасу: – Калестинас, будьте любезны принести еще один стул.

Тот поднялся, вышел из кабинета, но почти сразу вернулся уже с другим стулом и уселся у входа.

– Вы хорошо знали Николая Тихоновича? – начал Дронго, обращаясь к профессору.

– Конечно, знал, – кивнул профессор, – мы работали вместе уже много лет. Еще когда он был доцентом в нашей лаборатории. Потом он был долгое время заместителем по науке, а после ухода Льва Абрамовича стал директором и членом-корреспондентом. Да, я могу сказать, что неплохо знал покойного.

– Его сестра утверждает, что ее брата могли убить, – сообщил Дронго.

– Глупости, – отмахнулся Соколовский. – У нас научный институт, и сюда не пускают никого с улицы. А Раису Тихоновну можно понять. Когда неожиданно, в расцвете сил умирает человек, это всегда подозрительно. Впрочем, здесь нет ничего удивительного. Я всегда советовал ему беречь себя. Он слишком много разбрасывался. Любил экстремальные виды спорта, ходил в горы, не берег себя. Он вполне мог надорваться, сердце просто не выдержало. Хотя он был моложе меня на десять лет. Но такое иногда случается в жизни, к большому сожалению.

Моркунас с мрачным видом молчал и покачивал ногой, закинутой на другую ногу.

– Нам сообщили, что вы входили к нему в день его смерти, – продолжал Дронго, – и вы были вдвоем. Вы и господин Моркунас. Причем сестра вашего покойного директора уверяет, что в тот день он говорил ей о неприятностях на работе.

– Эти неприятности абсолютно точно не связаны с нашим визитом, – пояснил Соколовский, – у нас была причина зайти к Николаю Тихоновичу именно вдвоем, чтобы обсудить некоторые вопросы. Хотя не скрою, он мне тоже показался несколько странным. Словно его беспокоила какая-то мысль.

– И вы не уточнили, почему он в таком состоянии?

– Нет, – ответил профессор, – нам было не до этого. Кроме того, я был не один и считал не совсем этичным задавать подобные вопросы. Надеюсь, что вы меня понимаете.

Моркунас перестал качать ногой, но внешне никак не проявлял своего отношения к разговору.

– В таком случае вы можете сказать, по какому вопросу вы заходили к директору института?

– Разумеется, могу. – Соколовский поправил очки. – Дело в том, что наш уважаемый Калестинас Робертович уже несколько лет готовится защитить докторскую диссертацию по своей теме, которая крайне важна для работы нашего института. Но в силу различных причин, в том числе и не имеющих отношения к науке, он «заморозил» эту работу, решив отложить защиту до лучших времен, хотя его разработками уже несколько лет пользуются по всей стране. И в нашей лаборатории единодушно решили, что подобное положение дел не совсем справедливо. Именно поэтому мы отправились к Николаю Тихоновичу с просьбой разрешить господину Моркунасу защитить диссертацию под моим научным руководством.

Моркунас снова начал качать ногой. Балакин неодобрительно посмотрел на него, но ничего не сказал.

– И Николай Тихонович дал согласие? – уточнил Дронго.

– Да, конечно. Он был ученый и понимал значение работ нашего коллеги. Мы договорились, что именно я стану научным руководителем господина Моркунаса, и мы сможем выйти на защиту его докторской примерно через три или четыре месяца.

– А другие вопросы?

– Они носили чисто научный характер. О применении разработок Калестинаса Моркунаса на практике во время строительства новых гидростанций в горных условиях. Разрешите мне опустить детали. Я думаю, они вам будут неинтересны. Конечно, если вы не специалист по гидростанциям.

– Нет, – согласился Дронго, – в этих вопросах я разбираюсь слабо.

– Ну, вот видите, – удовлетворенно произнес профессор, – сыщики необязательно должны все знать. Это только в кино они разбираются во всех вопросах человеческого бытия – научных, этических, социальных, моральных. А в жизни все иначе.

– Полагаю, что вы правы, – снова согласился Дронго, – я могу попросить вас о личной аудиенции?

– В каком смысле? – не понял профессор.

– Поговорить с вами наедине, – пояснил Дронго.

– У меня нет секретов от Калестинаса, – показал на своего молодого коллегу Соколовский, – но если вы настаиваете и этот разговор не оскорбит наших коллег, то я готов побеседовать с вами тет-а-тет.

– Благодарю вас. – Дронго обернулся к Балакину и Вейдеманису: – Простите, господа, вы можете оставить нас одних?

– Если только не долго, – произнес Вилен Захарович, поднимаясь со стула. Вейдеманис вышел следом. Моркунас качал ногой еще секунд двадцать. Затем молча поднялся и вышел, плотно закрыв дверь.

– Вы его оскорбляете, сами того не желая, – негромко произнес Григорий Антонович, – я думал, вы знаете о его сложных отношениях с покойным.

– Именно поэтому я и попросил всех выйти, – пояснил Дронго, – чтобы не продолжать этот разговор в его присутствии.

– Он прекрасный человек и большой ученый, – энергично произнес Соколовский, – возможно, ему следовало выбрать в жизни другую спутницу, с которой он смог бы создать нормальную семью. Иногда в жизни такое случается. Ему просто не повезло.

– Долгоносов был его научным руководителем, и именно поэтому Моркунас так долго не защищался?

– Если вы все знаете, то почему спрашиваете? Конечно, это очень некрасивая история. Сразу после того, как Далвида ушла от мужа к Николаю Тихоновичу, Калестинас пришел ко мне с заявлением об уходе. И я должен был подписать его заявление. Но я понимал всю ответственность такого шага. Мне с огромным трудом удалось убедить его не увольняться. Его разработки очень важны для нашей промышленности, и несмотря на наших смежников, мы единственный институт такого профиля. В его родной Литве таких институтов не может быть по определению. Слишком маленькая страна. На сегодняшний день такие профильные институты есть только в Соединенных Штатах и Канаде. Понимаете, для разработки целого комплекса гидростанций нужны не только разнообразные природные условия, но и большая территория, на которой можно размещать подобные сооружения. Для одного комплекса создавать такой институт, как наш, просто глупо. А он собирался уйти в другой институт, занятый другими проблемами.

– И вы, значит, уговорили его остаться?

– Да, уговорили. Все вместе. И нужно отдать должное Моркунасу. Он поступил как настоящий ученый, сумев перешагнуть через личные обиды. Хотя я понимаю, что это было очень непросто. Ну и Николай Тихонович был достаточно разумным человеком, чтобы понимать значение работ Моркунаса. Он всегда умел хорошо вычислять, что именно нужно для развития нашего института. Может, поэтому он и сделал такую карьеру. И оба сумели наладить отношения таким образом, чтобы их личная драма не накладывала отпечаток на их служебные отношения.

– Калестинас работает с вами давно?

– Почти восемь лет. И поэтому вся драма разворачивалась у меня на глазах.

– И его супруга решила сделать свой выбор в пользу Николая Тихоновича?

– Да, к сожалению, да. Я с самого начала видел подобную опасность. Дело в том, что Долгоносов был на самом деле хорошим ученым, но слабым администратором и ветреным человеком. После развода с первой женой, которая просто не выдержала его многочисленных похождений, он пустился во все тяжкие. О его многочисленных романах знал весь институт. Одна из его секретарей даже вынуждена была уволиться после того, как муж устроил ей скандал. Он просто не захотел терпеть подобного позора. Хотя был обычным рабочим человеком.

– Людмила Дичарова?

– Я не хотел бы называть имена. Поймите, что я не сплетничаю. Но мне никогда не нравились эти амурные похождения Долгоносова. В конце концов, он был довольно известным человеком, членом-корреспондентом Академии наук, директором института. Николай Тихонович мог себе позволить такой образ жизни, считая себя холостым человеком после развода с первой женой, но когда у них начался роман с Далвидой Моркунас, я был категорически против, о чем дважды говорил самому Долгоносову. Наши многолетние отношения позволяли мне такую степень близости. Но он не хотел даже меня слушать. Конечно, Далвида очень эффектная женщина, и было понятно, что Николай увлекся ею серьезно. А Калестинас, занятый своими разработками, не уделял должного внимания своей супруге. И произошло то, что происходит в подобных случаях. От мужа, слишком занятого своими проблемами и наукой, она ушла к мужчине, для которого была самой желанной и единственной и который мог удовлетворить все ее потребности, что, очевидно, тоже немаловажно.

– Не уверен, – возразил Дронго, – они поженились примерно два года назад, когда он еще встречался с Дичаровой. А потом появилась нынешняя секретарь. Значит, для Долгоносова она тоже не была «единственной».

– Да. И в этом был весь Николай. Он действительно полюбил Далвиду, в чем я не сомневаюсь. Я помню, как он несколько лет назад, после неудачного романа с одной известной актрисой, клялся всем, что никогда в жизни не женится. Но на Далвиде он женился и даже усыновил ее сына. Однако одной женщины, даже самой совершенной, даже такой любимой, как Далвида, для него было мало. Это какой-то биологический сбой, когда мужчина просто не может совладать с собой. Ему постоянно нужны новые ощущения, новые встречи.

– Может, это не совсем сбой, а некая норма, – возразил Дронго, – ведь задача самцов оплодотворить как можно больше самок, тогда как самка должна выбрать самого лучшего. Может, наша разница между полами лежит в самой биологической структуре мужчины и женщины.

– Понятно, – усмехнулся Соколовский, – так же примерно рассуждал и Николай. Вы оправдываете мужчин, считая, что их распутство связано с их биологической потребностью продолжения рода. А я, например, так не считаю. Я женился более сорока лет назад и с тех пор сохраняю верность своей супруге. И уверен, что она тоже никогда не смотрела на сторону. Разве это плохо? По-моему, подобный устойчивый союз и есть нормальные отношения мужчины и женщины.

– Боюсь, что не все мужчины так моногамны, как вы, – возразил Дронго.

– Вы женаты? – спросил профессор.

– Мне кажется, вы знаете ответ на этот вопрос.

– И даже догадываюсь, что вы не моногамны, – заметил Соколовский, – неужели действительно невозможно удержаться?

– Хотите откровенно? – спросил Дронго. – Нельзя переделать самого себя. Каждая встреча с незнакомой женщиной – это постижение чего-то неизведанного, невозможного, невероятного. Подобное испытывали мореплаватели, которые в Средние века уходили на утлых суденышках в неведомый океан. Они не знали, что ждет их впереди, но они бросали вызов собственной судьбе. Какая-то внутренняя сила толкала их в эти путешествия, полные опасностей. Это не значит, что они не любили своих жен или детей. Но они уходили с полным осознанием того, что на возвращение гораздо меньше шансов, чем на возможность навсегда сгинуть в водах неизвестных морей. Это невозможно объяснить. Без этого мужского начала не было бы авантюристов и романтиков.

– Гимн безнравственности, – покачал головой Григорий Антонович, – и вы еще хотите расследовать смерть Долгоносова? Хотя, может, именно такому человеку, как вы, будет легче понять его вечное стремление к идеалу. Хотя согласитесь, что, имея такую жену, как Далвида, брать еще и такого секретаря, как Офелия, было неправильно.

– Кажется, мы говорим на разных языках. Хотя я понимаю и уважаю ваши взгляды, – сказал Дронго, – но давайте вернемся к нашему случаю. Значит, Долгоносов был донжуаном.

– Можно назвать его и так.

– Но при этом он успевал заниматься наукой.

– Да. Он был нашим доморощенным вундеркиндом, – не без сарказма сказал Соколовский, – успевал буквально все. Любить женщин, делать карьеру, руководить институтом.

– Вы сказали, что он любил свою вторую супругу.

– Безусловно. Иначе он бы никогда не женился. В этом я абсолютно убежден.

– Я хотел бы узнать у вас про Далвиду. Она, будучи замужней женщиной, позволила себе увлечься другим мужчиной.

– И это вас смущает? – не без внутреннего удовлетворения поинтересовался профессор. – Конечно, авантюристам и романтикам можно менять женщин, не задумываясь о своих отношениях. А когда женщины ведут себя подобным образом, вы считаете их заведомо непорядочными.

– Так устроен наш мир, – мрачно заметил Дронго, – хотя лично я всегда выступал за абсолютную свободу любого человека. Мужчины и женщины.

– В таком случае рад вам сообщить, что Далвида абсолютно свободная женщина, – сказал Соколовский. – Она не станет скрывать свои чувства или притворяться. Как только она решила, что нужно жить с Долгоносовым, так в тот же день собрала свои вещи и переехала к нему. И Калестинас прекрасно знал, что уговаривать ее остаться бесполезно.

– Мне рассказали, что Долгоносов даже усыновил сына Калестинаса и Далвиды.

– Да, это правда. Далвида решила, что так будет правильно.

– И как к этому отнесся Моркунас?

– Не скажу, что очень радовался. Но он литовец. А они несколько отличаются от нас. Стал еще более замкнутым, неразговорчивым. Уходил от обсуждения подобных проблем, хотя в институте все знали их историю. Ему было, конечно, тяжело. Но он не стал возражать, когда Далвида решила, что их сын должен носить фамилию Николая Долгоносова. В конце концов, трудно жить в Москве мальчику с фамилией Моркунас. Гораздо лучше Долгоносов. И вообще она поменяла ему имя, отчество и фамилию. Он был Миколас Калестинасович Моркунас. А стал Михаилом Николаевичем Долгоносовым. Хотя и разговаривал с характерным литовским акцентом. Но в последние годы стал говорить немного лучше. Они поменяли ему школу, и это сразу сказалось на его речи и образовании.

– Значит, смена школ пошла ему на пользу. Из ваших слов я понял, что вы были довольно близки и к новой семье Долгоносова, и к своему диссертанту.

– Именно так. И поэтому мне очень неприятны любые намеки на возможную насильственную смерть Николая Тихоновича. И тем более если вы начнете расспрашивать именно Моркунаса о причинах смерти Долгоносова. Он к ней не имеет абсолютно никакого отношения. Мы вместе вошли и вместе вышли. А потом он все время был рядом со мной.

– И тем не менее я хотел бы переговорить с самим Моркунасом, – сказал Дронго.

– Не вижу в этом никакого смысла. Он и так подавлен случившимся. А вы еще хотите разбередить его рану. Мне кажется, это нетактично.

– Сестра умершего убеждена, что его убили. Она все равно пойдет в своем расследовании до конца. И пригласит сюда сотрудников прокуратуры или следственного управления. Тогда вас будут по одному вызывать на официальные допросы, что еще больше может травмировать и вашего диссертанта, и всех остальных.

Соколовский нахмурился.

– Не понимаю вашей настойчивости, – раздраженно произнес профессор, – но если вы считаете, что так будет правильно, можете переговорить с Моркунасом. Но постарайтесь не педалировать его отношения с Долгоносовым. Это больной вопрос для Калестинаса.

– Обещаю быть тактичным и не задавать ему слишком неприятных вопросов, – проговорил Дронго.

– Слишком, – усмехнулся профессор, – интересно, что в вашем понимании «слишком». Ладно, поговорите с ним, только как можно короче. И поймите, что смерть Долгоносова для него тоже очень неприятное событие.

Он поднялся и медленным шагом вышел из кабинета. Дронго услышал, как он подзывает своего сотрудника.

– Калестинас, пройдите в кабинет. Там этот господин хочет задать вам несколько вопросов.

Дронго услышал, как Моркунас подходит к двери и открывает ее. Он вошел в кабинет, и лицо у него было такое же непроницаемое, как и в то время, когда он сидел на стуле у дверей. Он, ничего не говоря, опустился на стул и выжидательно уставился на Дронго.