Забытый сон

Абдуллаев Чингиз Акифович

Глава 9

 

Автомобиль затормозил около дощатого домика. За забором залаяла собака. Как в обычной среднерусской деревне. Это был небольшой рабочий поселок. Молодых людей здесь почти не осталось, все перебрались в столицу, некоторые дома стояли заколоченными. Это место считалось бесперспективным, и дома намеревались сносить, чтобы построить здесь новый большой центр для обслуживания автомобилей.

Фешукова открыла дверь и громко позвала сначала по-латышски, затем по-русски. Они прождали минуты полторы, прежде чем наконец послышались тяжелые шаги. Дверь отворилась, и на пороге возник мужчина, накинувший на себя какую-то замызганную куртку. Под ней была не очень свежая темная рубашка и мятые брюки. В правой руке он держал палку, на которую опирался при ходьбе.

Очевидно, это и был тот самый Рябов. Тяжело ступая, он дошел до калитки и открыл ее, смерив гостей недобрым взглядом. Затем спросил:

– Что вам нужно? Кто вы такие?

– Мы хотим с вами поговорить, – ответил Дронго, решив, что нужно взять инициативу на себя.

– О чем поговорить? Откуда вы приехали? Опять будете меня уговаривать съехать отсюда? Никуда я не уеду, и вы меня не выселите. Прав таких не имеете.

Дронго оглянулся на свою спутницу. В таких случаях решение нужно принимать мгновенно.

– Мы как раз хотим вам помочь, – сказал Дронго, – мы журналисты и поэтому приехали к вам.

– Журналисты, – прохрипел Рябов, – журналисты – это хорошо. Ну, тогда входите в дом. Цыц ты! – прикрикнул он на захлебывающуюся от лая собаку, сидящую на цепи.

Они вошли в дом. Здесь царил полный беспорядок.

– Проходите в комнату, – скинул с себя полушубок Рябов. – Правда, у меня там неубрано. Жена умерла в прошлом году, а дочь все никак не соберется приехать, чтобы отца навестить.

– Где она сейчас? – спросил Дронго, усаживаясь на стул. Он так и не снял куртку. Впрочем, Рябов ему и не предлагал. Фешукова осталась в пальто. Она уселась на другой стул.

– В Калининграде, – ответил хозяин, входя в комнату. Он недовольно огляделся, словно не знал о царившем вокруг беспорядке, и сел на диван, который жалобно под ним скрипнул.

– Что вам нужно? – спросил он, вытягивая свою левую ногу. Из-под брюк проглядывал протез.

– Мы хотели с вами поговорить, – осторожно начал Дронго, – нам сообщили, что у вас есть некоторые проблемы…

– У меня одна большая проблема. Эти гниды из районной власти хотят меня отсюда выгнать. А я не хочу уезжать. Они говорят, что эти дома принадлежали давно закрытой фабрике. А я им объясняю, что купил дом еще десять лет назад и заплатил полную цену. У меня купчая есть, а они ее не признают. Говорят, что прежний владелец не имел права продавать дом. Он смошенничал. Но при чем тут я?

Старик от негодования даже побагровел. У него было большое широкое лицо, несколько рыхлый нос, мордастые щеки.

– Безобразие, – в тон ему согласился Дронго. – Значит, дом вы купили десять лет назад? – Он достал из кармана ручку и сложенный вчетверо листок бумаги, словно для того, чтобы начать записывать.

– Почти десять лет, – кивнул Рябов. – А теперь они мне говорят, что я приобрел его незаконно. Можете себе представить?

– А где вы работали до этого?

– Нигде не работал. В собачьей будке дежурным сидел. Сначала на вокзале, потом в одном приличном доме устроили. Консьержем меня называли. Ну, какой я к черту консьерж был, если платили гроши и еще хотели, чтобы я сутками дежурил. Махнул я на все рукой и ушел.

– А до этого?

– До этого человеком был, – с чувством произнес Рябов. – При советской власти жили. Я в училище заместителем директора работал по хозяйственной части. А потом оттуда ушел и на железной дороге работал. Только там мне тоже не повезло. Видите, как меня там укоротили? – Он поднял штанину, показывая протез. – И стал я никому не нужным инвалидом. Вот такая у меня судьба. А теперь меня еще и из дома моего выгнать хотят.

– Нехорошо, – согласился Дронго. – Значит, ногу вы потеряли, когда работали на железной дороге?

– Я же говорю.

– Значит, сторожем и консьержем вы работали, уже будучи инвалидом?

– Правильно. И гроши получал. Когда советская власть была, она нас, инвалидов, уважала. У меня трудовой стаж был почти тридцать пять лет. А после мы гроши получали.

– И вы работали консьержем?

– Ну да. В Риге. Тогда я еще там жил, в самом центре. Мне еще в восемьдесят шестом как инвалиду квартиру дали в доме железнодорожников. Хорошую квартиру – трехкомнатную.

– Ясно. И вы работали консьержем. Но нам рассказывали, что там в это время случилась какая-то непонятная история с самоубийством?

– Что здесь непонятно? – удивился Рябов. – Все как раз понятно было. Человек домой пришел, а тут ему письмо принесли, что он банку деньги должен. Ну, он веревку на себя накинул и решил со всеми долгами вот так расплатиться. Они меня доведут, что я тоже на себя веревку накину.

– А нам говорили, что про письмо он уже знал и сам просил своего секретаря это письмо ему принести.

– Ну, может, и так было, – великодушно согласился Рябов, – я уже иногда запамятываю. Только он повесился, это точно.

– И вы считаете, что это было самоубийство?

– Конечно. Эти господа ведь с жиру бесились. Он ремонт в своей квартире делал, другой девочек к себе водил, третий – мальчиков. В таком доме только такие господа и жили. И всегда хорошо жили. И при советской власти, и потом. Они всегда устраивались. Его папаша был известным врачом еще до войны. Потом при Советах неплохо жил. А сынишка у нас даже в крупных начальниках ходил, песни народные пел, разные фестивали организовывал. Потом уехал за границу. А когда вернулся, сразу бизнесменом заделался. В общем, у них и куры несутся, и петухи. Это мы как тогда плохо жили, так и сейчас плохо живем.

– Господин Рябов, а как все произошло? Неужели в его квартире никого больше не было?

– Не было, конечно. Я на смену в девять заступил и никого не видел.

– Подождите, – прервал его Дронго, – значит, до вас там был другой дежурный?

– Конечно, другой. Раньше полагалось сутки дежурить и трое дома. А нас тогда взяли двоих. И мы вдвоем работали. Сутки дома, сутки – на смене. Правда, платили полтора оклада, но все равно не так много.

– Значит, в доме был и другой консьерж?

– Мой напарник. Андрей Скалбе. Он живет сейчас в Вентспилсе. Андрею тогда было двадцать или чуть больше, он совсем молодым был. И ему нравилось там работать. Потом и он ушел, через год или полтора.

– И вы в девять заступили, – напомнил Дронго. – Он сдал вам дежурство и ничего не сказал про посторонних.

– Не было в доме посторонних. Там всего восемь квартир. Иначе он меня предупредил бы, – упрямо повторил Рябов, – и ключи запасные у нас лежали, мы их мастерам давали, когда они приезжали на работу. Но они к десяти приходили, а наш жилец, тот самый, который покончил с собой, Краулинь, раньше приехал. Вежливый был, не задирался. Поздоровался и поднялся по лестнице, дверь своими ключами открыл. Потом в квартире остался. И машину рядом с домом оставил, все как обычно. Его секретарь приехала, поднялась, звонила, стучала, он не отвечал. Ко мне спустилась, и мы снова ему домой позвонили. Но он не ответил, и тогда мы наверх поднялись. Дверь открыли и его нашли. Она кричать стала, а я ее сразу послал вниз, звонить в полицию.

– А почему не позвонили из квартиры? – сразу спросил Дронго.

– Как это из квартиры? Я ведь все знаю. Там ничего нельзя было трогать. Чтобы моих отпечатков не было. Мы ученые, такие вещи хорошо знаем. И краской везде пахло, маляры только закончили работу. Я сразу ее вниз послал, а сам к соседям начал стучаться. Хорошо, что соседи еще дома были. Там на площадке три квартиры были. В одной Кловисы жили. Их отец тоже врачом был. И сын тоже врачом стал. А в другой квартире – семья Березкиных. Жена и сын, ему уже шестнадцать стукнуло, в это время дома были. А муж на работу ушел. Ну, они все и пришли, чтобы я, значит, один не оставался. Хотя нет. Не так было. Сначала Кловис пришел, а потом Березкины появились. Но они в квартиру не входили. Мать боялась пускать сына к повешенному, говорила, что нельзя на самоубийцу смотреть, мол, нехорошая примета.

– Ясно. А потом приехала полиция?

– Через несколько минут. Они рядом стояли, недалеко от дома. И первыми к нам явились. А потом все остальные. Такое дело громкое было, о нем все газеты писали. И дамочка, жена, значит, покойного, все не успокаивалась. Ходила в полицию и в прокуратуру, жалобы писала. На всех нас писала, что мы не заметили убийцу, который в дом вошел и ее мужа убил. Ну смех один был. Я сам видел, как он мимо меня прошел и наверх поднялся. И больше никто в дом не входил. А потом его помощница приехала – его секретарь. Тухлое дело было, но меня пять раз в полицию вызывали.

– И ничего не нашли?

– Ничего, – отмахнулся Рябов. – Вот тогда я и решил, что мне пора уходить. Платят гроши, а требуют следить за каждым, как будто меня телохранителем взяли. И через год мы сюда перебрались, чтобы здесь нормально жить. Только не получилось у нас. Сначала дочь уехала отсюда со своей семьей в этот Калининград, решила, что там лучше устроится. А потом Лида, жена моя, умерла. Вот теперь я и сижу здесь один, жду, когда меня из моего дома выгонят.

– Вам разве не обещают компенсации? – не выдержав, вмешалась Фешукова.

– Какая компенсация? Дадут тысячу латов и ногой под зад. Говорят, что мой дом дороже не стоит. А какую квартиру я могу купить за тысячу латов? Скамейку в парке, чтобы там умереть?

– Значит, вы переехали десять лет назад? – уточнил Дронго.

– Почти десять. Точнее, девять с половиной.

– И за сколько вы тогда купили этот дом?

– Девять тысяч латов дал, – зло сообщил Рябов, – целое состояние. Это сейчас шестнадцать тысяч долларов. Можете себе представить? А они говорят, что меня обманули.

– Представляю. Большие деньги, очень большие. Только я не могу понять, откуда вы их взяли? Ведь вы жили на пенсию, получали гроши, работая консьержем. Откуда вы взяли такую большую сумму? – полюбопытствовал Дронго.

Фешукова замерла от ужаса. Она смотрела на сидящего напротив Рябова, уже готовая увидеть в нем сообщника убийцы. Но сам старик, похоже, не смутился, он даже разозлился.

– Кто вы такой? Журналист или следователь? Вы должны на моей стороне быть, а такие паскудные вопросы задаете. Нехорошо это, нечестно. – Он тяжело поднялся с дивана. – Не буду я вообще с вами разговаривать! – закричал Рябов. – Уходите отсюда! Ничего я больше вам не скажу. – Он замахнулся на Дронго палкой.

– Это вы получили деньги за убийство, – с отвращением произнесла Татьяна Фешукова. – Теперь я все понимаю. Вы ничего не сказали про убийцу.

– Не было никакого убийцы! – закричал Рябов. – На улице машина стояла с полицейскими. Как он мог мимо них пройти? Никакого убийцы не было. И вы мне такие глупости не говорите. – Он опять поднял палку и кому-то погрозил: – Хотите меня дураком выставить?

– Откуда у вас такие деньги? – спросила Татьяна.

Дронго поднялся, чтобы быть рядом с ней.

– Сама догадайся, – огрызнулся Рябов, – а я тебе не скажу. И ничего больше вам не скажу. Уходите отсюда, иначе собаку на вас спущу.

– Спокойно, – посоветовал Дронго, – не нужно так нервничать. Кажется, я понял, откуда вы взяли деньги. Вы ведь сказали, что дочь уехала отсюда вместе со своей семьей. А потом умерла ваша жена. Значит, вы переехали сюда вместе со всей своей семьей. В этот дом. Что вы сделали со своей прежней квартирой?

Рябов обернулся, махнул левой рукой:

– Раз знаешь, зачем спрашиваешь?

– Вы продали квартиру в доме железнодорожников?

– Продал. И получил четырнадцать тысяч латов. Я еще машину тогда купил. «Москвич». Меня за эту машину тоже в полицию вызывали, все время узнавали, откуда у меня деньги. И следователь такой настырный был. Проверял, как я дом продал и сколько денег получил. Все до единого лата проверил.

Фешукова облегченно вздохнула. Она все поняла.

– Не нужно так нервничать, – посоветовал Дронго, – и тем более ругаться в присутствии дамы.

– Кто ты такой? Следователь? Или журналист?

– Конечно, журналист. Значит, купчая у вас есть? И не нужно мне тыкать, я этого не люблю. Татьяна, мы, кажется, можем идти.

– Подождите, я вам мою купчую покажу.

– Не нужно, мы вам и так верим.

Дронго пропустил Фешукову первой и вышел следом за ней.

– Может, чайку попьете? – крикнул им вдогонку Рябов, проявляя запоздалое гостеприимство.

– Спасибо, не нужно, – ответил ему на прощание Дронго.

Собака снова залаяла. Они дошли до калитки, и в этот момент из дома вышел, тяжело ступая, Рябов.

– Что будет с моим домом? – крикнул он гостям. – Они меня могут выгнать?

– Нет, – отозвался Дронго, – подавайте в суд. Пусть они доказывают, что вы неправильно купили этот дом. Если вашу купчую регистрировал нотариус, то вы можете получить всю сумму, заплаченную за дом.

– Это мне мало. Что я куплю сегодня на такие деньги? – разозлился Рябов. – А мое имущество, хозяйство? Я сарай построил…

– До свидания, – сказал Дронго, закрывая калитку.

На улице он вздохнул полной грудью. В доме Рябова был невыносимый смрад, пахло плесенью и пылью.

– Вы думаете, что он не врет? – спросила Фешукова.

– Я думаю, что в полиции наверняка проверили, откуда у него появились деньги и машина. Мне скорее была важна его реакция, чем ответ.

– У нас осталось только полтора часа, – напомнила Татьяна, – опоздаем на «Травиату». И учтите, что я должна еще переодеться.

– Тогда ловим машину и едем к вам, – согласился Дронго, – мне тоже нужно сменить костюм. Он, кажется, пропах всеми запахами этого дома.