Всегда вчерашнее завтра

Абдуллаев Чингиз Акифович

Глава 21

 

В этот день они вышли из отеля рано утром, спеша успеть к пригородному поезду, отходившему в Луккенвальд. На вокзал они приехали несколько раньше, чем полагали.

Сидя в вагоне пригородного поезда, Потапчук обратил внимание на поведение немцев – как они проходят мимо друг друга, стараясь не задеть соседа, как извиняются при встрече и дежурно улыбаются. Он толкнул Дронго в бок и прошептал:

– Небось здесь вы такой компании, как в нашей электричке, не встретите.

– Это плохо или хорошо? – улыбнулся Дронго.

– А шут его знает! – честно ответил Потапчук. – С одной стороны, наверное, хорошо, можно спокойно ездить в любой город. Хоть днем, хоть ночью. А с другой – плохо: пресно живут, скучно, неинтересно.

– Вы это расскажите кому-нибудь из пассажиров того вагона, в котором мы с вами ехали, – напомнил Дронго, – думаю, они бы с вами не согласились. В тоталитаризме есть своя прелесть. Он дает простому гражданину ощущение безопасности. Правда, тоталитарное государство делает человека полностью беззащитным перед самим государством и его представителями, но, как правило, защищает от всей остальной шпаны. А это уже само по себе нравится маленькому человеку. Не секрет, что только Гитлеру и Сталину удалось справиться с мафией внутри страны и практически разгромить все криминальные группировки. Хотя, честно говоря, мне очень не нравится, когда сравнивают фашистов и коммунистов. Все это разные вещи.

– А вы все еще идеалист, – усмехнулся Потапчук, – я давно уже в эти игры не играю. Какая разница, кто фашист, социалист, коммунист, либерал, анархист! Все умирают одинаково быстро и одинаково страшно. Когда постоянно видишь перед собой на мушке живую мишень, как-то некогда думать об «измах». Нужно конкретно поразить цель, и потому я уже давно ни во что не верю.

– Вы циник, Потапчук. Это обычная черта профессиональных убийц, – поморщился Дронго. – Интересно, сколько за вами числится трупов? Я когда-то слышал о существовании «ликвидаторов», ведущих личный счет уничтоженных ими людей. В вас есть что-то от палача, вам никто этого не говорил?

Потапчук обиделся и отвернулся, уставившись в окно. Дронго дотронулся до его руки.

– Ладно, не дуйтесь, я не хотел вас обидеть. Ваше дело тоже в какой-то мере нужное и важное, особенно в те времена, когда мир разделен на два противоборствующих лагеря. Вы, можно сказать, взяли на себя самую грязную и неблагодарную работу.

– Знаете, кто учил меня стрелять? – вдруг обернулся к нему Потапчук. – Никогда никому не говорил, а вам скажу. Женщина. Да-да, самая настоящая баба. Герой Советского Союза. Она во время войны была снайпером. Имела на своем личном счету более восьмидесяти убитых человек. Когда она мне первый раз сказала, я не поверил. Да и кто бы поверил, что эта худая старая женщина застрелила столько мужиков? Но она заставила меня поверить. Рассказала, как однажды во время войны, уже на Украине, их дивизия брала какой-то город, сейчас не вспомню, какой. И она тогда весь день продежурила в старом доме, убрав одного солдата, пытавшегося восстановить связь его окруженного батальона с другой частью. Она сидела долго, очень долго. И потом увидела, как вместо первого убитого ползет второй связист. Связист пробирался совсем недалеко от нее. И она через прицел своей снайперской винтовки разглядела, что это был мальчик, совсем пацан, не больше семнадцати-восемнадцати лет. И ему предстояло восстановить линию связи окруженного батальона. Она промучилась полминуты, прежде чем решилась. Не стрелять нельзя, немцы, наладив связь, могли скоординированно ударить с двух сторон по их дивизии и вызволить окруженный батальон. А стрелять в мальчика она тоже никак не могла. Мучилась, не зная, как поступить. А потом подняла винтовку, выстрелила прямо в сердце этому мальчику, бросила винтовку в снег, села на пол и целый час проплакала. Понимаете? Она застрелила этого солдатика и потом плакала.

Теперь молчал Дронго. Он понимал, почему Потапчук поведал ему эту историю.

– Я спросил тогда, – продолжал Потапчук, – зачем она рассказала мне все это. И она объяснила очень просто. Мы были на войне. Я тоже находился пусть на «холодной», но все-таки войне, и от моего выстрела часто зависела жизнь десятков, если не сотен и тысяч людей. Я не имел права на жалость, на личные чувства. «Ликвидатор» обязан видеть только цель. Только свою жертву, которую ему необходимо уничтожить. Никакие личные чувства в расчет не принимались, никакие оправдания не могли извинить невыполнения приказа. А вы говорите, что я циник.

– Это разные вещи, Потапчук, – возразил Дронго, – я тоже не цветы в оранжереях выращивал. Но убийство человека – слишком страшное и слишком грязное дело. Ваш преподаватель запомнила этого убитого мальчика на всю жизнь. Думаю, он ей снился даже ночью. Конечно, война многое объясняет. Но когда перед тобой живой человек и ты понимаешь, что сейчас он умрет из-за того, что ты просто обязан выполнить чей-то, очень часто преступный приказ, ну не знаю… Трудно предположить, как поступишь в такой ситуации. Я на ее месте, возможно, и не стрелял бы.

– И позволили бы ему восстановить связь и ударить в тыл вашим товарищам? – недобро усмехнулся Потапчук.

– Нет, конечно. Я, может быть, постарался бы перебить провод, легко ранить мальчика. Но я бы его не убивал, это наверняка. Даже на войне должен сохраняться какой-то критерий порядочности. Даже в самых сложных ситуациях. И не пытайтесь меня переубедить, Виктор Николаевич, у вас все равно ничего не получится.

– Странный вы человек, – покачал головой Потапчук, – можно подумать, вы никогда не стреляли и на вашей совести нет убитых людей. Согласитесь, это не так.

– Стрелял, – серьезно согласился Дронго, – но только в исключительных случаях. Я все время об этом вам говорю. У вас убийство стало второй привычкой. Только не нужно сразу на меня обижаться и отворачиваться к окну. Вы просто привыкли решать все свои проблемы с помощью оружия. Это ведь ваша группа перебила литовских пограничников летом девяносто первого года. Какая возникла необходимость в столь страшных действиях? Или тоже была война? Или вы получили приказ? Ничего подобного. Я примерно могу сказать, как это произошло. Вас, очевидно, задержали и попытались проверить, что вы везете. В ответ вы открыли огонь. У вас в группе находились два «ликвидатора», а такие люди не умеют договариваться. Поэтому вы просто перебили всю заставу. Два «ликвидатора» и еще два подготовленных офицера КГБ против шести-семи плохо обученных энтузиастов-пограничников. Если бы даже их было вдвое больше, то и тогда у них не оставалось бы никаких шансов выстоять. Все равно что легковооруженные пехотинцы против двух танков. И вы еще говорите мне об ответственности!

– С вами невозможно спорить, – нахмурился Потапчук. – Они, между прочим, были не дети и тоже стреляли. И, кстати, убили двух наших водителей.

– Которые наверняка случайно попали под их пули, – кивнул Дронго, – и чьи трупы вы потом так блистательно использовали, выдав их за убитых Семенова и Савельева. Правильно?

Потапчук молчал.

– Вы не ответили на мой вопрос, – заметил Дронго.

– Идите к черту! – грубо огрызнулся Потапчук.

– Дискуссия завершилась к обоюдному согласию сторон, – прокомментировал Дронго. – Только учтите, Потапчук, в этом деле вам свое пристрастие к оружию придется немного попридержать. Сначала мы начнем разговаривать с нужными нам людьми, потом снова разговаривать и наконец договариваться. А про стрельбу забудьте. Она нам не понадобится.

Потапчук удивленно посмотрел на него. Потом вдруг улыбнулся и спросил:

– А вы сами, видимо, никогда в КГБ не работали?

– Я аналитик и сотрудничал с КГБ и с ООН, – признался Дронго, – но непосредственно офицером никогда не был и на службе в КГБ не состоял. А почему вы спрашиваете?

– Наверное, вы большой профессионал в своем деле, – криво улыбаясь, сказал Потапчук, – я даже думаю, вы действительно лучший аналитик в нашем деле. Но в моем деле вы ни черта не смыслите. Вы действительно думаете, что можно убивать только с помощью оружия, когда держишь в руках снайперскую винтовку последнего образца?

Дронго посмотрел на его руки. Толстые, узловатые пальцы профессионального убийцы казались не менее страшным оружием. Он очень серьезно кивнул головой и сказал:

– Я понимаю, Потапчук. Кажется, я действительно выразился не совсем удачно. Ведь вам, чтобы убить человека, совсем необязательно стрелять.

– Вот именно, – проскрипел Потапчук, – нас учили убивать сотней разных способов. Мы просто орудия убийства, а как именно убить – способов существует много, очень много. И среди них есть такие, которые не сумеет понять или раскрыть ни один следователь.

– Вы специально меня запугиваете, чтобы я пожалел о нашей совместной поездке? – усмехнулся Дронго. – Ничего не выйдет, Потапчук. Во-первых, вы всегда будете отставать от меня в своем мышлении ровно на два-три хода. Во-вторых, вы меня никогда не тронете, наоборот, будете охранять. Даже когда мы найдем Савельева и документы. Ведь их еще нужно продать, а как поведут себя ваши коллеги, неизвестно. Уже по вашему разговору я понял: вы не очень боитесь Семенова, хотя опасения есть. Но вот Савельева и Игната Савельева вы действительно боитесь. И готовы терпеть мое присутствие, потому что подсознательно чувствуете: только я могу сыграть с ними на равных.

– И откуда вы только все знаете? – пробормотал Потапчук. – Наверное, у вас голова все время болит. Нельзя быть слишком умным.

Обменявшись подобного рода любезностями, они надолго замолчали и оживились, лишь когда поезд подошел к станции небольшого городка Луккенвальд, где в настоящее время проживал двоюродный брат Игната Савельева.

Адрес дома они помнили. Но, сидя в такси, чувствовали себя несколько напряженно, памятуя об убийствах, с которыми столкнулись во время поисков. Теперь они, возможно, узнают все об исчезнувшем Игнате Савельеве и его документах, постараются понять, кому понадобилось убийство литовского дипломата в Вильнюсе, бывшего полковника КГБ Литвы в Москве. И наконец, кто мог убить Лозинского и зачем его пытали перед смертью.

– Никогда не волновался, – признался Потапчук, – а сейчас волнуюсь. Боюсь, опять опоздаем.

– Кажется, теперь вы излишне пессимистичны, – заметил Дронго, – надеюсь, с этим Савельевым ничего страшного не случится.

– Вы не знали Игната, – вдруг сказал Потапчук, – а я его знал. Это самый настоящий иезуит, поэтому он и заслужил такую кличку. Хитрый, умный, коварный. Когда девятнадцатого числа мы готовились везти документы и услышали про ГКЧП, у нас был самый настоящий праздник. Мы решили: теперь все, баста. Наконец восстановится порядок. А вместо этого двадцатого сообщают, что Ельцин на танке перед Белым домом выступает. Уже тогда Савельев предсказал, что это добром не кончится. И верно, уже двадцать первого все в тартарары полетело. И Крючкова арестовали. Как только об этом сообщили, мы сразу и сообразили, что первым делом всю нашу группу валить начнут. Это и Савельев понял. Первым среди нас всех. И уже тогда решил не возвращаться в Москву. Мы думали, они с Семеновым просто боятся. Это я, дурак, потом смекнул, что они сразу же собрались, забрав документы, на Запад сбежать и там эти самые документики выгодно продать. И свою смерть придумали. – Он вздохнул. – И меня подставили. Я даже подумать не мог, что он сделает.

Автомобиль подъехал к двухэтажному дому, и водитель, показав на него, сказал что-то по-немецки.

– Говорит, что приехали, – перевел Потапчук.

Дронго достал деньги, расплатился. Спросил, выходя из машины:

– Вы так хорошо знаете немецкий?

– Приходилось учиться, – мрачно ответил Потапчук, вылезая из автомобиля следом.

Двухэтажный дом стоял несколько в стороне, словно построенный не по генеральному проекту застройки города, а перенесенный сюда неведомой силой. Потапчук подошел к дверям, оглянулся и позвонил. Прислушался. Тишина. Он нахмурился и позвонил более настойчиво. Через несколько секунд послышались шаги. Дверь открылась. На пороге стоял незнакомец в спортивной форме. Ему можно было дать и сорок пять, и пятьдесят пять, и даже шестьдесят. Подтянутый, достаточно стройный, волосы лишь слегка тронуты сединой. Хмуро прищуриваясь, он смотрел на незваных гостей. И вдруг сказал по-русски, словно они находились где-то в маленьком провинциальном городке России:

– Явились наконец. Ну, а я вас уже заждался…